Синтия Хэнд

Священная

Для моей мамы Кэрол

И люди стали множиться на земле, и родились у них дочери. И сыны божьи увидели дочерей человеческих и красоту их. И брали они их себе в жены по своему выбору.

Книга Бытия, гл. 6 стих 1-2

Cynthia Hand

HALLOWED

Copyright © 2012 by Cynthia Hand

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers

© О. Норицына, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Меня охватывает невероятная печаль. Непередаваемая по силе скорбь, которая заглушает все остальные чувства и давит на меня, пока я шагаю во сне по высокой траве. Я бреду среди сосен вверх по пологому склону. Но это не тот холм, что являлся объятым пламенем в моих видениях. Я вообще его раньше не видела. Это какое-то новое место. Над моей головой ясное, безоблачное голубое небо. Светит солнце, и поют птицы, а теплый ветерок играет с кронами деревьев.

Чернокрылый, должно быть, где-то рядом, совсем рядом, если верить этой свирепой скорби. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю рядом с собой брата. На нем черный костюм, темно-серая рубашка на пуговицах, блестящие туфли и галстук в серебристую полоску. Он смотрит прямо перед собой, а его челюсти сжаты от переполняющей его решимости, или гнева, или чего-то еще, что мне не удается распознать.

– Джеффри, – бормочу я.

– Давай поскорее покончим с этим, – не поворачиваясь ко мне, говорит он.

Хотелось бы мне знать, что он имеет в виду.

Вдруг кто-то берет меня за руку. И это невероятно знакомое прикосновение. Как и теплые, тонкие мужские пальцы, сжимающие мои. «Словно руки хирурга», – подумала я однажды. Это Кристиан. У меня перехватывает дыхание. Я не должна позволять ему держать меня за руку, особенно после произошедшего. Но я не отстраняюсь. А вместо этого скольжу взглядом по рукаву его костюма вверх, пока не встречаюсь с его серьезными, зелеными с золотыми крапинками глазами. И на мгновение печаль ослабевает.

А еще через миг в голове раздается его голос: «Ты справишься».

1

В поисках Мидаса

«Блюбелл» Такера больше не голубой. Огонь окрасил «Шевроле» тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в черные, серые и ржаво-оранжевые тона. От жара потрескались стекла, шины сгорели, а салон превратился в тошнотворную массу из коричневой обивки, расплавившейся черной приборной панели и металлического каркаса сиденья. Глядя на него сейчас, трудно поверить, что еще несколько недель назад больше всего на свете мне нравилось кататься на этом старом пикапе с опущенными стеклами. Высунув руку в окно, я наслаждалась бьющим в ладонь ветром и время от времени поглядывала на сидевшего рядом Такера, потому что мне нравилось на него смотреть. И именно на этих обшарпанных, потертых сиденьях «Блюбелла» все и произошло. Именно здесь я влюбилась.

А теперь он сгорел.

Такер с печалью в глазах смотрит на то, что осталось от его пикапа, положив одну руку на капот, словно прощаясь с ним в последний раз. А я сжимаю его вторую руку. С тех пор как мы приехали сюда, он практически не говорил. Всю вторую половину дня мы бродили по выжженному лесу в поисках Мидаса, коня Такера. Если честно, мне не особо понравилась идея отправиться сюда снова, но, когда Такер попросил меня отвезти его, я согласилась. Ведь понимаю – он любил Мидаса не только потому, что выиграл с ним множество родео. Но и потому, что находился рядом, когда тот родился, видел, как конь делает свои первые неуверенные шаги, растил и тренировал его, объездил с ним практически все лошадиные тропы в округе Титон. Неудивительно, что Такер хочет знать, что с ним произошло. Хочет покончить с этим.

И я понимаю его чувства.

Во время поисков мы наткнулись на большую тушу лося, сгоревшую практически дотла, и на одно ужасное мгновение, пока я не разглядела рога, мне показалось, что это Мидас. Вот только больше мы ничего не нашли.

– Прости меня, Такер, – говорю я.

Да, я знаю, что не смогла бы спасти Мидаса: не в моих силах было унести и Такера, и здоровенного коня из горящего леса, но все равно чувствую себя виноватой.

Сжав мою руку, он поворачивается ко мне, и на его лице появляется намек на ямочку.

– Не извиняйся, – просит он.

Я обнимаю Такера за шею, и он прижимает меня к себе.

– Это мне следует извиняться за то, что притащил тебя сюда сегодня. Эта атмосфера угнетает. А мы должны как минимум праздновать. В конце концов, ты спасла мне жизнь. – Он улыбается мне, и на этот раз его улыбка полна искренности, тепла, любви и всего того, о чем я могла лишь мечтать.

Я притягиваю к себе его лицо, пытаясь найти успокоение в том, как его губы скользят по моим губам, в мерном биении сердца под моей ладонью, в абсолютном спокойствии и силе этого парня, укравшего мое сердце. И на минуту позволяю себе потеряться в нем.

Я не смогла выполнить свое предназначение.

И эта мысль никак не хочет выходить из головы. Внутри что-то сжимается. Через мгновение в нас ударяет резкий порыв ветра, а мелкая морось сменяется настоящим дождем. Он не прекращается уже три дня, с тех самых пор, как начались пожары. В такую зябкую погоду не спасает даже теплая куртка. А туман, клубящийся между почерневших деревьев, только добавляет нервозности.

На самом деле это место очень напоминает ад.

Задрожав, я отстраняюсь от Такера. «Боже, мне пора лечиться», – думаю я.

Ага, точно. Представляю, как лежу на кушетке у психотерапевта и рассказываю ему о том, что наполовину я ангел и что у меня, как и у любого обладателя ангельской крови, есть предназначение. Вот только в день исполнения своего предназначения я случайно столкнулась с падшим ангелом, который в буквальном смысле перенес меня в ад минут на пять. И пытался убить мою маму. А я пыталась дать ему отпор с помощью мистического божественного света. Но потом мне пришлось улететь, чтобы спасти от пожара одного парня. Вот только я его не спасла, потому что отправилась на помощь любимому. Но оказалось, что того парня и не требовалось спасать, он ведь тоже наполовину ангел.

Да уж. Не сомневаюсь, что мой первый визит к психотерапевту закончится смирительной рубашкой и комнатой с мягкими стенами.

– Все в порядке? – тихо спрашивает Такер.

Я не рассказывала ему об аде. Или Чернокрылых. Потому что мама утверждает, что как только ты узнаешь о них, то тут же привлекаешь к себе их внимание. И это правда.

Поэтому я о многом не рассказываю Такеру.

– Все хорошо. Я просто…

Что? Не знаю, кто я? Безнадежно запуталась? Облажалась по полной? Обречена навеки?

– Холодно, – наконец добавляю я.

Такер обнимает меня и проводит ладонями по моим рукам, стараясь согреть их. На секунду в его глазах мелькает тревога и легкая обида от понимания, что я не говорю ему всей правды. Поэтому я вновь обхватываю его шею и еще раз целую его, но на этот раз нежно и в уголок рта.

– Давай больше никогда не будем расставаться? – говорю я. – Не думаю, что смогу пережить это.

Его взгляд смягчается.

– Договорились. Больше никаких расставаний. Поехали, – отвечает он, беря меня за руку и отводя обратно к моей машине, которую я припарковала на краю выжженной поляны. – Давай убираться отсюда, черт побери, – усмехается он, затем открывает передо мной дверь и, оббежав машину, усаживается на пассажирское сиденье.

Прикольно, что он упомянул чертей.

Но с меня хватит этого ада.

Вряд ли кто-то сможет узнать в девушке, которая заехала в первый учебный день на парковку Старшей школы Джексон-Хоул на серебристом «Приусе», меня. Во-первых, это блондинка с длинными, золотистыми волосами с рыжеватым оттенком. Она затянула свои волосы в тугой хвост на затылке и надела серую фетровую шляпу, которая, по ее задумке, должна отвлечь внимание от волос своим винтажным и стильным видом. Кожа этой девушки выглядит загорелой, вернее, слегка тронутой загаром и как будто светящейся изнутри. Но дело не только в волосах и коже, которые даже мне кажутся чужими, когда я смотрю на себя в зеркало. А в глазах. В моих больших серо-голубых глазах появился отпечаток знаний о добре и зле. Я стала выглядеть старше. И мудрее. Надеюсь, не только выглядеть.

Я выбираюсь из машины. Небо над головой серое, все еще идет дождь. Не удержавшись, я вглядываюсь в облака и пытаюсь найти в своих чувствах хотя бы намек на скорбь, которая бы подтверждала, что в небе скрывается падший ангел. Хотя мама уверяла, что Семъйяза[1] вряд ли объявится так скоро. Я ранила его, и, по-видимому, Чернокрылому понадобится много времени, чтобы исцелиться, из-за того, что в аду оно течет совершенно по-другому. День там равняется тысяче лет, а тысяча лет – одному дню. Я даже не пытаюсь притвориться, будто понимаю, что это означает. Просто радуюсь, что нам не придется убегать из Джексона, сжигая все мосты. По крайней мере, пока.

Не почувствовав ничего тревожного, я оглядываю парковку в надежде увидеть Такера. Но он еще не приехал. А значит, не остается ничего другого, кроме как отправиться внутрь. Так что я поправляю шляпу в последний раз и направляюсь к двери.

Да здравствует мой выпускной год!

– Клара! – зовет знакомый голос, прежде чем я успеваю сделать несколько шагов. – Подожди!

Я оборачиваюсь и вижу Кристиана Прескотта, который выбирается из своего новенького пикапа, черной громадины на хромированных колесах с надписью «максимальный налог» на боку. Его старый пикап – серебристый «Аваланш», который постоянно появлялся в моих видениях, – тоже сгорел в лесу. Это был не лучший день для пикапов.

Через несколько секунд Кристиан уже бежит в мою сторону. Глядя на него, я чувствую себя странно и нервозно, словно у меня выбивают почву из-под ног. В последний раз я видела его пять ночей назад, когда мы стояли на моем крыльце, промокшие от дождя и перепачканные сажей, пока пытались собраться с духом, чтобы зайти внутрь. Столько всего безумного случилось в наших жизнях, что мы даже не успели в этом разобраться. Правда, стоит признать, в этом нет его вины. Ведь он звонил мне. Постоянно звонил в первые несколько дней. Но каждый раз, когда на экране телефона высвечивалось его имя, что-то внутри меня замирало, как всем известный олень в свете фар. И я не решалась поднять трубку. А когда наконец это сделала, мы не знали, что сказать друг другу. И все свелось к обмену фразами:

– Значит, тебя не нужно было спасать?

– Нет. Да и тебе не требовалась моя помощь.

Затем мы неловко рассмеялись, будто все произошедшее было чьей-то неудачной шуткой, а потом замолчали. Да и что еще можно было сказать? Прости, я все испортила, в том числе и твое божественное предназначение? Приношу извинения?

– Привет, – с трудом дыша, говорит Кристиан.

– Привет.

– Милая шляпка, – добавляет он, но его взгляд скользит по моим волосам, словно каждый раз, когда он видит мой натуральный цвет, это лишний раз подтверждает, что я девушка из его видений.

– Спасибо, – выдавливаю я. – Приходится шифроваться в школе.

– Шифроваться? – нахмурившись, переспрашивает он.

– Ну, знаешь. Скрывать волосы.

– А. – Он приподнимает руку, будто собирается коснуться пряди моих несносных волос, которая уже успела выбиться из-под резинки, но тут же сжимает руку в кулак и опускает обратно. – Почему ты вновь не покрасишь их?

– Я пыталась. – Я отступаю на шаг и заправляю выбившуюся прядь за ухо. – Но краска не держится. Не спрашивай меня почему.

– Магия, – говорит Кристиан, и уголок его рта изгибается в крошечной улыбке, которая еще в прошлом году растапливала мое сердце, словно масло.

Он очень сексуальный. И знает это. А у меня есть парень. И он знает об этом, но все же улыбается мне и флиртует. Это меня бесит. Я стараюсь не думать о сне, который видела каждую ночь на этой неделе. В нем Кристиан кажется единственной соломинкой, не дающей мне потерять рассудок. И стараюсь не вспоминать о словах «Мы принадлежим друг другу», вновь и вновь всплывавших в моем видении.

Я не хочу принадлежать Кристиану Прескотту.

Улыбка исчезает с его лица, а в глазах вновь отражается серьезность. Похоже, он собирается мне что-то сказать.

– Ну, еще увидимся, – быстро выпаливаю я и направляюсь к зданию школы.

– Клара… – Он снова бежит ко мне. – Подожди. Я тут подумал. Может, нам сесть вместе во время ланча в столовой?

Я останавливаюсь и смотрю на него.

– Или не сесть, – продолжает он с той же полуулыбкой.

Сердце вновь начинает колотиться. Меня больше не интересует Кристиан, но, похоже, сердце не получило этого сообщения. Черт. Черт. Черт.

«Некоторые вещи меняются. А некоторые остаются прежними», – думаю я.

Конечно же, все замечают мои волосы. Вот только я надеялась, что это вызовет лишь несколько перешептываний да косых взглядов, а через пару дней все об этом позабудут. Но в начале первого урока французского учитель заставляет меня снять шляпу, и через мгновение следует реакция, похожая на ядерный взрыв.

– Такая милая, такая хорошенькая, – выпаливает мисс Колберт и отводит глаза, чтобы сдержаться и не погладить меня по голове.

А я выдаю заранее придуманную вместе с мамой историю о том, что этим летом она нашла невероятного колориста в Калифорнии и заплатила астрономическую сумму, чтобы он превратил меня из рыжего страшилища в сказочную блондинку. И делаю это на французском, старательно изображая, что владею им лишь на школьном уровне, а не как ангел, в совершенстве знающий все языки. И это самая «забавная» часть утра. Уже в девять мне хочется все бросить и сбежать домой. Но я все же уговариваю себя отправиться на урок математики, где после звонка все повторяется снова. И со всех сторон вновь и вновь мне говорят: «Твои волосы, твои волосы. Они такие красивые». И конечно же все повторяется на третьем уроке, которым у меня стоит ИЗО. Только теперь мне кажется, что все принялись рисовать меня и мои удивительные волосы.

Но хуже всего на четвертом уроке политологии. Потому что в кабинете оказывается Кристиан.

– Еще раз привет, – говорит он, пока я стою в дверях и таращусь на него.

Наверное, мне не следовало удивляться. В Старшей школе Джексон-Хоул учится от силы человек шестьсот, так что вероятность оказаться в одном с ним классе очень велика. Такер тоже должен быть здесь, насколько я помню.

Кстати, а где его носит все утро? Если задуматься, то и Венди нигде не видно.

– Ты будешь заходить? – спрашивает Кристиан.

Я сажусь рядом с ним и принимаюсь рыться в сумке в поисках тетради и ручки. А затем делаю глубокий вдох и медленный выдох, после чего поворачиваю голову из стороны в сторону, пытаясь хоть немного расслабить напряженные мышцы шеи.

– Неудачный день? – интересуется он.

– Ты даже не представляешь, насколько.

В этот момент в комнату влетает Такер.

– Я искала тебя все утро, – говорю я, когда он садится за соседний стол. – Ты только что приехал в школу?

– Да. Проблемы с машиной, – объясняет Такер. – У нас есть старый пикап, который мы используем для работы на ранчо, и он не хотел заводиться утром. Если уж ты считала, что мой пикап был хламом, то даже боюсь представить, что ты подумаешь об этой машине.

– Я никогда не считала «Блюбелл» хламом, – возражаю я.

Он улыбается, а затем прочищает горло.

– Кстати, ты заметила, что в этом году мы ходим на один урок и мне даже не пришлось для этого никого подкупать?

– Ты ради этого дал кому-то взятку в прошлом году? – удивленно спрашиваю я.

– Официально нет, – признается Такер. – Просто мило попросил миссис Лоуэлл, отвечающую за расписание, чтобы она перевела меня на британскую историю в последнюю минуту. Вернее, за десять минут до начала самого урока. И мне помогло то, что я дружу с ее дочерью.

– Но зачем…

Он смеется.

– Ты такая милая, когда тормозишь.

– Из-за меня? Не верю. Ты ненавидел меня. Я же была для тебя лишь какой-то калифорнийской цыпочкой, оскорбившей твой грузовик.

Я в недоумении качаю головой, отчего он только усмехается.

– Ты сумасшедший, ты же знаешь?

– О, а я-то думал, что веду себя мило, романтично и все такое.

– И это тоже. Значит, ты дружишь с дочерью миссис Лоуэлл? Как ее зовут? – спрашиваю я с притворной ревностью.

– Эллисон. Она очень хорошенькая и была одной из девушек, которых я пригласил на выпускной в прошлом году.

– Хорошенькая?

– Ну, у нее рыжие волосы. А мне очень нравятся рыжие волосы, – говорит Такер.

Я шлепаю его по руке.

– Эй. Крутые девчонки мне тоже нравятся.

Я снова смеюсь. А затем чувствую прилив разочарования. И он такой сильный, что невольно стирает улыбку с моего лица.

Кристиан.

Подобное часто случалось в последнее время. Порой, когда я меньше всего этого ожидаю, мне удается невольно проникнуть в чужие мысли. Например, как сейчас. Я настолько остро ощущаю присутствие Кристиана за своей спиной, будто он сверлит меня взглядом. Но я осознаю скорее не то, что он думает, а именно его чувства. Как его злит, что мы с Такером так легко болтаем. Как ему хочется, чтобы я так же шутила с ним, чтобы мы смогли поговорить друг с другом и, наконец, сблизиться. Ему хочется, чтобы я так же смеялась с ним.

И знать подобное полный отстой. Мама называет это эмпатией и говорит, что это редкий дар среди обладателей ангельской крови. Редкий дар. Ха-ха. Интересно, а можно ли от него отказаться?

Такер заглядывает мне за спину и, кажется, впервые замечает Кристиана.

– Как дела? Хорошо провел лето? – спрашивает он.

– Да. Просто волшебно, – отвечает тот, и меня окатывает волной вынужденного безразличия. – А ты?

Они буравят друг друга наглыми взглядами.

– Потрясающе, – говорит Такер, и в его голосе слышится вызов. – Самое лучшее лето в моей жизни.

Подскажите кто-нибудь, я еще могу сбежать из класса?

– Ну, в этом-то и вся суть лета, верно? – через минуту отзывается Кристиан. – Оно когда-нибудь заканчивается.

Я испытываю невероятное облегчение, когда звенит звонок с урока. Но оно длится недолго, потому что мне приходится решать, что делать во время ланча.

Вариант А: поступить как обычно. Сесть за стол Невидимок и поболтать с Венди.

Конечно, она может завести неловкий разговор о том, что я встречаюсь с ее братом-близнецом, или поинтересоваться, что именно произошло во время пожара в лесу, а на это у меня нет ответа. Но она одна из моих лучших подруг, и я не собираюсь избегать ее.

Вариант Б: сесть с Анджелой. Она предпочитает есть в одиночестве, и обычно окружающие ее старательно не замечают. Может, если я сяду с ней, то и на меня перестанут обращать внимание? Но если я это сделаю, мне придется отвечать на вопросы Анджелы и выслушивать теории, которыми она забрасывала меня последние несколько дней.

А есть еще и вариант В (хотя и не самый лучший): сесть с Кристианом. Он стоит в небрежной позе в углу, намеренно отводя от меня взгляд. Он ничего не ожидает и не давит на меня, но я ощущаю его присутствие. Он хочет, чтобы я знала, что он стоит там. И ждет.

Но я ни за что не пойду к нему.

Через мгновение все решается за меня. Анджела приподнимает голову, а затем кивает в сторону пустого стула рядом с собой. Увидев, что я не бегу к ней вприпрыжку, она одними губами властно шепчет:

– Иди сюда.

Так что я направляюсь к ее столу и опускаюсь на соседний стул. Она читала маленькую потрепанную книжку, но тут же закрывает ее и протягивает мне через стол.

– Посмотри, – говорит она.

– «Книга Еноха»? – читаю название я.

– Да. Очень, очень, очень старая копия, так что поаккуратнее с ней. Странички жутко хрупкие. И нам нужно обсудить ее как можно скорее. Но сначала… – Она поднимает голову и громко зовет: – Эй, Кристиан.

О боже. Что она творит?

– Анджела, подожди, не надо…

Она машет ему рукой. И это явно не предвещает ничего хорошего.

– Что случилось? – спрашивает он так же спокойно и невозмутимо, как и всегда.

– Ты собираешься пообедать в городе? – интересуется Анджела. – Ты всегда так делаешь.

Он переводит взгляд на меня.

– Да, я подумывал об этом.

– Хорошо, ну, я не хочу портить твои планы и все такое, но, думаю, нам стоит встретиться с тобой и Кларой после школы. В мамином театре «Розовая подвязка».

На лице Кристиана отражается непонимание.

– Хм, хорошо. Но зачем?

– Давай назовем это открытием нового клуба, – говорит Анджела. – Клуба Ангелов.

Он вновь смотрит на меня, и в его зеленых глазах отражается мое предательство, потому что и ежу понятно, что именно я выболтала Анджеле его самый большой секрет. Конечно, мне хочется объяснить, что подруга напоминает ищейку, когда речь заходит о секретах, но от нее самой практически невозможно чего-то добиться. Вот только это не имеет значения. Что сделано, то сделано. Я киваю на Анджелу.

– Она тоже одна из нас, – просто говорю я, прекрасно осознавая, что Анджела сама хотела рассказать об этом. И мне приятно оттого, что я разрушаю ее планы. – К тому же, как ты догадался, она сумасшедшая.

Кристиан кивает, словно эта новость его не удивляет.

– Ты же тоже будешь в «Розовой подвязке», верно? – спрашивает он у меня.

– Думаю, да.

– Отлично. Я приду, – говорит он Анджеле, продолжая смотреть на меня. – Нам все равно нужно поговорить.

Потрясающе.

– Потрясающе, – озвучивает мою мысль Анджела. – Увидимся после уроков.

– Увидимся, – повторяет он и выходит из столовой.

Я поворачиваюсь к Анджеле.

– Ненавижу тебя.

– Знаю. Но при этом я тебе нужна. Иначе ты никогда не разберешься в случившемся.

– Но это не мешает мне ненавидеть тебя, – ворчу я, хотя и понимаю, что она права.

Отчасти.

На самом деле Клуб Ангелов – это отличная идея, особенно если это поможет мне понять, что теперь ждет нас с Кристианом, раз мы не выполнили свое предназначение, а мама все еще отмалчивается. Анджела прекрасно разбирается во всяких загадках. Если кто-то и сможет понять, какие нас ждут последствия после провала ангельской миссии, то только она.

– О, не ври себе, ты любишь меня, – говорит она, а затем вновь протягивает мне книгу. – А сейчас возьми это и иди обедать со своим парнем.

– Что?

– Иди. Он явно скучает по тебе.

Она жестом указывает нам за спину, где за столиком Невидимок Такер болтает с Венди. И они оба смотрят на меня с выжидательным выражением на лицах.

– Убирайся. Нечего тут сидеть, – выгоняет меня Анджела.

– Заткнись.

Я хватаю книгу и засовываю ее в рюкзак, а затем отправляюсь к столу Невидимок. Ава, Линдси, Эмма и другие девочки-невидимки с улыбками приветствуют меня, а следом за ними и парень Венди Джейсон Ловетт, который, не сомневаюсь, будет весь этот год обедать с нами, а не со своими приятелями – любителями компьютерных игр.

Так странно, что у нас обеих теперь есть парни.

– Что ей надо было? – спрашивает Венди, с любопытством поглядывая на Анджелу.

– Да она, как всегда, в своем репертуаре. Лучше скажи, что сегодня в меню Старшей школы Джексон-Хоул?

– Бургеры с фаршем.

– Объедение, – уныло выдавливаю я.

– Кларе никогда не нравится здешняя еда, – закатив глаза, говорит она Такеру. – Клянусь, она съедает не больше птички.

– Ха, – ухмыляется он, удивленно поглядывая на меня, потому что считал совершенно по-другому.

Рядом с ним у меня всегда волчий аппетит. Я сажусь на соседний стул, и он придвигает меня ближе, а затем обнимает за талию. Отлично, вот и демонстрация чувств. Я практически ощущаю, как по столовой проносится шепоток. Наверное, я отношусь к тем девушкам, которые ходят со своим парнем за ручку по коридорам, украдкой целуются на переменах и в открытую флиртуют в переполненной столовой. Никогда бы так о себе не подумала.

До нас доносится фырканье Венди. Мы дружно поворачиваемся к ней и видим, как она переводит взгляд с меня на Такера и обратно. Конечно же, подруга знает о наших отношениях, но никогда не видела нас вместе.

– Боже, вы отвратительны, – говорит она.

А потом придвигает свой стул ближе к Джейсону и опускает руку в его раскрытую ладонь.

На лице Такера появляется та озорная улыбка, которая мне так хорошо знакома. И я даже не успеваю запротестовать, как он наклоняется и целует меня. Я смущенно пихаю его в грудь. Но через мгновение уже забываю обо всех вокруг и таю в его руках. Наконец, он отстраняется, давая мне отдышаться.

Что ж, быть такой девушкой совсем неплохо.

– Фу, снимите комнату, – с улыбкой возмущается Венди.

Мне трудно понять, как она относится к нашим отношениям, но, думаю, ей просто нравится подкалывать свою лучшую подругу, которая встречается с ее братом, делая вид, что это нечто противное. И, на мой взгляд, так она выражает свое одобрение.

На мгновение в кафетерии воцаряется тишина.

А затем все снова начинают говорить, наполняя столовую гамом и шумом.

– Ты же понимаешь, что теперь нас будет обсуждать весь город, – говорю я Такеру.

С таким же успехом он мог взять черный маркер и написать у меня на лбу большими буквами: «СОБСТВЕННОСТЬ ТАКЕРА».

– Ты против? – подняв брови, интересуется он.

Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

– Ни капли.

Я с Такером. И, несмотря на мое незавершенное предназначение и все остальное, похоже, мне действительно удалось удержать его. Так что сейчас я самая счастливая девушка на свете.

2

Первое правило Клуба Ангелов

Мистер Фиббс, учитель английского языка, моего последнего – и слава богу! – урока в этот день, сразу же заставил нас приступить к первому заданию из пособия «Английский для колледжей» – эссе о том, какими мы видим себя через десять лет.

Я достаю тетрадь и щелкаю ручкой.

А затем пялюсь на пустую страницу. И пялюсь. И пялюсь.

Какой я буду через десять лет?

– Попытайтесь представить себя в будущем, – говорит мистер Фиббс, словно заметив, как я страдаю в своем углу.

Он всегда мне нравился. В своих круглых проволочных очках и с длинным хвостом светлых волос, торчащим над воротником, он напоминает Гэндальфа, или Дамблдора, или еще кого-то, столь же крутого. Но сейчас он режет меня без ножа.

– Просто представьте, – повторяет он.

Я закрываю глаза.

И передо мной медленно всплывает лес под оранжевым небом. А затем холм. И ожидающий меня Кристиан.

Я распахиваю глаза от внезапно нахлынувшей злости.

«Нет, ни за что, – думаю я. – Это не мое будущее».

Это прошлое. Мое будущее с Такером.

И его нетрудно вообразить. Я снова закрываю глаза и старательно представляю большой красный амбар на ранчо «Ленивая собака» и чистое синее небо над головой. Вижу человека, выгуливающего коня в загоне. Конь похож на Мидаса и с такой же коричневой шкурой. А затем у меня перехватывает дыхание, потому что я замечаю в седле маленького хихикающего мальчика, пока Такер – а это точно он, ведь его задницу я узнаю где угодно – ведет его вдоль забора. Увидев меня, мальчик машет рукой. И я машу ему в ответ. Такер поворачивает и подходит ко мне.

– Посмотри на меня, посмотри на меня, – кричит мальчик.

– Конечно, смотрю! Привет, красавчик, – говорю я Такеру.

Он перегибается через ограду, чтобы поцеловать меня, и обхватывает мое лицо ладонью. И в этот момент я замечаю на его пальце простое золотое кольцо.

Мы женаты.

Это лучшая мечта всех времен. Где-то в глубине души я понимаю, что это всего лишь мечта, вызванная моим чересчур ярким воображением и принятием желаемого за действительное. К тому же это не видение. Не то будущее, которое мне уготовано. Но именно этот человек мне нужен.

Я открываю глаза, сжимаю в руке ручку и пишу:

«Через десять лет я буду замужем. У меня будет ребенок. И я буду счастлива».

Я щелкаю ручкой и перечитываю слова. Они меня удивляют. Я ведь никогда не мечтала о том, чтобы выйти замуж, не заставляла мальчиков на детской площадке читать со мной клятвы и не обматывалась простынями, изображая, как иду к алтарю. В детстве мы с Джеффри представляли, что палки – это наши мечи, и гонялись друг за другом с криками: «Сдавайся или умри!» Нет, я не была сорванцом. Мне, как и любой другой девочке, нравился фиолетовый цвет, красить ногти лаком, ночевать у подружек и выводить имя красивого парня на полях школьных тетрадей. Но я никогда не представляла, как выйду замуж. Как стану миссис Такая-то. Конечно, я понимала, что рано или поздно это случится. Просто мне всегда казалось, что до этого момента еще далеко и не стоит об этом волноваться.

Но, возможно, на самом деле я одна из таких девушек.

Я вновь опускаю взгляд на тетрадь. Мне удалось написать три предложения. Венди, скорее всего, сочинит целую книгу о том, какой потрясающей будет ее жизнь, а моя уместилась в три предложения. И почему-то мне кажется, что не их ожидает от учеников мистер Фиббс.

– Так, у вас еще пять минут, – говорит учитель. – И затем зачитаем ваши эссе.

Меня охватывает паника. Нужно что-то придумать. Кем я буду? Анджела станет поэтессой, Венди – ветеринаром, Кей Паттерсон возглавит сестринское общество и выйдет замуж за сенатора, Шон станет олимпийским чемпионом по сноуборду, а Джейсон – одним из тех компьютерных гениев, которые зарабатывают миллиарды долларов, придумывая какой-нибудь новый способ поиска информации. А я… я… я стану капитаном круизного лайнера. Или известной балериной Нью-Йоркского городского театра балета. Или кардиохирургом.

Я останавливаюсь на кардиохирурге. И моя ручка вновь летит по странице.

– Время вышло, – объявляет мистер Фиббс. – Заканчивайте предложение и давайте читать.

Я быстро пробегаюсь по написанному. Это хорошее эссе. Да, в нем нет и капли правды, но оно хорошее. «Нет ничего более вдохновляющего, чем многогранность и красота человеческого сердца», – дописываю я последнее предложение. И почти верю в это. Вот только от мечты о Такере практически ничего не осталось.

– Кардиохирург, да? – спрашивает Анджела, когда мы вместе идем по набережной Бродвея в Джексоне.

Я пожимаю плечами.

– Ты написала, что станешь адвокатом. Ты действительно в это веришь?

– Из меня бы вышел отличный адвокат.

Мы заходим на сводчатое крыльцо с надписью «Розовая подвязка», и Анджела достает ключи, чтобы отпереть двери. Как и всегда в это время суток, театр выглядит совершенно пустым.

– Входи.

Подруга кладет руку мне на плечо и подталкивает в пустой вестибюль.

С минуту мы просто стоим в темноте, а затем Анджела куда-то исчезает. И через мгновение на сцене вспыхивает круг света, благодаря которому становится видно, что там все еще стоят декорации к мюзиклу «Оклахома!» – фермерский дом и искусственная кукуруза. Я неохотно бреду по проходу мимо красных бархатных кресел к столам с чистыми белыми скатертями, стоящим у оркестровой ямы. Именно там мы провели весь прошлый год, склонившись над записями Анджелы и многочисленными старинными книгами или разговаривая об ангелах, ангелах и еще раз ангелах. Порой мне даже начинало казаться, что у меня скоро расплавится мозг.

Анджела практически вприпрыжку несется к передней части театра, взбегает по ступенькам и замирает на краю сцены, где ей будет прекрасно видно всех, кто зайдет в зал. В свете прожектора ее черные волосы приобретают темно-синий оттенок, что выглядит совершенно неестественно. Подруга убирает челку за ухо и смотрит на меня сверху вниз с невероятно самодовольным выражением лица. Я сглатываю.

– Что случилось? – спрашиваю я, пытаясь сделать вид, будто мне неинтересен ответ на этот вопрос. – Прям умираю от любопытства.

– Терпение – лучшая добродетель, – шутит она.

– А я не настолько добродетельна.

Анджела загадочно улыбается.

– Думаешь, я еще не догадалась об этом?

В задней части театра появляется человек, и у меня все сжимается внутри от нарастающей паники. Но затем он выходит на свет, и теперь мое дыхание перехватывает совершенно по другой причине.

Это не Кристиан. Это мой брат.

Я перевожу взгляд на Анджелу, и она пожимает плечами.

– Тебе не кажется, что он заслуживает знать все, что знаем мы?

Я оборачиваюсь и смотрю на Джеффри. Он неловко переминается с ноги на ногу.

В последнее время мне все труднее понять его. С ним определенно что-то произошло. В ту ночь он выскочил из-за деревьев с крыльями цвета свинца, словно за ним гнался дьявол. Не знаю, означало ли это, что он изменил свое отношение к Богу, или случилось что-то еще, потому что в тот момент мои крылья тоже казались довольно темными из-за сажи. Брат сказал, что искал меня, но я не купилась на это. С уверенностью можно утверждать лишь одно – он был там. В лесу. Во время пожара. А на следующий день он не отрывался от экрана телевизора, перелистывая новостные каналы. Будто ждал чего-то. Чуть позже у нас состоялся такой разговор:

Я (после того, как рассказала ему сказку о том, что нашла Кристиана в лесу и тот оказался обладателем ангельской крови): «Поэтому не было ничего страшного в том, что я сначала спасла Такера».

Джеффри: «Ну а что ты будешь делать, если окажется, что твое предназначение было не в спасении Кристиана?»

Вопрос на миллион долларов.

Я (несчастным голосом): «Не знаю».

И тут Джеффри сделал нечто очень странное. Он засмеялся невероятно горьким и фальшивым смехом, от которого мне стало не по себе. Минуту назад я призналась, что напортачила с собственным предназначением, в котором состоит причина моего пребывания на земле, а брат посмеялся надо мной.

– Что? – рявкнула я. – Что тут смешного?

– Боже, – простонал он. – Это напоминает чертову греческую трагедию. – Он недоверчиво покачал головой. – Ты спасла Такера вместо него.

Я могла бы назвать его придурком или кем-то похуже. Но он продолжал смеяться, пока мне не захотелось ударить его. И именно в этот момент мама своим сверхъестественным родительским чутьем уловила флюиды надвигающегося насилия и сказала:

– Успокойтесь, оба.

Поэтому я ушла в свою комнату.

Но мне все еще хочется стукнуть Джеффри.

– Так что ты думаешь? – спрашивает Анджела. – Он может присоединиться к нам?

Это непростое решение. Может, я и сошла с ума, но мне очень интересно, что именно ему известно. А поскольку мы не очень хорошо общаемся в последнее время, это, возможно, самый лучший способ. Я поворачиваюсь к Анджеле и пожимаю плечами.

– Конечно. Почему бы и нет?

– Тогда давайте поторопимся, – говорит Джеффри, бросая рюкзак на один из стульев. – У меня еще тренировка.

– Без проблем. – Анджела подавляет очередную улыбку. – Мы ждем лишь…

– Я здесь.

Кристиан шагает по проходу, засунув руки в карманы. Его взгляд скользит по театру, сцене, креслам, столам, прожекторам и оснастке на стропилах, будто он оценивает это место. А затем останавливается на мне.

– Давайте начнем, – говорит он. – Что бы это ни было.

– Идите сюда, – не теряя времени, тут же зовет нас Анджела.

Мы медленно поднимаемся на сцену и становимся в круг.

– Добро пожаловать в Клуб Ангелов, – мелодраматично произносит она.

Кристиан усмехается в до боли знакомой манере.

– Первое правило Клуба Ангелов, – продолжает она, – никому не рассказывать о Клубе Ангелов.

– Второе правило Клуба Ангелов: никогда никому не рассказывать о Клубе Ангелов[2], – вставляет Джеффри.

О боже. Началось.

– Смешно. И остроумно, – говорит Анджела, но в ее голосе нет и капли веселья. – Давайте посерьезнее. Думаю, у нас должны быть некоторые правила.

– Зачем? – спрашивает Джеффри. Мой милый младший брат всегда стремится знать все. – Почему нужны эти правила?

– Может, если вы расскажете, в чем смысл клуба, то нам будет понятнее, – добавляет Кристиан.

Глаза Анджелы вспыхивают. Мне знакомо это выражение. Видимо, все идет не по ее тщательно выстроенному плану.

– Мы хотим узнать все, что только можно, об обладателях ангельской крови, – четко выговаривая каждое слово, объясняет она. – Потому что нам не очень хочется, ну, знаете, умереть.

Опять эта мелодрама.

Анджела громко хлопает в ладоши.

– Хорошо, давайте я вам расскажу о последних событиях. На прошлой неделе наша малышка Клара наткнулась на Чернокрылого в горах.

– Скорее уж свалилась на него с неба, – бормочу я.

Она кивает.

– Верно. Свалилась с неба. Потому что этот парень излучает что-то вроде разъедающей скорби, которая из-за эмоциональной восприимчивости Клары лишила ее легкости, необходимой для полета. И поэтому она упала с неба прямо на него.

Джеффри и Кристиан поворачиваются ко мне.

– Ты упала с неба? – спрашивает брат.

Каюсь, я упустила эту часть истории, когда рассказывала ее дома.

– Эмоциональная восприимчивость? – переспрашивает Кристиан.

– Кстати, у меня возникла теория, что Чернокрылые не способны летать, – продолжает Анджела. Очевидно, она не собирается отвечать на вопросы парней. – Их скорбь так сильно давит на них, что они не могут подняться в воздух. На данный момент – это лишь теория, но уж очень она мне нравится. А значит, если вы когда-нибудь столкнетесь с Чернокрылым, то сможете улететь от него, потому что он не сможет вас преследовать.

Кажется, ей не хватает только школьной доски, чтобы окончательно вжиться в роль.

– Но, как вы уже поняли, Клара выбывает из строя просто из-за присутствия рядом Чернокрылого, – говорит она. – И мы должны узнать, можно ли что-то с этим сделать и как-нибудь блокировать эту скорбь.

А вот эта идея мне нравится.

– Поскольку Клара с ее мамой победили Чернокрылого с помощью венца, думаю, это и есть наш ключ к успеху.

– Дядя говорит, нужны годы, чтобы научиться управлять венцом, – вмешивается Кристиан.

Анна пожимает плечами.

– У Клары это получилось, хотя она всего лишь Квартариус. А какой у тебя уровень?

– Всего лишь Квартариус, – отвечает он с нотками сарказма в голосе.

В глазах Анджелы вновь мелькает самодовольство. Ведь это означает, что она единственный Димидиус среди нас. В ней самая высокая концентрация ангельской крови. Думаю, это делает ее нашим лидером.

– Итак, на чем я остановилась? Цель номер один: найти способ блокировать скорбь, – говорит она, загибая первый палец. – Это ложится на плечи Клары, так как она, судя по всему, очень чувствительна к ней. Когда мы столкнулись с Чернокрылым в торговом центре, у меня лишь мурашки пробежали по телу, а вот ей действительно стало плохо.

– Подожди-ка, – перебивает Джеффри. – Вы видели Чернокрылого в торговом центре? Когда?

– Когда поехали покупать платья для выпускного вечера. – Анджела многозначительно смотрит на Кристиана, будто все это случилось по его вине только из-за того, что он был моим кавалером.

– И почему я об этом ничего не знал? – поворачиваясь ко мне, спрашивает Джеффри.

– Ваша мама сказала, что стоит тебе узнать о них, как ты подвергнешься опасности. По ее словам, как только узнаешь о Чернокрылых, ты сразу попадаешь на их радар, – отвечает за меня Анджела.

Он недоверчиво смотрит на меня.

– Но, видимо, она решила, что ты уже достаточно взрослый, раз сама рассказала тебе об этом, – любезно добавляет подруга.

Я вспоминаю, с каким каменным выражением лица мама рассказывала Джеффри о Семъйязе на следующее утро после пожара.

– Или она решила, что Джеффри стоит знать о Чернокрылых на тот случай, если один из них появится у нас дома, желая отомстить, – добавляю я.

– Что подводит нас к цели номер два, – вновь переключает на себя внимание Анджела. А затем поворачивается ко мне: – Ты прочитала книгу, которую я тебе дала?

– Энджи, ты же отдала мне ее на обеде.

Она смотрит на меня так, будто я полная дилетантка, и тяжко вздыхает.

– Достань ее, пожалуйста.

Я спрыгиваю со сцены и достаю книгу из рюкзака. Видимо, Анджела решает, что за столом нам будет удобнее обсуждать ее изыскания, поэтому спускается вслед за мной. И как только мы садимся за стол, подруга забирает у меня «Книгу Еноха» и принимается перелистывать страницы.

– Вот, послушайте. – Она прочищает горло. – После того, как сыновья человеческие помножились, у них родились изящные и прекрасные дочери. И когда сыны неба увидели их, то тут же воспылали любовью и сказали друг другу: «Давайте выберем себе жен из потомства человеческого, и подарят они нам детей».

– Ну, тут говорится о появлении обладателей ангельской крови, – комментирую я.

– Не перебивай. Я как раз перешла к самому интересному… И тогда их предводитель Семъйяза сказал им: «Я боюсь, что вы не сможете решиться на столь смелый поступок, и тогда мне придется одному страдать за столь тяжкое преступление». Вам не показалось это имя знакомым?

По моему позвоночнику пробегает дрожь.

– Это тот самый Семъйяза, который напал на маму и Клару? – спрашивает Джеффри.

– Думаю, да, – отвечает Анджела, откинувшись на спинку стула. – Там дальше еще рассказывается о том, как они женились на человеческих женщинах и научили людей создавать оружие и зеркала, а также показали им магию и все, что раньше было запретно. У них появилось множество детей, которые в книге описываются как злые гиганты – Нефилимы, – которых Бог считал настолько гадкими, что, когда они расплодились и наполнили землю злостью, он устроил потоп, чтобы уничтожить их всех.

– Так, значит, мы злые гиганты, – говорит Джеффри. – Эй, но мы не такие уж и высокие.

– Люди тогда были ниже ростом, – объясняет Анджела. – Из-за плохого питания.

– Но это же какая-то бессмыслица, – возражаю я. – Как Бог мог считать нас гадкими? Разве мы виноваты в том, что родились с ангельской кровью в венах? Мне казалось, что в Библии Нефилимы описаны как герои.

– Так и есть, – отвечает подруга. – Но Книга Еноха не входит в Библию. Я думаю, она скорее что-то вроде противоангельской пропаганды. Но ведь от этого она становится интереснее, верно? К ней стоит присмотреться, потому что этот мужик, Семъйяза, по сути, ее главный герой. Именно он возглавлял группу Чернокрылых, которых звали хранителями и которые, согласно другим источникам, впоследствии стали падшими ангелами, стремившимися соблазнить человеческих женщин и произвести как можно больше обладателей ангельской крови.

Превосходно.

– Итак, наша цель номер два: побольше узнать о Семъйязе, – подытоживаю я. – Понятно. Это все?

– Нет, еще кое-что, – беспечно отвечает Анджела. – Я подумала, что участники Клуба Ангелов должны помочь друг другу определить предназначение. Ведь у вас обоих оно было, и вы его не выполнили. Вы не задумывались, что это означает? – спрашивает она, глядя на нас с Кристианом. – А мы с Джеффри все еще не поняли своих предназначений. Может, если мы объединимся, то нам удастся во всем разобраться.

– Круто. Послушайте, мне пора идти, – внезапно говорит Джеффри. – Тренировка началась еще десять минут назад. Тренер заставит меня бегать кругами, пока я не свалюсь от усталости.

– Подожди, мы еще не обсудили правила, – кричит ему вслед Анджела, когда брат направляется к двери.

– Клара мне расскажет их вечером, – бросает он через плечо. – Или выбейте их на каменных табличках или чем-то подобном. Десять заповедей Клуба Ангелов.

А затем Джеффри уходит.

Вот я и выяснила, что он знает.

– А он забавный, – говорит Анджела, посмотрев на меня.

– Да просто лопнешь со смеху.

– Итак, правила, – напоминает она.

Я вздыхаю.

– Давай уже, выкладывай.

– Ну, первое, и самое очевидное, никто никому не говорит о Клубе. Мы единственные, кто должен об этом знать, ясно?

– Не говорить о Клубе Ангелов, – с ухмылкой повторяет Кристиан.

– Я не шучу. Не вздумай рассказать о нем своему дяде. – Анджела поворачивается ко мне. – А ты не говори маме. И своему парню. Поняла? Второе правило: Клуб Ангелов – это тайна от всех остальных, но мы не должны ничего утаивать друг от друга. Эта зона без секретов. Мы обязаны все друг другу рассказывать.

– Хорошо… – соглашаюсь я. – Еще будут правила?

– Нет, это все, – отвечает она.

– Ох, круто. По одному на каменную дощечку, – шучу я.

– Ха-ха. – Анджела вновь поворачивается к Кристиану. – А ты что скажешь? Ты почти все время молчал. Тебе нужно поклясться соблюдать правила.

– Нет уж, спасибо, – вежливо говорит он.

Она удивленно откидывается на спинку стула.

– Нет уж, спасибо?

– Насчет правил. Я не стану болтать о клубе со своими приятелями из горнолыжной команды. Но не стану утаивать это от дяди и буду ему все рассказывать. – Он поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. – Глупо утаивать от взрослых то, что нам известно. Ведь они просто пытаются защитить нас. Что же касается «зоны без секретов» – я еще не так хорошо вас знаю, чтобы демонстрировать все скелеты из своего шкафа. Даже не ждите.

Анджела явно потеряла дар речи. И мне кажется это забавным.

– Ты прав, – говорю я. – Предлагаю отказаться от правил. Никаких правил в Клубе.

– Мне нравится сама идея Клуба, – продолжает он, чтобы успокоить Анджелу. – Что мы будем встречаться и пытаться разобраться с тем, что с нами происходит. Так что я в деле. И пока не выпадет снег, готов приходить в любое время. Но потом у меня начнутся тренировки в горнолыжной команде, и, возможно, нам придется перенести наши встречи на воскресенье, потому что остальное время у меня будет занято.

Анджела приходит в себя. И даже выдавливает улыбку.

– Конечно. Думаю, и для Джеффри так будет лучше. Встречаемся по воскресеньям. Договорились.

На мгновение над столом воцаряется неловкое молчание.

– Ну что ж, – наконец говорит Анджела. – Думаю, на этом можно закончить нашу первую встречу.

Когда я выхожу из театра, улицу уже окутали сумерки. Грозовые тучи сгущаются над головой, бурча, как голодный желудок. Наверное, мне следует радоваться дождю, потому что он смог потушить пожары и, вероятно, спасти множество людей и их дома. «Это всего лишь погода», – напоминаю себе я, но все же иногда задаюсь вопросом, не послана ли она, чтобы позлить лично меня, как наказание за невыполненную мной работу и за неудачу с предназначением. Или как какой-то зловещий знак.

Я пытаюсь быстро и небрежно попрощаться с Кристианом на перекрестке, но он касается моей руки.

– Мы так и не поговорили, – тихо произносит он.

– Мне пора идти, – выдавливаю я. – Мама будет волноваться. Позвони мне, хорошо? Или я позвоню тебе. Один из нас обязательно должен позвонить другому.

– Верно. – Он опускает руку. – Я позвоню тебе.

– Мне пора бежать. Я опаздываю.

И я ухожу подальше от него.

«Трусиха, – говорит ворчливый голос у меня в голове. – Ты должна поговорить с ним. Узнать, что он хочет сказать».

«А если он скажет, что мы должны быть вместе?»

«Ну, тогда тебе придется с этим смириться. Но ты хотя бы перестанешь убегать».

«Думаю, я скорее быстро ухожу».

«Это сути не меняет».

Я спорила с самой собой. И проиграла. Что тоже не очень хороший знак.

3

Чужие секреты

Услышав, как я перешагиваю порог дома, мама тут же выходит из кабинета.

– Привет, – говорит она. – Как дела в школе?

– Все обсуждали мои волосы. Но в хорошем смысле.

– Мы можем попробовать покрасить их снова, – предлагает она.

Я пожимаю плечами.

– Может, это знак? Видимо, Бог хочет, чтобы в этом году я была блондинкой.

– Хорошо, – соглашается она. – Хочешь печенья, блондинка?

– И ты еще спрашиваешь? – Я устремляюсь вслед за ней на кухню, где, конечно же, чувствую запах чудеснейшей выпечки из духовки. – Это печенье с шоколадной крошкой?

– Разумеется.

В этот момент начинает пищать таймер, поэтому мама надевает рукавицу и достает из духовки противень с печеньем, а затем ставит его на столешницу. Я пододвигаю стул и усаживаюсь с другой стороны от нее. Все кажется невероятно нормальным, и именно из-за этого странным, ведь еще совсем недавно мы переживали драму, боролись за собственные жизни и страдали от душевных переживаний, а сейчас… собираемся есть печеньки.

Добираясь домой после пожара, я думала, что у нас будет долгий разговор и она раскроет все, что знала, ведь мое видение наконец-то сбылось. Но когда я вернулась, мама спала, просто спала в самую важную ночь в моей жизни. Но я не стала будить ее или укорять этим, потому что она повстречалась с падшим ангелом, чуть не умерла и все такое. И все же последующие дни прошли не совсем так, как я думала.

Не то чтобы мы вообще не разговаривали. Но это скорее походило на разбор произошедшего. Никакой новой информации. Никаких откровений. Никаких объяснений. Так что в какой-то момент я не выдержала и спросила:

– И что же происходит сейчас?

– Я не знаю, милая, – ответила она.

И все. Мне хотелось надавить, но у нее все время было такое мрачное выражение лица и столько боли и грусти в глазах, будто она разочаровалась во мне и в том, к чему привело мое предназначение. Конечно, она никогда не скажет мне этого в лицо. Никогда не скажет, что я все испортила, хотя она не сомневалась – в нужный момент я сделаю правильный выбор и докажу, что стала достойной обладательницей ангельской крови. Но все видно по взгляду.

– Знаешь, мне казалось, что ты придешь домой пораньше, – говорит мама, пока мы ожидаем, когда печенье немного остынет. – Ты была у Такера?

Недолго пришлось ждать момента, когда приходится принимать важное решение: рассказывать маме о Клубе Ангелов или нет.

И что же ответить? Мне тут же приходят на ум слова Анджелы о правилах и о том, что нельзя никому говорить о клубе, особенно взрослым. А потом я вспоминаю, как Кристиан отверг эту идею и сказал, что все расскажет дяде. Но нам с мамой не раз приходилось скрывать что-то друг от друга. Мы привыкли к этому. И у меня уже нет никакого желания делиться с ней своими переживаниями, рассказывать о Клубе Ангелов, о повторяющемся сне, о том, какие чувства меня гложут после пожара или каково мое истинное предназначение. Так что мне совершенно не хочется сейчас вдаваться в подробности.

Так что я действительно не знаю, что ей ответить.

– Я была в «Розовой подвязке», – наконец решаюсь я. – С Анджелой.

И по сути это правда.

Я ожидаю, как мама начнет высказывать мне, что хоть у Анджелы и добрые намерения, но она непременно втянет нас в крупные неприятности. И что каждую проведенную вместе минуту мы тратим на разговоры об обладателях ангельской крови и обсуждения многочисленных теорий подруги.

Но она говорит совершенно другое:

– Ох, это классно.

А затем спокойно перекладывает печенье с помощью лопаточки на проволочную стойку.

– Классно? – подхватив одно из них, переспрашиваю я.

– Подай тарелку, пожалуйста, – говорит она.

Я выполняю ее просьбу. А затем отправляю в рот очередную печеньку.

– Я никогда не собиралась лишать тебя общения с обладателями ангельской крови. Я лишь хотела, чтобы ты пожила обычной жизнью как можно дольше и узнала, каково это – быть обычным человеком. Но ты уже достаточно взрослая. У тебя были видения. Ты даже сталкивалась с истинным злом в этом мире. Так что я не вижу ничего плохого в том, что ты начинаешь понимать, каково это – быть обладательницей ангельской крови. Что в свою очередь приводит к тому, чтобы общаться с себе подобными.

Интересно, она сейчас имеет в виду Анджелу или еще и Кристиана? Может, она считает, что мне суждено быть с ним? Что бы сказали феминистки на то, что цель моей жизни – подцепить какого-то парня?

– Будешь молоко? – подходя к холодильнику, спрашивает мама и, дождавшись моего кивка, наливает мне стакан.

– Мама, меня накажут? – наконец, набравшись смелости, спрашиваю я.

– За что? – Она тянется за печеньем. – Ты сделала сегодня что-то такое, о чем я должна знать?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Из-за моего предназначения. Меня накажут за то, что я его не выполнила? Я попаду в ад или во что-то подобное?

Она начинает кашлять, словно подавилась печеньем, и быстро делает глоток молока.

– Все совершенно не так, – говорит она.

– А как же? Мне дадут второй шанс? Или велят сделать что-то еще?

Мама с минуту обдумывает мои слова. И я практически вижу, как крутятся колесики в ее голове, пока она решает, как много мне рассказать. Конечно же, это бесит меня, но я ничего не могу с этим поделать. Поэтому просто жду.

– У каждого обладателя ангельской крови есть свое предназначение, – говорит она спустя, кажется, целую вечность. – Для некоторых это конкретное событие, которое привязано к конкретному времени. И тогда мы должны оказаться в определенном месте в определенный момент и выполнить задуманное. А для других… – Она переводит взгляд на руки, пока тщательно подбирает слова. – Предназначение затягивается.

– Затягивается? – переспрашиваю я.

– Да, и состоит больше чем из одного события.

Я молча смотрю на нее. Наверное, это самый странный разговор, который когда-либо случался между матерью и дочерью, пока они ели печенье с молоком.

– Насколько больше?

Мама пожимает плечами.

– Даже не знаю. Мы все разные, как и наши предназначения.

– А как было у тебя?

– У меня… – Она изящно прочищает горло. – Все тоже оказалось не так просто, – признается она.

И это все?

– Мама, ну давай, – требую я. – Хватит уже отмалчиваться.

Отчего-то на ее лице появляется крошечная улыбка, словно мама считает меня забавной.

– Все будет хорошо, Клара, – говорит она. – Ты разберешься во всем, когда придет время. Я знаю, как неприятно это слышать. Поверь мне, очень хорошо знаю.

Я пытаюсь успокоить нарастающее безумие, которое скручивает все внутренности.

– Откуда? Откуда ты это знаешь?

Она вздыхает.

– Потому что мое предназначение затянулось на сто лет.

Моя челюсть невольно падает на пол. Сто лет.

– То есть… ты хочешь сказать, что на пожаре все не закончилось?

– Я хочу сказать, что твое предназначение не заключалось в выполнении одной задачи.

Я вскакиваю на ноги, потому что не в силах усидеть на месте.

– Ты не могла сказать мне этого… ну, до пожара?

– Я не могу поделиться с тобой ответами, даже если знаю их, Клара, – объясняет она. – Если бы я так поступила, это могло бы изменить итог. Так что просто поверь: ты получишь все ответы в нужное время.

И снова в ее взгляде мелькнула грусть. Словно я разочаровала ее прямо в это мгновение. Но в ее сияющих глазах я вижу кое-что еще: веру. В ней все еще жива вера, что все в нашей жизни соответствует какому-то плану или замыслу и следует по выбранному кем-то свыше направлению. Я вздыхаю. У меня никогда не было этой веры и, боюсь, никогда уже не возникнет. Но несмотря на некоторые проблемы с взаимопониманием, я доверяю ей. В том числе свою жизнь. И дело не только в том, что она моя мама, но и в том, что она, не задумываясь, отправилась спасать меня.

– Ладно, – говорю я. – Но знай, что мне это не нравится.

Она кивает и снова улыбается мне, но отголоски печали все еще видны на ее лице.

– Я в этом и не сомневаюсь. Ты же все-таки моя дочь.

Я решаю рассказать ей о своем сне. Чтобы узнать, считает ли она это действительно важным. Вдруг это не просто сон. Что, если это видение? О моем, судя по всему, не закончившемся предназначении.

Но тут в дом входит Джеффри и, конечно же, тут же кричит:

– Что у нас на ужин?

Он всегда думает о еде. Мама отвечает ему и сразу же начинает суетиться на кухне, разогревая нам ужин. Меня поражает ее способность вести себя так, словно мы обычные подростки, вернувшиеся домой после первого учебного дня. Словно нет никаких предназначений, отданных небесами, падших ангелов, которые открыли на нас охоту, и плохих снов. Словно она ничем не отличается от любой другой мамы на свете.

После ужина я расправляю крылья и отправляюсь в «Ленивую собаку», чтобы повидаться с Такером. Добравшись до места, я стучу в окно его спальни и вижу удивление на его лице.

– Привет, красавчик, – говорю я. – Можно войти?

– Конечно, – отвечает он и целует меня, а затем быстро перекатывается через кровать и запирает дверь.

Я пролезаю в окно и, выпрямившись, оглядываю его комнату. Здесь тепло, уютно и чистенько. Хотя с последним я погорячилась. Клетчатое покрывало небрежно наброшено поверх простыней, стол завален стопками учебников, комиксами и журналами о родео, в углу дубового пола, покрытого тонким слоем пыли, валяется скомканная толстовка и пара носков, на комоде выстроилась коллекция ковбойских шляп вместе со старыми солдатиками из зеленой пластмассы и парой рыболовных приманок, а над дверью шкафа прибита ржавая подкова. Это так по-мальчишески.

Он поворачивается ко мне, почесывая затылок.

– Ты же не станешь теперь появляться посреди ночи, чтобы посмотреть, как я сплю, словно маньячка? – шутливо спрашивает он.

– Каждая минута вдали от тебя медленно убивает меня, – говорю я в ответ.

– Это значит «да»?

– Ты что, жалуешься? – изогнув бровь, интересуюсь я.

– Нет, – усмехается он. – Определенно нет. Просто хотел знать, стоит ли надевать что-то еще, кроме боксеров, в постель.

От его слов я тут же заливаюсь румянцем.

– Ну… не стоит менять свои привычки из-за меня, – заикаясь, выдавливаю я.

Такер смеется, а затем пересекает комнату и снова целует меня.

Несколько минут мы обнимаемся в его кровати. Но дальше нескольких поцелуев не заходит, потому что Такер считает, что не должен покушаться на мою добродетель, раз в моих жилах течет ангельская кровь. А затем мы просто лежим, пытаясь отдышаться. Положив голову Такеру на грудь, я прислушиваюсь к мерному биению его сердца и в тысячный раз думаю о том, что он, без сомнений, лучший парень на планете.

Такер поднимает мою руку и переплетает наши пальцы. Мне нравится грубая, мозолистая кожа на его ладонях, которая лишь подтверждает, как много ему приходилось работать в жизни. А ведь именно благодаря этому он стал таким, какой он есть, и, несмотря на грубоватые руки, его прикосновения наполнены нежностью.

– Так ты когда-нибудь расскажешь мне, что случилось во время пожара? – неожиданно спрашивает он.

Что ж, время обнимашек прошло.

Думаю, я понимала, что он когда-нибудь задаст этот вопрос. Но надеялась, что это никогда не случится. Ведь я не смогу рассказать свои секреты, невольно не упомянув секреты других.

– В тот вечер…

Я поднимаюсь и усаживаюсь на кровати. Но не знаю, что сказать. Слова просто застревают у меня в горле. Думаю, именно так чувствует себя мама, когда пытается утаить правду от людей, которых любит.

– Не переживай, – говорит он, усаживаясь рядом со мной. – Я все понимаю. Это сверхъестественные ангельские штучки, и ты не можешь мне об этом рассказать.

Я отрицательно качаю головой. И решаю не идти по стопам мамы.

– Анджела решила собрать клуб для обладателей ангельской крови, – начинаю я, хотя и понимаю, что он спрашивал не об этом. И совершенно не это ожидал услышать.

– Так в Анджеле Зербино тоже течет ангельская кровь?

– Да.

Он фыркает.

– Ну, думаю, это многое объясняет. Она всегда казалась мне немного странной.

– Эй. Во мне тоже течет ангельская кровь. Ты хочешь сказать, что и я тоже странная?

– Да, – отвечает Такер. – Но мне это нравится.

– Ох, ну тогда ладно. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но затем быстро отстраняюсь.

– В Кристиане тоже течет ангельская кровь, – продолжаю я и, собрав всю свою храбрость, встречаюсь с ним взглядом. – Но я не знала об этом до пожара. Он Квартариус. Вроде меня.

Глаза Такера округляются.

– Вроде тебя, – отведя глаза, равнодушным голосом повторяет он.

Долгое время никто из нас не произносит и слова.

– Какое совпадение, правда, что столько обладателей ангельской крови собрались в Джексоне? – наконец выдает он.

– Да уж, это оказалось большим сюрпризом, – признаю я. – Но вот насчет совпадения не уверена.

Такер громко сглатывает. Я вижу, как он старается сохранять спокойствие и притвориться, что его не пугают все эти ангельские штучки. Что он не встал на пути у чего-то более важного, чем он сам. Уверена, он отступил бы, если бы думал, что хоть как-то мешает исполнению моего предназначения. И уже готов примерить маску уходящего от любви мужчины. Как делал это раньше.

– Я не знаю, что должно было случиться тем вечером, – быстро говорю я. – Но пожар закончился. А я продолжаю жить своей жизнью.

Надеюсь, он не заметил нотки отчаяния в моем голосе и то, как сильно мне хочется, чтобы эти слова стали правдой только потому, что я просто произнесла их. И как сильно меня пугает мысль, что мое предназначение придется выполнять еще сотню лет.

– А значит, теперь я вся твоя, – продолжаю я, вот только эти слова звучат невероятно фальшиво в моих устах.

И в этот момент я еще сильнее хочу рассказать ему всю правду. Вот только я ее не знаю. А может, и не хочу знать.

– Ну и хорошо, – говорит он, хотя, кажется, не поверил мне. – Очень хорошо. Потому что я не хочу, чтобы ты встречалась с кем-то еще.

– Я только твоя, – шепчу я.

Он снова целует меня. И я отвечаю ему.

Но перед глазами внезапно вспыхивает образ Кристиана Прескотта, который стоит на Фокс-Крик-Роуд в ожидании меня. И, кажется, он готов там ждать целую вечность.

Когда я возвращаюсь домой, то натыкаюсь на зад-нем дворе на Джеффри, который рубит дрова под дождем. Увидев меня, он кивает, а затем поднимает руку и вытирает рукавом пот над верхней губой. После чего хватает следующее бревно, заносит топор и с легкостью раскалывает древесину. А потом еще одно. И еще. Вокруг него уже выросла довольно большая куча дров, но, кажется, брат не собирается останавливаться.

– Решил наколоть дров сразу на всю зиму? Не дожидаясь холодов? – интересуюсь я. – Ты в курсе, что еще только сентябрь?

– Мама замерзла, – объясняет он. – Она уже надела свою фланелевую пижаму, закуталась в одеяла и, дрожа, пьет чай. Так что я решил растопить камин.

– Ох, – выдыхаю я. – Это отличная идея.

– В тот день с ней что-то случилось. Когда вы столкнулись с Чернокрылым, – медленно растягивая слова, говорит он.

А затем поднимает голову и встречается со мной взглядом. Иногда он выглядит настолько юным, что напоминает ранимого маленького мальчика. Но бывают моменты, как сейчас, когда он выглядит, словно настоящий мужчина. Человеком, который пережил множество печальных событий. Как такое возможно? Это несказанно меня удивляет, ведь ему всего пятнадцать лет.

– Да, – соглашаюсь я, потому что пришла к тому же выводу. – Он же пытался ее убить. И это была довольно грубая схватка.

– Но с ней же все будет в порядке?

– Думаю, да.

Венец исцелил ее. Я видела, как он омыл ее, словно теплая вода, стирая ожоги и синяки от рук Семъйязы. Но все же трудно забыть, как она повисла в его руках, хватая ртом воздух и пытаясь высвободиться, пока его пальцы все сильнее сжимали ее горло. Как все слабее и слабее становились ее удары, пока она не обессилела совсем. Пока мне не показалось, что она умерла. Глаза щиплет от этих воспоминаний, и я быстро отворачиваюсь в сторону, чтобы брат не увидел моих слез.

Джеффри продолжает колоть дрова, пока я пытаюсь взять себя в руки. Это был долгий день. И мне хочется забраться в постель, натянуть одеяло на голову и поскорее погрузиться в сон.

– Кстати, а где был ты в тот день? – неожиданно спрашиваю я.

– В какой? – словно не понял, о чем я, переспрашивает Джеффри.

– В день пожара?

Он хватает еще одно полено и ставит его на колоду.

– Я же говорил тебе, что отправился в лес на твои поиски. Подумал, что смогу тебе помочь.

– Почему мне не очень-то в это верится?

Брат вздрагивает, отчего замах получается несильным и топор застревает в полене.

Джеффри издает звук, похожий на рычание, а затем вытаскивает топор.

– Вот и мне интересно, почему, – говорит он.

– Эм, может быть, потому, что я хорошо тебя знаю. И сейчас ты ведешь себя странно. Так где ты был? Расскажи мне.

– Может, ты знаешь меня не так уж и хорошо.

Он бросает топор на землю, а затем собирает охапку нарубленных дров и проходит мимо меня к дому.

– Джеффри…

– Да нигде я не был, – огрызается он. – Просто заблудился.

Вот только в этот момент брат выглядит так, будто сейчас расслабится. Он скрывается в доме, и я слышу, как он предлагает маме развести камин. А я все стою на заднем дворе, пока первые клубы дыма не начинают виться из трубы. Перед глазами то и дело всплывает напряженное от страха и чего-то, похожего на боль, лицо Джеффри, когда он вылетел из-за деревьев в тот вечер. А еще его глухой смех, когда я сказала, что спасла Такера. И внезапно меня охватывает беспокойство за него. Ведь что бы он ни делал тем вечером, чутье подсказывает мне, что все закончилось не очень хорошо.

А значит, у моего брата тоже есть свои секреты.

4

Сама не своя

В этот раз мне снится лестница. Десять или двенадцать бетонных ступеней с черными перилами, ведущих вверх между двумя осинами. Откуда посреди леса взялась лестница? И куда она ведет? Я хватаюсь за обшарпанные перила, на которых сквозь отвалившуюся краску проступает ржавчина. Ступени и вовсе заросли мхом. Ступив на лестницу, я замечаю, что на мне черные мамины практичные туфли-лодочки, которые она разрешает мне надевать на торжественные мероприятия.

Между деревьев я различаю силуэт Джеффри. Но рядом с ним, на вершине холма, стоят еще несколько знакомых мне людей: Анджела, мистер Фиббс, Венди. Кажется, они все смотрят на меня, но я не понимаю, почему. Я оглядываюсь, и в этот момент каблук на моих красивых туфлях подворачивается. Но Кристиан снова оказывается рядом и, обхватив рукой мою талию, не дает мне упасть. С мгновение мы смотрим друг на друга. Его тело излучает такое тепло, что мне невольно хочется прижаться теснее.

– Спасибо, – шепчу я.

А потом открываю глаза и впиваюсь взглядом в потолок своей спальни, пока порывы холодного ветра треплют за окном ветви деревьев.

– Ты сама не своя, – говорит Анджела с ртом, набитым салатом из зеленой фасоли.

Субботний вечер. Мы сидим за столиком в закусочной «Рандеву» в Джексоне, куда заглянули после кинотеатра, и едим салаты, потому что это все, что мы можем себе здесь позволить.

– Я в порядке.

– Ну конечно. Ты бы видела себя со стороны.

– Ладно, мне не по себе, довольна? Я просто до сих пор не могу понять, сон ли это был, видение или что-то еще.

Анджела задумчиво кивает.

– Твоя мама как-то говорила, что у некоторых обладателей ангельской крови видения приходят во сне, верно?

– Да, она говорила мне это еще до моих первых видений. В то время она еще делилась со мной хоть чем-то полезным. Вот только все мои видения приходили, пока я бодрствовала.

– И мои, – добавляет Анджела.

– Поэтому я и задумалась, это вещий сон или кошмар, вызванный перееданием чоу мейн[3] за ужином? Это божественное послание или просто мое разыгравшееся подсознание? И что вообще это означает?

– Вот видишь, я же говорю, ты сама не своя. Ты запуталась, Клара. И даже не смотришь на Кристиана во время собраний Клуба Ангелов. Да вы оба старательно избегаете друг друга. Я бы решила, что это забавно, не будь это так грустно.

– Знаю, – говорю я. – И работаю над этим.

Она сочувственно склоняет голову ко мне.

– Мне нравится Такер, Клара. Правда нравится. Он отличный парень, и с этим никто не поспорит. Но ты задумывалась хоть раз, что не должна быть с ним? Что ты должна была остаться с Кристианом? Что он твоя судьба? Что вы должны были улететь вместе в закат?

– Конечно, задумывалась. – Я откладываю вилку в сторону, растеряв остатки аппетита, что не удивительно при таких-то разговорах. – И не понимаю, почему ему на это не наплевать.

– Кому именно? Такеру? Или Кристиану?

– Богу.

Анджела смеется.

– Ну, этого нам никогда не узнать.

– Нет, я к тому, что мне всего семнадцать. Почему его так волнует…

– Любовь, – продолжает она, поняв, что я не собираюсь заканчивать предложение. – Почему его так волнует, кого ты любишь.

Мы замолкаем на минуту, пока официант наполняет наши стаканы.

– Но в любом случае ты должна записать этот сон, – говорит она. – Потому что это может оказаться чем-то важным. Проверь, изменяется ли в нем что-то, как это бывало с твоими видениями. А еще поговори об этом с Кристианом. Вдруг вам снится один и тот же сон. И тогда вам придется разбираться со всем вместе.

Это не такая уж плохая идея. Ну, за исключением того момента, что мне придется рассказать Кристиану, что я вижу сны о нем.

– А что говорит твоя мама? – спрашивает подруга, грызя хлебную корку.

– Я не рассказывала ей об этом.

Она смотрит на меня так, словно я только что заявила, будто собираюсь попробовать героин.

– А зачем мне ей что-то рассказывать? Уверена, даже если я решусь это сделать, она вновь засыплет меня банальностями о том, что мне нужно доверять своим чувствам, слушать свое сердце и так далее. Кроме того, мы еще и сами не поняли, что это, – объясняю я. – Возможно, это просто сон. Людям часто снятся одни и те же сны.

– Решать тебе, – говорит она.

– Давай лучше поговорим о чем-то другом, – прошу я.

Так мы и делаем. Обсуждаем дождь, который, по мнению Анджелы, уж слишком затянулся. Болтаем о Неделе Духа[4] в школе и о том, справедливо ли будет использовать свои способности во время игры в женский американский футбол, которая состоится в среду. Затем подруга рассказывает мне о старинной книге, которую отыскала летом в Италии и в которой, кажется, находился список всех обладателей ангельской крови в семнадцатом веке.

– Мне показалось, что они все объединены в одну группу, – объясняет она. – Congregarium celestial – что дословно переводится как «стадо ангелоподобных». Община. И именно тогда у меня возникла идея создать Клуб Ангелов.

– А что еще интересного приключилось с тобой в Италии? – спрашиваю я. – Ну, скажем, с сексуальным итальянским парнем, о котором ты мне сейчас расскажешь?

Ее щеки мгновенно заливаются румянцем. Она качает головой и утыкается в тарелку, словно увидела там что-то интересное.

– У меня нет парня. Итальянского или какого-то другого.

– Ну-ну.

– Это было глупо, – говорит она. – И мне не хочется об этом говорить. Давай так: я не стану приставать к тебе по поводу Кристиана, а ты не станешь вспоминать о несуществующем итальянском парне.

– Но мы уже успели поговорить о Кристиане. Так что это не очень-то справедливо, – говорю я.

Но, к моему удивлению, в ее глазах отражается такая неподдельная боль, что я решаю закрыть эту тему.

Вот только мои мысли вновь возвращаются ко сну, Кристиану и тому, что он присматривает за мной и поддерживает меня, не давая упасть. Будто он опекает меня. Будто лишь он один не дает мне сбиться с пути.

Вот только мне неизвестно, куда ведет этот путь.

Когда мы выходим на парковку, меня внезапно окутывает скорбь. По крайней мере, мне кажется, что это скорбь. Вот только она не такая ошеломляющая, как в тот день в лесу. Она не парализует меня, как бывало прежде. Вместо этого за несколько секунд мое веселое настроение сменяется желанием разрыдаться.

– Эй, ты в порядке? – спрашивает Анджела, пока мы идем к машине.

– Нет, – шепчу я. – Я чувствую… грусть.

Ее глаза становятся круглыми, словно блюдца, и она замирает. А затем начинает оглядываться по сторонам.

– Откуда? – вскрикивает она. – Где он?

– Не знаю, – отвечаю я. – Не могу понять.

Подруга тут же хватает меня за руку и тянет к машине. Она ускоряет шаг, но при этом старается сохранять спокойствие на лице, словно ничего и не случилось. Даже не спрашивает меня, может ли сесть за руль моей машины, вместо этого идет прямо к водительскому месту.

– Пристегнись, – приказывает она, как только мы забираемся в салон. И быстро заводит машину и выруливает с парковки. – Не знаю, куда ехать, – признается она, но в ее голосе помимо страха слышится еще и возбуждение. – Думаю, нам лучше остановиться в каком-нибудь многолюдном месте. Вряд ли он настолько безумен, что набросится на нас перед толпой туристов. К тому же мне не хочется приводить его домой. – Она быстро проверяет зеркала. – Позвони своей маме. Сейчас же.

Я принимаюсь рыться в сумочке в поисках телефона. А затем звоню маме. Она берет трубку с первого же гудка.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Думаю… возможно… мы наткнулись на Чернокрылого.

– Где вы?

– В машине на сто девяносто первом шоссе, едем на юг.

– Езжайте к школе, – говорит она. – Встретимся там.

Кажется, это были самые долгие пять минут в моей жизни. Но наконец мама приземляется на парковке у Старшей школы Джексон-Хоул и забирается на заднее сиденье.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она, трогая мою щеку, словно у меня обычная лихорадка.

– Уже лучше. Кажется.

– Вы его видели?

– Нет.

Она поворачивается к Анджеле.

– А ты? Ты что-нибудь почувствовала?

Подруга пожимает плечами.

– Ничего. – В ее голосе слышится нотка разочарования.

– И что же нам теперь делать? – интересуюсь я.

– Давайте подождем, – говорит мама.

Поэтому мы ждем, ждем и еще немного ждем, но так ничего и не происходит. Мы молча сидим в машине, наблюдая, как дворники сметают капли дождя со стекла. Время от времени мама интересуется моим самочувствием, но мне трудно подобрать правильные слова, чтобы описать его. Поначалу я чувствовала дикий ужас оттого, что Семъйяза появится и убьет нас. Затем все сменилось простым страхом, что нам придется собрать вещи и уехать из Джексона, а я больше никогда не увижу Такера. Но еще через пару минут все стало легким испугом. И, наконец, смущением.

– Наверное, это была не скорбь, – признаю я. – Ведь чувство было не таким сильным, как раньше.

– Я бы удивилась, если бы он пришел за нами так скоро, – говорит мама.

– Почему? – спрашивает Анджела.

– Потому что Семъйяза слишком самолюбив, – отвечает мама как ни в чем не бывало. – Клара оторвала ему ухо и вдобавок обожгла руку и голову, и мне не верится, что он захотел бы показаться кому-то на глаза, пока не исцелится. А у Чернокрылых это происходит очень долго.

– Я думала, на них все быстро заживает, – говорит подруга. – Ну, знаете, как на вампирах или ком-то подобном.

– Вампиры, – усмехается мама. – Ну конечно. Раны Чернокрылых заживают долго, потому что они не подпитываются целительными силами этого мира. – Она снова касается моей щеки. – Ты правильно сделала, что, выйдя из закусочной, тут же позвонила мне. Даже если это оказался не Чернокрылый. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть о случившемся.

Анджела вздыхает и поворачивается к боковому окну.

– Прости, – посмотрев на маму, выдавливаю я. – Наверное, я слегка перенервничала.

– Не извиняйся, – отмахивается она. – Тебе пришлось многое пережить.

Они с Анджелой меняются местами, и уже через мгновение мама выруливает со школьной парковки и везет нас обратно в город.

– Что-нибудь чувствуешь? – спрашивает она, когда мы проезжаем мимо ресторана.

– Ничего, – пожав плечами, отвечаю я. – Кажется, я просто схожу с ума.

– Не имеет значения, была это ложная тревога или нет. Когда-нибудь Семъйяза придет за нами, Клара. И ты должна быть к этому готова.

Отлично.

– Разве можно подготовиться к нападению Чернокрылого? – саркастично интересуюсь я.

– Можно. С помощью венца, – говорит она.

На лице Анджелы тут же появляется выражение: «Я же тебе говорила».

– Ты должна научиться управлять венцом.

– Привет, кажется, ты сияешь, – говорит Кристиан, невольно пугая меня. – Ты действительно сияешь.

Я резко открываю глаза. Когда я поднялась на сцену и решила попробовать «управлять венцом», Кристиана здесь не было. Но сейчас он сидит за одним из столиков «Розовой подвязки» и с удивлением смотрит на меня, словно я приготовила для него шоу. На долю секунды наши взгляды встречаются, а затем я опускаю глаза и смотрю на свою руку. Но не вижу никакого сияния. И никакого венца.

Видимо, я могу призвать его, только когда оказываюсь в смертельно опасной ситуации.

– Какое сияние? – спрашиваю я.

Один уголок его рта приподнимается в полуулыбке.

– Видимо, у меня разыгралось воображение.

Так я и поверила. Но это не помешало возникнуть еще одному классическому «неловкому молчанию от Кристиана и Клары».

– Прости, что прервал твою тренировку овладения венцом, – прокашлявшись, говорит он. – Продолжай.

Мне следовало закрыть глаза и попробовать еще раз, но я понимаю, что это бесполезно. Мне ни за что не призвать венец, пока он смотрит на меня.

– Боже, как же это бесит! – восклицает Анджела.

Затем захлопывает ноутбук и слегка отталкивает его, а с ее губ слетает долгий и раздраженный вздох. Она просматривала сайты колледжей, пытаясь определить, куда же ей поступить, что для большинства и так не просто. Но для Анджелы все намного сложнее, ведь она считает, что должна учиться в том колледже, кампус которого является ей в видениях. А это то еще давление.

– Не удалось заполучить ту древнюю рукопись, которую увидела на «eBay»? – спрашивает Кристиан.

Подруга сердито смотрит на него.

– Очень смешно.

– Энджи, не злись, – прошу я. – Может, я могу помочь?

– Я вижу не так уж много. Только множество широких ступеней, каменные арки, а еще людей, которые пьют кофе. Это можно найти практически в каждом колледже страны.

– Ищи деревья, – говорю я. – У меня есть отличная книга, где указано, в каких районах произрастают различные сорта.

– Ну, надеюсь, мне удастся что-то разглядеть, – бормочет Анджела. – Просто мне надо подать заявление. И как можно скорее.

– Не переживай, – беззаботно говорит Кристиан, не поднимая взгляда от своей тетради, где, как мне кажется, делает домашнее задание по математике. – Ты все поймешь в свое время. – Он поднимает голову и вновь встречается со мной взглядом.

– И у тебя так было? – Я не могу не спросить, хотя и знаю ответ. – Ты понял все, когда пришло время?

– Нет, – признается он, и с его губ срывается короткий, горький смешок. – Не знаю, зачем я это сказал. На самом деле я вообще в это не особо верю. Просто дядя все время мне это твердит.

Он мало что рассказывал о своем дяде. Или о предназначении, кроме: «У меня были видения о тебе и лесном пожаре, поэтому я думал, что должен спасти тебя. Но теперь уже ничего не понимаю». Однажды Кристиан показал нам, что умеет летать, как Супермен, не хлопая крыльями, и даже продемонстрировал это, пропарив над сценой, словно Дэвид Блейн, пока мы с Анджелой и Джеффри пялились на него с открытыми ртами. И еще время от времени он выдает какой-нибудь неизвестный факт об ангелах, чтобы внести свой вклад в жизнь клуба. Думаю, он знает больше, чем мы, но все же предпочитает отмалчиваться.

– И что теперь? – интересуется Анджела с таким выражением лица, что я начинаю нервничать.

– Ты о чем? – переспрашивает Кристиан.

– Ты ведь не выполнил свое предназначение, верно?

Он молча смотрит на нее.

– Ладно, – говорит она, так и не дождавшись от него ответа. – Но ответь вот на какой вопрос: когда у тебя раньше появлялись видения, это происходило днем или ночью?

Он с минуту рассматривает тени, застывшие в глубине сцены, словно обдумывает, что ей сказать на это, а затем вновь переводит взгляд на Анджелу.

– Ночью.

– То есть ты видел вещие сны?

– Да. Кроме одного раза.

На выпускном. Мы танцевали, и нас в один и тот же момент захлестнули видения.

– Просто у Клары появился новый сон, – говорит Анджела.

Я бросаю на нее свой самый сердитый взгляд, но подруге, конечно же, все нипочем.

– И, возможно, это видение, – продолжает она. – Мы пока пытаемся разобраться.

Кристиан смотрит на меня явно заинтересованно. Оказавшись в буквальном смысле в центре внимания, я спрыгиваю со сцены и иду к ним, чувствуя на себе его пристальный взгляд.

– Что за видение? – спрашивает он.

– Возможно, это просто сон, – отвечает за меня Анджела. – Но сколько раз он уже тебе снился, Клара?

– Семь. Мне снится, как я поднимаюсь на холм в лесу, – объясняю я. – Но он не из моего… нашего видения. На небе ни облачка, а вокруг никакого пожара. Еще я вижу Джеффри, и он почему-то в костюме. И Анджелу… По крайней мере, в последний раз она точно была там. А с ней и некоторые знакомые… – Я колеблюсь на мгновение. – А еще там был ты, – признаюсь я Кристиану.

Но не собираюсь рассказывать, как он взял меня за руку и как я услышала его голос у себя в голове, хотя его губы не шевелились.

– Скорее всего, это обычный сон, – заключаю я. – Будто мое подсознание пытается что-то вытащить на поверхность. Возможно, это всего лишь мои страхи, как бывает, когда тебе снится, что ты пришел в школу голым.

– А как выглядит то место? – спрашивает Кристиан.

– В том-то и дело, что довольно странно. Оно напоминает обычный лес, но в нем есть лестница – несколько бетонных ступеней среди деревьев. И забор.

– А у тебя не появилось каких-нибудь странных снов? – спрашивает Анджела. – Какой-нибудь подсказки, которая хоть как-то объяснила бы это сумасшествие.

Кристиан наконец отводит свой взгляд, чтобы посмотреть на нее.

– Никаких снов.

– Ну, лично мне кажется, что это больше чем сон. – говорит она. – Потому что это еще не конец.

– Ты о чем?

– О вашем предназначении. Мне не верится, что после всего случившегося – видений, пожара и прочего – это закончится вот так. Нет-нет. Должно быть что-то еще.

И именно в этот момент моя эмпатия решает напомнить о себе, обрушив на меня чувства Кристиана. Решимость. Непреклонность. Жгучая тоска, от которой перехватывает дыхание. И уверенность. Чистая, абсолютная уверенность. Что Анджела права. Что это не конец. Что случится что-то еще.

Зайдя в комнату поздним вечером, я замечаю фигуру на карнизе под моим окном. И в это мгновение мамины слова о том, что Семъйяза дожидается своего часа, потому что ранен и самолюбив, чтобы прийти за нами, кажутся пустой болтовней. Значит, именно его скорбь я почувствовала на днях. От этой мысли мое сердце начинает колотиться в груди, а кровь пульсирует в висках. Я бешено оглядываюсь по сторонам в поисках хоть какого-то оружия. Но это бесполезно, потому что моя комната мало чем отличается от спальни обычной девчонки. И даже будь у меня что-то посущественнее пилочки для ногтей, что могло бы защитить меня от Чернокрылого?

«Венец, – понимаю я. – Нужно призвать венец». Но я тут же останавливаю себя, потому что кое-что еще приходит мне в голову: почему он просто стоит там? Почему до сих пор не попытался напасть на «птичку», чтобы прибить ее?

И тут я понимаю, что это не Семъйяза. Это Кристиан. Теперь, когда я достаточно успокоилась, я могу ясно ощутить его присутствие. Он пришел о чем-то рассказать мне. О чем-то важном.

Вздохнув, я натягиваю толстовку и открываю окно.

– Привет, – говорю я, и Кристиан тут же оборачивается.

Он сидит на самом краю крыши, откуда открывается прекрасный вид на горы, белоснежные вершины которых слабо светятся в темноте. Я вылезаю из окна и опускаюсь на козырек рядом с ним. На улице холодно и моросит промозглый дождик. Я обхватываю себя руками, стараясь сдержать дрожь.

– Холодно? – спрашивает он.

Я киваю.

– А тебе нет?

На нем лишь черная футболка и джинсы «Свен», правда, в этот раз серые. Меня тут же охватывает злость из-за того, что я узнаю его одежду.

– Немного, – пожав плечами, отвечает он.

– Анджела считает, что обладатели ангельской крови должны быть невосприимчивы к холоду. Потому что без этого не обойтись при полетах на большой высоте. – Тело вновь сотрясает дрожь. – Но мне, видимо, этой способности не досталось.

Кристиан ухмыляется.

– Возможно, эта способность доступна только зрелым обладателям ангельской крови.

– Эй, ты только что назвал меня незрелой?

– Нет, – восклицает он, и его ухмылка превращается в широкую улыбку. – Я бы не посмел ляпнуть такое.

– Хорошо. Потому что из нас двоих не я подглядывала в чужое окно.

– Я не подглядывал, – протестует он.

Верно. Он пришел рассказать нечто важное.

– Ты, может, на знаешь, но существует одно невероятное изобретение под названием сотовый телефон, – дразнюсь я.

– Знаю, но у нас с тобой всегда такие задушевные разговоры по телефону, – отвечает он.

На секунду воцаряется тишина, а затем мы начинаем дружно смеяться. Он прав. Я не знаю, почему сейчас мне легче с ним общаться, но это так. А значит, мы сможем поговорить. Это настоящее чудо.

Он поворачивается ко мне, и его колено касается моего. В тусклом свете его глаза кажутся темно-зелеными.

– Забор, который ты видела в своем сне, – из сетки и находится справа от лестницы, ведущей на холм, – говорит он.

– Откуда ты…

– Лестница местами заросла мхом, а перила металлические и покрыты черной краской?

Я пристально смотрю на него.

– Верно.

– Слева за деревьями стоит каменная скамья, – продолжает он. – А рядом растет куст розы. Но он никогда не цветет… потому что там слишком холодно.

Кристиан отводит взгляд, и на минуту между нами повисает тишина. Внезапный порыв ветра взъерошивает его волосы, и он тут же откидывает их с лица.

– Тебе тоже снится этот сон? – шепчу я.

– Не так, как тебе. Вернее, мне постоянно снится это место, но… – Он вздыхает и ерзает, словно ему не по себе, а потом вновь поворачивается ко мне. – Я не привык говорить об этом, – объясняет он. – И даже научился мастерски уходить от темы.

– Все в порядке…

– Нет, я расскажу тебе все. Ты должна знать. Но мне не хотелось говорить об этом при Анджеле.

Я прячу подбородок в ворот толстовки и скрещиваю руки на груди.

– Моя мама умерла, – наконец говорит он, – когда мне было десять лет. И я даже не знаю, как это случилось. Дядя не любит говорить об этом, но думаю… Думаю, ее убил Чернокрылый. Просто в один прекрасный день она помогала мне за завтраком подготовить карточки с делением в столбик, отвезла меня на учебу, поцеловала на прощание на виду у всех мальчиков в школе… – Его голос дрожит. Он замолкает и, отведя взгляд, слегка прочищает горло. – А затем меня выводят из класса и говорят, что произошел несчастный случай. И она умерла. Через какое-то время мне все же позволили увидеть ее. Но я ничего не почувствовал. Это было просто… тело.

Он смотрит на меня, и я вижу, как сверкают слезы в его глазах.

– Ее надгробие у скамьи. Белой скамьи под осинами.

От этих слов у меня в голове все туманится.

– Что?

– Это кладбище Аспен-Хилл, – объясняет он. – Это не совсем кладбище… Вернее, там есть могилы, цветы и тому подобное, но это еще и часть леса – прекрасное место среди деревьев, где царит тишина и открывается прекрасный вид на округ Титон. Это, наверное, самое спокойное место из всех, что я знаю. Я прихожу туда иногда, чтобы подумать и…

Поговорить со своей мамой. Он идет туда, чтобы поговорить со своей мамой.

– Когда ты рассказала про лестницу, холм и забор, я тут же узнал это место, – тихо признается он.

– Ты понял, что мне снится кладбище, – говорю я.

– Мне жаль, – шепчет он.

Я смотрю на него, с трудом подавляя крик, пока в голове все складывается в единую картинку: люди в костюмах, мое черное платье, все идут в одном направлении, горе, которое я чувствую, мрачные взгляды, направленные на меня, и утешение Кристиана. У всего этого есть смысл.

И во сне я чувствую скорбь не Чернокрылого, а свою.

Она моя.

А значит, кто-то, кого я люблю, умрет.

5

Приди, мой сон

– Клара? Ты вообще с нами?

Мама толкает меня в плечо. Я моргаю, а затем выдавливаю улыбку мисс Бакстер, школьному психологу. Она улыбается мне в ответ.

– Что ты думаешь? – спрашивает она. – У тебя уже есть какие-то мысли о том, кем ты хочешь стать? Какие-нибудь видения относительно твоего будущего?

Я перевожу взгляд на маму. Ох, с видениями-то у меня как раз все в порядке.

– Вы имеете в виду колледж? – спрашиваю я, вновь посмотрев на мисс Бакстер.

– Ну да, образование играет большую роль в формировании вашего будущего, поэтому мы готовы помогать с поступлением в колледж всем нашим ученикам и, конечно же, такой яркой, одаренной девушке, как ты. Но каждый человек уникален, независимо от того, поступит он в колледж или нет.

Я опускаю взгляд на свои руки.

– Я еще и сама не знаю, какую профессию хочу получить.

Она с преувеличенным воодушевлением кивает.

– В этом нет ничего страшного. Многие школьники еще не решили, куда поступать. Но, может быть, ты уже просматривала сайты колледжей или ездила на день открытых дверей в университеты?

– Да, нескольких.

Или ни одного.

– Думаю, это хорошее начало, – говорит мисс Бакстер. – Почему бы тебе не почитать информацию на рекламных проспектах, которые я повесила у кабинета. А затем стоит составить список из пяти колледжей или университетов, которые тебе нравятся, и с указанием, почему. И после этого мы сможем начать готовить заявление.

– Спасибо вам огромное. – Мама встает и пожимает руку мисс Бакстер.

– У вас особенная девочка, – говорит та, и мне приходится постараться, чтобы не закатить глаза. – Уверена, впереди ее ждут великие дела.

Я неловко киваю, и мы выходим оттуда.

– Знаешь, она права, несмотря на то, что ее слова звучали заученно, – говорит мама, когда мы выходим на парковку. – Тебя ждут великие дела.

– Ну-ну, – бормочу я.

Мне хочется ей верить, но не получается. Все, что я вижу в своем ближайшем будущем в последние дни, – это неисполненное предназначение и грядущая смерть близкого мне человека, к которой приведут какие-то запутанные события.

– Сядешь за руль? – спрашиваю я маму, чтобы сменить тему.

– Нет, лучше ты. – Она роется в сумочке в поисках своих огромных солнцезащитных очков в стиле Одри Хепберн, в которых она с шарфом на голове и длинным плащом напоминает кинозвезду.

– Что происходит? – спрашивает она. – Я чувствую, что тебя что-то беспокоит, и это никак не связано с поступлением в колледж. Все сложится само, Клара, и тебе не стоит переживать.

Как же меня бесит, когда она говорит, что мне не стоит переживать. И обычно это происходит именно тогда, когда у меня есть чертовски хорошая причина для беспокойства. Похоже, это единственное, что мне остается: переживать о том, на чью могилу я иду в своем видении. О том, что, кто бы это ни был, он окажется там из-за того, что я сделала или должна сделать. О том, что приливы скорби, которые я ощущаю в последнее время, означают, что Семъйяза летает по округе, выжидая удобного момента, чтобы убить кого-то из моих любимых людей.

– Да ничего особенного, – говорю я.

Мы садимся в машину, и я вставляю ключ в замок зажигания. Но не завожу двигатель.

– Мам, а что произошло между тобой и Семъйязой?

К моему удивлению, ее ни капли не напугал мой вопрос. И к еще большему удивлению, она мне отвечает:

– Это было очень давно. Мы с ним… дружили.

– Ты подружилась с Чернокрылым.

– Поначалу я не знала, что он Чернокрылый. А считала, что он настоящий ангел.

Не представляю, как можно было принять Семъйязу за настоящего ангела.

Правда, я и ангелов-то никогда не встречала.

– Ого. А что, ты дружишь с многими ангелами? – насмешливо спрашиваю я.

– С немногими.

– С немногими, – повторяю я.

Она что, издевается надо мной? Или действительно знает нескольких ангелов?

– С несколькими.

– Анджела думает, что Семъйяза – кто-то вроде лидера, – говорю я.

– А, – кивая, протягивает мама. – Она нашла Книгу Еноха?

– Да.

– Это действительно так. Он был лидером Хранителей. Но очень давно.

Ого. Она на самом деле решила что-то рассказать мне.

– А что именно делают Хранители? – спрашиваю я. – Ну, кроме как наблюдают за происходящим.

– Хранители отказались от рая, чтобы жить с человеческими женщинами, – говорит она.

– А Богу не понравилось, что ангелы связались с человеческими женщинами.

– Дело не в том, что Богу это не понравилось, – объясняет она. – А в том, что ангелы не живут в линейном времени, как мы с тобой, поэтому их отношения с человеческими женщинами почти невозможны, им ведь пришлось бы оставаться в одном и том же времени в течение длительного периода.

Ох, опять эти штуки со временем.

– Нам сложно до конца понять, как они живут, постоянно перемещаясь между различными гранями реальности, сквозь пространство и время. Ангелы не просто сидят на облаках и смотрят на нас сверху вниз. Они все время работают.

– Настоящие трудоголики, да? – пошутила я.

На ее лице на мгновение вспыхивает легкая улыбка.

– Именно.

– И что же сделали Хранители? Уволились?

– Да. И Семъйяза стал первым, кто предупредил о своем уходе за две недели, если следовать твоей аналогии.

– А что случилось потом?

– Хранители взяли в жены человеческих женщин, завели детей, и какое-то время все шло хорошо. Думаю, они чувствовали небольшую скорбь оттого, что находились вдали от рая, но могли совладать с ней. Они были счастливы. И хотя они никогда по-настоящему не принадлежали земле, их дети жили долго и счастливо, и у них появились свои дети, а у тех свои – и так далее, пока на земле не стало нефилимов больше, чем людей. И это превратилось в проблему.

Я вспоминаю, как Анджела пересказывала Книгу Еноха.

– И тогда Бог обрушил на землю потоп, – заключаю я.

– Да, – подтверждает мама. – А Семъйяза… – Она замолкает, по-видимому, раздумывая, сколько может мне рассказать. – Семъйяза не смог спасти свою семью. Его дети, внуки и правнуки утонули все до единого.

Неудивительно, что мужик взбесился.

– Именно тогда Хранители присоединились к другим Чернокрылым и объявили войну небесам, – говорит она.

– Другим Чернокрылым?

– К Сатане и его прихвостням.

Мне становится смешно от мысли, что у Сатаны есть своя свита, хотя я и понимаю, что в этом нет ничего смешного.

– Они сражаются с властью Бога и пытаются нарушить планы небес при каждом удобном случае, – объясняет мама. – Но их стремление вызвано не скорбью, а чистейшим злом, противоречащим их сущности.

– Ого. Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

– Мне рассказал это Сэм.

– Потому что вы подружились.

– Да, – подтверждает она. – Когда-то давно.

Это все еще не укладывается у меня в голове.

– Ты же знаешь, что он в тебя влюблен? – говорю я, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

Она приглаживает шарф на голове.

– Откуда ты знаешь?

– Когда он коснулся меня, я смогла прочитать, что он думает о тебе. Вернее, сначала он думал обо мне. Но после твоего появления он полностью переключился на тебя. Я видела тебя в его мыслях. Но ты выглядела по-другому. У тебя были короткие каштановые волосы и… – я замолкаю, чтобы не сболтнуть о сигаретах, – толстый слой помады. Он определенно одержим тобой и твоей помадой.

Мама поднимает руку, словно хочет дотронуться до шеи, где, будь она нормальным человеком, все еще оставались бы синяки от удушающей хватки Семъйязы.

– Как же мне повезло, – говорит она.

Я вздрагиваю, вспоминая ощущение его холодных рук, скользящих под моей рубашкой.

– Если бы ты чуть задержалась, он бы меня… – Мой голос срывается, не давая закончить предложение.

Она хмурится.

– Чернокрылые не насилуют. Они предпочитают соблазнять. А потом перетягивать на свою сторону.

– А как же мама Анджелы? – напоминаю я. – Ее ведь изнасиловали.

– Да, так она говорит.

– Ты думаешь, это неправда?

– Не знаю. Меня же там не было.

– Ну, мне кажется, что Семъйяза собирался сделать это со мной, – говорю я. – Потому что там даже намека не было на соблазнение.

– В тот день он вел себя странно, – говорит она. – Все, что он говорил, все эти театральные выпады и клише больше напоминали игру захудалого актера. А это на него не похоже. Он словно пытался что-то доказать.

– Но ведь там были только мы с тобой.

– И кое-кто еще, – загадочно добавляет она. – Тот, кто всегда следит за нами.

Ох. Кажется, она имеет в виду Бога. Он же всевидящий. Да уж.

Мама поджимает губы и кривится, словно ей больно.

– Мне жаль, что тебе пришлось пережить это.

– Мне тоже.

– А знаешь, я тут подумала, давай съездим в город и поедим мороженое, – меняет она тему с облегчением в голосе. – Может, даже прогуляемся по магазинам.

– Не могу, – признаюсь я. – Мы с Такером собирались днем съездить на рыбалку.

– Ох, – выдыхает она, пытаясь скрыть свое разочарование.

– В последнее время мы мало с ним виделись, потому что он все свободное время проводит на новой работе в магазине «Шляпы, седла и все для сплавов»…

– Нет, все в порядке, – говорит она. – Езжай к нему.

Интересно, она действительно переживает из-за моих отношений с Такером? Или по-прежнему не одобряет их?

– Может, проведем вместе время на выходных?

– Конечно, – соглашается она. – С удовольствием.

– Договорились.

И мне больше ничего не остается, как повернуть ключ в замке зажигания, завести машину и отправиться домой.

Есть что-то магическое в том, как идеально вписывается моя голова в изгиб шеи Такера, пока мы лежим в обнимку. Я вдыхаю его запах – восхитительную смесь земли, сена и его собственного мужского аромата, с нотками лосьона после бритья и спрея от насекомых – и на мгновение все мои тревоги испаряются. Здесь только я и он, окруженные тихими водами, которые покачивают лодку, да частички пыли, мерцающие в теплом воздухе. Мама описывала мне рай как необычайно светлое место. Но если бы у меня была возможность выбирать, то он был бы таким. На озере с Такером. Я даже согласна на комаров и прочую живность.

– Мне так этого не хватало, – говорю я, еле сдерживая зевок.

И чувствую, как он улыбается мне в волосы.

– Мне тоже. Твои волосы пахнут ветром, ты знала об этом?

Да, вот такая мы с Такером пара, постоянно нюхаем друг друга.

Я поднимаю голову, чтобы поцеловать его. Все начинается со сладких, медленных и ленивых поцелуев, но их быстро сносит волна страсти. Я отстраняюсь на секунду, и наше дыхание смешивается. Прижимаюсь к нему ближе, практически развалившись на нем и сплетя наши ноги. Такер поднимает руку и обхватывает мою голову ладонями, а затем снова целует меня. С его губ слетает полусмешок, полустон, который сводит меня с ума, пока одна из его рук опускается на мое бедро, чтобы подтянуть меня повыше. Я скольжу пальцами по его шее, а затем по груди, ощущая сильные удары его сердца. Я так люблю его. И в этот момент понимаю, что, если бы попыталась призвать венец, у меня бы точно это получилось.

Такер отстраняется.

– Боже, – выдыхает он.

– Ты все еще думаешь, что тебя поразит молния, если мы… ну, ты знаешь… – поддразниваю я, выгнув бровь и смотря на него своим, как мне кажется, самым соблазнительным взглядом.

Он одаривает меня какой-то вымученной и слегка ошеломленной улыбкой.

– В детстве мама часто говорила мне, что если я пересплю с кем-то до свадьбы, то мой… член почернеет и отвалится.

У меня вырывается удивленный смех.

– Серьезно?

– Да, и я ей верил.

– Значит, ты не собираешься заниматься сексом до свадьбы? А если ты не женишься до тридцати лет?

– Не знаю, – вздыхает он. – Просто я так сильно тебя люблю, что боюсь все испортить.

Я киваю, хоть и не понимаю его.

– Значит, у нас все будет хорошо.

– Верно.

– Потому что ты боишься.

– Эй!

– Ладно, – вздохнув отступаюсь я. – Хотя это не так уж весело.

Он резко переворачивает меня на спину и нежно прижимает к одеялу, расстеленному на дне лодки.

– Тебе кажется, что это не весело? – возмущается он, а потом целует до тех пор, пока мои внутренности не превращаются в кашу, а голова не начинает кружиться.

Много, очень много минут спустя мы на самом деле приступаем к рыбалке. У меня все еще отстойно это получается. Но при этом мне нравится сам процесс. А вот Такер – настоящий заклинатель рыбы.

– Плыви, малыш, – тихо говорит он, осторожно снимая с крючка сверкающего лосося Кларка. – В следующий раз будешь умнее.

Он отпускает рыбу обратно в воду, и та уносится прочь, отблескивая зеленью и серебром в волнах. Такер переводит на меня взгляд, и на его лице появляется хитрая ухмылка.

– Хочешь поцеловать меня сейчас? – подняв испачканные рыбой руки, спрашивает он.

– Хм, звучит заманчиво, но нет, – отвечаю я. – Думаю, нам лучше вести себя примерно.

– Очень смешно, – говорит он, сматывая леску, – просто обхохочешься.

На солнце наплывает облако, и воздух становится холоднее. Вокруг повисает тишина. Даже птицы перестают петь. И я невольно начинаю дрожать.

– Дать тебе рубашку? – спрашивает Такер, как настоящий джентльмен.

– Нет, не надо. Я стараюсь приучить свой организм к холоду.

Он смеется.

– Удачи тебе. Думаю, в этом году уже не будет таких теплых дней, как сегодня, чтобы ловить рыбу здесь.

Он надевает приманку на крючок и вновь забрасывает в реку. И почти сразу же у него клюет. Все та же рыба.

– Ты заслуживаешь оказаться на тарелке, – говорит он лососю, но все же отпускает обратно в воду. – Плыви! Найди свою судьбу. И держись подальше от блестящих крючков.

По какой-то безумной причине его слова напоминают мне разговор с консультантом в школе.

– Ты так много работаешь в последние дни… – начинаю я.

– Не напоминай мне.

– Чтобы купить новую лошадь?

– И новый грузовик. Правда, под новым я подразумеваю подержанный или, скорее, на последнем издыхании, так как это все, что я смогу сейчас себе позволить.

– Ты не откладываешь деньги на колледж? – спрашиваю я.

Плохой вопрос. И это понятно по тому, как Такер старательно не поднимает на меня глаз, сосредоточившись на сматывании удочки.

– Нет, – с напускной легкостью говорит он. – После школы я останусь на ранчо. Папа повредил колено этой весной, а мы не можем себе позволить нанять еще одного помощника. Поэтому я решил остаться.

– Ох. – А что еще можно на это сказать? – Ты уже встречался с мисс Бакстер?

– Да, – с усмешкой говорит он. – Она договорилась о собеседовании с Университетом Северной Аризоны на следующей неделе. Возможно, через год или два я продолжу учиться, ведь этого от меня все ждут.

– А что бы ты изучал? Какую бы специальность выбрал?

– Наверное, сельское хозяйство. Или лесное хозяйство, – потирая затылок, говорит он.

– Лесное хозяйство?

– Чтобы стать рейнджером.

Я представляю, как сексуально он выглядел бы в зеленой форме рейнджера и шляпе, как у медведя Смоки[5].

– Кстати, уже поздно. Поедем домой? – спрашивает он.

– Конечно.

Я сматываю леску и кладу свою удочку на дно лодки рядом с удочкой Такера. Он заводит мотор, и через несколько минут мы уже скользим по глади воды к причалу. Мы ничего не говорим, но он вдруг вздыхает. А затем замедляет ход и вовсе останавливается. Лодка слегка покачивается на волнах посреди озера, пока солнце садится за горы.

– Я не хочу уезжать, – через минуту говорит он.

Я с удивлением смотрю на него.

– Не хочешь уезжать?

Он показывает на высокие голубоватые горы позади нас и на серую цаплю, которая скользит над самой водой в лучах заходящего солнца.

– Это место для меня все. Именно тут я хочу быть.

Я понимаю, что он говорит не о сегодняшнем дне, озере или этом моменте. Он говорит о своем будущем.

– Даже если я отправлюсь в колледж, то все равно вернусь сюда, – говорит он. – Чтобы провести здесь всю свою жизнь.

Он смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я начала возражать. Но вместо этого я пересекаю лодку и обнимаю его за шею.

– Я понимаю тебя, – шепчу я.

Он расслабляется.

– А ты? Чего хочешь ты?

– Я тоже не хочу уезжать. Хочу остаться здесь. С тобой.

Ночью, стоит мне только закрыть глаза и погрузиться в дрему, как начинает звонить мой телефон. Я решаю не обращать на него внимания и жду, пока он переключится на голосовую почту, потому что хочу поскорее уснуть и выяснить, кто же умрет. Но телефон начинает звонить снова. А затем еще раз. Видимо, кто бы мне ни названивал, он не собирается отступать. А значит это…

– Так, Энджи, надеюсь, ты скажешь мне что-нибудь хорошее, потому что уже поздно и…

Она смеется слегка безумным и счастливым смехом, какого я раньше от нее никогда не слышала.

– Я еду в Стэнфорд, Клара. Эти деревья… твоя идея присмотреться к деревьям оказалась верной.

– Круто! Это же суперский университет. Как же здорово, Энджи!

– Я знаю. Веришь, нет, я была готова отправиться куда угодно и думала, что окажусь в каком-нибудь захолустье, о котором никто и никогда не слышал, потому что предназначение важнее всего. Так что никак не ожидала, что это окажется Стэнфорд. И это великолепно.

– Я рада за тебя.

По крайней мере, пытаюсь порадоваться. Я выросла недалеко от Стэнфорда. И все еще воспринимаю его как родное место.

– Но это не все, что я хотела тебе сказать.

Я готовлюсь к еще более потрясающим новостям, например, что ей дадут полную стипендию или что настоящий живой ангел посетил ее комнату, оставив записку с четким описанием ее предназначения и того, что нужно для этого сделать. Этакую памятку небес.

– Ладно. И что же еще? – спрашиваю я, когда молчание затягивается.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

– Куда?

– В колледж, глупышка. Я еду в Стэнфорд и хочу, чтобы мы учились там вместе.

Уже три часа ночи, а я все еще не могу заснуть. Все это время я ворочалась на кровати, не в силах унять безумные мысли, вертевшиеся в голове. Мама дружила с падшим ангелом. Необходимость определиться с дальнейшей учебой. Кристиан. Предназначения, которые могут затянуться на сотню лет. Потоп, убивший всех обладателей ангельской крови на земле. Анджела и ее желание, чтобы я поехала с ней в Стэнфорд. Такер, мечтающий провести здесь всю свою жизнь. Мисс Бакстер, такая поддерживающая и милая, что это раздражает. И конечно же, чья-то скорая смерть. Вот только чья? Я до сих пор этого не знаю.

Не выдержав, я встаю с кровати и спускаюсь на первый этаж. А там с удивлением обнаруживаю маму, которая сидит за кухонным столом, укутанная в шаль, и сжимает в руках чашку, словно пытается согреться. Увидев меня, она улыбается.

– Оказывается, не я одна мучаюсь от бессонницы, – говорит она. – Будешь чай?

– Конечно.

Я беру чайник с кухонной стойки и наливаю себе чашку. После чего добавляю туда сливки и сахар, а затем несколько минут рассеянно помешиваю чай.

– Что случилось? – наконец не выдерживает мама.

– Ничего, – отвечаю я. – Все в порядке. Ох… Анджела решила поступать в Стэнфорд.

Ее брови взлетают вверх.

– Стэнфорд. Впечатляюще.

– Ну, она еще не подала туда заявление, но думает, что ее предназначение должно исполниться там.

– Понятно.

– А еще она хочет, чтобы я поехала с ней. – С моих губ срывается смешок. – Как будто у меня есть шансы попасть в Стэнфорд.

– А почему нет? – нахмурившись, интересуется мама. – Ты же учишься на отлично.

– Да ладно тебе, мама. Для этого одних оценок мало. И как бы хорошо я ни училась, для такого университета нужно… быть президентом дискуссионного клуба, или строить дома для бедняков в Гватемале, или сдать Академический оценочный тест. Вот только я ничего из этого не делала. – Я встречаюсь с мамой взглядом. – С тех пор как я приехала в Вайоминг, все мои мысли были только о предназначении.

– Вечеринка жалости к себе закончилась? – сделав глоток чая, спрашивает она.

– Думаю, да.

– Хорошо. Ее никогда не стоит затягивать. А то это плохо сказывается на цвете лица.

Я корчу маме рожицу.

– У тебя есть одно огромное преимущество при поступлении в Стэнфорд.

– Да? И какое же?

– Там училась твоя бабушка, и она каждый год жертвует университету довольно большую сумму.

Я пристально смотрю на нее. Моя бабушка? Но у меня нет бабушки. Мамина мама умерла при родах еще в тысяча восемьсот девяностом году.

– Ты про папину маму?

Я никогда и ничего о ней не слышала. Никто из моих родителей никогда не рассказывал мне о своих семьях.

– Нет, – говорит мама с легкой улыбкой на лице. – Я говорю про себя. В тысяча шестьдесят седьмом году я окончила исторический факультет Стэнфорда. Тогда меня звали Марго Уитфилд. И согласно официальным данным она считается твоей бабушкой.

– Марго Уитфилд, – повторяю я.

– Да.

Я недоверчиво качаю головой.

– Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

– Так и есть, – легко соглашается она, несказанно удивив меня этим. – Когда живешь так долго, как я, то проживаешь несколько жизней, которые со временем воспринимаются как жизнь других людей. Как другие версии самого себя. Так что Марго Уитфилд тебе незнакома.

В голове всплывает Семъйяза. Он назвал маму Мэг, и в его памяти она сохранилась как ухмыляющаяся девушка с коротко остриженными каштановыми волосами. И она мне определенно незнакома.

– Так какой же была Марго Уитфилд? – спрашиваю я. – Кстати, Марго красивое имя.

– Она была свободна духом, – говорит мама. – И, боюсь, немного хиппи.

Я тут же представляю себе маму в одном из тех струящихся платьев из полиэстера, с крошечными солнцезащитными очками на носу и с маргариткой в волосах, покачивающуюся под музыку на фестивале в Вудстоке или протестующую против войны.

– И ты принимала наркотики?

– Нет, – слегка возмущенно восклицает она. – Да, у меня был бунтарский период, но он пришелся вовсе не на шестидесятые. Скорее уж на двадцатые.

– Тогда почему ты упомянула хиппи, если не бунтовала?

– Мне тяжело дался конформизм пятидесятых, – поколебавшись, признается она.

– А как тебя звали в пятидесятые?

– Мардж, – смеясь, отвечает она. – Но даже не вздумай представлять меня типичной домохозяйкой.

– Потому что у тебя не было мужа.

– Верно.

Об этом мне уже известно. Когда я только узнала, что мама ангел, меня не покидали мысли, что она уже бывала замужем несколько раз и у меня где-то ходят братья и сестры. Но она заверила меня, что это не так.

– Но в твоей жизни был человек, который делал тебе предложение?

Этого я у нее никогда не спрашивала. Но в последнее время она довольно откровенна со мной, так что я решила попытать удачу.

Мама на минуту закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Да.

– Когда?

Она смотрит мне в глаза.

– В пятидесятые годы. И давай вернемся к Марго Уитфилд, пожалуйста.

Я киваю.

– Значит, ты выпускница Стэнфорда? Кстати, а сколько у тебя высших образований?

– Четыре, – говорит она с явным облегчением от того, что я не стала продолжать тему про пятидесятые. – Я изучала «Сестринское дело», «Историю», «Международные отношения» и «Программирование».

Несколько мгновений я пыталась уложить все это в голове.

– «Международные отношения»?

– Я бы рассказала тебе об этом, но тогда мне придется тебя убить.

– Только не говори мне, что ты была шпионкой.

На мамином лице появляется милая улыбка.

– Так вот почему ты все время твердишь мне расслабиться и не зацикливаться на образовании. Ведь мне и не нужно выбирать одну профессию. Когда в запасе есть сотни лет, можно изучить все, что только интересует.

– Можно многое сделать, когда живешь долго, – соглашается она. – Так что у тебя есть время. Но если ты решишь поехать в Стэнфорд с Анджелой, уверена, вы там весело проведете время.

– Я подумаю об этом, – говорю я.

Вот только если я уеду с Анджелой, то Такер останется здесь. И нам придется поддерживать отношения на расстоянии, а эта мысль не очень меня радует.

Около четырех утра я заползаю обратно в постель. Сил уже не осталось, так что во мне теплится надежда поспать хотя бы пару часов до будильника. Но меня тут же затягивает в сон о кладбище, который не дает и капли успокоения.

Несколько секунд я пытаюсь бороться с видением, пока поднимаюсь на холм. Но поняв, что все бесполезно, успокаиваюсь и напоминаю себе, что сама хотела сюда попасть. А затем сдерживаю внезапно нахлынувшие тревогу и отчаяние, чтобы наконец выяснить, кто же умрет. «Оглянись по сторонам, – говорю я себе. – Посмотри, кого не хватает. Кого нет из тех, кто должен быть здесь».

Рядом со мной находится Джеффри. Я зову его по имени, и он, как всегда, отвечает мне: «Давай покончим с этим». Мне хочется спросить, чьи это похороны, но не получается выдавить и слова. Сейчас всем управляет Клара из сна, которая сосредоточена только на том, чтобы переставлять ноги, и отчаянно желает заплакать. «Если бы я могла расплакаться, – думает она (думаю я), – тогда, возможно, боль бы слегка поутихла».

Так что мне остается лишь наблюдать за происходящим. Теперь, когда мне известно, что я на кладбище и сейчас идут похороны, мне это кажется совершенно очевидным. Все вокруг одеты в черные наряды. Под деревьями то там, то тут виднеются надгробия. Я старательно отмечаю все детали, не обращая внимания на бушующее внутри горе.

«На улице весна», – понимаю я. Листья на деревьях и трава – ярко-зеленые. В воздухе парит аромат свежести, который всегда бывает после весеннего дождя, смывающего последние остатки снега. А на склоне распустились первые полевые цветы.

Значит, это произойдет весной.

Я отчетливо вижу Анджелу, шагающую чуть поодаль в длинном фиолетовом платье. А затем мистера Фиббса, моего учителя английского. Присмотревшись, я узнаю еще несколько человек из школы, возможно, потому, что школа в Джексоне – это единственное место, где я кого-то знаю. Сюда пришли миссис Лоуэлл, секретарь директора школы, ее рыжеволосая дочь Эллисон, Кимбер Лейн, подруга Джеффри, Ава Питерс. Венди шагает рядом с родителями и прижимает к груди белую розу. Ее лицо выглядит бледнее, чем обычно, а голубые глаза покраснели и опухли. У нее явно нет проблем с тем, чтобы поплакать.

Но кого же не хватает?

Теплые пальцы переплетаются с моими. Я смотрю на Кристиана. Он сжимает мою руку. Но мне не следует позволять ему этого. Ведь у меня есть Такер.

«Ты справишься», – раздается голос Кристиана у меня в голове. В нем нет ни капли сомнений. Или колебаний. Он не беспокоится, что сейчас появится Такер и начнет возмущаться, что Кристиан держит меня за руку.

И тут мой живот сжимается. Такер.

6

Рано или поздно

– Еще пять минут, ребята.

Мы на политологии, и я не свожу взгляда с Такера, который решает тестовое задание по Конституции США. Своё я закончила еще пятнадцать минут назад, поэтому сейчас наблюдаю, как он, склонившись над бумагой, хмурится, вчитывается в слова и отбивает карандашом по столу сумасшедший ритм, словно это помогает ему вспомнить ответы. Вот только дела у него, судя по всему, идут не очень хорошо. В любое другое время его расстроенный и сосредоточенный вид показался бы мне очаровательным, но сейчас я могу думать лишь об одном: «Кому какое дело до дурацкого теста по политологии, если ты скоро умрешь?» И это случится лишь по моей вине.

«Перестань, – одергиваю я себя. – Перестань так думать. Ты не знаешь наверняка».

Но мне кажется, что знаю. Судя по всему, Такер должен был погибнуть при пожаре. И если бы я не отказалась от своего предназначения и не улетела бы искать его, он бы умер в том лесу у водохранилища Палисейдс. Такова была его судьба. Я должна была выбрать Кристиана. А Такер – умереть. И теперь мои сны показывают, что все случится снова. Мы с Кристианом вновь идем по лесу. А Такер мертв.

Только в этот раз у меня не остается выбора. И еще несколько месяцев мне придется мучиться из-за этого.

Но я поняла одно: не имеет значения, сколько времени мне дадут, я всегда буду выбирать Такера. И мне плевать, если это нарушит мое предназначение.

Я не позволю ему умереть.

Правда, проблема еще в том, что я не знаю, как это произойдет и как это остановить. Кажется, я попала в фильм «Пункт назначения», где герои должны были погибнуть в авиакатастрофе, но в последнюю минуту сошли с самолета, и теперь смерть охотилась на них, потому что они не должны были остаться в живых. Так что я мысленно перебирала самые безумные сценарии, такие как: а) Такер попадет в аварию; б) подавится куском мяса за ужином; в) в него ударит молния, потому что дождю нет конца и края; г) он поскользнется в ванной, ударится головой и захлебнется; д) в его дом попадет метеорит. А что мне еще оставалось делать? Я не могла находиться с ним круглые сутки напролет. И меня так это злило, что я даже пару раз по ночам пробиралась в его дом, чтобы удостовериться, что с ним ничего не случится, пока он спит. А то вдруг его комиксы случайно воспламенятся, а меня не будет рядом. Да, это было глупо и скорее в стиле Эдварда Каллена, но больше ничего не приходило мне на ум. Слава богу, Такер больше не участвовал в родео, потому что я точно не смогла бы смотреть, как он пытается удержаться на быке.

Так что я стала самоназначенным опекуном. И теперь каждое утро заезжала за ним перед школой и отвозила нас на занятия с такой маленькой скоростью, что он начал дразнить меня, мол, я вожу машину, как старушка. Конечно же, он заметил, что что-то не так. От внимания Такера мало что может ускользнуть. Кроме того, зная, что он умрет, мне с трудом удавалось сохранять спокойствие рядом с ним.

Например, сегодня утром мы сидели в столовой во время перемены на завтрак, и тут в районе входной двери раздался громкий хлопок. Думаю, не трудно догадаться о моей реакции. Я рванула к Такеру с такой скоростью, что мама бы меня отругала за это, и в мгновение закрыла собой Такера. Замерев и стиснув руки в кулаки, я ждала, что же произойдет дальше, пока не услышала, как несколько мальчишек подкалывают какого-то придурка, решившего раздавить банку с содовой. Чертову банку с содовой! И теперь друзья поздравляли парня с тем, как громко это получилось сделать.

А в это время Такер смотрел на меня, как и Венди, не донеся рогалик до рта. Все, кто сидел с нами за столом, смотрели на меня.

– Ничего себе, – выдохнула я, приходя в себя. – Как я испугалась. Нельзя же так делать.

– Нельзя сжимать металлические банки? – спросила Венди. – Ты чересчур нервная, тебе не кажется?

– Эй, я жила в Калифорнии, – попыталась объясниться я. – Нас даже в школу пропускали только через металлоискатели.

Но Такер так и продолжал смотреть на меня, сдвинув брови.

И сейчас, наблюдая, как он мучается над вопросами теста, я подумываю о том, чтобы все рассказать ему. Ведь если я это сделаю, между нами не останется никаких секретов и лжи. И это будет честно. Но в то же время и ужасно. А еще слишком эгоистично.

Что, если я ошиблась? Я ведь до последнего думала, что мои видения велели мне спасти Кристиана, а это оказалось не так. И это не та новость, которой следует делиться, если в ней полностью не уверен.

Но что, если я права? Окажись я на его месте, хотелось бы мне знать о своей смерти?

Я скольжу взглядом мимо Такера и натыкаюсь на Кристиана, сидящего в двух рядах от нас. Он тоже уже закончил решать свое задание. Словно почувствовав что-то, он поднимает голову и смотрит на меня. На его лице появляется легкая улыбка, а затем он косится на Такера, который не поднимает головы от листочков.

«Отличный трюк ты сегодня исполнила в столовой», – внезапно раздается голос Кристиана у меня в голове.

У меня в голове! И это так удивляет меня, что я теряю дар речи. Неужели он читает мои мысли сейчас? А может, он мог читать их все это время? Я разрываюсь от желания ответить ему или попытаться оградиться от него.

«Ох, ты все видел?» – наконец отвечаю я, пытаясь отправить свои слова ему, как делала это с мамой во время нападения Чернокрылого в лесу. Мы тогда так с ней вели целую беседу.

Вот только я не уверена, что Кристиан услышал меня.

«Ты в порядке?» – встретившись со мной взглядом, спрашивает он.

«Все хорошо». – Я отвожу глаза.

– Ручки на стол, – объявляет мистер Андерсон. – Сдайте свои тесты, а затем можете идти.

Такер вздыхает и с хмурым видом отправляется к столу мистера Андерсона. Когда он возвращается обратно, я одариваю его своей самой сочувствующей улыбкой.

– Не очень хорошо написал, да?

– Я не учил ничего, – признается он, когда мы собираем свои вещи и направляемся в коридор.

И все это время я старательно избегаю Кристиана.

– Так что это все моя вина, – продолжает Такер. – Как сказал бы мой папа, я сгораю на работе. А завтра у меня еще контрольная по испанскому, которую, скорее всего, я напишу не лучше.

– Давай помогу тебе, – предлагаю я. – Yo hablo español muy bien[6].

– Врунишка, – с улыбкой говорит он.

– Давай встретимся после школы, и я помогу тебе подготовиться.

– Я сегодня работаю.

– Могу приехать к тебе позже.

Знаю, что навязываюсь, но мне хочется проводить рядом с ним каждую минуту. И помогать ему, даже если это всего лишь испанский. Хоть с чем-то я могу помочь.

– Приезжай к нам на ужин, а потом посидим над учебниками. Но, вполне возможно, придется засидеться допоздна. Я просто ужасно говорю по-испански, – предупреждает он.

– Тогда тебе повезло, что я сова.

Он усмехается.

– Очень повезло. Значит, увидимся вечером?

– Договорились.

– Hasta la vista, baby[7], – говорит он, невольно вызывая у меня улыбку. Весь словарный запас этого восхитительного придурка ограничивается фразами Арнольда Шварценеггера.

Вечером того же дня я сижу в теплой, освещенной кухне ранчо «Ленивая собака». И это напоминает мне сцену из сериала «Маленький домик в прериях»[8]. Венди накрывает на стол, а миссис Эйвери разминает картофель для пюре. Такер с отцом возвращаются из сарая и по очереди целуют хозяйку дома в щеку, а затем закатывают рукава на фланелевых рубашках и моют руки в кухонной раковине, словно хирурги, готовящиеся к операции. После этого Такер усаживается рядом со мной и сжимает под столом мое колено.

Миссис Эйвери с сияющими глазами смотрит на меня из-за плиты.

– Ох, Клара, я так рада видеть тебя снова, – говорит она.

– Я тоже, миссис Эйвери. Спасибо, что пригласили меня.

– Дорогая, зови меня Рейчел. К чему все эти формальности. – Она шлепает мужа по руке, не давая тому украсть булочку из корзинки. – Надеюсь, вы проголодались.

На ужин нас ждет тушеное мясо с подливкой, картофельное пюре, морковь, сельдерей, домашние булочки и большие стаканы холодного чая.

Некоторое время мы едим молча. Но я не могу перестать думать о том, как тяжело придется всей семье Эйвери, если Такер умрет. А в голове то и дело всплывает воспоминание о том, как они выглядели в моем сне. Печальными. Смирившимися. Но готовыми пройти через это.

– Ма, все просто восхитительно, – говорит Такер. – Кажется, я мало говорил тебе, какой ты замечательный повар.

– Спасибо тебе, сынок, – с легким удивлением в голосе, говорит она. – Действительно, не говорил.

Венди с отцом смеются.

– Он прозрел, – говорит мистер Эйвери.

А затем неожиданно меняет тему.

– Знаете, – размахивая кусочком мяса на вилке, начинает он, – если когда-нибудь поймают того ублюдка, который устроил все эти пожары, я все ему выскажу.

Я вскидываю голову.

– Лес кто-то поджег? – спрашиваю я, чувствуя, как все быстрее начинает колотиться сердце.

– Ну, они думают, что один из пожаров возник по естественной причине, вроде удара молнии, – говорит Венди. – Но второй – это точно поджог. Полиция объявила вознаграждение в двадцать тысяч долларов тому, кто даст хоть какую-то информацию о злоумышленнике.

Вот что бывает, когда перестаешь смотреть новости. Власти решили, что это поджог. Интересно, что бы сделали в полиции, если бы узнали, кто на самом деле устроил пожар. Да, офицер, думаю, у поджигателя был рост около ста девяноста сантиметров, черные волосы, глаза цвета янтаря и большие черные крылья. Он живет в аду, является лидером Хранителей и родился на заре времен.

Другими словами, эти двадцать тысяч долларов так никому и не достанутся.

– Я очень надеюсь, что его поймают, – не успокаивается мистер Эйвери. – Мне очень хочется посмотреть ему в глаза.

– Папа, – устало говорит Такер, – забудь уже.

– Нет. – Мистер Эйвери откашливается. – Это была твоя земля. Наследство твоего деда. А еще то, что ты заработал с таким трудом – пикап, трейлер, Мидас. Вспомни, сколько тебе пришлось работать на низкооплачиваемых подработках, чтобы оплачивать взносы за родео, а еще покупать снаряжение и бензин для пикапа. И ты предлагаешь мне забыть про эти годы изнуряющей работы и пролитые тобой литры пота?

– Подождите, – восклицаю я, пытаясь осознать услышанное. – Так власти считают, что лес подожгли у водохранилища Палисейдс?

Мистер Эйвери кивает.

Значит, в этом виноват не Семъйяза, который пытался напугать пламенем маму на пике Стейтик. А кто-то другой. Неужели второй пожар случился по чьей-то вине?

– Это не имеет значения, – отмахивается Такер. – И пусть это останется на его совести. Для меня главное то, что я остался жив.

И в этот момент я задаюсь лишь одним вопросом: «Как сделать так, чтобы он прожил как можно дольше?»

После ужина мы с Такером выходим на крыльцо и садимся на качели. На улице холодно, очень холодно, но, кажется, никто из нас не возражает. И нам плевать, что из-за облаков не видно звезд, а через некоторое время и вовсе начинает идти снег. Но мы не возвращаемся в дом. А сидим на качелях так близко, что наше дыхание смешивается и взвивается над головами клубами дымки.

– Вот и зима пришла, – шепчу я, глядя, как ветер играет с хлопьями снега.

– Да, – соглашается со мной Такер. – Похоже, так и есть.

Он выпрямляется и смотрит на меня, отчего мое сердце разгоняется до скорости тысячи ударов в минуту без всякой на то причины.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Ты всю неделю какая-то напряженная. Что происходит?

Я смотрю на него и думаю о том, что вскоре потеряю его, отчего мои глаза внезапно наполняются слезами. А слезы – слезы любой девчонки и мои в особенности – заставляют Такера нервничать.

– Перестань, – шепчет он и усаживает к себе на колени.

Несколько минут я шмыгаю носом у него на плече, а потом наконец беру себя в руки и даже пытаюсь улыбнуться.

– Все в порядке, – говорю я. – Просто немного нервничаю.

– Ангельские штучки, – нахмурившись, говорит он.

Почему-то каждый раз, когда я начинаю сильно нервничать, он считает, что с этим обязательно связаны ангелы.

Жаль, что я не могу рассказать ему всей правды. Но мне ведь и самой не все известно наверняка.

Я качаю головой.

– Скорее уж студенческие штучки. Ты же знаешь, что я подала заявление в Стэнфорд.

И это правда. Хотя и притянутая за уши, потому что поступление в университет не вызывает у меня ни капли энтузиазма, даже в такой крутой, как Стэнфорд.

Лицо Такера проясняется, будто он внезапно все понял, решив, что я расстраиваюсь из-за того, что мне придется уехать, а он останется здесь.

– Все будет хорошо, – успокаивает меня он. – Мы не расстанемся, и не важно, куда тебе придется уехать. Договорились?

– Договорились.

Он снова обнимает меня и шутливо щиплет за плечо.

– Все будет хорошо, морковка. Вот увидишь.

– Откуда ты это знаешь? – спрашиваю я с ноткой веселья в голосе.

Он пожимает плечами. А затем внезапно хмурится и слегка склоняет голову набок.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Он поднимает руку, прося меня помолчать, и с минуту вслушивается в тишину. А затем делает глубокий вдох.

– Просто показалось.

– Что? – не отстаю я.

– Стук копыт. Мне показалось, что я слышу стук копыт.

– Ох, – вздыхаю я и крепче обнимаю Такера. – Мне очень жаль.

Но через мгновение я тоже что-то слышу. Какой-то грохочущий звук. Словно рядом скачет лошадь.

Я прислушиваюсь, но ровный и ритмичный стук о землю не исчезает. А затем к нему примешивается чье-то тяжелое дыхание, словно в нашу сторону мчится крупное животное.

Наши с Такером взгляды встречаются.

– Я тоже слышу это, – говорю я.

Мы вскакиваем с качелей и бросаемся на передний двор. Я медленно кружу по траве, прислушиваясь, откуда доносится стук копыт.

– Туда, – вскрикиваю я, указывая в сторону хребта Титон.

Такер мчится в том направлении, перепрыгивает через низенькую ограду, и в этот момент Мидас выбегает из-за деревьев. Его поступь тяжелая, а бока блестят от пота, но при виде него Такер кричит от счастья. А Мидас ржет в ответ. Я же не свожу с них взгляда, когда они встречаются посреди поля. Такер обнимает Мидаса за шею и зарывается лицом в лоснящуюся гриву. На несколько минут они замирают в таком положении, но затем Такер отстраняется и принимается ощупывать своего коня в поисках травм.

– Он обгорел и сильно похудел, но больше не пострадал, – кричит он. – Ничего такого, с чем бы мы не справились. – А потом поворачивается к лошади и ласково говорит: – Я знал, что ты сможешь выбраться. Знал, что огонь тебе нипочем.

Его родители и Венди выходят на крыльцо, а увидев Мидаса, тут же бегут на поле, чтобы полюбоваться этим чудом. Венди крепко сжимает мою руку, пока мы ведем коня в сарай, где его давно ждет теплое стойло.

– То, что было потеряно, наконец найдено, – говорит миссис Эйвери.

– Видишь, морковка, – поглаживая Мидаса по носу, шепчет Такер, – все идет так, как и должно.

Вот только именно этого я и боюсь.

На следующий день меня снова окутывает скорбь. Я уже почти забыла, как это ужасно, когда горло сжимается, грудь стягивает, а глаза застилает пелена. На этот раз она настигла меня, когда мы с Джеффри отправились за продуктами. Как только я говорю ему о случившемся, он превращается в ангельского ниндзя, приседает между витринами с йогуртами и творогом и, прищурившись, осматривается по сторонам, пока я звоню маме. Поведение брата показалось бы мне забавным, если бы я не была так напугана перспективой умереть от рук Чернокрылого. Хотя в этот раз я понимала, что если встречу свою смерть здесь, в девятом проходе продуктового магазина, то никогда не окажусь на кладбище весной.

Так что, видимо, Семъйяза пришел сюда не для того, чтобы убить меня. Но сейчас я переживала не за себя. Несмотря на все мои безумные предположения о возможной смерти Такера, скорее всего, его убьет Чернокрылый. Чтобы добраться до меня. Вполне возможно, именно таковым будет мое наказание за отказ от выполнения предназначения. Своего рода восстановление справедливости. А может, падшим ангелам просто нравится совершать ужасные поступки, вроде убийства тех, о ком заботятся хорошие люди.

Эта мысль приводит меня в ужас. И в очередной раз скорбь исчезает до появления мамы. Без следа. Словно это все происходило лишь в моей голове.

Несколько дней спустя на одном из заседаний Клуба Ангелов Джеффри показывает нам, что умеет сгибать четвертак пополам одними лишь пальцами. И конечно же, мы все решаем повторить этот трюк. Первой берусь я, и, к разочарованию брата, у меня все прекрасно получается. Но вот у Анджелы ничего не выходит, хотя она и старается так, что ее лицо приобретает фиолетовый оттенок, и мне начинает казаться, что она сейчас грохнется в обморок. Да и у Кристиана тоже.

– Видимо, это не мое, – говорит он. – Но это довольно забавно.

– Может, это наследственное умение? – предположила Анджела. – Что-то, что досталось лишь вам с Джеффом.

Брат фыркает.

– Ну да, ген по сгибанию четвертаков.

«Что хорошего в умении сгибать четвертаки? Чем мне это поможет?» – думаю я. И вдруг у меня на глазах выступают слезы. Без всякой на то причины. Просто бам… и ты начинаешь реветь.

– В чем дело? – тут же спрашивает Кристиан.

– Скорбь, – всхлипываю я.

Мы тут же звоним маме. Анжела вся трясется из-за происходящего, потому что мы находимся в «Розовой подвязке», где она и живет, и нет ничего ужаснее, чем лишиться чувства безопасности у себя дома. Мама появляется минут через десять. Она запыхалась, но в этот раз не выглядит обеспокоенной. Скорее уставшей.

– Все еще ощущаешь скорбь? – спрашивает она.

– Нет.

Сейчас я чувствую себя невероятно глупо.

– Может, все дело в твоей эмпатии, – говорит Анджела, пока провожает до дверей театра. – И ты просто улавливаешь чувства людей вокруг, которым вдруг стало грустно.

Да, наверное, так и есть.

Но у мамы, оказывается, другая теория. И я узнаю ее в тот же вечер, когда она заходит ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. За окном крупными хлопьями продолжает идти снег, который не успокаивался с того вечера, когда вернулся Мидас. И ночью, судя по всему, будет холодно.

– Прости, что все время, ну знаешь, кричу «волк», – говорю я маме.

– Все нормально, – успокаивает она, но на ее лице явно отражается напряжение, которое вычерчивает новые морщины.

– Кажется, ты не очень обеспокоена происходящим, – замечаю я. – Почему?

– Я уже тебе говорила: не думаю, что Сэм придет за нами так скоро.

– Но я действительно чувствую скорбь. По крайней мере, именно так в те моменты это ощущается. Неужели это ничего не значит?

– Значит. – Она вздыхает. – Но не факт, что ты чувствуешь печаль именно Чернокрылого.

– А чью тогда?

– Она может быть твоей, – говорит мама, и в ее взгляде видится привычное разочарование.

На секунду мне кажется, будто из комнаты пропал весь воздух.

– Моей?

– Чернокрылые чувствуют скорбь, потому что пошли против своей сути. И то же самое происходит с нами, если мы не исполняем предназначения.

Я в ступоре. Серьезно, у меня просто нет слов.

– Только Чернокрылые ощущают это намного сильнее, – продолжает она. – Они предали Бога, и это причиняет им невероятную боль.

«Я никогда не смогу вернуться, – вот что Семъйяза думал в тот день. – Я никогда не смогу вернуться».

– Наша же скорбь чуть более изощренная и эпизодичная, – говорит она. Но такое случается.

– То есть ты считаешь, что я чувствую скорбь лишь потому, что мне… мне не удалось выполнить предназначение? – через минуту спрашиваю я.

– О чем ты думаешь в те мгновения, когда это происходит? – интересуется она.

Мне следует рассказать ей о своем сне. О кладбище. Обо всем. Но слова застревают у меня в горле.

– Не помню.

И это правда. Я не помню, о чем думала в те конкретные мгновения, но, скорее всего, это было связано с Такером, моим сном и тем, как помешать ему сбыться.

Я сопротивлялась предназначению.

То есть шла против своей сути.

Значит, это действительно моя скорбь.

7

Неожиданный поход

Когда я на следующее утро выглядываю в окно, то обнаруживаю там полметра снега. Наш двор сейчас напоминает зимнюю страну чудес, которая укутана уютным пуховым одеялом. Но так уж заведено в Вайоминге. За один день лето сменяет осень, и деревья вмиг окрашиваются в красные цвета, белки начинают носиться по лесу, закапывая желуди, а в воздухе повисает легкая дымка от каминов в домах. А затем за одну ночь наступает зима. Белая и безмолвная. И становится чертовски холодно.

Мама на кухне жарит бекон. При виде меня на ее лице появляется улыбка.

– Присаживайся, – говорит она. – Я только что приготовила тебе завтрак.

– Ты такая веселая, – отмечаю я, что кажется мне несколько странным, особенно учитывая наш вчерашний разговор.

– А почему нет? Сегодня прекрасный день.

Я захожу на кухню и вижу Джеффри, сидящего за стойкой с таким же полусонным видом, как у меня.

– Она просто сумасшедшая, – как ни в чем не бывало говорит он, когда я усаживаюсь рядом.

– Я вижу.

– Она объявила, что мы сегодня идем в поход.

Я поворачиваюсь и смотрю на маму, которая переворачивает блины и, черт возьми, насвистывает.

– Мам? – зову я. – Ты не заметила, что за окном идет снег?

– Подумаешь, небольшой снежок, – отмахивается она, посмотрев на меня сияющими глазами.

– Я же сказал, она сумасшедшая, – вставляет Джеффри.

Как только мы заканчиваем завтракать, мама поворачивается к нам с решимостью директора круизного судна, готового устроить незабываемый день пассажирам.

– Клара, помой, пожалуйста, посуду. А ты, Джеффри, загрузи вещи в машину. Мне нужно закончить кое-какие дела, и мы можем ехать. Давайте постараемся собраться к десяти. Нам еще несколько часов идти до нужного места.

– Но, мама, я не могу отправиться в поход на все выходные, – хнычу я.

– Потому что хочешь остаться дома и по вечерам пробираться к Такеру?

– Попалась, – смеется Джеффри.

Кажется, мои ночные вылазки оказались не такими уж и тайными.

– Чур, я спереди! – восклицает брат, и на этом наш завтрак заканчивается.

К десяти часам мы успеваем принять душ, одеться и загрузиться в машину, где тут же врубаем печку на полную мощность. Мама передает мне термос с горячим какао. У нее все еще до безумного отличное настроение. Она включает режим бездорожья и дворники, чтобы очистить лобовое стекло от снега, а затем, подпевая радио, выруливает на шоссе в Джексон. И едет до «Розовой подвязки».

– Клара, твой выход, – с озорной улыбкой говорит она.

Я в замешательстве смотрю на нее.

– Сходи за Анджелой. Скажи ей, чтобы собрала вещи на выходные.

– Она в курсе? – спрашиваю я. – Знает, что мы собираемся в безумный поход, несмотря на снег?

Мамина улыбка становится шире.

– На этот раз Анджела ничего не знает. Но у меня такое чувство, что она не откажется от поездки.

Я подхожу к театру и стучу в двери. Мне открывает мама подруги. Ее темные глаза устремляются за мою спину к маме, которая вышла вслед за мной из машины и направляется к нам. На секунду мне кажется, что Анна Зербино сейчас упадет в обморок, потому что на ее лице появляется странное благоговейное и в то же время испуганное выражение, и ее рука невольно поднимается к золотому крестику, висящему на шее. По-видимому, Анджела рассказала ей, что у всех членов нашей семьи в венах течет ангельская кровь, а по опыту Анны Зербино такие люди внушают страх и требуют поклонения.

– Привет, Анна, – говорит мама своим самым милым, ласковым и доверительным голосом. – Я бы хотела забрать вашу дочь на пару дней.

– Это все связано с ангелами? – шепчет та.

– Да, – отвечает мама. – Время пришло.

Анна молча кивает и приваливается к дверному косяку, словно ей не устоять на ногах без дополнительной поддержки. Я же несусь вверх по лестнице, чтобы отыскать Анджелу.

– Мне кажется, моя мама гипнотизирует твою или что-то в этом роде, – выпаливаю я, открывая дверь в комнату Анджелы.

Она лежит на животе на своей кровати и что-то пишет в черно-белом блокноте. На ней красная толстовка с логотипом Стэнфорда, и только слепой бы не заметил огромный баннер Стэнфорда, который подруга прикрепила над своею кроватью.

– Ого, «Кардиналы», вперед! – комментирую я.

– О, привет, Клара, – удивленно говорит Анджела. А затем захлопывает блокнот и прячет его под подушку. – Разве мы должны были сегодня встретиться?

– Да, ведь нам суждено быть вместе.

– Ну-ну.

– На самом деле я пришла похитить тебя на два волшебных дня и одну ночь, которые мы проведем посреди снежной глуши. Спасибо за это моей маме.

Анджела садится. В это мгновение она становится точной копией своей матери, за исключением золотистых глаз.

– Твоей маме? Ничего не поняла.

– Ну она решила отправиться с нами в поход. У нас уже есть палатки, спальные мешки и даже те металлические штуки, на которых обычно жарят хот-доги.

– Серьезно? – спрашивает подруга, а затем переводит взгляд на окно. – Но на улице же идет снег.

– Серьезно. Я тоже удивлена этому, – говорю я. – Так ты поедешь с нами или нет?

Не прошло и десяти минут, как Анджела собрала вещи и, усевшись на заднее сиденье нашего внедорожника, пристегнула ремень безопасности. Выглядела она настолько возбужденной, словно выпила с десяток чашек кофе. Она частенько ведет себя так рядом с моей мамой. Думаю, это как-то связано с тем, что она никогда не видела других обладателей ангельской крови до встречи с нами. И конечно же, ей было не на кого равняться, кроме тихой, задумчивой и совершенно человеческой мамы со всеми ее религиозными убеждениями, которая сейчас стоит на тротуаре и машет нам на прощание со слезами на глазах, будто боится, что никогда больше не увидит Анджелу.

Мама опускает свое окно.

– Не переживай, Анна. Я верну ее тебе в целости и сохранности.

– Да, все в порядке, мама, – смущенно бормочет Анджела. – Я буду дома в воскресенье вечером.

– Хорошо, – тихо отвечает та. – Желаю вам хорошо провести время.

И мы в полной тишине отправляемся в горы. Джеффри включает радио, но мама убавляет громкость до еле слышного бормотания. После нескольких крутых поворотов мы оказываемся на однополосной дороге, с одной стороны которой возвышается отвесный скалистый склон, а с другой тянется ущелье. Интересно, что будет, если мы встретим кого-нибудь на пути? Наконец, примерно через час, у дороги появляется небольшое ответвление. Мама съезжает на обочину и паркуется.

– Вот и все, дальше на машине не проехать. Отсюда придется идти пешком, – объявляет она и вылезает наружу.

Как только мы открываем свои двери, в нас ударяет порыв ледяного воздуха. Мы подхватываем рюкзаки из багажника и с минуту просто стоим, глядя на тропинку и горные хребты, которые виднеются вдалеке над верхушками деревьев.

– Ну хотя бы снег перестал идти, – говорит Джеффри.

Мама возглавляет нашу процессию. За ней шагает Джеффри, а позади идем мы с Анджелой рядышком друг с другом. На тропе столько снега, что ботинки проваливаются на пару сантиметров. Мы долго идем пешком. И уже кажется, что воздух стал более разреженным. Эта поездка напоминает мне тот день, когда мама привезла меня на скалу Баззардс Руст, едва мне исполнилось четырнадцать лет, где рассказала об ангельской крови, а затем расправила крылья и пролетела над долиной, чтобы доказать, что не шутила надо мной. Интересно, что мы узнаем на этот раз?

Через пару часов пути по однообразным ландшафтам мама сворачивает с тропы и направляется в глубь леса. Здесь холоднее и темнее от теней высоких сосен, а снега намного больше, отчего иногда мы проваливаемся по колено. Через несколько минут я замерзаю до костей и начинаю дрожать так сильно, что мои волосы выбиваются из хвоста. Анджела, идущая рядом со мной, неожиданно поскальзывается и падает на землю, полностью скрываясь под снегом. Я наклоняюсь и помогаю ей подняться.

– Уверена, ты уже жалеешь, что отправилась с нами в поход, – говорю я сквозь стучащие зубы.

Нос и щеки подруги приобрели ярко-розовый оттенок и кажутся немного клоунскими на фоне копны черных волос.

– У нас должен быть иммунитет к холоду, – насупившись, говорит она, будто не понимает, почему это не срабатывает.

Мама, идущая впереди, заливается смехом.

– Иногда, Анджела, ты действительно несешь чушь, – говорит она с оттенком нежности в голосе.

Подруга на секунду открывает рот, словно собирается что-то сказать, но мама продолжает смеяться, невольно заражая нас всех, даже Анджелу.

– Я читала об этом в книге, – возмущается она. – Серьезно.

– Иммунитет появляется, когда ты призываешь венец, – объясняет мама. – Он согревает тебя. Но без него ты вполне можешь замерзнуть до смерти.

– Как сейчас, например, – вставляю я.

– Ох, это надо записать, – смущенно говорит Анджела. – Как только я отогрею руки и смогу вновь ими пошевелить.

– Уже немного осталось, – заверяет мама. – Потерпите.

Но только через десять минут медленного продвижения по заснеженному лесу мама останавливает нас. Она поднимает голову, принюхивается и расплывается в безмятежной улыбке, с которой и просит Джеффри резко повернуть направо.

– Туда, – говорит она, указывая на узкий овраг, расположенный чуть ниже по склону горы. – Нам нужно пройти туда.

Джеффри шагает впереди, медленно спускаясь по скользкому склону, пока не останавливается так резко, что мама чуть не врезается в него. Его рюкзак соскальзывает с плеча. А мама с усталой, но торжествующе-злорадной улыбкой отступает в сторону, чтобы мы с Анджелой могли подойти и увидеть, на что они смотрят. И через мгновение наши рты открываются, а рюкзаки летят на землю.

– Святые… – выдыхает Джеффри.

Да. Какое же это верное слово.

Мы оказываемся перед просторной поляной, окруженной с двух сторон горами, а с третьей – красивым сверкающим озером. Настолько чистым, что в нем отражается весь пейзаж. В нескольких метрах от нас снег заканчивается, сменяясь длинной, мягкой и такой зеленой травой, что после нескольких часов, проведенных среди белых пейзажей, на нее даже больно смотреть. Здесь не идет снег. Солнце заходит за дальнюю гору, и небо затягивают яркие разводы оранжевого и синего цвета. Над поляной носятся птицы, которые, судя по всему, как и мы, не могут поверить, что наткнулись на этот райский уголок в самой глуши.

Но наше внимание приковано не к поляне. И каким бы удивительным ни было это место, не оно заставило нас троих (кроме мамы, конечно же, ведь она обо всем знала заранее) выпучить глаза. А множество палаток, расставленных то тут, то там. Вокруг них суетятся около двадцати человек. Кто-то разводит костры, кто-то ловит рыбу на озере, а кто-то просто стоит, сидит или лежит на траве и разговаривает.

Мой взгляд останавливается на одной конкретной женщине с кожей цвета красного дерева, длинными, блестящими волосами и лицом, напоминающим Сакагавею[9] на монете достоинством в один доллар, а еще парой ослепительно-белых крыльев, сложенных за спиной, словно великолепное одеяние.

– Это что-то вроде собрания, – говорит мама, указав на поляну. – Встреча обладателей ангельской крови.

– Congregarium celestial, – выдыхает Анджела.

Женщина с крыльями замечает нас и машет нам рукой. Мама тут же отвечает ей.

– Это Билли, – говорит она. – Пойдемте.

Она снимает пальто и прочую теплую одежду, пока не остается в простой фланелевой рубашке и джинсах. А затем снимает и обувь.

– Пойдемте, – снова зовет она. – Они будут рады с вами познакомиться.

Мы оставляем свои рюкзаки у кромки снега и нерешительно вступаем на поляну. Несколько человек тут же поворачиваются и рассматривают нас.

– Где мы? – спрашивает все еще сбитый с толку Джеффри.

Мама уже успела добраться до Билли, и сейчас они обнимаются, как давние подруги. А затем поворачиваются и идут к нам. Когда они подходят, Билли сжимает меня в своих медвежьих объятиях с удивительной силой.

– Клара! – восклицает она. – Даже не верится. Я не видела тебя с тех пор, как ты пешком под стол ходила.

– Э… Здравствуйте, – натянуто отвечаю я, вдыхая окутывающий ее аромат полевых цветов и кожаной одежды. – Я не помню…

– Ну конечно же, нет, – смеясь отвечает она. – Ты была еще такой крошкой. – Она заглядывает мне через плечо. – А это Джеффри. Боже мой! Настоящий мужчина.

Брат ничего не отвечает, но я уверена, ему польстили эти слова.

– Познакомьтесь, это Вильма Фэйрвезер, – официально представляет нас мама.

– Билли, – с ухмылкой поправляет ее Вильма.

– А это Анджела Зербино, – продолжает мама, завершая представление всех присутствующих.

Билли так пристально смотрит на Анджелу, что та краснеет, а затем кивает.

– Из «Розовой подвязки», верно?

– Да, – подтверждает Анджела.

– Приятно познакомиться! Вы голодны?

Мы косимся друг на друга. Еда – это последнее, о чем мы сейчас думали.

– Ну конечно же, голодны, – продолжает Билли. – Тогда скорее бегите туда, – она показывает в сторону чего-то, напоминающего огромный гриль из камней, над которым вьется дым, – там точно есть что перекусить. Клянусь, Корбетт готовит настолько вкусные гамбургеры, что я даже позволяю себе поесть мясо несколько раз в год. – Она снова смеется. – Идите, поешьте, а потом начнете устанавливать палатки. Я хочу, чтобы вы разместились рядом со мной. – Билли обхватывает мамину руку. – Ты наконец набралась смелости и привела их сюда, Мэгс. Я горжусь тобой. Хотя, думаю, это означает, что…

– Билли, – смотря на меня, перебивает ее мама с предостерегающими нотками в голосе. Но тут же одергивает себя и улыбается своей подруге. – Нам с тобой нужно о многом поговорить.

И с этими словами они уходят, а нам остается лишь смотреть им вслед.

Через несколько мгновений мы направляемся к барбекю. За большим грилем стоит светловолосый мужчина с длинным хвостом, одетый в цветастую гавайскую рубашку, шорты цвета хаки и шлепанцы, и мастерски переворачивает мясо на решетке.

– Что будете есть, молодежь? – спрашивает он, даже не посмотрев на нас. – Чизбургер или гамбургер?

– Чизбургер, – выпаливает Джеффри, потому что всегда думает лишь своим желудком. – И лучше два.

– Отлично, – откликается мужчина, а потом поворачивается к нам. – А ты, Клара?

Это мистер Фиббс. Мой учитель английского. Мистер Фиббс стоит передо мной в шлепанцах. Кажется, моя голова сейчас взорвется.

– Немного шокированы? – добродушно замечает он, всматриваясь в наши лица, будто ему только сейчас пришло в голову, что нас может удивить встреча с ним. – Мы решили, что будет лучше, если вы ничего не узнаете.

– Кто решил? – не удерживаюсь от вопроса я.

– Ну, по большей части, твоя мама, – признается он. – Но в итоге мы все сошлись во мнении.

– Так вы знали о нас все это время? – спрашивает Анджела.

Он фыркает, и это самый странный звук, который я от него когда-либо слышала.

– Конечно. Вот почему я здесь. Кто-то же должен присматривать за вами, ребята.

Мистер Фиббс вновь поворачивается к грилю и, насвистывая, подает нам по два бургера каждому, которые мы пытаемся уместить на бумажных тарелках вместе с картофельными чипсами и фруктовым салатом, словно на пикнике в День независимости. Через секунду мы ошеломленно бредем прочь, усаживаемся на траву и принимаемся за еду. Оказывается, я сильно проголодалась. К тому же еда очень вкусная.

– Боже, это невероятно, – говорит Анджела после того, как съедает все до крошки и пища слегка укладывается у нее в желудке. – Я бы никогда не догадалась, что здесь собирается столько обладателей ангельской крови. Настоящая община. – Она произносит это слово так, словно оно обладает какой-то магической силой. – Я хочу еще раз поговорить с Билли. Она показалась мне просто невероятной. Боже мой, – внезапно восклицает подруга. – Это Джей Хупер, ну, знаете, управляющий ареной родео в Джексоне.

– Все эти люди из Джексона?

– Не думаю, – говорит она. – Хотя несколько точно оттуда. Не верится, что я прожила здесь всю свою жизнь и не знала об этом. Интересно, такие общины есть в каждом городе или Джексон особенный? У меня есть теория, что обладателей ангельской крови тянет к горам. Я тебе рассказывала о ней? Ничего себе, это Мэри Тортон? Никогда бы не подумала, что она одна из нас.

Я молча смотрю на подругу.

– Наверное, в этом никогда нельзя быть уверенным наверняка, – говорит Анджела и вновь оглядывается по сторонам. – А вот и Уолтер Прескотт. Он владелец банка.

– Уолтер Прескотт? – Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, про кого она говорит. – Где?

– Вон тот блондин у большой зеленой палатки.

Я замечаю высокого светловолосого мужчину, который разводит костер. Никогда бы не догадалась по его виду, что это дядя Кристиана, потому что его волосы практически белые и совершенно не походят на темные спутанные пряди племянника.

– Интересно, увидим ли мы Кристиана, – говорит Анджела.

И в этот момент я понимаю, что он тоже здесь. Чувствую его.

– А вот и он. – Анджела указывает на группу людей, которые помогают спустить моторную лодку с прицепа в озеро. – Кристиан! – вдруг кричит она. А затем прижимает руки ко рту, словно рупор. – Кристиан Прескотт!

Как же унизительно, но зато эффективно. Кристиан поворачивается в нашу сторону и смотрит на нас. На нем подвернутые джинсы, футболка и никакой обуви, как и у многих здесь на поляне. Он медленно шагает к нам по траве, засунув руки в карманы, отчего кажется расслабленным.

– Кристиан, – кричит кто-то у озера. – Мы же собирались покататься на водных лыжах.

– Может, чуть позже, – махнув рукой, отвечает он, когда добирается до нас. – Привет, девчонки. – Он быстро переводит взгляд на Анджелу, а затем вновь смотрит на меня. – Джеффри с вами?

Я оглядываюсь, но нигде не вижу брата.

– Да, Клуб Ангелов в полном составе, – говорит подруга. – Мне все еще не верится, что мы здесь.

– Да. Мне тоже. Вроде как. – Он пожимает плечами.

– Только не говори мне, что это тебя не удивило. Ты знал об этих ангельских посиделках, да? – спрашивает Анджела.

Кристиан хватает горстку картофельных чипсов с ее тарелки, закидывает себе в рот и начинает громко хрустеть.

Анджела сверлит его сердитым взглядом, а потом фыркает и уходит к маме и Билли.

Подняв бровь, он смотрит на меня.

– Что я такого сделал?

– О, ты даже не представляешь, в какие неприятности влип, парень, – с улыбкой отвечаю я.

Чуть позже, после самого невероятного заката в моей жизни, который я наблюдала вживую, а не по телевизору, Кристиан помогает мне установить палатку, где мы с Анджелой должны ночевать. Подруги, как и следовало ожидать, нигде не видно. Она даже не потрудилась перенести свои вещи от края поляны, поэтому нам с Кристианом приходится тащить оба рюкзака и выбирать места для палатки. Мы как безумные носимся вокруг, потому что скоро окончательно стемнеет. Но, судя по тому, как он справляется, ему приходилось не раз ставить палатку.

– И как давно ты знаешь об этом месте? – спрашиваю я, пока Кристиан вбивает колышек в землю.

– Дядя привез меня сюда в мае, – говорит он, переходя к другому углу. – И, поверь мне, я удивился не меньше вас. До того момента я даже не догадывался о чем-то подобном.

– Значит, ты действительно ходил в поход с дядей, – медленно произношу я, когда у меня в голове наконец складываются все кусочки пазла.

– А ты подумала… – Он замолкает и, перестав стучать молотком, смотрит на меня. – А что ты подумала?

– О, ничего. Ну, я решила, что это лишь предлог, чтобы не ходить в школу. Потому что ты…

– Кей, – заканчивает он за меня. – Ты решила, что я прогулял школу, чтобы не встречаться с ней.

– Ну, да.

Он вновь принимается забивать колышки.

– Нет. Но в каком-то смысле это произошло из-за нее. Когда я расстался с Кей, то дядя посчитал, что это означает, будто я стал серьезнее относиться к своему предназначению. Поэтому сказал, что пришло время мне узнать больше, и привез меня сюда. Мы провели здесь целую неделю, летая, тренируясь и медитируя. А на выходные приехала вся остальная община.

«Интересно, почему мама решила, что пришло время привести нас сюда», – задумываюсь я.

– А ты видел мою маму? – спрашиваю я, потому что хоть она и скрывала от меня информацию об ангелах, но мне все еще не верится, что она приезжала сюда и ничего не говорила мне об этом.

– Нет. Но я слышал, как некоторые упоминали Мэгги, – отвечает он. – Жаль, что я не знал тогда, кто это.

– Ох.

Я внезапно осознаю, что последние полчаса просто засыпала его вопросами, а он за это время умудрился самостоятельно поставить палатку.

– Ты, наверное, думаешь, что я идиот, – вдруг говорит Кристиан.

Я с удивлением смотрю на него. У меня в голове крутится множество слов, которыми бы я могла описать Кристиана Прескотта: таинственный, загадочный, предназначенный судьбой, пугающий и, что греха таить, сексуальный, – но слово «идиот» никогда не приходило мне в голову. Ну, если не считать выпускного.

– Идиот?

– Да, ведь все указывало на то, что именно ты девушка из моего видения. Но я никогда не понимал, что в тебе течет ангельская кровь. Эх, если бы я понял это раньше, то, возможно… – он замолкает.

Я сглатываю.

– Что указывало?

– Я всегда чувствовал, что в тебе есть что-то особенное, с нашей первой встречи, – говорит он.

– Той, когда я потеряла сознание посреди школьного коридора? Думаю, в тот момент ты подумал совершенно иное.

– Тогда у меня еще не было видений, – признается он, вновь усевшись на траву. – Поэтому я решил, что сделал нечто плохое и от этого ты потеряла сознание.

– Что-то плохое?

– Ну, с помощью своего разума.

– Вроде твоих мысленных разговоров?

Кристиан принимается ковырять траву, то дергая ее, то разглаживая пальцами.

– Тогда я еще не умел это контролировать, – говорит он.

– То есть ты всегда это умел? Ну, передавать свои мысли другим людям?

– Эта способность появилась в прошлом году, как раз перед твоим приездом в Джексон-Хоул. И у меня все еще не очень хорошо это получается. Я могу улавливать, о чем думают люди, и отправлять им свои мысли, но, думаю, дело еще и в том, что человек должен уметь принимать их.

– Значит, в тот день в холле ты мысленно заговорил со мной?

– Попытался.

– И что ты сказал? – спрашиваю я.

– Я сказал… привет.

– А затем я…

– Затем ты потеряла сознание, словно я ударил тебя по голове бейсбольной битой.

Я вздыхаю, представив себе эту картину.

– Прости, – говорит он. – Я не нарочно.

– Ты в этом не виноват, Кристиан. Я упала в обморок потому, что стоило мне увидеть тебя впервые, как мне пришло видение. В нем я в первый раз смогла рассмотреть твое лицо, а потом вспыхнул пожар. И все было настолько ярко и реалистично, что я потеряла сознание.

– Ох, – немного смущенно вздыхает он.

– Знаешь, я ведь тоже ничего не поняла. Так что если ты идиот, то нас таких двое.

Услышав мои слова, он вздохнул с облегчением. Наверное, идиоты любят компанию.

Мы продолжаем забивать колышки в повисшей между нами тишине, пока я не выпаливаю:

– А какие были еще знаки?

Он ударяет в последний раз, вгоняя колышек в землю, а затем поднимается на ноги.

– Не такие уж и значительные, – отвечает он. – То, как ты танцевала на выпускном. То, что говорила о своем будущем, когда я пришел извиниться за произошедшее на выпускном. – Он смотрит на меня, а затем переводит взгляд на свои босые ноги и улыбается. – Как только я понял, что это ты, то тут же почувствовал, что мне предстоит не только спасти тебя.

Я стараюсь никак не реагировать на его слова, но мое сердце начинает колотиться. Потому что в глубине души я и сама это знала. И, наверное, именно это больше всего меня смущает в нашей ситуации.

«Что ты нашла в Кристиане Прескотте?» – спросил меня Такер, когда привез домой с выпускного, и я ответила ему, что не знаю, потому что не могла ничего ему объяснить. И до сих пор не могу.

Такер. Я даже не сказала ему, что отправляюсь в поход. И вот какая из меня защитница? Такая же, как и девушка.

– Спасибо, Кристиан, – чересчур громко говорю я. – За то, что поставил мне палатку. – Я начинаю собирать использованные нами инструменты, притворяясь занятой, а затем старательно отряхиваю штаны от травы, которой на самом деле даже нет. – Уверена, Анджела тоже бы поблагодарила тебя, но, думаю, ты на какое-то время попал в опалу. Ты позабыл, что в Клубе Ангелов нет секретов?

– Я никогда не соглашался с этим правилом, – протестует он. – Кроме того, Анджелу тоже сложно назвать открытой книгой.

Интересно, что ему известно? Но прежде чем я успеваю спросить об этом, какой-то мужчина зовет Кристиана из центра поляны. Мы дружно поворачиваемся в ту сторону.

– Пойдем туда, – говорит Кристиан. – Уже развели костер. – Он вскакивает и протягивает мне руку. – Давай же. Тебе понравится.

Я колеблюсь мгновение, а затем вкладываю руку в его ладонь, позволяя поднять себя на ноги. Но быстро отстраняюсь и иду в сторону дыма, поднимающегося от большого костра, который развели в центре поляны.

– Что ж, добавим жару, – говорю я.

Кристиан шагает рядом со мной с ухмылкой на лице.

«Не смей восхищаться его улыбкой», – одергиваю себя я.

Но при этом прекрасно осознаю, что его рука ощущалась невероятно привычно в моей руке.

8

Лето без сверчков

Я втискиваюсь между мамой и Анджелой, которые сидят у костра, и всматриваюсь в освещенные огнем лица. Билли рассказывает историю о том, как однажды в тридцатые годы они с мамой в прямом смысле слова столкнулись с Чернокрылым на ипподроме Санта-Анита.

– Это был Азазель, – говорит Билли. – В сером льняном костюме-тройке. Вы можете себе это представить?

– И что вы сделали? – спрашивает кто-то приглушенным голосом, словно этот великий злодей может нас услышать.

– Ну, вы же понимаете, что мы не могли улететь, – ухмыльнувшись, отвечает Билли. – Вокруг было множество людей. Но и он не мог ничего сделать нам. Так что мы купили по стакану лимонада и вернулись на свои места, а он – на свое, а после гонки он и вовсе ушел.

– Нам повезло, – говорит мама.

– Это верно, – соглашается Билли. – Хотя я никогда в жизни не пойму, что он там делал.

– Ставил на Сухаря[10], как и все остальные, – предполагает мама.

Несколько человек смеются.

– Но что это была за гонка, – вздыхает Билли. – Таких больше не увидеть. Сейчас все по-другому.

– Вы говорите, как какие-то старушки, – добродушно замечает Джеффри, хотя, уверена, его задело, что кто-то проехался по так любимому им спорту. – Вот помню, еще до войны… – добавляет он старушечьим голосом.

Билли смеется и взъерошивает ему волосы, отчего брат краснеет.

– Мы и есть старушки, малыш. Не обманывайся из-за нашей внешности. – Она сжимает маму в объятиях. – Мы настоящие старухи.

– А если бы вы могли улететь? Неужели, если бы вокруг не было других людей, способных вас увидеть, это бы помогло? – вставляет Анджела. – Чернокрылые же могут летать?

Все замолкают, а дружеская атмосфера тут же сменяется полнейшей тишиной, которая прерывается лишь потрескиванием огня.

– Что? – удивляется Анджела, оглядываясь по сторонам. – Это же простой вопрос.

– Нет, – наконец отвечает мама. – Чернокрылые не летают.

– Если только не превращаются в птиц, – поправляет Билли. – Я видела, как они это делают.

– Чернокрылые могут отправиться только вниз, – говорит мужчина с рыжими волосами и короткой, аккуратно подстриженной бородкой.

Кажется, мама называла его Стивен. У него такой же низкий голос, как и у тех, кто озвучивает трейлеры к фильмам. Голос судьбы.

И у меня от него мурашки бегут по телу.

– Это ведь не буквально? – интересуется Анджела. – Потому что ад – лишь другое измерение, а не какая-то бездонная огненная яма.

– Верно, – подтверждает мама, удивляя меня тем, что так легко делится информацией.

Я напоминаю себе, что это хорошо, хотя мой мозг уже кипит от всего произошедшего и услышанного за сегодня.

– К тому же в аду обычно холодно. И ни капли огня. Бесконечная адская зима, – говорит Билли.

– Откуда ты это знаешь? – дразнится кто-то с другой стороны костра.

– Не твое дело, – с усмешкой парирует Билли.

– Но если говорить серьезно, – встревает Стивен, который, судя по всему, невероятно серьезный мужчина, – никто из нас никогда не бывал в аду. Так что мы можем лишь предполагать, какая там температура.

Я украдкой бросаю взгляд на маму, которая старательно отводит глаза. Значит, она не рассказала им о нашем фантастическом путешествии в подземный мир с Семъйязой. А тогда и мне не стоит об этом говорить.

– Почему? – Анджела никогда не понимала, когда нужно заткнуться. – Почему вы никогда не были в аду?

Наверное, ответ на это должен быть: «Нет уж, мы не такие злые», но вместо этого Стивен произносит:

– Потому что мы не умеем проходить между измерениями самостоятельно. На это способны только истинные ангелы, и ни один из тех, в ком течет ангельская кровь и кого Чернокрылые забирали в ад, оттуда не возвращался.

Я снова смотрю на маму. А она вновь отворачивается. Внезапно громко трескает полено, и мы все подпрыгиваем.

– Стив, ты пугаешь детей, – ворчит мама.

– Мы не дети, – возражает Джеффри. – И хотим все знать.

Билли кивает.

– И правильно, – говорит она, бросая многозначительный взгляд на маму. – Вот почему вы здесь. Чтобы получить все ответы.

Я улавливаю проблеск маминых чувств. Обреченность. Но она явно смирилась с тем, что мы сегодня многое узнаем, даже если и считает, что это опасно для нас. От этого ее сердце колотится в груди, но она все равно старается сохранять внешнее спокойствие.

Думаю, сегодня мы действительно получим некоторые ответы.

– Значит, вы сражаетесь с Чернокрылыми? – спрашиваю я. – Вот почему мы собрались здесь?

– Нет. – Билли качает головой. – Мы не сражаемся с ними. Ну, или хотя бы физически. Потому что проиграли бы в девяти раз из десяти, а может, и все десять раз. Так что наша лучшая защита – скрываться от них. Что нам вполне удается. Большинство из присутствующих здесь никогда не видели Чернокрылых, не говоря уж о том, чтобы сражаться с ними.

– Тогда чем вы занимаетесь? – спрашивает Джеффри с вызывающими нотками в голосе, словно его разочаровало, что ему не удастся сразиться с падшим ангелом лицом к лицу. – Раз уж вы не сражаетесь с ними?

– Мы ищем обладателей ангельской крови, – отвечает мистер Фиббс. – И стараемся добраться до них раньше плохих парней, чтобы объяснить им их истинную сущность и помочь во всем.

– А еще исполняем свои предназначения, – наконец, посмотрев на меня, добавляет мама. – Вот в чем заключается наша часть работы. Мы выясняем, что должны исполнить, и делаем это.

Как интересно.

Но я не собираюсь исполнять свое предназначение, если это приведет к гибели Такера.

Внезапно с другой стороны костра поднимается Уолтер Прескотт.

– Хватит болтать, – говорит он. – Давайте лучше есть сморы[11]. Кто хочет сморы?

Я смотрю на Кристиана. В одной руке он держит пакетик с маршмэллоу, а в другой – с шоколадными батончиками. И улыбается.

– Я хочу, – вскрикивает Джеффри.

Как я уже говорила, мой брат думает лишь желудком.

Все тут же принимаются за десерт. Анджела слегка расстраивается, что разговор о Чернокрылых закончился, но уже через несколько минут в ее золотистых глазах вновь появляется блеск, а на лице большая улыбка, и она наклоняется вперед, чтобы послушать другие истории. Подруга явно на седьмом небе от счастья и купается в этом чувстве общности, которого никогда раньше не испытывала. Даже Джеффри здесь нравится. Несколько часов назад он играл с другими обладателями ангельской крови в футбол, используя все свои способности, потому что здесь не от кого было скрываться. Так что его удовлетворенный вид меня совершенно не удивляет, ведь все, что ему нужно от жизни, – это любимый спорт, вкусная еда и возможность быть тем, кем он является на самом деле.

Наверное, я должна чувствовать себя так же и наслаждаться вечером. Но почему у меня не выходит?

«Давай подумаем, – раздается голос у меня в голове. – Во-первых, ты не справилась с собственным предназначением. Сколько людей здесь могут «похвастаться» тем же? И, похоже, твоему парню суждено умереть. К тому же твоя мама не доверяет тебе настолько, насколько это вообще возможно. Вдобавок, ты практически никого здесь не знаешь, но при этом все смотрят на тебя так, будто давно знают тебя».

– Итак, мистер Прескотт, – говорит мистер Фиббс, когда мы доедаем свои сморы, перемазавшись в растаявшем маршмэллоу и шоколаде.

Интересно, обладатели ангельской крови могут впасть в сахарную кому?

– Я? – утоняет Кристиан и вытирает шоколад с подбородка.

– Да, вы, – подтверждает мистер Фиббс. – Я слышал, вы стали новым членом общины.

– Да, сэр, – краснея, отвечает Кристиан.

«Член общины?» – Я недоверчиво кошусь на него.

Кристиан удивленно моргает оттого, что я мысленно обратилась к нему. А еще, наверное, оттого, что у нас это получается так легко, хотя с другими все совершенно иначе.

«Да. С сегодняшнего утра», – отвечает он.

«И как можно стать членом общины?»

«Нужно дать клятву служить свету и сражаться на стороне добра».

«Они же сказали, что не сражаются с Чернокрылыми».

Я получаю от него мысленный образ пожимания плечами.

«И ты сделал это сегодня утром?» – спрашиваю я.

«Да, – решительно говорит он. – Я дал клятву».

Этот день преподносит все больше и больше открытий.

– Как такое возможно? – спрашиваю я у Анджелы, когда мы в пижамах сворачиваемся калачиком на своих спальниках.

Мы расстегнули верхнее окошко в палатке, чтобы любоваться россыпью звезд на небосклоне. На улице слегка похолодало, но все равно вполне комфортно. Мы могли бы обойтись и без палатки, но она дает нам некоторое чувство уединения от других людей на поляне. Время от времени ветер доносит до нас запах снега, и это напоминает мне о том, что мы находимся в волшебном оазисе посреди леса, где царит лето, несмотря на то, что на дворе зима.

– Тотошка, кажется, мы уже не в Канзасе, – говорю я.

– Я знаю, – смеется Анджела. – Это все Билли.

– Что ты имеешь в виду? – Я поворачиваюсь на бок и смотрю на нее.

– Билли умеет управлять погодой. И, судя по всему, это очень редкий дар среди обладателей ангельской крови. Я никогда не слышала о таком раньше. Так что она приезжает сюда примерно за неделю до собрания и создает всю эту красоту.

– Тебе это все Билли рассказала?

– Она рассказала мне не все, – поправляет подруга. – И уж точно не все, что мне хотелось. Да, она по-доброму отнеслась ко мне, но, думаю, ей просто хотелось поболтать с твоей мамой. Кажется, они лучшие подруги.

– Согласна. И это так странно.

У мамы есть лучшая подруга, которую я не помню и о которой даже не знала до сегодняшнего дня. Я вспоминаю, как они сидели рядышком у огня, завернувшись в одно одеяло, а Билли время от времени наклонялась к маминому уху и что-то шептала ей, вызывая этим улыбку.

Почему мама не рассказывала мне о своей лучшей подруге?

– Это круто, – говорит Анджела. А затем поворачивается ко мне с горящими глазами. – Хочешь, расскажу, что я узнала?

При виде щенячьего восторга на ее лице я невольно начинаю хихикать.

– Ты чувствуешь себя здесь, как ребенок в кондитерской, да?

– Ох, и что теперь ругать меня за это? У нас же появилась уникальная возможность для исследований.

Я не удивлена, что Анджела рассматривает это как «возможность для исследований».

– Ладно, рассказывай, что узнала, – говорю я.

Она достает из сумки блокнот, включает фонарик и принимается листать страницы в поисках нужного места.

– Вот оно, – восклицает она и прочищает горло. – Община Северо-Запада Соединенных Штатов собирается здесь с тех пор, как Вайоминг официально стал штатом в тысяча восемьсот девяностом году. И сейчас в ней насчитывается около сорока членов.

– Значит, все эти люди не из Джексона?

Она качает головой.

– Они со всего северо-запада Соединенных Штатов. Но я узнала, что Джексон считается чем-то вроде горячей точки, потому что здесь живет наибольшее количество обладателей ангельской крови, чем где-либо еще в этом районе. Но я так и не смогла выпытать, почему. У меня есть теория, что это все из-за гор, но она ничем не подтверждена.

– Понятно, мисс Википедия, – дразнюсь я.

Она усмехается и, слегка шлепнув меня, вновь переводит взгляд на блокнот.

– Большинство из присутствующих здесь – Квартариусы. И всего девять Димидиусов, но все они лидеры своих групп.

– Да-да, потому что они такие уникальные и особенные, – говорю я с изрядной долей сарказма в голосе.

Подруга усмехается, но в ее глазах вновь появляется блеск восторга. В большинстве из присутствующих здесь всего лишь четверть ангельской крови, а в Анджеле ее половина. Так что она уникальная, особенная и тому подобное.

– А еще я заметила, что к твоей маме все относятся немного иначе, чем к другим, – добавляет она. – Пока мы сидели у костра, все внимательно слушали ее слова, словно она источник мудрости или что-то в этом роде. Хотя она в основном молчала.

Это правда. Когда мама встала и сказала, что отправляется спать, все расступились у нее на пути. Да и когда ей что-то отвечали, то в голосах слышались нотки благоговения.

– Возможно, она их лидер, – говорит Анджела. – Кажется, здесь царит демократия, но не удивлюсь, что твоя мама здесь кто-то вроде президента.

Боже. Почему она не говорила мне об этом?

– Ты в порядке? – интересуется подруга. – Ты выглядишь так, словно сходишь с ума.

– Да, все хорошо. Просто, проснувшись утром, я совершенно не ожидала, что окажусь в подобном месте. Понимаешь?

– Это точно. Мне не верится, что Кристиан знал об этом и ничего нам не сказал, – говорит она, все еще злясь.

– Да отстань ты от него. Тебя тоже сложно назвать открытой книгой, – огрызаюсь я, припоминая слова Кристиана.

– Ты обвиняешь меня в лицемерии?

Анджела громко втягивает воздух. Ее челюсти сжимаются, а затем она перебрасывает свои длинные косички через плечо, захлопывает блокнот и ложится на спальник, повернувшись ко мне спиной. Фонарик гаснет, погружая нас в темноту, разбавляемую лишь звездами над головой и шепотом деревьев. Полнейшую темноту. Анджела молчит, но я вижу, что она не спит. Ее дыхание неровное, и можно не сомневаться, что она злится.

– Эндж… – зову я, когда тишина становится невыносимой. – Ты права. Прости. Меня тоже тошнит от этих секретов. Иногда мне кажется, что никто не был кристально честен со мной за всю мою жизнь. И это просто выводит из себя.

– Нет, это ты права, – через минуту доносится ее приглушенный спальным мешком голос. – Кристиан никогда не обещал, что будет нам все рассказывать. К тому же это место – огромная тайна.

– Ты только что сказала, что я права? – говорю я так торжественно, как только могу.

– Да. И что?

– Ничего. Просто мне захотелось записать куда-нибудь это или снять на видео. На случай, если больше никогда не услышу от тебя подобных слов.

Она слегка оборачивается и одаривает меня улыбкой.

– Да, лучше сделай это, потому что ты вряд ли еще когда-нибудь окажешься права.

Ссора официально закончена. И от этого я чувствую невероятное облегчение, потому что Анджела может стать настоящей занозой в заднице, когда злится.

– Секретность идет в комплекте вместе с ангельской кровью, – говорит она, когда я начинаю засыпать. – Ты ведь это знаешь, верно?

– Что? – спрашиваю я сквозь сон.

– Нам постоянно приходится прятаться. От Чернокрылых, от всего остального мира. Возьми, к примеру, твою маму. Ей больше ста лет, но она выглядит на сорок, значит, ей приходилось постоянно переезжать, чтобы люди не замечали, что она не стареет, как они. И ей всегда приходилось скрывать свою личность. Так что, думаю, за столь долгое время секретность въелась ей под кожу.

– Но ведь я ее дочь. Она может мне доверять. И должна была рассказать мне обо всем.

– А вдруг она не может?

Я задумываюсь об этом на мгновение, и в голове всплывает ее страх, который мне удалось уловить возле костра. Но страх чего? Вот в чем вопрос. Неужели есть что-то страшное в том, чтобы поговорить со мной об аде? Видимо, да. И почему она не рассказала остальным о том, что случилось, когда мы столкнулись с Семъйязой?

– Ты действительно считаешь, что она лидер общины? – спрашиваю я.

– Это вполне возможно, – говорит подруга.

И тут я понимаю еще кое-что: мама знает Уолтера Прескотта, дядю Кристиана. А значит, в тот день, когда я вернулась домой и назвала имя Кристиана, она поняла, что он не простой парень, которого мне предстоит спасти от пожара. Все это время она знала, что в нем течет ангельская кровь. Знала, что мое предназначение – нечто больше, чем спасение человека от неминуемой смерти.

Знала.

– Почему она ничего мне не сказала? – шепчу я.

И внезапно меня вновь начинает мучить совесть из-за того, что я никогда не рассказывала ей о Клубе Ангелов.

– Может, теперь она решила наверстать упущенное? – шепчет в ответ Анджела.

– Все возможно.

– К тому же у нее могла быть на это веская причина, – добавляет подруга.

– Уж лучше бы она у нее действительно была, – говорю я.

Но потом еще долго не могу уснуть.

Мне снятся розы. Белые розы, края лепестков которых уже начинают подвядать. Я стою перед холмиком свежевскопанной земли, смотрю на красивые черные мамины туфли на своих ногах и сжимаю в руках цветы. Их сладкий аромат щекочет нос. Я чувствую, что вокруг меня находится множество людей, но не поднимаю глаз от земли. В этот раз я не чувствую горя, внутри полнейшая пустота. Онемение. Ветер треплет мои волосы и бросает пряди в лицо, но я не убираю их. Я просто стою, сжимаю в руках розы и смотрю на могилу.

«Смерть лишь переход, – твержу я себе. – Переход из одного существования в другое. Это не конец света».

Мама всегда мне так говорила. Но, думаю, все зависит от того, какой смысл вкладывать во фразу «конец света».

Розы погибнут без воды. И отчего-то мысль, что они останутся здесь увядать, настолько невыносима, что я раздавливаю их в ладонях. Отрываю бутоны, а потом разжимаю руки, позволяя лепесткам медленно опадать на темную почву.

Кристиан стоит у озера в лунном свете. Я вижу, как он наклоняется, чтобы поднять камень, а затем поворачивает его в ладони несколько раз, прежде чем запустить по водной глади. Каждый раз при виде его меня удивляет тот факт, что я совершенно его не знаю. Несмотря на наши разговоры, время, проведенное в Клубе Ангелов, и то, как я старательно запоминала каждую деталь о нем, словно одержимая фанатка, Кристиан все еще остается для меня загадкой.

Незнакомцем, которого я едва знаю.

Словно почувствовав что-то, он поворачивается и смотрит на меня.

– Привет, – несмело говорю я, внезапно осознав, что на мне одна лишь пижама, а волосы скорее похожи на воронье гнездо. – Прости, что помешала. Не думала, что здесь будет кто-то еще.

– Не спится? – спрашивает он.

Запах роз все еще щекочет мне нос, а руки покалывает от шипов, но если я посмотрю на них, то ничего не увижу. Это все у меня в голове. Кажется, я схожу с ума.

– Анджела храпит, – говорю я, вместо того чтобы попытаться все объяснить.

А затем наклоняюсь и выискиваю камень, который станет так же хорошо отскакивать от поверхности воды. Передо мной как раз лежит такой – маленький плоский камешек цвета древесного угля. Я перевожу взгляд на озеро, отражающее лунный свет.

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Все дело в запястье, – говорит он. – Это как кидать фрисби.

Я бросаю свой камешек, но он погружается в воду, ни разу не отскочив от поверхности.

– Это не легко, – вздыхаю я.

Он кивает.

– Конечно. Кстати, ты подобрала идеальный камень.

– С этим местом что-то не так, – говорю я.

– Ты о чем?

– Ну, здесь словно чего-то не хватает.

Я вспоминаю все вечера, проведенные с Такером этим летом, когда мы смотрели на звезды на заднем сиденье его пикапа, называя друг другу созвездия или придумывая им названия, если их не знали. При мысли о Такере у меня сжимается горло. Я напоминаю себе, что мой сон не сбудется до весны. И я даже не уверена, что именно случится. Так что у меня есть время, чтобы разобраться во всем. И как-нибудь остановить неизбежное.

– Сверчки, – объявляю я, когда меня наконец осеняет. – Летом всегда стрекочут сверчки. Но здесь невероятно тихо.

Мы молча слушаем, как вода плещется о берег.

– Расскажи мне о своем видении, Клара. О том, которое появилось недавно, – через несколько минут говорит мне Кристиан. – Если ты не против, я бы хотел, чтобы ты мне все рассказала сама. Потому что ты думаешь об этом постоянно, а у меня не очень хорошо получается закрываться от тебя.

У меня перехватывает дыхание.

– Я уже почти все рассказала тебе. Мне снится Аспен-Хилл. На улице весна. Я поднимаюсь на холм с несколькими людьми, которые, судя по всему, идут к могиле. И среди них ты.

– Что я делаю?

– Ты… ну… пытаешься меня утешить. Мысленно говоришь мне, что я справлюсь. И держишь за руку.

Я опускаю глаза, делая вид, что ищу новый камень, чтобы не встречаться с Кристианом взглядом.

– Ты думаешь, что это похороны Такера, – говорит он.

Я киваю, все еще не решаясь посмотреть на него.

– Я не могу этого допустить.

Он фыркает, а затем раздается его фирменный смешок.

– Думаю, мне не стоит удивляться, что ты решила бороться с видением.

И, судя по маминым словам, именно поэтому я чувствую скорбь. Да, я борюсь со своим предназначением, стараясь действовать совершенно не так, как от меня ожидают. Но сейчас меня наполняет лишь гнев. И даже если предположить, что все действительно случится, мне никогда не смириться с этим. Я никогда не позволю произойти этому и всеми силами стану пытаться это изменить.

– Эй, ты спросил, я тебе ответила. И не моя вина, что мой ответ тебе не по душе.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в палатку. Но Кристиан ловит меня за руку.

Как же мне хочется, чтобы он перестал прикасаться ко мне.

– Не сердись, Клара. Я просто хочу помочь, – говорит он.

– Тогда просто не лезь не в свое дело.

Он смеется и отпускает мою руку.

– Понятно, слишком поздно просить тебя не сердиться. Но я вполне серьезен. Почему ты решила, что это похороны Такера?

Я впиваюсь в него взглядом.

– Ты мне не веришь? Это не очень-то мне помогает.

– Я такого не говорил. Просто… – Он старательно подбирает слова, хотя обычно прекрасно справляется с этим. – Ну, мне тоже казалось, что я вижу одно, а потом оказалось все совершенно по-другому.

– Верно, потому что я все испортила, – соглашаюсь я.

– Ты ничего не портила. – Он ловит мой взгляд. – Думаю, ты просто все изменила. Но дело в том, что я не понимал этого раньше. Просто не мог.

– А теперь понимаешь?

Кристиан отводит глаза.

– Не совсем. – Он поднимает камень и отправляет его скакать по глади воды. – Но хочу, чтобы ты знала: я не считаю, что ты что-то испортила. И в произошедшем нет твоей вины.

– Почему ты так думаешь?

– Ты следовала зову своего сердца. А в этом нет ничего постыдного.

– Ты действительно так считаешь? – ошеломленно спрашиваю я, потому что всегда думала, что он винит меня.

– Да, – подтверждает он, и на его лице появляется легкая улыбка.

9

Потерянный рай

– …Прощай, чудесный край, где поселилась радость! Привет, о ужас! Здравствуй, адский мир! Прими в свои объятия хозяина с таким умом, который не изменят ни место, ни года[12], – читает Кей Паттерсон.

Стоит признать, что у нее приятный голос, хотя я уже давно подозреваю, что за ее прекрасной внешностью скрывается поистине злое сердце.

Ну, ладно, может, я перегибаю палку. Ведь Кристиан любил ее, а он не идиот. Даже Венди говорит, что Кей не так плоха, когда узнаешь ее получше. Просто я этого в ней не вижу.

– Он здесь обрел свой дом и понял, что может сделать рай из ада и из ада рай, – продолжает она.

– Хорошо, Кей, – говорит мистер Фиббс. – Что, по-твоему, это означает?

Идеально выщипанные брови Кей сходятся на переносице.

– Означает?

– Да, что здесь говорит Сатана? О чем эти слова?

Кей смотрит на учителя с явным раздражением на лице.

– Даже не знаю. Я не особо разбираюсь в старинной поэзии или как это правильно называется.

Я бы посмеялась над ней, но у меня и самой получается не лучше. Ну, или скорее, когда дело касается этой книги. Что я и сама не могу объяснить. Ведь как обладатель ангельской крови, я способна понимать любой язык на земле, даже язык поэзии. Так почему у меня не получается понять «Потерянный рай»?

– Кто-нибудь знает ответ?

Венди поднимает руку.

– Думаю, он говорит о том, что хоть ад и ужасен, но для него он лучше рая, потому что здесь он хотя бы обрел свободу. Ведь «лучше царствовать в Аду, чем стать слугой Небес».

У меня мурашки бегут по телу. Я всегда нервничаю, когда в разговоре с людьми упоминаются ангелы, а сейчас это происходит на уроке английского языка. Уверена, маме бы не понравилось, что мы изучаем это произведение.

Хотя, думаю, она уже знает об этом. Она всегда обо всем знает. Вот только мне ничего не говорит.

– Отлично, Венди, – хвалит мистер Фиббс. – Я вижу, ты читала пособие с анализом текста этой поэмы.

Лицо Венди в тот же миг становится великолепного малинового оттенка.

– Нет ничего плохого в том, чтобы читать такие пособия, дорогая, – с улыбкой добавляет учитель. – Всегда интересно узнать чужое мнение. Но гораздо важнее, чтобы вы и сами научились понимать текст. Прочувствуйте эти слова, а не просто услышьте их: «О, как он низко пал, тот, кто сияньем затмевал свет мириады звезд», – продекламировал он по памяти. – Красивые слова, но что они означают?

– Он говорит о том, каким был ангелом, – вдруг отвечает Анджела. Она, как и все мы, не сказала и слова за все это время, но, по всей видимости, ей стало трудно сидеть и молчать, пока мистер Фиббс говорит об ангелах. – Он сокрушается о том, как низко пал, потому что хоть, по его словам, и предпочел бы управлять адом, чем прислуживать Богу на небесах, но все еще скорбит о том, что оказался… – она опускает взгляд на книгу и читает: – «… в полнейшей тьме… и трижды дальше здесь до Бога и Небес, чем от ядра земли до полюса любого». Не уверена, насколько это далеко, но звучит не очень.

– Ты прочувствовала это нутром?

– Эм… – Анджела из тех, кто во всем полагается на ум, а не на сердце. – Я не уверена.

– Ну, по крайней мере, это очень вдумчивая интерпретация, – говорит учитель. – Вспомните, что говорит Мильтон в начале книги. Он хотел передать идею противостояния Богу, как через восстание падших ангелов, так и в сердце человека, что привело к грехопадению Адама и Евы в саду Эдема…

Я ерзаю на стуле от неловкости. Мне не хочется изучать идею противостояния Богу. На мой взгляд, это не самая лучшая тема для разговора с учетом того, что я решила бороться со своим предназначением.

– Мистер Фиббс, у меня вопрос, – говорит Анджела.

– Отлично, – откликается он. – Судите человека по его вопросам, а не по данным им ответам.

– Верно. Сколько вам лет? – спрашивает она.

Учитель смеется.

– Нет, я серьезно. Сколько вам лет? – упорствует она.

– Это не имеет никакого отношения к теме урока, – отвечает он, но его голос звучит так резко, словно Анджела его напугала, вот только мне непонятно, чем. Мистер Фиббс приглаживает свои седые волосы и крутит в руках кусочек мела. – Давайте вернемся к Сатане и его бедственному положению?

– Я просто хотела узнать, не ровесник ли вы Мильтона, – притворяясь идиоткой, говорит Анджела с таким весельем в голосе, будто спрашивала о чем-то несерьезном, хотя это не так. – Ну, может, вы тусовались вместе?

Если я не ошибаюсь, то мистер Фиббс говорил, что Мильтон умер в тысяча шестьсот семьдесят четвертом году. И если учитель действительно общался с поэтом, то ему уже больше трехсот пятидесяти лет.

Неужели это возможно? Я смотрю на его обвисшую кожу и множество глубоких морщин, скопившихся на лбу, вокруг глаз и рта. Да и его пальцы скрючены, как корни у дерева. Он явно старый. Но сколько же ему лет?

– Мне бы очень хотелось этого, – трагично вздыхая, говорит мистер Фиббс. – Но, увы, Мильтон умер задолго до моего рождения.

Звенит звонок.

– Ох, – говорит он, не сводя голубых глаз с Анджелы. – Звонок меня спас.

Ночью я тайком улетаю на ранчо «Ленивая собака». Ничего не могу с собой поделать. Может, всему виной моя ангельская натура. Я сижу у окна Такера и, не обращая внимания на падающий снег, смотрю, как он делает домашнее задание, готовится ко сну (не подумайте ничего такого, я не извращенка и отвернулась, когда он переодевался) и ложится спать.

По крайней мере, сейчас он в безопасности.

Я снова подумываю рассказать ему о своем сне. Мне ненавистно, что приходится это от него скрывать. Думаю, он заслуживает знать свое будущее. Меня так бесит, что мама что-то от меня скрывает, но сейчас я поступаю точно так же. Я утаиваю от него свой сон, чтобы не тревожить его понапрасну, если по какому-то счастливому стечению обстоятельств неправильно разгадала свое видение. Я скрываю все, потому что даже если он об этом узнает, то ничего не изменится. Я защищаю его.

Но это все равно отстойно.

Примерно в половине первого его окно внезапно распахивается. К этому времени я успела задремать и так из-за этого пугаюсь, что чуть не сваливаюсь с крыши. Но сильная рука удерживает меня от падения и затягивает на подоконник.

– Привет, – с улыбкой говорит Такер, словно мы просто столкнулись на улице.

– Эм, привет.

– Хорошая ночь для преследования, – замечает он.

– Нет, я…

– Затаскивай свою задницу в комнату, морковка.

Я неуклюже забираюсь внутрь, пока он надевает футболку и, скрестив ноги, усаживается на кровать. А затем выжидающе смотрит на меня.

– Разве это преследование, если ты рад меня видеть? – робко спрашиваю я.

– Как долго ты там просидела?

– А как давно ты меня заметил?

– Примерно час назад, – говорит он и недоверчиво качает головой. – Ты сумасшедшая, ты же знаешь?

– Уже и сама начинаю так думать.

– Так ты мне скажешь, почему торчишь здесь?

Он похлопывает по одеялу рядом с собой, и как только я опускаюсь на кровать, тут же обнимает меня.

– Мне хотелось тебя увидеть, – говорю я, прижимаясь к нему. – Эти выходные длились целую вечность, а в школе мы почти не общались.

– Верно. Как вы сходили в поход? – подняв брови, интересуется он. – Кажется, я еще ни разу не ночевал на снегу. Звучит не особо весело.

– Ну, там не было снега, – отвечаю я и рассказываю о собрании.

Конечно, я не упоминаю ни об аде, ни о Чернокрылых, ни о том, что в мистере Фиббсе тоже течет ангельская кровь, но остальное не скрываю. Знаю, маме бы это не понравилось. И Кристиану. И, конечно же, Анджеле. Ведь она не раз повторила мне, что это тайные собрания. Будто мне следовало собрать все выходные в большую папку и поставить на ней огромный штамп «Конфиденциально».

Так что я рассказываю все, что могу. Секретность еще не въелась мне под кожу. Я не готова утаивать свою жизнь от Такера. Потому что в одном уверена наверняка: я люблю его. И если буду честна с ним в этом, то мне будет намного легче скрывать от него кое-что другое.

К тому же он довольно спокойно воспринимает новость о собрании.

– Это больше напоминает церковный лагерь, – говорит он.

– Скорее уж воссоединение семьи, – поправляю я.

Такер наклоняется, и я чувствую уголком губ нежный и легкий, как перышко, поцелуй. Но даже от него у меня перехватывает дыхание.

– Я скучал по тебе, – признается Такер.

– Я тоже скучала.

Я обнимаю его за шею, а затем целую, и тут же весь мир исчезает. Остаются лишь его губы на моих губах, его руки, зарывающиеся в мои волосы, чтобы притянуть к себе, наши тела, переплетенные на кровати, и его пальцы, скользящие по пуговицам на моей рубашке.

Я не позволю ему умереть.

– Ты такая теплая, – бормочет он.

Я тоже ощущаю это тепло. Еще чуть-чуть – и вспыхну пламенем, которое будет ласкать и обжигать одновременно. Время замедляется, растягиваясь на отдельные кадры. Такер, нависший надо мной. Крохотная родинка под его ухом, которую я раньше не замечала. Наши тени, скользящие по потолку. Ямочка на его щеке, которая появляется, когда он улыбается. Как учащается его сердцебиение и дыхание. А затем я понимаю, что до меня доносятся отголоски его чувств: любовь, благоговение от прикосновения к моей коже, наслаждение от аромата моих волос…

– Клара, – отстранившись и переведя дыхание, говорит он.

– Все хорошо, – успокаиваю я, вновь притягивая к себе его голову и прижимаясь к нему щекой. Наши губы почти не соприкасаются, а дыхание смешивается. – Знаю, у тебя есть свое мнение на этот счет, и мне это кажется милым, но… что, если это все счастье, которое нам отмерено? Что, если это наша единственная возможность, прежде чем все изменится? Что тогда? Разве нам не нужно просто… наслаждаться жизнью?

После этих слов наш поцелуй становится совершенно другим. В нем появляется целеустремленность, которой раньше не было. Такер отстраняется на мгновение, чтобы стянуть футболку через голову, демонстрируя золотисто-коричневую кожу и мышцы, появившиеся благодаря родео, работе на ферме и тяжелому физическому труду. «Он прекрасен, – возникает у меня в голове мысль, – так безумно прекрасен, что мне почти больно смотреть на него». Я закрываю глаза, поднимаю руки над головой, позволяя ему снять с меня рубашку. Прохладный воздух ласкает мою кожу, вызывая мурашки и дрожь. Такер нежно проводит мозолистыми пальцами по моему плечу, цепляется за бретельку лифчика, обводит ключицы, скользит вверх по шее и останавливается у подбородка. Обхватив его ладонью, он наклоняет мою голову и вновь целует меня.

Кажется, это действительно произойдет. Я и Такер. Прямо сейчас.

Мое сердце стучит так быстро в груди, словно крылья колибри, а дыхание прерывается, будто я замерзла или испугалась. Но дело не в этом. Я просто люблю его. Я люблю его. Я люблю его. И кажется, эти слова вспыхивают в голове в ритме пульса.

Но вдруг Такер замирает.

– Что случилось? – шепчу я.

– Ты светишься.

Он резко садится.

Так и есть. Свечение очень слабое. Конечно, это сложно назвать обретением венца, но когда я раздвигаю пальцы и рассматриваю тыльную сторону руки, то понимаю, что кожа определенно сияет.

– Нет, я про твои волосы, – говорит он.

Мои волосы? Я тут же хватаюсь за них обеими руками. Они светятся. Вернее, сияют. Мои волосы словно искрящийся солнечный лучик посреди комнаты Такера. И я чувствую себя ходячим светильником.

Такер смотрит на меня.

– Все нормально. Анджела называет это comae caelestis. Знак небесного создания. Именно поэтому мама заставила меня красить волосы в прошлом году, – бормочу я.

– А ты можешь… потушить его? – спрашивает он. – Прости, но когда я смотрю на них, то чувствую… головокружение. Будто сейчас грохнусь в обморок. – Он делает глубокий вдох и закрывает глаза. – А еще небольшую тошноту.

Приятно осознавать, что я так воздействую на парня.

– Я попробую, – говорю я.

И, оказывается, это не так уж сложно сделать. Один вид напряженного лица Такера тут же лишает меня сияния.

Такер вздыхает, и уверена, с долей облегчения.

– Прости, – вновь извиняюсь я.

Он смотрит на меня и с трудом сглатывает, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Не извиняйся. Это часть тебя. Ты не должна извиняться за то, кто ты есть. И это очень красиво, правда. Внушает благоговейный трепет. Хочется тут же упасть на колени и все такое.

– И при этом вызывает тошноту.

– Небольшую.

Я наклоняюсь и целую его во все еще восхитительно обнаженное плечо.

– Итак. Мое сияние погасло. На чем мы остановились?

Но Такер качает головой и почесывает затылок, как делает всегда, когда ему не по себе, а затем откашливается.

– Ладно, – переборов неловкость, говорю я. – Думаю, мне пора…

– Не уходи. – Он хватает меня за руку прежде, чем я успеваю встать с кровати. – Останься.

Я позволяю ему затащить меня обратно в постель. Такер тут же ложится на бок и прижимает меня спиной к себе, после чего кладет руку мне на бедро. Я пытаюсь расслабиться, чувствуя, как его дыхание щекочет затылок, и прислушиваясь к тиканью часов на тумбочке. Что, если мне никогда не удастся научиться контролировать венец? Что, если каждый раз в подобных ситуациях, когда меня будет охватывать счастье, я буду загораться, словно лампочка? Я засвечусь, Такера затошнит, а потом… полный облом.

Какие-то мрачные перспективы. Словно во мне встроенная система контрацепции. Чуть что, и тело тут же светится.

А затем в голове вспыхивает мысль, что он может умереть, так и не занявшись любовью.

– Это не имеет значения, – шепчет Такер.

Он поднимает свою руку и сжимает мою ладонь.

О боже. Мой. Неужели я сказала это вслух?

– Что не имеет значения? – уточняю я.

– Сможем мы или нет… ну, ты знаешь, – говорит он.

У меня не укладывается в голове, как он догадывается, о чем я думаю, не умея читать мысли.

– Я все равно люблю тебя.

– И я люблю тебя, – отвечаю я, а затем разворачиваюсь, прижимаюсь лицом к его шее и, обняв его покрепче, решаю полежать рядом, пока он не уснет.

Я просыпаюсь оттого, что кто-то раздвигает занавески. Открыв глаза, я вижу мистера Эйвери в комбинезоне, который стоит спиной ко мне и смотрит в окно в лучах солнца, только взошедшего над сараем.

– Проснись и пой, сынок, – говорит он. – Коровы сами себя не подоят.

И тут он поворачивается. А затем замечает меня. Его рот открывается. Я уже давно открыла рот и даже задержала дыхание, словно это как-то могло помочь скрыться от его взгляда. Так что теперь мы смотрим друг на друга, как пара выброшенных на берег рыб.

Снаружи кричит петух.

Такер что-то бормочет. А через мгновение переворачивается на другой бок, стаскивая с меня одеяло.

Я тяну его обратно, чтобы прикрыть лифчик. Слава богу, я все еще в джинсах, иначе все выглядело бы намного ужаснее.

Хотя и сейчас все плохо. Очень плохо.

– Хм, – мычу я.

Горло сковал кусок льда, не давая вымолвить и слово. Я протягиваю руку и трясу Такера. Сильнее. И еще сильнее, потому что тот не реагирует.

– Боже, неужели уже полседьмого? – стонет он.

– Кажется, да, – выдавливаю я.

Такер резко выпрямляется. И теперь мы втроем смотрим друг на друга, как рыбы. Но затем мистер Эйвери закрывает рот, отчего его зубы щелкают, и, повернувшись, выходит из комнаты. Плотно закрыв за собой дверь, он спускается по лестнице и шагает по коридору в сторону кухни.

– О, ты вовремя, вот твой кофе, дорогой… – доносится до нас голос миссис Эйвери.

Но в ответ лишь тишина. Видимо, отец Такера говорит ей что-то так тихо, что нам ничего не слышно.

Я хватаю свою рубашку, натягиваю ее через голову и начинаю судорожно выискивать свои ботинки.

А вот Такер делает то, чего я от него никогда не слышала.

Он ругается.

– Хочешь, я останусь и попытаюсь все объяснить? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – Нет, нет, нет. Лучше просто… уходи.

Я открываю окно и оборачиваюсь.

– Мне жаль. Я не думала, что усну.

– А мне нет. – Он опускает ноги на пол, встает и подходит ко мне. А затем нежно целует в губы и, обхватив мое лицо ладонями, смотрит мне в глаза. – Все хорошо. Я не жалею. Оно того стоило. Так что с радостью приму весь огонь на себя.

– Хорошо.

– Было приятно с тобой познакомиться, Клара, – говорит он.

– Что? – Я все еще плохо соображаю.

– Помолись за меня, ладно? – На его лице появляется неуверенная улыбка. – Потому что у меня почти нет сомнений, что родители меня убьют.

Когда я возвращаюсь домой, то понимаю, что у меня дела не лучше. Потому что окно в моей спальне закрыто.

Потрясающе.

Я проскальзываю в заднюю дверь (к счастью, не запертую) и осторожно закрываю ее за собой.

Мама часто работает допоздна. И в последнее время много спит.

Может, она не заметила моего отсутствия?

Но кто-то же закрыл мое окно.

Джеффри стоит у кухонного стола со стаканом апельсинового сока.

– Боже, – при виде меня говорит он. – Ты встряла по полной.

– Что мне делать? – спрашиваю я.

– Надеюсь, у тебя есть действительно хорошее оправдание. И лучше поплачься… девочки же так делают? А еще лучше, чтобы у тебя было тяжелое ранение. Может, пока она будет тебя лечить, то слегка успокоится.

– Спасибо за советы, – говорю я. – Ты очень помог.

– О, и Клара, – зовет он, когда я на цыпочках вступаю на первую ступеньку лестницы. – Ты бы вывернула рубашку, а то мне даже отсюда видно ее швы.

К моему удивлению, я спокойно добираюсь до своей комнаты. Там я переодеваюсь в чистую одежду, умываюсь, расчесываю волосы и уже начинаю думать, что все обойдется и волноваться не о чем. Но когда я выхожу из ванной, то вижу маму, которая сидит у стола.

И выглядит она взбешенной.

В течение минуты, которая кажется мне вечностью, между нами повисает тишина. Она просто смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Знаешь, – наконец произносит она, и ее голос наполнен кусочками льда. – Несколько минут назад мне звонила мать Такера и спрашивала, не знаю ли я, где моя дочь. Потому что еще несколько минут назад ты была в кровати ее сына.

– Мне так жаль, – заикаясь, выдавливаю я. – Я отправилась в «Ленивую собаку», чтобы повидаться с Такером. И случайно заснула.

Ее руки сжимаются в кулаки.

– Клара… – Она замолкает и делает глубокий вдох. – Я не собиралась этого делать, – говорит она. – Но у меня нет выбора.

– Ничего же не случилось, – возражаю я.

Она усмехается. И выразительно смотрит на меня, будто говоря: «Не надо оскорблять мои умственные способности».

– Ладно, кое-что произошло. – Может, если я во всем ей признаюсь, то она воспримет это как знак доброй воли. – Но ничего серьезного. Ну, этого не случилось, я просто заснула. Вот и все.

– Ох, и от этого я должна чувствовать себя намного лучше? – саркастично интересуется она. – «Кое-что произошло, но ничего серьезного». Замечательно. Какое облегчение. – Она качает головой. – Я не хочу ничего слышать о прошлой ночи. Этот разговор закрыт, юная леди. И если мне придется заколотить твое окно, чтобы ты проводила каждую ночь в этом доме и в своей постели, я так и сделаю. Ты меня поняла?

Я в ответ лишь молчу.

– Кроме того, – продолжает она, – вам с Такером теперь запрещается видеться один на один.

Я резко поднимаю голову.

– Что?

– Вы не будете оставаться наедине.

У меня перехватывает дыхание.

– И как долго?

– Не знаю. Пока не решу, что с тобой делать. Мне кажется, я и так слишком снисходительна по отношению к тебе, с учетом того, что ты сделала.

– Что я такого сделала? Сейчас не тысяча девятисотый год, мама.

– Ох, поверь мне, я знаю, – говорит она.

Я пытаюсь встретиться с ней взглядом.

– Мама, мне нужно встречаться с Такером.

Она вздыхает.

– Ты вынуждаешь меня напомнить, что это мой дом, и в нем я устанавливаю правила, – говорит она усталым голосом и потирает глаза, словно у нее сейчас нет ни сил, ни времени, чтобы разбираться со мной.

Я вздергиваю подбородок.

– А ты не думаешь, что это вынудит меня съехать отсюда, чтобы я могла жить так, как захочу? Потому что я так и сделаю.

Конечно же, я вру. Мне некуда идти. У меня нет ни денег, ни места, где можно жить, кроме этого дома.

– Вперед, если ты действительно этого хочешь, – спокойно отвечает мама.

И это становится последней каплей. Мои глаза вмиг наполняются унизительными слезами. Я понимаю, что она имеет право на меня злиться, но мне все равно. Поэтому я обрушиваю на нее все, что хотела сказать за последние месяцы:

– Почему ты так себя ведешь? Почему тебе наплевать на Такера? Разве ты не видишь, как нам хорошо вместе? И уж если тебе нет дела до Такера, то неужели тебя не волнует мое счастье?

Она молча выслушивает мои крики. Я бьюсь в истерике, а мама просто смотрит в пол с легкой растерянностью на лице и ждет, пока я успокоюсь. А как только это происходит, говорит мне:

– Я люблю тебя, Клара. И мне не плевать на Такера, хотя ты вряд ли в это поверишь. Я забочусь о твоем счастье, но в первую очередь меня волнует твоя безопасность. Это всегда было моим главным приоритетом.

– Дело не в моей безопасности, – с горечью говорю я. – Дело в желании контролировать мою жизнь. Неужели ты думаешь, что рядом с Такером мне что-то угрожает? Серьезно?

– Да, потому что ты не единственная, кто бродит по ночам! – восклицает она. – Когда я проснулась и увидела, что тебя нет дома… – Ее глаза закрываются, а челюсти сжимаются. – Ты наказана. И встречаться с Такером будешь только под присмотром и с моего разрешения.

Мама встает, чтобы уйти.

– Он скоро умрет, – выпаливаю я.

– Что? – спрашивает она, замерев перед дверью.

– Мне снился сон – вернее, мне кажется, что это видение – об Аспен-Хилл. Это похороны. И Такера нигде нет, мама.

– Милая, – произносит она. – Если его там нет, это не означает…

– А какие еще есть варианты? – возражаю я. – Если бы умер кто-то другой, Такер бы точно был там. Рядом со мной. Его бы ничто не смогло удержать. Такой он человек. А значит, умрет именно он.

С губ мамы слетает полустон, и она подходит ко мне. Я позволяю ей обнять меня, вдыхая ее аромат и пытаясь обрести спокойствие в ее теплых объятиях и непоколебимой уверенности. Но ничего не получается.

– Я не могу позволить этому случиться, – шепчу я и отстраняюсь. – Мне нужно понять, как это предотвратить, но трудно что-то придумать, если я даже не знаю, что произойдет. И Такер умрет!

– Да, он умрет, – совершенно спокойно говорит она. – Он смертный, Клара. И он умрет. Более сотни человек умирают каждую минуту, и когда-нибудь в их числе будет он.

– Но это же Такер, мама.

Слезы снова застилают глаза.

– Ты действительно его любишь, – задумчиво произносит она.

– Я действительно его люблю.

– И он любит тебя.

– Да. Я знаю, что любит. Я почувствовала это.

Она берет меня за руку.

– Тогда ничто не сможет по-настоящему разлучить вас. Даже смерть. Любовь связывает вас, – говорит мама. – Клара… Послушай меня…

Но я не хочу поддаться на ее уговоры и спокойно принять смерть Такера, поэтому перебиваю:

– Но ведь вас с папой любовь не связала.

Она вздыхает.

И я тут же жалею, что это сказала. Поэтому пытаюсь придумать способ заставить ее понять меня.

– Я имею в виду, что иногда люди расходятся, мама. И в этом нет ничего плохого. Но я не хочу, чтобы это случилось со мной и с Такером.

– Что за упрямая и твердолобая девчонка, – говорит она себе под нос.

А затем встает и вновь идет к двери. Но на полпути останавливается и снова поворачивается ко мне.

– Ты уже рассказала ему?

– О чем?

– О сне, или о том, что он, по-твоему, означает, – уточняет она. – Потому что ты не можешь утверждать этого наверняка. И нет ничего ужаснее, чем знать, что умрешь.

– Кажется, ты говорила, что мы все умрем.

– Да, – соглашается она. – Рано или поздно.

– Я ничего ему пока не говорила, – признаюсь я.

– Хорошо. И не говори. – Мама пытается улыбнуться, но у нее это не получается. – Хорошего дня в школе. И вернись домой до ужина. Нам нужно кое о чем поговорить. Я хочу тебе кое-что рассказать.

– Хорошо.

Как только за ней закрывается дверь, я падаю на кровать, внезапно почувствовав невероятную усталость.

«Рано или поздно», – сказала она. И, думаю, она знала, о чем говорила. Она так долго живет на земле, что многие из тех, кого она знала, состарились и умерли. Как в случае с землетрясением в Сан-Франциско. Несколько месяцев назад я видела, как она вырезала из газеты статью о том, что умер последний из выживших в том землетрясении. Вернее, она осталась последней выжившей.

Она права. Рано или поздно Такер умрет. Но лучше поздно. И я готова пойти на все ради этого.

Во время обеденной перемены Анджела ловит меня у двери в столовую.

– Клуб Ангелов, – шепчет она. – Собираемся сразу после школы. Не опаздывай.

– Зачем? – Я не в настроении выслушивать бесконечные вопросы и ответы Анджелы, а также терпеть ее напористость и безумные теории. Я устала. – Знаешь, у меня другие дела.

– У нас есть новые наработки.

– Насколько новые? Мы же вместе провели выходные!

– Это важно! – визжит она, испугав меня.

Анджела не из тех, кто любит визжать. Я внимательно смотрю на подругу. Она выглядит изнуренной, замученной и мрачной, а вокруг ее глаз заметны синяки.

– Хорошо, я приду, – соглашаюсь я. – Мне нужно быть дома пораньше, но я обязательно приду, хорошо?

Она кивает.

– Сразу после школы, – повторяет она и быстро уходит.

– Что с ней? – Кристиан материализуется рядом со мной, и мы вместе смотрим вслед Анджеле. – Я сказал ей, что у меня собрание лыжной команды, а она чуть не оторвала мне голову.

Я качаю головой, потому что понятия не имею, что происходит с подругой.

– Думаю, это что-то важное, – говорит он.

А затем тоже уходит и, догнав своих популярных друзей, отправляется на обед. Я с минуту стою там, пока меня окутывает чувство одиночества и неизбежности, после чего наконец шагаю к выстроившейся очереди. Выбрав себе еду, я плюхаюсь на свое обычное место рядом с Венди, которая вместе с Джейсоном сидит за столом невидимок.

И она тут же поворачивается ко мне. Судя по ее проницательному взгляду, она уже знает о произошедшем утром.

Джейсон говорит, что у него есть кое-какие дела, и уходит. А я остаюсь с Венди и проблемами. Что-то у меня их в последнее время слишком много.

– Где Такер? – сразу же выпаливаю я. – Скажи хотя бы, он еще жив?

– Ему пришлось вернуться домой, чтобы кое-что выполнить во время большой перемены. Он написал тебе записку.

Она протягивает мне тетрадный листок. Я быстро выхватываю записку у нее из рук.

– Я не читала, – говорит она, пока я разворачиваю листок, но что-то в ее голосе заставляет меня сомневаться.

– Спасибо, – отвечаю я и вчитываюсь в слова.

В записке, нацарапанной его кривоватым почерком, значилось: «Не вешай нос, морковка. Мы переживем это. Нужно просто следовать правилам кое-какое время». А в конце Такер приписал «Х» в качестве поцелуя.

– Твои родители сильно разозлились? – спрашиваю я, пряча записку во внутренний карман пиджака.

И невольно вспоминаю, какими большими стали глаза у мистера Эйвери, когда он увидел нас.

Она пожимает плечами.

– Это очень их шокировало. Думаю, они не ожидали… – Она кашляет. – Кого я обманываю. Родители, черт возьми, просто в бешенстве. Они каждые пять минут говорили, как сильно Такер их разочаровал. И каждый раз, услышав это слово, брат выглядел как собака, которую пинают. А когда на него уже стало жалко смотреть, они отправили его убирать сарай, чтобы за это время придумать ему наказание.

– И что они придумали? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Венди. – Но сейчас родители не самые твои большие поклонники. Так что сегодняшнее утро прошло очень напряженно в семье Эйвери.

– Прости, Вен, – искренне извиняюсь я. – Наверное, я все испортила.

Она кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его.

– Все в порядке. Это обычная драма. А у нас у всех иногда бывают драмы, верно? Просто я еще не успела привыкнуть, что ты встречаешься с моим братом.

На минуту между нами повисает тишина.

– Думаю, стоит кое о чем тебя предупредить, – добродушно добавляет она. – Если ты причинишь ему боль, то тебе придется иметь дело со мной. Я похороню тебя в конском навозе.

– Я запомню это, – быстро говорю я.

– И что за чрезвычайная ситуация? – спрашивает Джеффри. – Я думал, мы не встретимся на этой неделе, потому что провели вместе выходные. И, знаете, меня уже от вас тошнит.

Он шагает по проходу между столиками в «Розовой подвязке» к нам с Кристианом. Мы уже несколько минут ждем Анджелу, но она опаздывает, что ей совсем не свойственно.

– Радует, что ты решил почтить нас своим присутствием, – говорит Кристиан.

– Разве я мог пропустить это собрание? – с ухмылкой отзывается брат. – Ты ведь в курсе, что клуба бы без меня не было? Я даже подумываю предложить изменить название на Клуб Джеффри.

Повинуясь сестринскому инстинкту, я выставляю ногу, словно собираюсь подставить ему подножку. Но он усмехается и переступает через мою ногу, а затем толкает меня в плечо.

– Может, лучше в Клуб Какашкоголового? – предлагаю я.

– Какашкоголового? – фыркает он.

Это было наше самое обидное оскорбление в нашем детстве.

С секунду мы пытаемся поставить друг другу щелбаны, пока он случайно не сжимает мое запястье так, что я вскрикиваю:

– Ой. Когда ты стал таким чертовски сильным?

Он отступает на шаг с улыбкой на лице. Как ни странно, эта возня с Джеффри поднимает мне настроение. После похода и встречи с общиной он стал практически таким же, как раньше, словно наконец позволил себе забыть о том, что тяготило его раньше.

Кристиан молча смотрит на нас. Он единственный ребенок в семье и вряд ли понимает смысл этих шутливых драк с братом. Я в последний раз толкаю Джеффри и сажусь за стол, а он плюхается на стул напротив меня.

В этот момент в зал заходит Анджела. Не сказав ни слова, она садится рядом, а затем открывает блокнот.

– Так что за чрезвычайная ситуация? – спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох.

– Я изучала продолжительность жизни обладателей ангельской крови, – говорит она.

– Вот почему ты спрашивала у мистера Фиббса его возраст? – предполагаю я.

– Да. Меня это заинтересовало на собрании общины в выходные. Я почти не сомневаюсь, что мистер Фиббс – Квартариус, но он выглядит намного старше вашей мамы, которая является Димидиусом. Так что вы понимаете, почему это меня смутило.

Нет, я что-то не понимаю.

– Либо мистер Фиббс намного старше вашей матери, – продолжает подруга, – либо она стареет не так, как он. И это натолкнуло меня на мысль, а что, если Квартариусы, которые лишь на четверть ангелы, а на семьдесят пять процентов люди, стареют примерно на двадцать пять процентов медленнее любого человека? Люди, за редким исключением, не доживают до ста лет, а значит, Квартариусы могут дожить максимум до ста двадцати пяти. Что объясняет, почему мистер Фиббс выглядит таким старым.

Она замолкает на мгновение и начинает постукивать ручкой по блокноту. На ее лице появляется беспокойство.

– И что дальше? – подталкиваю ее я.

Раздается еще один глубокий вдох. И все это время Анджела старательно отводит глаза, что действительно начинает меня пугать.

– Следуя этой теории, в Димидиусах лишь половина человеческой крови, а следовательно, они должны прожить вдвое дольше. Примерно двести или двести пятьдесят лет. Значит, ваша мама ангел среднего возраста и должна выглядеть примерно лет на сорок. И так и есть.

– Похоже, ты уже со всем разобралась, – говорит Кристиан.

Анджела сглатывает.

– Да, я тоже так решила, – говорит она до странного безэмоциональным голосом. – Но потом прочла вот это.

Она перелистывает несколько страниц в своем блокноте и начинает читать:

– «И люди стали множиться на земле, и родились у них дочери. И сыны божьи» – так называли ангелов, по крайней мере, чаще всего их так называют – «увидели дочерей человеческих и красоту их. И брали они их себе в жены по своему выбору».

Мне знаком этот отрывок. Это Библия. Вернее, 6-я глава Книги Бытия. В ней говорится о нефилимах, обладателях ангельской крови.

Но Анджела продолжает читать:

– «И сказал Господь: Мой Дух не удержится в человеке навечно, ибо он смертен, и отмерен ему срок в сто и еще двадцать лет». А дальше рассказывается о нефилимах, когда «стали ангелы спускаться к дочерям человеческим, а они рожали им детей», и прочих «героях». И мне показалось это странным. Сначала говорится о нефилимах, затем Господь определяет продолжительность человеческой жизни, а затем мы вновь возвращаемся к нефилимам. И тут я поняла. Он говорил не о жизни людей. Тот отрывок про сто двадцать лет был о нас. Господь решил, что мы должны быть смертными.

– Господь решил, что мы должны быть смертными, – растерянно повторяю я.

– Не имеет значения, сколько мы способны прожить, потому что нам отмерено лишь сто двадцать лет, – заключает Анджела. – Я проискала всю ночь, но так и не смогла найти ни одного упоминания об обладателе ангельской крови, будь то Квартариус или Димидиус, которые бы прожили дольше. Все до единого, о ком мне удалось найти записи, умирали либо до своего сто двадцатого дня рождения, либо в течение года после него. Никто из них так и не дожил до ста двадцати одного года.

Из горла Джеффри вырывается сдавленный хрип. И через мгновение он вскакивает на ноги.

– Это полная чушь, Анджела.

На его лице появляется выражение, которого я никогда не видела раньше. Это смесь безумия, отчаяния и ярости. И это пугает меня.

– Джеффри… – начинает подруга.

– Это неправда, – говорит он грозно. – Это невозможно. Она совершенно здорова.

– Так, давайте успокоимся, – прошу я. – Ну отмерено нам сто двадцать лет. Что в этом такого?

– Клара, – шепчет Кристиан.

От него исходит волна жалости, и внезапно до меня доходит.

Какая же я глупая. Как я не поняла сразу? Конечно, это прекрасно, что мы проживем до ста двадцати лет и при этом останемся молодыми и сильными. Как мама. Мама, которой по виду не дашь и сорока лет. Мама, которая родилась в тысяча восемьсот девяностом году. Маргарет, Мэг, Мардж, Марго, Меган и прочие незнакомцы, ставшие ее предыдущими жизнями. И Мэгги, моя мама, которой несколько недель назад исполнилось сто двадцать лет.

Я чувствую головокружение.

Джеффри бьет кулаком по стене и пробивает ее насквозь, словно она сделана из картона. От силы его удара во все стороны разлетается штукатурка, и кажется, что все здание трясется.

Мама.

– Мне надо идти, – говорю я и резко вскакиваю на ноги, опрокинув стул.

Я даже не забираю свой рюкзак, а просто несусь к выходу.

– Клара! – кричит Анджела мне в спину. – Джеффри… стойте!

– Пусть идут, – говорит ей Кристиан, когда я подхожу к двери. – Им нужно вернуться домой.

Я не знаю, как добралась до дома. Просто внезапно оказываюсь в машине на нашей подъездной дорожке, стискивая руль так сильно, что костяшки пальцев белеют. В зеркале заднего вида отражается пикап Джеффри, припаркованный прямо за мной. И теперь, оказавшись здесь и, вероятно, нарушив с дюжину правил дорожного движения, чтобы поскорее добраться домой, какой-то частью я хочу убраться подальше. Лишь бы не заходить внутрь. Но я должна это сделать. Я должна узнать правду.

Уверена, Анджела ошибалась и раньше, пусть я и не могу вспомнить, когда именно. Она бывала не права. У нее часто возникают безумные теории.

Вот только в этот раз она не ошибается.

В своем сне я вижу не похороны Такера на Аспен-Хилл. А мамины.

У меня такое чувство, будто я долго каталась на аттракционах Диснейленда, и теперь все кружится, особенно голова, даже если все остальное тело неподвижно. Мои эмоции – это ядреный коктейль из облегчения, что Такеру ничего не угрожает, смешанного с шоком, безумной болью, чувством вины и совершенно другим уровнем горя и замешательства. Меня сейчас стошнит. И мне хочется просто упасть на землю и заплакать.

Я выхожу из машины и медленно поднимаюсь по ступенькам к дому. Я чувствую, как по пятам шагает Джеффри, пока открываю входную дверь и движусь через прихожую, мимо гостиной и кухни, прямо к маминому кабинету. В приоткрытую дверь мне видно, как она что-то сосредоточенно читает на своем компьютере.

Меня окутывает странное спокойствие. Я тихо стучу костяшками пальцев по дереву. Она поворачивается и смотрит на нас с Джеффри.

– Привет, мои дорогие, – говорит она. – Хорошо, что вы уже дома. Нам нужно поговорить о…

– Обладатели ангельской крови живут лишь до ста двадцати лет? – выпаливаю я.

Ее улыбка исчезает. Она переводит взгляд с меня на Джеффри, стоящего за моей спиной. А затем вновь поворачивается к компьютеру и выключает его.

– Анджела сказала? – спрашивает она.

– Да какая разница, откуда мы узнали? – взрываюсь я, и мой пронзительный голос режет уши. – Это правда?

– Идите сюда, – просит она. – Садитесь.

Я опускаюсь в одно из ее удобных кожаных кресел. Но Джеффри скрещивает руки на груди и остается стоять в дверях.

– Значит, ты скоро умрешь, – говорит он совершенно равнодушным голосом.

– Да.

Его лицо бледнеет от тревоги, а руки повисают по бокам. Думаю, он ожидал, что она станет все отрицать.

– И ты собираешься умереть только потому, что Бог решил, будто мы не должны жить слишком долго?

– Все гораздо сложнее, – возражает она. – Но по сути так оно и есть.

– Но это же несправедливо. Ты еще молода.

– Джеффри, сядь, пожалуйста, – просит мама.

Брат опускается в кресло рядом с моим, и она поворачивается к нам, чтобы смотреть на нас обоих, но несколько мгновений молчит, словно собирается с мыслями.

– Как это произойдет? – спрашиваю я.

– Не знаю. У каждого из нас по-разному. Но с прошлой зимы я становлюсь слабее с каждым днем. И это особо заметно в последние несколько недель.

Частые головные боли, мучающие ее. Усталость, которую она списывала на проблемы на работе. Постоянно мерзнущие руки и ноги, словно привычное тепло покинуло ее. Новые морщинки. Тени под глазами. То, как она в последнее время предпочитает больше сидеть и много спит. Не могу поверить, что не догадалась раньше.

– Значит, ты слабеешь, – говорю я. – А потом что? Просто исчезнешь?

– Мой дух покинет это тело.

– Когда? – спрашивает Джеффри.

Она одаривает нас печальным, задумчивым взглядом, который мне так хорошо знаком.

– Не знаю точно.

– Весной, – вставляю я.

Потому что уж в этом-то я уверена. Это мне показал сон.

Что-то горячее и тяжелое поднимается в моей груди, ревет в ушах и выдавливает кислород из легких. Я хватаю ртом воздух.

– Когда ты собиралась нам рассказать?

Ее полуночные глаза вспыхивают сочувствием, которое я нахожу ироничным, ведь это она умирает, а не я.

– Тебе нужно было сосредоточиться на своем предназначении, а не на мне. – Она качает головой. – И, полагаю, я в какой-то степени поступила эгоистично. Мне не хотелось умирать. Но я собиралась рассказать вам все сегодня, – говорит она с очередным усталым вздохом. – Я попыталась сказать тебе утром…

– Но мы же можем что-нибудь сделать, – перебивает Джеффри. – Обратиться к какой-нибудь высшей силе, верно?

– Нет, милый, – ласково отвечает она.

– Мы можем помолиться или сделать еще что-нибудь, – настаивает он.

– Мы все смертны, даже обладатели ангельской крови. – Она встает, а затем опускается на колени перед стулом Джеффри, положив свои руки поверх его. – Теперь пришла моя очередь.

– Но ты нужна нам, – выдыхает он. – Что будет с нами?

– Я много думала об этом – говорит она, – Думаю, что будет лучше, если ты останешься здесь и закончишь учебу. Поэтому я передам опеку над тобой Билли, которая согласилась за тобой присматривать. Если ты не против.

– Не папе? – с дрожью в голосе спрашивает Джеффри. – Папа вообще об этом знает?

– Твой отец не… У него нет возможности заботиться о тебе.

– Ты имеешь в виду, у него нет на нас времени, – безжизненным голосом поправляю я.

– Ты не можешь умереть, мама, – говорит Джеффри. – Не можешь.

Она обнимает его. Долю секунды брат сопротивляется, пытаясь вырываться из ее рук, но потом сдается и успокаивается. А через мгновение его плечи начинают трястись, а из груди вырывается ужасающее и грубое рыдание. Как только я слышу этот животный звук, во мне что-то надламывается. Но я не плачу. Мне хочется злиться и обвинять маму в том, что она всю жизнь врала нам и что она бросает нас, а еще пинать стены. Но и этого я не делаю. В голове всплывают слова, которые она сказала сегодня утром. Я думала, что она говорила обо мне и Такере, но теперь нет сомнений, мама говорила обо мне и себе.

Я медленно соскальзываю на пол и на коленях подползаю к креслу Джеффри. Мама отстраняется и смотрит на меня блестящими от слез глазами. Она раскрывает объятия, и я прижимаюсь к ней. Меня окутывает смесь ее духов с ароматом розы и ванили и дезодоранта Джеффри. Я ничего не чувствую, словно выплыла из своего тела и отключилась от всего происходящего. Я даже вздохнуть не могу.

– Как же я люблю вас обоих, – говорит мама мне в волосы. – Вы даже не представляете, насколько необыкновенной сделали мою жизнь.

Джеффри всхлипывает. Крутой мачо Джеффри плачет так, словно его сердце вот-вот разорвется.

– Мы пройдем через это вместе, – уверенно говорит мама, вновь отстраняясь, чтобы посмотреть на нас. – И мы справимся.

За ужином она ведет себя совершенно по-другому. За столом сидим лишь мы с ней вдвоем, потому что у Джеффри тренировка по борьбе и мама настояла, чтобы он пошел. Она почти ничего не говорит, но в ней появилась какая-то легкость. Она сидит прямее, отчего я понимаю, что в последнее время она часто сутулилась. И съедает все до последнего кусочка, а не ковыряется в еде, как делала все последние дни, а мы этого не замечали. В ней вновь появилась какая-то сила, словно ее тяготила не болезнь, а необходимость скрывать все от нас. Но теперь мы все знаем, и ей нечего больше скрывать, а значит, она вновь может стать самой собой. Вот только это не продлится долго. И мама это знает. Но она полна решимости насладиться последними деньками нормальной жизни.

Мама вздыхает, откладывает вилку и, приподняв брови, смотрит на меня через стол. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что я читала ее эмоции.

– Прости, – бормочу я.

– Не понравились спагетти?

Я опускаю взгляд на свою тарелку. Оказывается, я практически ничего не съела.

– Нет, все вкусно. Просто…

«Ты умираешь», – думаю я. Как можно спокойно есть, осознавая, что ты скоро умрешь и мы ничего не можем с этим поделать?

– Ты меня извинишь? – Я вскакиваю со стула прежде, чем она успевает ответить на мой вопрос.

– Конечно, – говорит она со смущенной улыбкой. – Я скоро поеду на матч Джеффри. Не составишь мне компанию?

Я качаю головой.

– Можем поговорить, если хочешь, – добавляет она.

– Я могу отказаться? Ну, вернее, давай сделаем это чуть позже. Прямо сейчас я не хочу говорить. Хорошо?

– Конечно. Думаю, тебе понадобится какое-то время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Нам всем оно понадобится.

Я проскальзываю в тишину своей спальни и запираю дверь. Смогу ли я когда-нибудь свыкнуться с мыслью, что вскоре потеряю маму? Мне не верится, что моя мама, заслуживающая звания Супермама, которая поддерживала Джеффри на всех его играх, снимала на видео все мои танцевальные номера, выпекала кексы, чтобы заработать немного денег команде по борьбе, и, конечно же, отбивалась от Чернокрылых, а еще способна перепрыгивать (ладно, перелетать, но кому какое дело до таких подробностей?) целые здания, вскоре умрет. И мне ли не знать, что это случится? Мы положим ее тело в гроб. И закопаем в землю.

Кажется, я оказалась в кошмаре, но почему-то не могу проснуться.

Я тянусь за телефоном и не задумываясь набираю номер Такера.

– Алло, – отвечает Венди.

– Мне нужно поговорить с Такером.

– Эм, он вроде как наказан, и ему запрещено пользоваться телефоном.

– Вэн, пожалуйста, – молю я, и мой голос срывается. – Мне нужно поговорить с Такером прямо сейчас.

– Ладно.

Она бежит к брату и передает ему трубку, говоря, что у меня явно что-то случилось.

– Привет, морковка, – взяв трубку, говорит он. – В чем дело?

– Это моя мама, – шепчу я. – Это моя мама.

За моим окном кто-то есть. Это Кристиан. Я чувствую его тревогу, которая разливается вокруг, словно тепло от обогревателя. Он хотел сказать мне, что прекрасно меня понимает, ведь и сам потерял маму. Что я не одна. Но потом передумал что-либо говорить, ведь по себе знает, что в такие моменты слова бессмысленны. Поэтому решил, что просто посидит у моего окна, чтобы показать, что он рядом, если мне что-то понадобится. Он готов меня выслушать, если мне захочется высказаться. И обнимать меня.

Такого от Кристиана я совершенно не ожидала. Когда я рассказала все Такеру, он вновь и вновь повторял, как ему жаль. И мне стало понятно, что он просто не знал, что еще сказать и как реагировать на такие новости. Поэтому я соврала, что мне пора идти, и положила трубку.

Встав с кровати, я подхожу к окну и с минуту смотрю на Кристиана, вернее, на его спину, так как он занял свое обычное место на моем карнизе лицом к лесу. На нем черная флисовая кофта. Я так хорошо знаю его с этой стороны. Он здесь ради меня. И кажется, будто он всегда был рядом.

О стекло ударяется снежинка, а затем еще одна. И через мгновение начинается снегопад. Большие, тяжелые хлопья падают с неба. Кристиан расстегивает карман кофты, достает черную вязаную шапку и натягивает ее на голову. А затем засовывает руки в карманы и ждет.

Меня окутывает желание позвать его. И я даже проигрываю в голове, как все произойдет. Как открою окно и произнесу его имя, которое полетит по холодному воздуху. Кристиан обернется, и я вылезу к нему. Он попытается что-то сказать, но хватит и взмаха руки, чтобы он замолчал. Я молча возьму его за руку и потяну в свою комнату, где он обнимет меня. Это будет в точности как в моем сне. Но только лучше. В этот раз он станет моей опорой. И мне будет так же легко довериться ему, как произнести его имя.

Спина Кристиана напрягается. Неужели он услышал мысли, которые грохочут у меня в голове?

Я отступаю от окна.

И говорю себе, что не хочу чувствовать себя лучше. В этой ситуации не должно быть ни счастья, ни утешения. Я хочу быть опустошенной. Поэтому отворачиваюсь от Кристиана и скрываюсь в ванной, чтобы переодеть пижаму. Вернувшись в комнату, я замечаю, что он все еще здесь, но старательно игнорирую его присутствие. Наверное, он уже замерз, но я отталкиваю эту мысль и ложусь на кровать спиной к окну. И в этот момент наконец проступают слезы. Они стекают по лицу, в уши, на подушку. Я еще долго лежу в темноте, наверное, несколько часов, а когда сон наконец подбирается ко мне, то, кажется, слышу трепет крыльев Кристиана, который улетает домой.

10

Полная неопределенность

Я закрываю учебник по физике, осознав бесполезность моих попыток решить задачу о принципах неопределенности Гейзенберга. Кажется, даже ради хороших оценок я не готова терпеть эти мучения. Да и кому вообще нужны эти оценки? Ведь я уже отправила документы в несколько колледжей и даже в Стэнфорд, поддавшись на уговоры Анджелы. Хотя я все еще не верю, что меня туда примут, несмотря на заверения мамы. Может, мне вообще не стоит поступать в колледж? Когда мамы не станет, Джеффри исполнится только шестнадцать, и пусть он согласился, чтобы Билли стала его опекуном, но и моя поддержка и помощь ему понадобятся, верно? Я же останусь единственным членом его семьи.

Я снова ложусь на кровать и закрываю глаза. Дни слились в один, и с того момента, как мама призналась, что скоро умрет, прошло уже несколько недель. Все это время, словно ничего не изменилось, я хожу в школу. Затем возвращаюсь домой и делаю домашнее задание. А поутру принимаю душ, чищу зубы и вновь отправляюсь на уроки. За это время прошло несколько собраний Клуба Ангелов, но они уже не кажутся мне такими важными. А Джеффри и вовсе перестал там появляться. Поняв, что никак не смогу повлиять на грядущие события, я забросила попытки призвать венец. Все равно это никак не поможет мне спасти маму. Мне остается лишь проживать каждый день, словно зомби. Мы с Такером ходили на двойные свидания с Венди и Джейсоном, и я пыталась притвориться, что у меня все в порядке. Но меня не покидает ощущение, что кто-то поставил мою жизнь на паузу.

Мама умирает, и мне трудно думать о чем-то еще.

И в какой-то мере мне все еще не верится, что это правда.

Неожиданно что-то ударяется в мое окно. Я вздрагиваю и открываю глаза. По стеклу вниз скользит комок снега. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: кто-то кинул снежок.

Я вскакиваю с кровати и открываю окно как раз в тот момент, когда второй снежок летит по воздуху. И мне приходится уворачиваться от этого снаряда, чтобы не получить в лоб.

– Эй! – кричу я.

– Прости, – доносится голос Кристиана со двора. – Я не хотел попасть в тебя.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Пытался привлечь твое внимание.

Выглянув наружу, я смотрю на подъездную дорожку и вижу там его блестящий черный пикап.

– И что ты хотел?

– Вытащить тебя из дома.

– Зачем?

– Ты просидела тут целую неделю, – прищурившись, говорит он. – Хватит киснуть, пора выбраться отсюда. Тебе нужно немного развеяться.

– И ты решил стать мои проводником в мир веселья?

Он улыбается.

– Так и есть.

– И куда ты меня повезешь? При условии, что я соглашусь на это безумие.

– На гору, конечно.

На гору. Словно в округе есть только одна гора. Вот только от этих слов мое сердце начинает биться быстрее.

Потому что я знаю, что он имел в виду.

– Доставай свое снаряжение, – продолжает он. – Мы едем кататься на лыжах.

Да, я не могу отказаться от предложения покататься на лыжах. Это мой наркотик. Примерно через час мы с Кристианом болтаемся на подъемнике над заснеженным склоном, сосем конфетки «Джоли Ранчер» с вишневым вкусом и смотрим, как лыжники катятся вниз с горы. Как же классно оказаться на такой высоте, ощущать, как холодный ветер ударяет в лицо, и слушать скрип снега под лыжами. Это просто божественно.

– Вот она, – говорит Кристиан, и в его взгляде виднеется нечто похожее на восхищение.

– Ты о чем?

– Об улыбке. Ты всегда улыбаешься, когда катаешься на лыжах.

– С чего ты взял? – возмущаюсь я, хотя прекрасно знаю, что это правда.

– Я наблюдал за тобой в прошлом году.

– Понятно. А когда ты участвуешь в гонках, то всегда так забавно кривишь рот.

Он потрясенно смотрит на меня.

– Неправда.

– Правда-правда. Я тоже за тобой наблюдала.

Подъемник, гремя, проезжает между одной из вышек. Снизу доносятся крики нескольких лыжников. Я отворачиваюсь от пронзительного взгляда зеленых глаз Кристиана. Помню, как радовалась в прошлом году, когда по счастливому стечению обстоятельств мы оказались с ним вместе на подъемнике и нам впервые удалось по-настоящему поговорить.

Вот только сейчас мне совсем не хочется разговаривать.

Он чувствует мою отстраненность или, возможно, видит ее в моих мыслях.

– Ты можешь поговорить со мной, Клара.

– А не проще ли тебе прочитать мои мысли?

На его лице мелькает мрачная тень.

– Я влезаю в твою голову не по своей прихоти.

– Но ты вполне можешь это сделать.

Он пожимает плечами.

– Мой дар непредсказуем, когда дело касается тебя.

– Может, тебя это удивит, но жизнь сама по себе непредсказуема, – говорю я.

Он отводит взгляд и стряхивает снег с лыж. Мы молча смотрим, как он летит на землю.

– Знаешь, чтение мыслей не назовешь подарком судьбы. Тебе бы понравилось идти по школьному коридору и точно знать, что все вокруг о тебе думают?

– Это отстойно.

– Но с тобой все по-другому, – говорит он. – Иногда ты просто неосознанно передаешь мне мысли. И я не знаю, как заблокировать их. А может, и не хочу этого.

– Ну, это нечестно. Ведь мне никогда не узнать твоих мыслей. Ты – мистер Загадка, которому всегда известно больше, чем мне, но при этом ты ничем не делишься.

– Когда ты оказываешься рядом со мной, то большую часть времени желаешь, чтобы я ушел.

– Кристиан, – выдыхаю я.

– Если ты так хочешь узнать, о чем мои мысли, просто спроси меня об этом, – говорит он. – Но мне показалось, что тебе это совершенно неинтересно.

– Эй, мне интересно, – протестую я, вот только это не совсем так.

Потому что я не хочу представлять, каким было бы наше будущее, если бы мы с Такером не полюбили друг друга. Не хочу ощущать то, что Кристиан заставляет меня испытывать: смущение, страх, возбуждение, вину, тоску, осознание себя и всех наших чувств, будто у него есть волшебная сила, которая, как по волшебству, позволяет включить мою эмпатию. И даже если это правдивые эмоции, мне не хочется знать о них. Не хочется нуждаться в нем.

– Мне, черт побери, интересно, в чем заключалось мое предназначение, – продолжаю я. – Почему никто не может сказать мне: «вот твоя цель, иди и сделай вот это»? Неужели я слишком о многом прошу? И где пропадал Джеффри в ночь пожара? И что за таинственный парень у Анджелы? Мне хочется знать, почему Чернокрылый влюблен в мою мать и в чем заключалось ее предназначение. Почему, даже зная о скорой смерти, она не говорит мне об этом? И если ты сейчас скажешь, что она делает это, чтобы защитить меня или ради моего блага, то я столкну тебя с подъемника. Может, это какое-то наказание за то, что я не выполнила собственное предназначение? И это вновь возвращает нас к вопросу о том, в чем именно оно заключалось. Потому что мне сильно, безумно сильно хотелось бы это понять.

Кристиан качает головой.

– Ничего себе.

– Вот и я о том же.

– Так, значит, у Анджелы есть таинственный парень… – говорит он.

– О, черт, мне не следовало этого говорить.

– Нет, как раз таки следовало. Молодец, что сказала, – смеясь, добавляет он. – Я никому не проболтаюсь. Хотя теперь меня гложет любопытство.

– Никогда не умела хранить секреты, – застонала я.

Кристиан поворачивается ко мне.

– Не думаю, что это твое наказание.

– Нет?

– Слушай, я тоже не знаю, каково мое предназначение, – говорит он, и в его голосе слышатся ласковые нотки. – Но если бы у тебя не появились видения о пожаре, ты бы не приехала в Вайоминг. И мы бы сейчас не сидели на этом подъемнике. А если бы твоя мама рассказала о собраниях общины раньше, то ты бы появилась там еще весной, и мы бы узнали друг о друге еще до пожара. Так что все бы сложилось по-другому, верно?

Да, все бы сложилось совершенно по-другому. Мы бы знали, что не должны спасать друг друга, и не сомневались бы, что за нашей встречей в лесу кроется нечто иное. Вот только к чему бы это нас привело? Полетела бы я спасать Такера, несмотря на это?

– Это больше напоминает испытание. – Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на облака. – Словно мы попали на бесконечный выпускной экзамен. И видение с кладбищем – лишь очередной вопрос. Вот только в этот раз не похоже, что я должна что-то сделать. По крайней мере, в видениях с огнем это было четко видно.

– И что же ты должна была сделать? – улыбнувшись, спрашивает он.

– Спасти тебя. Вот только на самом деле ты не нуждался в спасении, верно?

– В этом-то вся сложность, – говорит он. – В полной неопределенности.

Какое милое выражение! Кажется, оно могло бы стать девизом всей моей жизни.

– И раз уж это испытание, то какой, по-твоему, должен быть итог?

«Ты, – думаю я. – Все дело в тебе». Но не говорю этого. Наверное, я все еще не смирилась со своим предназначением, даже теперь, когда знаю, что умрет мама, а не Такер. Мне все еще кажется, что меня просят выбрать между ним и Кристианом.

– Даже не представляю, – наконец отвечаю я.

– Понятно, – говорит он. Так что ты хотела бы обо мне узнать? Не могу обещать, что расскажу все как на духу, но постараюсь.

И тогда я спрашиваю то, что первым приходит в голову.

– Ты… любил Кей?

Кристиан смотрит вдаль на долину и город у подножья склона, а затем осторожно постукивает лыжами друг о друга. Его явно обидел мой вопрос.

«Прости», – мысленно прошу я.

– Все в порядке, ты имеешь полное право спросить об этом, – успокаивает он и вздыхает. – Да. Я любил ее.

– Тогда почему ты бросил ее?

– Потому что она могла узнать, кто я на самом деле.

– Ты ничего не говорил ей?

Кристиан тоже откидывается на спинку сиденья и выдыхает через нос.

– Сколько я себя помню, мне вдалбливали, что я не должен рассказывать людям о себе. Дядя утверждает, что это не принесет ничего хорошего. И он прав – невозможно построить отношения с обычным человеком, во всяком случае серьезные отношения, так, чтобы он не заметил, что с тобой что-то не так. Да и как быть, когда это случится?

В голове неожиданно всплывает то, что отец переехал на другой конец страны после расставания с мамой. Это кажется безумно странным, но после слов Кристиана мне приходит на ум, что отец вполне мог узнать, что мама не вполне обычный человек. Может, именно поэтому он нас бросил? Может, дядя Кристиана прав? Может, любые отношения с человеком обречены на провал?

– Думаю, этот фокус прошел бы только с действительно глупыми людьми, – продолжает Кристиан, и уголок его рта приподнимается в улыбке.

– Вот только Кей не дура, – напоминаю я.

Может, она и злая ведьма, и иногда прикидывается идиоткой на уроках, но она не дура.

– Да, Кей не глупая, – соглашается он. – И в конце концов мне бы пришлось все рассказать ей. А это не привело бы ни к чему хорошему.

Я вспоминаю ту ночь, когда Такер узнал о моей ангельской крови, и о его мучительных вопросах, а также безумных предположениях. Он не отставал, пока я не раскрыла всю правду.

– Это точно, – тихо говорю я, глядя на свои перчатки.

– И как много известно Такеру? – интересуется Кристиан. – Потому что он тоже не дурак.

Меня накрывает смущение оттого, что Кристиан, как хороший ангелок, все сделал правильно и сохранил свои секреты, а вот я нет. Как влюбленный, навязчивый и думающий только о себе щенок, я рассказала обычному человеку правду. И подвергла риску всех, в особенности Такера.

– Насколько много? – интересуется Кристиан.

– Ну… почти все.

– И про меня?

– Да.

В это мгновение его взгляд становится градусов на десять холоднее, чем минуту назад.

– Я же сказала тебе, что не умею хранить секреты, – напоминаю я.

– Ну, тогда стоит порадоваться, что ты утаила от него хоть что-то, верно?

Уверена, он говорит о моем сне про кладбище. И о том, что я ошиблась, ведь сон был о похоронах мамы, а не Такера.

– Да, – соглашаюсь я. – Хотя и не знаю, подходит ли для этого слово «радоваться».

– Точно.

Кристиан вновь надевает перчатки, а затем громко хлопает в ладоши, отчего я вздрагиваю и поднимаю глаза. Подъемник быстро приближается к вершине горы.

– Итак, на этом предлагаю закончить все серьезные разговоры. Ведь я притащил тебя сюда, чтобы повеселиться.

Он поправляет лыжные палки. И я следую его примеру, пока подъемник преодолевает последние метры до вершины склона. А затем выставляю палки так, как Кристиан показал мне в прошлом году. Почувствовав под лыжами землю, я встаю на ноги и, оттолкнувшись, шутливо пихаю Кристиана в плечо, когда изящно проезжаю мимо него. Теперь я девушка, способная проехать по трассе с голубым квадратом, а не новичок в горнолыжном спорте.

– Мой маленький вундеркинд, – говорит он с притворной гордостью и злорадной улыбкой. – Что ж, приступим.

Все утро я практически не вспоминаю о маме. Мы с Кристианом вырисовываем узоры на склоне, то взбираясь наверх, то скатываясь вниз. Мы подрезаем друг друга или перекрещиваем траектории спуска, балуясь словно дети.

Иногда мы устраиваем соревнования, и Кристиан даже позволяет мне лидировать, прежде чем применить свои суперспособности и в мгновение ока вырваться вперед. Но он никогда не уезжает от меня далеко. Он катается в моем темпе, учитывая уровень моего мастерства. И я ценю это.

А затем он затаскивает меня на свою любимую трассу. Мы стоим на самой верхней точке склона, глядя вниз. Чуть поодаль на знаке нарисован черный ромб. Это не просто сложный спуск, на нем вы вполне можете погибнуть, если недостаточно опытны. Так что неудивительно, что сейчас мои глаза напоминают по форме блюдца.

– Ой, да ладно тебе, хватит трусить, – задирает меня Кристиан. – В тебе же течет ангельская кровь. Ты практически неуязвима, помнишь? Поверь мне, мы отлично повеселимся.

Слово «трусиха» всегда было моим спусковым крючком. Поэтому я тут же отталкиваюсь палками и, истошно крича, устремляюсь вниз. Склон не просто так обозначили черным ромбом. Во-первых, он убийственно крутой. А во-вторых, укрыт пушистым снегом глубиной по пояс, который ощущается так, будто на мои лыжи давит тонна бетона. Так что примерно через тридцать секунд я теряю контроль, а через минуту падаю с сугроб. Полнейшее поражение.

Кристиан останавливается рядом со мной, взметая лыжами волну снега.

– Это был последний раз, когда я тебе поверила, – говорю я.

– Ты так мило распласталась на снегу.

– Заткнись и помоги мне найти отстегнувшуюся лыжу.

Мы принимаемся рыться в рыхлом снегу, но ничего не находим. И после десяти минут бесплодных поисков я признаю, что склон поглотил ее.

– Ну спасибо, Кристиан.

– Не волнуйся, летом ее обязательно найдут, – с усмешкой говорит он.

Я скатываю снежок и пуляю в него. Он явно не ожидал от меня этого, поэтому даже не пытается увернуться.

– Эй, – вскрикивает он, глядя на свою пострадавшую грудь.

Я бросаю еще один снежок. И тот прилетает Кристиану точно в голову. Упс.

– Ох, прости, я не специально. Я не хотела попасть… – Я замолкаю, увидев, как он со спокойным лицом втыкает свои палки в снег, после чего наклоняется, отстегивает лыжи и втыкает их рядом. – Что ты делаешь?

– Готовлюсь, – отвечает он.

– К чему?

– К этому, – говорит он, а затем с криком бросается ко мне.

Я громко визжу, когда Кристиан подхватывает меня и бросает в сугроб.

– Только не за шиворот! – прошу я, когда он засовывает мне за воротник пригоршню снега.

Ледяная вода тут же скатывается по спине. Я набираю полную пригоршню снега и размазываю по его лицу, сбивая с носа очки. А затем, призвав свои ангельские силы, отталкиваю его и усаживаюсь сверху. Он старается отпихнуть меня, но мне удается придавить ему руки и засунуть несколько пригоршней снега за воротник.

– Сдавайся! – кричу я и заливаюсь смехом.

– Хорошо, – улыбаясь, говорит он.

Ох. Я замираю. Мы оба тяжело дышим и усыпаны снегом, который медленно тает на одежде. Я смотрю на него сверху вниз, пока снег медленно оседает вокруг нас. Глаза Кристиана наполняются золотистым теплом. Он позволил мне победить. Ведь на самом деле он не слабее, а, возможно, даже сильнее меня.

На секунду появляется его язык, и Кристиан быстрым, едва уловимым движением проводит по губам.

И все, что мне остается сделать, это закрыть глаза и опустить голову.

«Попробуй, – мысленно говорит мне он, но слова звучат так тихо, что это напоминает прикосновение перышка к моему разуму. – Давай выясним, к чему это может привести».

Но я чувствую в нем нерешительность.

Изо всех сил стараясь сделать вид, будто не произошло ничего необычного, я неловко отстраняюсь от Кристиана. Он тут же садится и принимается стряхивать снег с плеч. И тут с вершины склона до нас доносятся голоса. Это горнолыжный патруль.

– У вас все в порядке?

– Да, – отвечает Кристиан. – Все хорошо. – Он смотрит на меня, и внезапно выражение его лица меняется. – Я нашел ее, – говорит он, зарываясь рукой чуть глубже в снег. – Она была здесь все это время.

– Ты о чем? – удивившись, спрашиваю я.

– О твоей лыже.

О ней и еще кое о чем.

– Ты выглядишь так, будто хорошо повеселилась, – говорит мне Такер, когда мы случайно встречаемся в горнолыжном домике во время обеда.

На мгновение у меня перехватывает дыхание, щеки вспыхивают, но я стараюсь ничем не выдать своей нервозности. К счастью, Кристиан отправился за едой.

– Да, было весело, – наконец отвечаю я. – Кажется, сейчас я точно знаю, что делаю. Ну, на склоне. Мне отлично даются трассы с синим квадратом. Но до черного ромба еще далеко.

Он усмехается.

– Я рад, что ты все-таки решила приехать сюда. Ты почти не пользовалась роскошным сезонным абонементом, который твоя мама подарила тебе на Рождество.

В его голосе слышатся обвиняющие нотки. Сезонный абонемент стоит больше двух тысяч баксов. И мое нежелание пользоваться им равносильно тому, что я выбросила эти деньги на ветер. Настоящее преступление.

– Верно. Но в последнее время мне было не до этого.

После этих слов Такер мгновенно превращается в суперзаботливого парня.

– Все хорошо? – спрашивает он. – Как твоя мама?

– Нормально. Думаю, ей просто сложно привыкнуть, что мы все знаем.

– Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно скажи мне, – просит он. – Я буду рад помочь.

– Спасибо.

– Не хочешь покататься чуть позже? Я сегодня до четырех часов провожу уроки у малявок, но потом мы можем взобраться на склон. Уверен, я все еще могу научить тебя какому-нибудь трюку. Или парочке.

– Звучит заманчиво, но…

– Тебе, наверное, нужно вернуться домой к маме, – предполагает он с сочувствием в глазах.

– Нет, я…

И именно этот момент выбирает Кристиан, чтобы объявиться позади Такера с подносом в руках.

– Прости, что так долго. Я набрал всего, чего только можно, – объявляет он, кивая на мой чизбургер. – Не знал точно, что ты любишь.

Такер оборачивается и смотрит на Кристиана, затем на еду, а после вновь на Кристиана.

– Она не любит лук, – говорит он. А затем снова поворачивается ко мне. – Ты приехала с ним?

– Ну, он предложил покататься, и я подумала, что это хорошая идея. Наверное, мне просто захотелось выбраться из дома хоть ненадолго.

Такер рассеянно кивает, и я вдруг осознаю, что мои волосы все еще мокрые от снега, щеки пылают, а кожа сияет – и вовсе не от холода.

«Возьми себя в руки, Клара, – говорю я себе. – Ничего серьезного не случилось. Мы с Кристианом просто друзья, и Такер это понимает. И нет ничего ужасного в том, чтобы покататься на лыжах со своим другом».

«Прости, – раздается голос Кристиана у меня в голове. – У тебя из-за меня неприятности?»

«Нет. Все хорошо», – отвечаю я, расстраиваясь из-за того, что он может прочитать мои мысли и почувствовать угрызения совести.

– Честно говоря, я слегка побаивался приглашать ее, – говорит Кристиан.

– Правда? – спрашивает Такер, скрестив руки на груди.

– Мы как-то с ней встретились на склоне в прошлом году, и она чуть не убила нас обоих.

«Эй, – мысленно протестую я. – Это неправда. И не смей рассказывать ему об этом».

– Вот только не надо говорить, что такого не было, – подначивает меня Кристиан.

– Я в первый раз оказалась на подъемнике. Мог бы сделать на это скидку, – оправдываюсь я.

– Ну, она только что уверяла меня, что стала кататься лучше, – говорит Такер.

– Я взял ее на трассу «Собачья морда», – рассказывает Кристиан. – Ты бы видел, как она свалилась. Прям как подкошенная.

– Серьезно? Честно сказать, ни разу не видел, чтобы она падала, – признается Такер.

Этот разговор медленно превращается в катастрофу.

– Она так шмякнулась, что даже лыжу потеряла, – добавляет подробностей Кристиан. – Представляешь?

– Эй. Я вообще-то тут стою. – Я шлепаю его по руке.

– Это было чертовски…

– Вообще не весело, – перебиваю я. – На улице, между прочим, холодно.

– У тебя вообще-то должен быть иммунитет к холоду, – возражает он. – А это отличная практика.

– Ну-ну, – ворчу я, старательно сдерживая улыбку. – Практика.

– Кажется, вы хорошо повеселились, – говорит Такер. А затем косится на часы. – Ладно, мне пора идти. Работа не ждет.

Он наклоняется и целует меня в щеку, что немного неудобно делать в полной горнолыжной амуниции, но мы справляемся.

– Может, встретимся в четыре у подножья склона «Лосиный ручей»? Я могу отвезти тебя домой, если Крис не против.

– Конечно, нет, – уверяет Кристиан, и в его голосе не слышно и капли фальши. – После четырех она вся твоя. А значит, у нас остается еще три полноценных часа для катания с горы.

– Отлично, – восклицает Такер, а затем поворачивается ко мне: – Постарайся ничего себе не сломать, ладно?

Пока мы едем домой, Такер практически ничего не говорит.

– Все в порядке? – интересуюсь я.

Наверное, это самый глупый вопрос на свете, но я ничего не могу с собой поделать. Тишина меня просто убивает.

Вместо ответа Такер вдруг съезжает с дороги и останавливает машину на обочине.

– Вы заканчиваете предложения друг за другом. – Он поворачивается ко мне и смотрит на меня с немым укором в глазах. – Вы с Кристианом заканчиваете предложения друг за другом.

– Такер, в этом нет ничего…

– Нет, есть. И дело не только в этом. Кажется, будто вы читаете мысли друг друга.

Я кладу руку ему на плечо, подыскивая нужные слова.

– Из-за него на твоем лице вновь засияла улыбка, – продолжает он, старательно отводя от меня взгляд.

– Мы друзья, – уверяю я.

Его челюсти сжимаются.

– Да, мы связаны друг с другом, – признаю я. – И всегда были связаны. Из-за видений. Но мы просто друзья.

– И часто вы так по-дружески общались? Ну, если не считать тех собраний, что устраивает Анджела?

– Несколько раз.

– Несколько раз, – медленно повторяет он. – А конкретнее? Три? Четыре?

Я про себя подсчитываю, сколько раз Кристиан появлялся у моего окна.

– Раз пять. Или шесть. Я не считала, Такер.

– Шесть, – говорит он. – На мой взгляд, это больше, чем несколько. По мне, так это «довольно часто».

– Такер…

– И ты не рассказывала мне об этом потому, что…

Я вздыхаю.

– Я не стала ничего тебе говорить, потому что ты начал бы…

– Ревновать, – заканчивает за меня он. – Вовсе нет.

Он откидывается на спинку сиденья и на минуту закрывает глаза, а затем протяжно выдыхает.

– А вообще знаешь что? Я ужасно ревную.

Он открывает глаза и смотрит на меня немного озадаченно и удивленно.

– Черт. Как же меня бесит такое состояние. Весь день я ощущаю себя Брюсом Беннером и едва сдерживаюсь, чтобы не превратиться в Халка и не пойти громить шкафчики. Просто очаровательно, не правда ли?

Не уверена, что он говорит серьезно, поэтому отвечаю так, будто он шутит.

– Вообще-то это довольно мило. В стиле пещерного человека. Да и зеленый цвет тебе к лицу.

Такер пристально смотрит на меня.

– Но ты не можешь винить меня в этом. Ты весь прошлый учебный год сохла по Прескотту.

– Лишь потому, что думала, будто он… – И вновь я не могу заставить себя произнести это.

– Твоя судьба, – заканчивает Такер. – И почему мне от этого не легче?

– И кто теперь заканчивает за меня предложения? Мы с ним просто друзья, – вновь настаиваю я. – Да, в прошлом году я была немного одержима Кристианом. Но я гонялась за придуманным образом. И не знала его самого. А вот ты – мой собственный выбор.

Он смеется.

– Я – твой выбор, – усмехается он, но я вижу, как ему нравятся эти слова.

– Кристиан – мое прошлое. А ты – будущее. – Теперь из меня посыпались клише. – Ты – мое мгновение настоящего, – продолжаю я, но это звучит ничуть не лучше.

– Блин, морковка, ты только что назвала меня мистером Мгновенность?

– Прости.

– Боже, ты хоть подбирай слова. Мое сердце разбито.

– Мы вообще говорили не об этом.

– Так, значит, вы с Прескоттом друзья. Самые дружные друзья на свете. Хорошо. Я могу ужиться с этим. Но скажи мне вот что: было ли что-то между тобой и Кристианом на самом деле? Не в видениях, не в предназначении, выданном тебе кем-то свыше и в прочей подобной фигне, а в реальной жизни. Что-нибудь, о чем мне следует знать? Даже до того, как мы начали встречаться?

Блин… а ведь я не очень хорошо умею врать. И в большинстве случаев, когда передо мной встает выбор, признать правду или выдумать ложь, даже если на это есть уважительная причина, такая как защита моей семьи или сокрытие от мира информации о людях с ангельской кровью, я замираю, лицо деревенеет, а во рту пересыхает. Иначе говоря – теряю дар речи. Но к моему удивлению, прямо сейчас, глядя в беззащитные голубые глаза Такера, в которых светится искренняя любовь и желание узнать правду, я совершенно спокойным и ровным голосом говорю:

– Нет. Ничего такого не было.

А он мне верит.

И в этот момент меня окутывает скорбь. Она мимолетна и исчезает за несколько ударов сердца, поэтому Такер ничего не замечает, даже слезу, которая медленно катится по моей щеке.

Вот только в этот раз я понимаю, что дело не в Чернокрылом, а во мне.

Но я отмахиваюсь от этого чувства.

11

Грядет шторм

В прошлом году, как только сошел снег, я с радостью спрятала зимнюю куртку, вдыхала запах проснувшейся от сна земли и наслаждалась каждым намеком на то, что тепло возвращается в долину. Но в этом году при виде тающего снега, водой капающего с крыш, крошечных росточков, пробивающихся на клумбах, и зеленых листиков на осинах меня охватывает ужас.

Наступила весна. И еще до начала лета мама покинет этот мир.

В последний раз мне приснилось, что я поднимаюсь по склону кладбищенского холма и бреду мимо могил в солнечный день. Здесь в основном собрались люди из общины. Уолтер, мнущий носовой платок. Билли, которая выглядит совсем не грустной, а скорее даже веселой и, поймав мой взгляд, улыбается. Мистер Фиббс в сером твидовом пиджаке спортивного покроя. Есть и другие обладатели ангельской крови с разных частей света. Люди, с которыми мама общалась и работала в течение ста двадцати лет своей жизни.

И теперь мне кажется совершенно очевидным, что это похороны мамы.

Почему я не поняла этого с самого начала?

Ответ прост: Такера нигде нет. Он не появляется ни разу. Ни в одном из моих видений, и в этот раз тоже. Я стараюсь не обращать внимания на расцветающее внутри чувство предательства, ведь у него могла быть вполне веская причина, чтобы не появиться на похоронах моей матери. Главное, что он не умрет, и это приносит огромное облегчение. Просто его нет на кладбище.

Если бы в этом видении говорилось хоть что-то о том, что мне нужно сделать, приоткрывалось бы значение – простите за каламбур – моего предназначения, чтобы я могла потренироваться или подготовиться к предстоящим событиям, как это было перед лесным пожаром. Но во сне, кажется, говорится лишь о том, что меня ожидает самая большая потеря в жизни. Я чувствую себя букашкой, ковыряющейся у башмака Бога, которой не остается ничего другого, как стоять и ждать, пока меня раздавят.

Если я когда-нибудь встречу Бога, как утверждала мама, то обязательно потребую от него объяснений. Потому что так поступать просто подло.

Во сне мы достигаем вершины холма, и все останавливаются. Я медленно бреду вперед, словно в воде, с трудом переставляя ноги. А когда толпа расступается, чтобы пропустить меня вперед, все внутри леденеет. Не дыша, я делаю последние шаги, думая лишь о том, что не хочу ничего видеть.

Но и отвернуться не могу, поэтому передо мной предстает богатый, блестящий гроб цвета красного дерева, усыпанный белыми розами.

И в этот момент у меня возникает ужасная мысль. Не знаю, кому она принадлежит, мне или Кларе из будущего, но я думаю: «Не мама ли выбрала этот гроб?» Это вполне в ее стиле. Я представляю, как она прогуливается по круглому залу бюро ритуальных услуг и разглядывает гробы, словно это громоздкая антикварная мебель, а затем, указав на один из них, говорит продавцу: «Я возьму этот».

Этот.

На глаза наворачиваются слезы, и я опускаю взгляд. Неожиданно Кристиан выдергивает руку из моей ладони. Но сразу же встает ко мне ближе и обхватывает рукой за талию, поддерживая меня. А затем второй рукой, в этот раз правой, берет мою. И сжимает один раз.

«Может, присядешь?» – ласково спрашивает он.

«Нет», – отвечаю я и смаргиваю слезы.

Мой взгляд падает на Джеффри. Он стоит, сжав кулаки, и смотрит на гроб так, будто пытается его воспламенить. Я обвожу взглядом тех, кто собрался вокруг гроба, но тут же натыкаюсь на жалостливые взгляды и участливые лица. Поэтому вновь утыкаюсь в одну из белых роз. Свет, просачиваясь сквозь кроны деревьев, падает на этот маленький бутон, только начавший раскрывать свои лепестки, отчего они светятся.

А затем на меня накатывает скорбь, волна горя такой силы, что я с трудом подавляю стон, рвущийся из горла. Я чувствую странную отчужденность, словно наблюдаю за всем со стороны. Кто-то подходит к гробу и прочищает горло. Это рыжеволосый мужчина с серьезным выражением в карих глазах. Лишь через секунду я понимаю, что это Стивен. Священник или кто-то в этом роде. И он выразительно смотрит на меня.

«Он хочет знать, готова ли ты», – мысленно говорит мне Кристиан.

«Готова к чему?»

«Чтобы он начал церемонию».

«Да, пожалуйста».

Стивен торжественно кивает.

– Сегодня мы пришли почтить… – начинает он.

И я отключаюсь. Я не прислушиваюсь к тому, что произносит Стивен со своим легким ирландским акцентом. Уверена, он говорит о маме лишь хорошее. Например, о ее остроумии. Или доброте. Или силе. Вот только эти слова не помогут вернуть ее.

Поэтому я сосредотачиваюсь на розе.

И скорбь растет, она расползается внутри меня, словно лед по замерзшему озеру. Скоро они опустят гроб в яму, а затем засыплют его землей. И моя прекрасная, энергичная, милая Мэг уйдет навсегда…

Сердце пропускает удар. Это совсем не похоже на приступы скорби, которые бывали у меня раньше. Да и эти мысли принадлежат не мне. Это не моя скорбь и не мои чувства.

А значит, на похоронах появится Чернокрылый.

Семъйяза.

И вдруг я вновь становлюсь супервосприимчивой. Я чувствую ветерок на обнаженных руках. Слышу, как поют птицы вдали. Ощущаю запах сосны, роз и полевых цветов. Я вглядываюсь в окружающих меня людей с печальными лицами, но нигде не вижу Семъйязу, хотя его чувства грохочут во мне, не оставляя сомнений. Это он. Я уверена. Он наблюдает за нами издалека, и его раздражает, что мы собрались вокруг маминой могилы, чтобы попрощаться с ней. Он думает, что любил ее. И теперь злится, что потерял ее после стольких лет ожидания. Семъйяза ненавидит нас. И если бы его ненависть могла превратиться в солнечный свет, то мы бы сгорели дотла.

– Так, давайте все успокоимся, – просит Билли, обводя взглядом собравшихся вокруг костра обладателей ангельской крови. – В этом нет ничего особенного.

– Ничего особенного? – восклицает женщина напротив. – Она сказала, что на похоронах Мэгги появится Чернокрылый.

– Может, она ошибается? Чернокрылые не могут заходить на кладбища. Там же освященная земля.

– А разве Аспен-Хилл освящали? Это же не традиционное кладбище. По сути, это вообще не кладбище.

– Холм освящен. Там похоронены и другие обладатели ангельской крови, – говорит Уолтер Прескотт.

Кристиан встречается со мной взглядом поверх мерцающих языков пламени.

«Я ничего не выдумала, – мысленно говорю ему я, когда практически все, находящиеся на собрании, начинают спорить. – Он был там».

«Я верю».

– Успокойтесь, пожалуйста. – Билли поднимает руку, и, как ни странно, голоса начинают стихать. От этого на ее лице появляется уверенная улыбка воинственной принцессы. – Мы говорим об одном Чернокрылом, и это Семъйяза, который, вероятно, появится там, чтобы проститься с Мэгги, а не сражаться. И мы все соберемся там. А значит, вполне справимся с этим.

– Мне нужно думать о детях, – возмущается женщина. – И я не стану подвергать их такой опасности.

Билли вздыхает и, уверена, еле сдерживается, чтобы не закатить глаза.

– Так не бери их с собой, Джулия.

– Их может оказаться больше, – громко объявляет кто-то еще. – Это опасно.

– Нас всегда окружает опасность, – разносится над костром властный голос Уолтера Прескотта. – Чернокрылые могут прийти за любым из нас и в любое время. Так что не стоит притворяться, будто это не так.

Мама с пониманием смотрит на него.

– А сколько уже прошло? – спрашивает Джулия. – С тех пор, как ты общалась с Семъйязой?

– Мы уже обсуждали это. До прошлого лета я не видела его пятьдесят лет, – говорит мама.

– Когда он случайно столкнулся с твоей дочерью на пике Стейтик, – добавляет кто-то. – И ты призвала венец, чтобы защититься от него.

– Все верно.

Да, теперь вся община знает о той встрече. Если бы у нас была газета, то мы с мамой попали бы на первую полосу. И от этого меня съедает чувство вины, ведь если бы не мое предназначение, я не летала бы над горами в тот день, выискивая пожар, и мы сейчас не участвовали бы в этом неприятном разговоре о падших ангелах и о безопасных местах.

– Ты говорила, что он не должен объявиться в ближайшее время, – не отстает Джулия. – Что он ранен.

Мне казалось, многие из них относятся к маме с почтением. И я не понимала, почему. Вот только это не было почтением. Это была жалость. Они понимали, что она умирает, и держались с ней так, словно она была слабой и хрупкой. Они считали ее не своим лидером, а какой-то старушкой. Но теперь, раз ее смерть принесет неудобства и может подвергнуть их опасности, от подобного обхождения не осталось и следа.

– Так и было, – спокойно отвечает мама. – Когда я призвала венец, мне удалось схватить Семъйязу за ухо, а затем оторвать его. И мне казалось, что он слишком самолюбив, чтобы показаться здесь, пока полностью не исцелится.

Да, это наглая ложь, но мама решила скрыть от всех, что действительно произошло в тот день. Я бросаю на нее взгляд, но она даже не смотрит в мою сторону.

– Значит, он исцелился, – говорит Джулия.

– Не знаю, – вздыхает мама, – мне известно лишь то, что Клара почувствовала его присутствие на кладбище.

И взгляды всех вновь устремляются на меня.

– Ты уверена, – говорит Уолтер, но это не вопрос. – Ты уверена, что это была скорбь Чернокрылого, а не твоя печаль…

– От смерти мамы? – заканчиваю я, удивляясь тому, как спокойно звучит мой голос. – Да. Это был он.

На минуту или две вокруг костра повисает тишина.

– Расскажи нам, Клара. Что происходило в твоем сне о похоронах? Что именно ты почувствовала? – Это снова Уолтер и его бездонные изумрудные глаза, так похожие на глаза Кристиана, сверлят меня взглядом, словно он пытается выудить информацию прямо из моей головы.

– Скорбь, – медленно отвечаю я.

Мне не хочется, чтобы они вновь начали нападать на маму и еще больше смутили ее тем, что Семъйяза влюблен в нее.

– Расскажи им все, – говорит мама. – Не переживай за меня.

Ну, тогда ладно. Я закрываю глаза и мысленно воскрешаю тот момент из сна, когда меня окутали его чувства.

– Я ощущаю печаль. Тоску. Боль. Вы правы, поначалу мне показалось, что это мои чувства. Но потом к ним добавилось отчаяние. Он знает, что больше никогда не увидит маму, потому что не сможет попасть туда, куда уйдет она. Понимает, что потерял ее навсегда. И у него не будет шанса все исправить. Загладить свою вину.

– Что ж он не попытался загладить свою вину прошлым летом, вместо того, чтобы пытаться задушить ее? – возмущается Билли.

Но стоит маме бросить на нее печальный, умоляющий взгляд, как она тут же успокаивается.

– А еще он злится, – продолжаю я. – В том числе и на некоторых из нас.

– На кого? – интересуется Джулия.

– Ну, для начала на меня. Он считает меня нахальной девчонкой из-за того, что я унизила его и наговорила того, что причинило ему боль. – Я невольно дрожу. – Он хочет поквитаться со мной. К тому же я напоминаю ему…

– На кого еще? – перебивает меня мама. – Расскажи, на кого еще он злится.

– На мистера Фиббса… ну, вернее, Корбетта. По какой-то причине он сильно ненавидит вас.

– Рад это слышать, – мрачно говорит мистер Фиббс.

– Ему также не особо нравится Билли. И вы, Уолтер.

Билли фыркает.

– Ну, это не новость.

– Именно поэтому я и сочла, что вы должны узнать об этом. Чтобы решить, стоит ли рисковать своей жизнью и приходить на мои похороны, – говорит мама.

– О, мы все равно придем, – настаивает Билли. – Как я уже говорила, мы справимся с Семъйязой. Нас соберется больше сорока человек, так что вряд ли он решит напасть на нас.

Вот только остальные выглядят не столь уверенными в этом.

– Мы все там будем, – повторяет Билли, словно бросая кому-то вызов. – Мы всегда поддерживаем друг друга.

Мама раздраженно вздыхает.

– Билли, мне неважно, придете вы или нет. Меня вообще там уже не будет. Конечно, очень мило с вашей стороны, что вы хотите показать таким образом свое уважение, но в этом нет необходимости. Так что не стоит из-за этого рисковать своими жизнями.

Билли и глазом не моргнула. Она поворачивается к маме, моей неунывающей и умирающей маме, которая не смогла бы даже добраться сюда без нашей помощи, да и теперь едва удерживается в сидячем положении, и смотрит на нее, как на полную идиотку.

– Мэгс, милая, – говорит она. – Я знаю это. И мы придем туда не из-за тебя, дорогая. Мы придем туда, чтобы поддержать Клару. И Джеффри. И всех остальных, кто любит тебя. И появление Чернокрылого лишь подтверждает, что мы должны быть там. И защитить их.

Мама закрывает глаза.

– Это всего лишь похороны.

– Это твои похороны, – поправляет Билли, нежно обнимая ее за плечи. – А мы любим тебя. И позаботимся о твоих детях.

Вокруг костра вновь раздается шепот, но в этот раз он звучит одобрительно.

– Мне кажется, что сейчас нужно обсуждать не похороны, – неожиданно говорит мистер Фиббс.

– А что? – удивляется Билли.

– Клара сказала, что Семъйяза появится на кладбище. И что его, как и всех Чернокрылых, окутывает скорбь. Но при этом он еще и злится на нас. Так что, я думаю, сейчас нас должно больше волновать, что же такого мы сделаем до похорон? Что так разозлит его?

Это задевает многих из собравшихся, так что неудивительно, что люди вновь начинают спорить.

– В последний раз, когда одна из нас столкнулась с Чернокрылым, она умерла, – не успокаивается Джулия. – И, если вы не забыли, она пожертвовала своей жизнью, чтобы Чернокрылые не узнали об остальных обладателях ангельской крови.

Сейчас Кристиан не смотрит мне в глаза, а переводит взгляд на потрескивающий огонь.

– Мы не забыли, – тихо говорит Уолтер.

– Я понимаю, что тебе страшно, – говорит мистер Фиббс. – Но это случилось семь лет назад. И с тех пор мы расслабились. Расслабились и почувствовали себя в безопасности.

– Ты беспечен, Корбетт, но можешь себе это позволить, – отвечает Джулия. – Тебе нечего терять, поскольку твое время на исходе.

Мистер Фиббс поворачивается к ней и смотрит, как на нерадивую ученицу.

– Может, это и так, – парирует он. – Но ты, видимо, позабыла, что мы на войне. Ты можешь закрывать на это глаза и дальше жить своей человеческой жизнью в своем человеческом доме и пару раз в год выбираться сюда на посиделки. Но реальность такова, что мы обладаем ангельской кровью. И это война. Мы были избраны, чтобы сражаться.

Его слова громко звучат в прохладном ночном воздухе во внезапно воцарившейся тишине.

– Перестаньте, – просит мама. – Только я виновата во всей этой неразберихе с Семъйязой, и никто другой.

– Мэгс, дорогая, успокойся, – говорит Билли.

Я обвожу глазами собравшихся у костра. Мистер Фиббс прав. И все это знают.

– Я приду на кладбище, – вдруг решительно произносит Кристиан. – И мне плевать, кто еще там появится.

– И я тоже, – хлопая племянника по плечу, говорит Уолтер.

– И я, – подхватывает кто-то. – Вместе до самого конца.

Голоса разносятся над костром, пока каждый обладатель ангельской крови клянется прийти на кладбище Аспен-Хилл в день похорон. Даже Джулия неохотно соглашается со всеми. Когда очередь доходит до Джеффри, не сказавшего ни слова за все выходные, он лишь пожимает плечами и говорит:

– Думаю, все очевидно.

– Давайте сделаем это, – говорит Анджела, сидящая между нами.

А я просто киваю, потому что у меня неожиданно перехватывает горло и я не могу произнести ни слова. На этом наша импровизированная встреча заканчивается, и все вновь возвращаются к привычным делам, вот только в воздухе появляется новая энергия, потому что обладатели ангельской крови совсем не трусы и только что пообещали дать отпор любому противнику. Мама выглядит замученной, и Билли провожает ее обратно в нашу палатку, а затем вновь возвращается к костру, где все еще сидят некоторые члены общины. Думаю, они собираются обсуждать, что им делать в сложившейся ситуации. Но, судя по виду мистера Фиббса, сидящего в этом маленьком кругу, он доволен происходящим.

– Вы настоящий нарушитель спокойствия, – говорю я.

Он поднимает свои белые тонкие брови.

– Кто бы говорил.

Я смеюсь от этих слов. Но позже, когда все остальные засыпают, вновь прокручиваю в голове все, что он сказал. Что мы должны сражаться. Что это война. Вот только это означает, что Джеффри, Кристиан, Анджела и все, о ком я забочусь, оказались в самом ее эпицентре.

Мы просыпаемся на рассвете от безумно громкого ангельского рева. Но в этот раз нас призывают не на встречу у костра.

– Хватит, вчера наговорились, – говорит Стивен, жестом призывая нас собраться в круг посреди поляны. – Давайте воспользуемся моментом и отдадим дань уважения Маргарет Гарднер, поскольку это последнее собрание, на котором она сможет присутствовать, – объявляет он, когда все наконец собираются.

Вот только Джеффри нигде не видно. Он, наверное, ловит рыбу или пропадает где-то еще. И это безумно меня злит. Ведь он тоже должен быть здесь.

Все призывают крылья, и мама, склонив голову, выходит в центр круга.

– Ты была преданной слугой Господа и вдохновляла нас, – положив руку на белоснежные перья за маминой спиной, говорит Стивен. – Поэтому мы хотим показать тебе свою любовь.

– Мы любим тебя, – повторяют остальные собравшиеся.

Другие участники внутреннего круга кладут одну руку ей на крылья, а вторую на своего соседа, те, кто образовал следующий ряд, делают то же самое, но руку кладут на впереди стоящего человека и так далее, пока мы не создаем вокруг мамы огромную паутину из обладателей ангельской крови. Когда солнце выглядывает из-за горы, все одновременно призывают венец. И от сочетания солнечного света и сияния режет глаза. Поляна наполняется гулом голосов, поющих на ангельском языке. Каждый сам выбирает, какие слова или фразы произнести, но вместе они сливаются в одну песню всеобщей любви.

По моему лицу начинают литься слезы. С каждым мгновением их становится все больше и больше, отчего они стекают с подбородка и падают на траву у моих ног. Но при этом я улыбаюсь. И меня наполняет чувство, что, несмотря ни на что, какие бы неприятности ни ждали впереди, нет ничего, что могло бы противостоять этой силе.

Правда, от этого чувства не остается и следа, когда я вижу, как тяжело маме дается обратная дорога к машине. Джеффри, Билли и я шагаем по трем сторонам от нее, чтобы подхватить, если она начнет падать. Конечно, было бы легче долететь туда, но у нас собой снаряжение, которое неудобно нести, а маму страшно отпускать в полет одну. И хотя она постоянно уверяет, что с ней все в порядке, это не так. Она сильно потеет, и нам дважды приходится останавливаться, чтобы дать ей передохнуть.

– Ну и какой в этом смысл? – выпаливает Джеффри, когда мы останавливаемся во второй раз.

– Смысл?

– Да, смысл всего этого собрания. Не похоже, что они действительно могут что-то сделать. Что они могут исцелить ее.

– Конечно, не могут, – говорю я, хотя эта мысль приходила мне в голову.

Ведь венец исцеляет людей, а вокруг разливалось столько сияния и света, что где-то в глубине моей души родилась надежда, что это каким-нибудь чудесным образом спасет маму. Ну, или хотя бы придаст ей сил на несколько дней. Но затем сияние утихло, оставляя лишь солнечный свет, члены общины опустили руки, а мама все так же ужасно чувствовала себя.

– Не будь придурком, Джеффри. Они все заботятся о нас. Или ты витал в облаках, когда они говорили, что придут на похороны?

– Посмотрим, – отвечает он так, будто ему все равно. – Посмотрим, кто на самом деле появится.

– Они действительно придут.

– Потому что ты увидела их в своем сне?

– Да. Я видела их.

– А вдруг это ничего не значит? – спрашивает он, и в его голосе неожиданно появляются нотки горечи. – Что, если это всего лишь сон?

– Это не просто сон, это еще и видение, – раздраженно говорю я. – Конечно, он что-то да значит.

– Думаешь, это часть твоего предназначения?

Я пристально смотрю на брата. Мне бы и самой хотелось знать ответ на этот вопрос.

– Главное, что это случится, – отвечаю я.

В глазах Джеффри сияют серебристые всполохи пламени.

– А если нет? Что, если кто-то просто решил подшутить над тобой? Может, у тебя даже нет предназначения, Клара. Может, не стоит верить заверениям, что тебя отправили на землю ради великой миссии.

Не знаю, что стало для него последней каплей, но, кажется, он усомнился во всем, чему нас когда-либо учили. И это сильно меня беспокоит.

– Ты не веришь маме?

– А разве она всегда была откровенна с нами?

– О чем спорите? – подходя к нам, перебивает нас Билли. Она усадила маму за столик для пикника, расположенный на стоянке среди деревьев. – Мне стоит вмешаться?

– Ни о чем, – отворачиваясь от нее, врет Джеффри. – Мы уже можем идти? Мне еще нужно сделать домашнее задание на завтра.

– Да, можем. Думаю, она выдержит остаток пути, – глядя на меня, говорит Билли.

Я же внимательно разглядываю шнурки на своих ботинках. Интересно, высказывал ли Джеффри это маме? Не казались ли ей эти дурные мысли и сомнения дротиками, которые вонзались в ее тело? Я с трудом сглатываю.

– Все хорошо? – интересуется Билли.

– Да. Не переживай. Просто хочу поскорее попасть домой.

– Отлично, тогда в путь, – объявляет она, но как только Джеффри отходит от нас, тут же берет меня за руку. – Не вешай нос, ладно?

– Ладно.

– Грядет шторм, малышка, – говорит Билли, и на ее лице появляется улыбка, которую я уже видела в своем сне, когда она смотрела на могилу мамы. – Я чувствую это. Нас ждут тяжелые времена. Но мы справимся.

– Хорошо.

– Ты же мне веришь?

– Да, – кивнув, отвечаю я.

Вот только я знаю, что не все переживут шторм, да и сама уже не понимаю, во что верю.

12

Полеты и выпивка несовместимы

И с этого момента все события ускорились. Мама бросила работу. Теперь она проводит много времени, завернувшись в одеяло перед телевизором или часами болтая на заднем дворе с Билли. А еще она подолгу дремлет и больше не готовит. Это может показаться не таким уж важным делом, но мама очень любит готовить. Никакое из домашних дел не приносит ей большей радости, чем поставить на стол что-нибудь вкусное. Даже если это что-то простое, как ее фирменный кофейный пирог или макароны с пятью сырами. Но сейчас это требует он нее много сил, поэтому мы попадаем в замкнутый круг из хлопьев на завтрак, сэндвичей на ланч и замороженных полуфабрикатов на ужин. Мы с Джеффри не жалуемся. И ничего не говорим, но думаю, это становится для нас символом.

Началом конца.

А однажды она ни с того ни с сего говорит нам с Билли:

– Думаю, нам пора поговорить о том, что мы скажем людям.

– Хорошо, – медленно соглашаюсь я. – О чем?

– Обо мне. Думаю, лучше всего сказать, что у меня рак.

Я потрясенно втягиваю воздух. До этого момента я и не задумывалась о том, что мы скажем окружающим и как объясним мамину так называемую «болезнь». Но рак определенно объяснил бы все. Да и, кажется, люди стали замечать, что с ней что-то происходит. Что она теперь сидит на всех боях Джеффри. Что превратилась в тихую и бледную версию самой себя, а в ее волосах появилась серая прядь, которую она пытается скрывать под бесконечными шляпами. Что ее стройное тело стало болезненно худым.

Эти перемены кажутся мне внезапными, но потом я понимаю, что просто не обращала на них внимания раньше. Я была так поглощена своей собственной жизнью, своим сном, мыслями о том, что Такер может умереть. Она все это время становилась слабее и слабее, а я просто не замечала этого.

Вот такая я прекрасная дочь.

– И какой именно рак? – задумчиво спрашивает Билли, будто это вовсе не болезненная тема.

– Какой-нибудь смертельный, конечно, – отвечает мама.

– А мы можем не говорить об этом? – не выдерживаю я. – У тебя нет рака. И почему мы вообще должны кому-то что-то говорить? Я не хочу снова лгать всем вокруг.

Билли и мама обмениваются веселыми взглядами, причину которых я не понимаю.

– Она честная, – замечает Билли.

– Даже чересчур, – отвечает мама. – Это досталось ей от отца.

Билли фыркает.

– Да ладно тебе, Мэгс. В этом возрасте она просто копия тебя.

Мама закатывает глаза. А затем вновь поворачивается ко мне.

– Логичное объяснение лишь поможет вам. Получив его, люди уже не будут задавать слишком много вопросов. Да и нам меньше всего бы хотелось, чтобы моя смерть выглядела загадочной.

Мне все еще не по себе от того, что она так спокойной говорит «моя смерть», будто мы обсуждаем машину или что будем есть на ужин.

– Ладно, – уступаю я. – Говори все, что хочешь. Но я не собираюсь в этом участвовать. Не собираюсь называть это раком, лгать об этом и все такое. Это твоя фишка.

Билли открывает рот, чтобы сказать что-то остроумное или, может быть, отругать меня за мою бесчувственность, но мама поднимает руку.

– Ты вообще можешь ничего не говорить, – добавляет она. – Я позабочусь об этом.

И затем она сообщает всем, что у нее рак. Но мама ошиблась, когда говорила, что мне не придется в этом участвовать. Наверное, не проснись у меня эмпатия, это бы сработало, но теперь невозможно скрыться от чувств окружающих меня людей. Новость о том, что у моей мамы неизлечимая форма рака, произвела в Старшей школе Джексон-Хоул настоящий фурор. На то, чтобы об этом узнали все, понадобилось лишь несколько часов. Поначалу все просто отворачиваются, а некоторые из более дружелюбных девчонок бросают на меня сочувственные взгляды. Потом начинают раздаваться шепотки. И, кажется, я знаю, о чем они говорят. Все начинается со слов: «Вы слышали о маме Клары Гарднер?» А заканчивается чем-то вроде: «Это так грустно».

Я стараюсь держать голову опущенной, не отрываться от своих дел и вести себя так, будто ничего не произошло. Но на второй день меня накрывает огромной волной сочувствия даже от тех, кто еще в прошлом году не знал, как меня зовут. Даже мои учителя смотрят на меня с печальным видом, ну, за исключением мистера Фиббса, который смотрит разочарованно из-за моего несуразного сочинения о «Потерянном рае». Он поставил мне за него двойку с минусом и потребовал, чтобы я его переписала. Но по большей части я чувствую себя маленькой лодкой, дрейфующей в океане жалости.

Мне нет покоя даже в женском туалете. Как-то раз, стоило мне зайти в кабинку, как в туалет вошло несколько восьмиклассниц. Они трещали, как сороки, пока одна из них не сказала:

– Вы слышали о маме Джеффри Гарднера? У нее рак легких.

– А мне казалось, что это четвертая стадия рака мозга или что-то в этом роде. И вроде бы ей осталось жить всего три месяца.

– Это так печально. Даже не представляю, что бы я делала, если бы моя мама умирала.

– А что станет делать Джеффри? – спрашивает одна из них. – Ну, после того, как мама умрет. Их отец же не живет с ними, верно?

«Удивительно, что эти совершенно незнакомые мне девчонки так много знают о нас», – думаю я.

– Ну, на мой взгляд, это очень печально.

Все согласно бормочут, что это самая ужасная вещь на свете.

– И Джеффри очень расстроен из-за этого. Уж поверьте мне.

А затем они переходят к обсуждению своего любимого аромата блеска для губ. Это либо арбуз, либо ежевика в сливках. За минуту от моей умирающей мамы – к блеску для губ.

Как же это печально.

– «О благодать без меры и конца! Способная зло видоизменить и превратить в добро. Лишь ты смогла при сотворенье мира из мрака выткать свет!» Постой, – говорю я, опуская книгу на пол рядом со своими ногами. – Я даже не понимаю, кто это говорит, Адам или Михаил?

– Адам, – глядя на меня с кровати, отвечает Венди, мой непревзойденный напарник по домашней работе. – Смотри, тут сказано: «Сказал Архангел Михаил и смолк, подчеркивая тем великую эпоху мира. А наш отец, с восторгом, удивленьем, ответил…» И дальше говорит Адам. Автор зовет его «Наш отец», поняла? Мне так нравится эта строчка: «…великую эпоху мира…»

– М-да уж, и что она означает?

– Ну, Михаил рассказывал об искуплении, о том, что добро в конце концов всегда побеждает зло, и все такое.

– И Адам теперь считает, что в этом нет ничего ужасного? Его собираются вышвырнуть из Рая, но раз через несколько тысяч лет после его смерти добро восторжествует над злом, он должен радоваться?

– Клара, мне кажется, что ты слишком серьезно все воспринимаешь. Это лишь поэма. Художественное произведение, которое просто должно подтолкнуть тебя задуматься на эту тему. Вот и все.

– Ну, прямо сейчас я думаю, что моя домашняя работа по физике намного легче, и лучше бы взяться за нее.

Я закрываю опротивевшую книгу и отодвигаю ее от себя.

– Но мистер Фиббс сказал, что ты должна сдать сочинение завтра. А потом добавил: «Нечего тянуть время».

– Почему-то мне кажется, что даже если я сдам эту работу, то все равно получу двойку. Клянусь, ему просто нравится меня пытать.

Венди обеспокоенно смотрит на меня.

– Скорее всего, эта поэма будет и в экзаменационном тесте.

Я вздыхаю.

– Не хочу думать об экзаменах. Или колледже. Или моем невероятном и светлом будущем. Мне хочется жить настоящим.

Она закрывает свой учебник и смотрит на меня с чересчур серьезным выражением лица.

– Но это должно тебя волновать, Клара. Ты ведь подала заявления во множество великолепных университетов и колледжей. И у тебя есть отличные шансы попасть в один из них. Не у всех есть такая возможность.

Она явно волнуется. Письма из университетов должны начать приходить как раз на этой неделе. И с понедельника Венди уже трижды ходила на почту.

– Ладно, ладно, представь, что я взволнована. Боже, как же сильно я взволнована!

Она достает свой учебник по химии, что, по-видимому, означает окончание нашего разговора. А я открываю учебник по физике. И мы вновь приступаем к домашним заданиям. Но через несколько минут она вздыхает.

– Просто… Такер такой же, – говорит Венди. – Родители пытались уговорить его поступить в колледж, но его это вообще не заботит. Он даже не подавал заявления ни в один вуз. Даже, на всякий случай, в Университет Вайоминга.

– Он хочет остаться здесь, – говорю я.

– А ты? – спрашивает Венди.

– А что я?

– Ты хочешь остаться здесь? Из-за Такера? Потому что, хотя и считаю это романтичным и все в таком духе, но не надо… – Она замолкает и нервно дергает кончик косы, пытаясь решить, стоит ли продолжать этот разговор. – Не надо отказываться от своей жизни ради парня, – уверенно говорит она. – Даже ради такого отличного парня. Даже ради Такера.

– Венди, – начинаю я, но не знаю, что на это ответить.

– Я планирую порвать с Джейсоном, – добавляет она. – Да, он мне нравится. Сильно нравится. Но когда настанет время отправиться в университет, мне придется отпустить его.

– Он не рыба, Венди, – замечаю я. – А вдруг Джейсон не хочет, чтобы его «отпускали»? Что, если он захочет поддерживать отношения на расстоянии?

Подруга качает головой.

– Он будет в Бостоне, или Нью-Йорке, или еще каком-нибудь новомодном университете, в который подавал документы. А я, надеюсь, попаду в Вашингтон. Так что это не сработает. И мы должны быть взрослыми. Должны думать о будущем.

Я хочу напомнить ей, что нам всего семнадцать. Нам еще рано думать о будущем. К тому же будущее, которое меня ждет, я вижу каждую ночь, стоит только закрыть глаза. И это кладбище. А еще невероятная, ошеломляющая потеря. Все, что ждет меня после этого дня, кажется серым и невзрачным. Да, вполне вероятно, что я попаду в колледж, заведу новых друзей, буду ходить на вечеринки и, в конечном итоге, пойму, что жизнь прекрасна. Но сейчас все мои мысли остановились на одном залитом солнцем склоне холма.

– Ты в порядке? – спрашивает Венди. – Прости. Не мне читать тебе нотации. Знаю, у тебя сейчас трудные времена из-за происходящего с твоей мамой и всего остального.

– Все нормально, – пытаюсь успокоить ее я, стряхнуть с себя дурные предчувствия и не обращать внимания на жалость, которую она начинает ко мне испытывать. – А знаешь, у меня есть отличная идея, – говорю я, чтобы сменить тему. – Пойдем проверим почту.

– Все совсем не так, как я думала, – говорит Венди, пока мы идем по пешеходной улице в центре Джексона.

– Ты о чем? – спрашиваю я, придерживая ей дверь в почтовое отделение.

– Про тебя и Такера. Мне казалось, что вы идеально подойдете друг другу. Станете уравновешивать друг друга, словно ты его инь, а он твой ян. Думала, он будет сходить с ума от счастья, но… – Она на мгновение прикусывает нижнюю губу. – Иногда вы настолько поглощены друг другом, что не замечаете ничего вокруг.

– Прости, Венди, – извиняюсь я. – Но ты все еще моя лучшая подруга. Ведь так?

– Чертовски верно, – соглашается она. – Но парень всегда стоит на ступеньку выше лучших друзей. Хотя, наверное, я и сама в этом виновата.

Она права. В этом учебном году мы почти не тусовались с Венди, отчасти потому, что все свободное время я провожу с Такером или в Клубе Ангелов, а отчасти потому, что Венди в это время гуляет с Джейсоном. Но этого и следовало ожидать, потому что как только у девушки появляется парень, она уже не так часто видится со своими подругами. Я всегда считала это глупостью, пока сама не оказалась в такой ситуации. Но дело не только в этом. Я стала меньше общаться с Венди еще и потому, что существует множество вещей, о которых она не знает. И мне проще держаться от нее подальше, чем постоянно врать ей. И хотя в прошлом году мне удавалось притворяться, что я нормальная, теперь это вряд ли бы получилось.

Мы расходимся к своим почтовым ящикам. Наш, как обычно, переполнен объявлениями, рекламой, счетами и газетками из продуктовых магазинов. Но под всем этим хламом виднеется толстый конверт. Я с трудом сглатываю, заметив на нем эмблему Стэнфордского университета.

Рядом со мной появляется Венди. Ее лицо побледнело, несмотря на загар, а голубые глаза широко раскрыты. Она поднимает конверт. Он из Университета штата Вашингтон. Вот оно. Учеба ее мечты. Ее будущее. Ее жизнь. Подруга пытается натянуть улыбку, но это больше походит на нервный тик. А когда ее взгляд падает на конверт в моих руках, то она и вовсе вздыхает.

– Мы… мы должны подождать, пока вернемся домой? – выдавливает она писклявым голосом.

– Нет. Точно нет. Давай откроем их. И покончим уже с этим.

Ее не нужно просить дважды. Она тут же разрывает конверт, пробегается глазами по первому листу и прижимает руку ко рту.

– Ох, – выдыхает она.

– Ну? Что? Ты ведь поступила, да?

На ее глаза наворачиваются слезы.

– Бог существует, – говорит она. – Меня приняли!

В течение нескольких минут мы обнимаемся, прыгаем и визжим, как дети, но затем успокаиваемся.

– Твоя очередь, – объявляет она.

Я осторожно открываю конверт и вытаскиваю бумаги. Тут на пол падает брошюра с жильем, которое можно получить на территории кампуса. Мы с Венди смотрим на нее.

– Клара, – шепчет она. – Тебя тоже приняли.

Я читаю первую строчку на первом листе: «Дорогая Клара. Мы рады сообщить вам…», а затем пытаюсь изобразить на лице улыбку, которую еще несколько минут назад видела на лице Венди, хотя в этот момент в моей голове проносится нечто иное, чем возбуждение, восторг или счастье, скорее уж сочетание недоверия и страха. «Это классно, – говорю себе я. – Теперь я смогу вернуться домой в Калифорнию. И поступить в Стэнфордский университет, где смогу изучать все, что только взбредет в голову. Смогу построить для себя новую жизнь».

– Меня приняли, – шепчу я, не веря.

Венди обнимает меня за плечи.

– Это потрясающе, – говорит она. – И, поверь мне, Такер будет безумно за тебя счастлив.

– Так, значит, ты отправляешься в колледж, – деловито заявляет Анджела, когда я появляюсь в Клубе Ангелов.

– Не обязательно.

Я занимаю свое любимое место на сцене в «Розовой подвязке» и вновь пытаюсь научиться призывать венец, потому что это все, о чем я могу думать в том мечтательном состоянии, в котором пребываю с самого обеда.

Анджела откладывает ручку и одаривает меня одним из своих излюбленных взглядов, в котором так и читается: «Не будь идиоткой».

– Клара Гарднер, тебя приняли в Стэнфорд. И у тебя даже будет стипендия. Так что не говори мне, что ты не поедешь.

Деньги – новый камень преткновения в нашем с ней общении. Она считает, что я – мисс Богачка, потому что моя мама еще со времен Второй мировой войны вкладывала деньги в разные проекты, например, в компьютеры, когда они еще занимали целые комнаты, и мне предоставили стипендию. Не огромную, конечно, и, скорее, только потому, что моя «бабушка» окончила Стэнфорд несколько десятилетий назад, но все равно это больше, чем мне необходимо. А Анджеле (конечно же, ее приняли) придется экономить, считать каждую копейку, во многом себе отказывать и вовсе брать кредиты, чтобы оплатить обучение. Ей тоже назначили стипендию, потому что она вроде как суперумная, но этих денег все равно не хватит на все.

Мне следовало бы винить себя за нерешительность, но у меня в голове нет на это места, там царит жуткий беспорядок из противоречивых эмоций. Потому что с тех пор, как я увидела логотип Стэнфорда на конверте, все мои мысли лишь о том, что мне не нужно туда ехать. И я медленно продумываю другой план. Новый, усовершенствованный план. И самый лучший.

– Может, я вообще не поеду в университет в этом году, – говорю я с напускной небрежностью. – Возьму академический отпуск на год или два.

– Для чего? – Анджела едва не брызжет слюной.

– Чтобы остаться здесь, пока Джеффри не окончит школу. А я пока найду какую-нибудь работу.

– И станешь продавцом в сувенирной лавке? Или будешь продавать помадку на набережной? Или и вовсе устроишься официанткой?

– А почему бы и нет?

– В тебе течет ангельская кровь, вот почему! И тебе предстоит сделать нечто особенное в жизни.

Я пожимаю плечами. В Джексоне обитают и другие обладатели ангельской крови, которые работают на вполне обычной работе. Кроме того, мне очень нравится этот план. И он кажется мне правильным. Я просто останусь здесь. И удостоверюсь, что у Джеффри все будет в порядке. А значит, мне не придется покидать свой дом или семью (или, по крайней мере, то, что от нее останется после того, как мама нас покинет), и я смогу построить себе обычную, ничем не выдающуюся жизнь.

Анджела качает головой, и ее золотистые глаза сужаются.

– Все дело в Такере.

– Нет.

Я сердито смотрю на нее. Хотя, стоит признать, эта мысль приходила мне в голову.

– Боже, не верится, что ты собираешься забить на Стэнфорд, чтобы остаться с Такером, – раздраженно выпаливает подруга.

– Отстань от нее, Анджела, – внезапно говорит Кристиан. Он, как обычно, сидит за одним из дальних столов и делает домашнее задание. – Это жизнь Клары. И она может делать все, что захочет.

– Да, он прав. – Я одариваю Кристиана благодарной улыбкой. – К тому же ты хочешь, чтобы я отправилась в Стэнфорд лишь затем, чтобы тебе не пришлось ехать туда одной и решать свои проблемы самостоятельно.

Она опускает глаза и разглаживает скатерть, словно хочет собраться с силами, прежде чем вскочить на ноги и врезать мне по носу. Я невольно напрягаюсь.

– Ладно, может, так все и есть, – к моему удивлению, признается она. – Ты моя лучшая подруга, Клара. И мне не хочется ехать в университет одной.

– Эндж, я уверена, что у тебя все будет хорошо. Ты самая продвинутая, самая начитанная и самая талантливая обладательница ангельской крови, которая появлялась в этом мире за последнюю тысячу лет. И если кому-то под силу надрать всем задницы при выполнении своего предназначения, то только тебе.

– Знаю, – говорит она с довольной улыбкой. – Но дело не только в этом. А… – Анджела замолкает и впивается в меня серьезным взглядом своих кошачьих глаз. – Я знаю, что ты будешь учиться в Стэнфорде, потому что видела тебя там.

– Что?

– Ты была в моем видении.

Следующие пятнадцать минут я не схожу со сцены, сосредоточенно стараясь призвать венец и успокоиться. Но все мои мысли сейчас только о том, как несправедливо, что мое будущее уже кто-то выстроил за меня. Что подтверждалось моими видениями. А теперь и видениями Анджелы.

– Ладно, я больше не могу этого терпеть, – захлопывая учебник, говорит Кристиан (и вновь это происходит неожиданно, потому что он не из болтливых членов Клуба Ангелов).

Я открываю глаза.

– Что?

– Не могу смотреть, как ты делаешь вид, будто медитируешь. – Он взбегает по ступенькам на сцену и быстрым шагом направляется ко мне. – Позволь мне помочь.

Сердце начинает биться в груди.

– Ты знаешь, как призвать венец?

– Видишь, именно это ты и поняла неправильно. Ты считаешь, что тебе нужно призвать венец, словно он здесь, – он обводит рукой пустое темное пространство вокруг нас, – а не здесь. – Кристиан кладет руку на грудь и делает глубокий вдох. – Сияние внутри тебя, Клара. Оно часть тебя и проявится в тот же миг, когда ты перестанешь стоять у него на пути.

– А ты можешь это сделать? – смущенно, но в то же время заинтригованно спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Я все еще учусь.

Кристиан протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь, на вытянутые пальцы, которые безмолвно манят меня, и в голове мгновенно вспыхивает тот момент, когда мы беремся за руки и взлетаем над деревьями, охваченными пожаром. А потом вспоминаю свой сон, где мы тоже держимся за руки, и лишь это не дает мне уплыть на облаке страданий.

Я вкладываю свою руку в его. И меня охватывает жар до кончиков волос. Кристиан держит мою руку осторожно, но небрежно. Он не сжимает мои пальцы и не поглаживает костяшки, как делал это в видении пожара. Помню, как сходила с ума, придумывая все новые и новые значения этого жеста.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Кристиан.

И кровь приливает к моему лицу.

– Что?

– О чем ты думаешь, когда пытаешься призвать венец?

– О. Ну… – Большую часть времени я стараюсь думать о Такере и о том, как сильно люблю его, что помогло мне тогда в лесу. Но, кажется, в тот раз это сработало, потому что действительно имело значение. – Я… я вспоминаю счастливые моменты из жизни.

– Хорошо, а теперь забудь о них. – Он хватает мою вторую руку и поворачивает так, что мы оказываемся лицом друг к другу посреди сцены.

Наши ладони соприкасаются. А Анджела слегка подается вперед, чтобы получше все рассмотреть, подперев голову одной рукой, а второй сжав ручку, чтобы тут же начать писать в блокноте.

– Не смотри на нее, – говорит Кристиан. – Выброси из головы все мысли о ней, о прошлом, обо всем.

– Хорошо…

– Просто прочувствуй этот момент, – ласково просит он. Его глаза блестят в свете прожекторов сцены, а янтарные крапинки сияют словно искры. – Будь в настоящем.

«Отпусти все остальное, – мысленно добавляет он. – Просто будь здесь. Со мной».

Я пристально смотрю на него, всматриваюсь в его лицо так, как обычно себе не позволяю. Прослеживаю взглядом линии его скул, рта, взмах темных ресниц, изгиб лба, форму плеч, которые уже давно могу нарисовать по памяти. Я выбрасываю все мысли из головы. И просто смотрю на Кристиана. А затем встречаюсь с ним взглядом, и тепло от наших рук расползается вверх по моему телу, оседая в груди.

И тут меня окутывают его чувства. Уверенность, которая редко покидает Кристиана, несмотря на его слова о полной неопределенности. Он хорошо понимает себя и чего он хочет. Я вижу себя его глазами. Понимаю, насколько красивой он меня считает. Что ему кажется, будто мои золотистые волосы выглядят, словно ореол вокруг моего лица. Как его завораживает контраст бледной кожи и розовых губ и щек. Как он очарован моими сияющими глазами цвета штормового неба, которые сейчас кажутся синими, словно глубокое море, где можно утонуть. Я чувствую его радость и довольство собой оттого, что мне удалось призвать венец. Мой внутренний свет пробивается сквозь кожу и словно усиливается там, где наши руки соединены, а его волосы тоже начинают сиять. И мы сияем вместе, озаряя светом полутьму сцены.

Он хочет мне что-то сказать. Хочет полностью открыться, позволить мне узнать все, поделиться всеми своими тайнами, и будь прокляты все правила… Внезапно мы оказываемся на кладбище. Мы идем вверх по холму, и солнце согревает нам спины. Он ведет меня за собой, удерживая за руку, и в этот момент я чувствую себя такой сильной, такой живой, такой полной энергии.

– Святая Мария, Матерь Божья!

Мы с Кристианом отскакиваем друг от друга. И сияние рассеивается. Несколько мгновений меня окружает полнейшая тьма, пока глаза привыкают к отсутствию света, но как только это происходит, я вижу маму Анджелы, стоящую в проходе между столами и смотрящую на нас. Ее рука прижата ко рту, а лицо побелело. Анджела тут же вскакивает и идет к ней, едва успевая подхватить, прежде чем Анна упадет на колени.

– Мама, все в порядке, – говорит подруга, поднимая ее на ноги. – Они просто тренировались.

– Ничего такого в моем доме, – шепчет Анна, сверля меня глазами с такой силой, что я невольно отвожу глаза. – Я же говорила, чтобы в моем доме не было ничего такого.

– Мы не будем, я обещаю. Давай помогу тебе подняться наверх, чтобы ты немного полежала.

Анна кивает, а подруга обнимает ее за плечи и практически утаскивает из театра. Мы в тишине слушаем их шаги в коридоре, а затем на лестнице, ведущей в квартиру. Анна все еще что-то говорит, а Анджела старается ее успокоить. Затем раздается скрип двери, и все стихает. Мы с Кристианом бросаем друг на друга взгляды, а затем отворачиваемся.

– Ну, это сработало, – говорю я, чтобы хоть как-то нарушить повисшую тишину. – Мы это сделали.

– Да, сделали, – соглашается Кристиан и вытирает блестящий пот со лба.

– Ты хочешь мне что-то сказать, – объявляю я.

Он хмурится.

– Ну и кто из нас теперь читает мысли?

– Это была эмпатия. Я просто ощутила твои чувства. И ты явно хочешь мне что-то сказать.

По какой-то причине это выбивает его из колеи. Он спрыгивает со сцены, подходит к столу, где разложил свою домашнюю работу, и начинает собирать тетради и учебники. Я отправляюсь за ним и кладу руку ему на плечо. Кристиан сразу же напрягается. А я чувствую себя так, будто должна за что-то извиниться. То ли за то, что невольно прочитала его чувства, то ли за то, что заговорила об этом там, где нас могла услышать Анджела.

– Кристиан, я…

Но в этот момент в зал возвращается Анджела с невероятным восторгом на лице.

– Святые небеса! Мне до сих пор не верится, как ярко вы засияли. Просто нет слов. Вы видели маму? Она чуть не свалилась в обморок. Я никогда не видела ее такой бледной. Она уже пришла в себя. Я дала ей немного воды, и она чуть не расплескала ее. Но сейчас с ней все в порядке.

– Венец пугает людей, – напоминаю я, стараясь оставаться серьезной.

Но ее энтузиазм заразителен. Это действительно было потрясающе. И, похоже, волшебство все еще витает в воздухе, кружась вокруг нас с пылинками и впитываясь в бархатные занавески. Так что мне хочется вновь окунуться в это чувство.

– Ну, кажется, теперь мы убедились в этом. Давайте сделаем это снова. Попробуй в этот раз со мной, – требовательно просит Анджела у Кристиана.

– Не уверен, что у меня получится.

– Ну же, я тоже хочу научиться. Пожалуйста! – умоляет она.

Он опускает голову и вздыхает, сдаваясь.

– Хорошо. Давай попробуем.

Это будет весело. Я усаживаюсь на место Анджелы, а они вдвоем возвращаются к сцене, берутся за руки и сосредотачиваются.

– Будь в настоящем, – вновь говорит Кристиан. – Это и есть ключ. Не в том настоящем, о котором ты сейчас думаешь. Отрешись от своих мыслей. Кажется, тебе будет трудно это сделать, потому что у тебя в голове целый лабиринт. Просто помни, что ты – это не твои мысли.

– Хорошо, Сенсей, давай уже начнем, – нетерпеливо просит она.

Они закрывают глаза. А я наклоняюсь вперед в ожидании, когда появится свечение, стараясь сдержать зависть из-за того, что на сцене стоит Анджела, а не я. Но ничего не происходит. Они просто стоят посреди сцены, как истуканы.

– Ничего подобного здесь! – доносится до нас голос из вестибюля.

Видимо, Анна опасается заходить в зал.

Анджела с Кристианом опускают руки и открывают глаза. На мгновение на лице подруги мелькает разочарование, но оно быстро сменяется озорной улыбкой.

– Это было так горячо, – говорит она, а затем поворачивается и смотрит на меня, приподняв одну бровь. – Верно, Клара?

– Ну…

– И, кажется, ты хотел и мне что-то сказать, – вновь посмотрев на Кристиана, произносит она чуть ли не мурлыча.

Конечно же, она притворяется, и он прекрасно об этом знает. Однажды Анджела рассказывала мне, как они с Кристианом в девятом классе играли в бутылочку, и та указала на них. Вот только целоваться с ним оказалось равносильно поцелую с братом.

– О да, – и глазом не моргнув, отвечает он. – Это действительно было горячо, Эндж. И я всегда хотел сказать, что ты девушка моей мечты.

– Ничего подобного в этом доме! – вновь кричит Анна Зербино, и мы заливаемся смехом.

Посреди ночи я просыпаюсь от громкого шума. С минуту я лежу в кровати, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, что происходит. И в итоге решаю, что мне просто что-то приснилось. Я смотрю на будильник. Еще только четыре утра. В доме абсолютно тихо.

Но только я закрываю глаза, как что-то падает. Я сажусь в постели. Лучшее оружие, которое мне удается придумать, это лак для волос. Но если в дом забрался Семъйяза, хорошо любое средство.

Надо будет купить нунчаки или что-нибудь подобное.

Грохот снова разносится по дому, а за ним следуют проклятия и звон стекла.

Этот шум доносится из комнаты Джеффри.

Я надеваю халат и несусь по коридору. Раздается еще один громкий звук. Он же разбудит маму, если она уже не проснулась. Я открываю дверь в его комнату.

– Что ты творишь? – раздраженно шиплю я.

Здесь полнейшая темнота, поэтому я быстро включаю свет. Джеффри стоит посреди комнаты с расправленными крыльями в одних лишь джинсах. Он удивленно вскрикивает, а затем поворачивается ко мне, прикрыв глаза от света рукой. Его крылья задевают стопку книг на столе, и та летит на пол. Брат умудрился промокнуть до нитки, отчего его волосы прилипли к лицу, а на полу под его ногами образовалась лужа.

– Я не могу вспомнить, как убрать крылья, – говорит он и начинает смеяться, словно сказал какую-то шутку.

Я заглядываю ему за спину и вижу, что жалюзи убраны в одну сторону.

– Ты только что вернулся домой? – спрашиваю я.

– Нет, – ухмыльнувшись, отвечает он. – Я рано лег спать и всю ночь не вставал с кровати.

Он делает шаг ко мне, но спотыкается. Я хватаю его за руку, чтобы удержать от встречи с полом. Джеффри вновь смеется мне в лицо, и меня обдает его дыханием.

– Ты пьян, – изумленно шепчу я.

– Зато я хотя бы не садился за руль, – говорит он.

Это плохо.

С минуту я просто стою, поддерживая его и пытаясь заставить работать свой мозг в четыре утра. Можно сходить за мамой, если она еще не успела проснуться и подняться по лестнице, чтобы проверить, отчего весь этот шум. Если у нее еще есть силы, чтобы подняться по лестнице. Вот только я не знаю, что она с ним сделает или, что еще хуже, как это повлияет на нее. Но эта выходка явно заслуживает более тяжелого наказания, чем все, что она придумывала для нас. Думаю, она может стоить ему целого года домашнего ареста.

Джеффри продолжает смеяться, будто находит всю эту ситуацию невероятно забавной. Я хватаю его за ухо. Он кричит, но и вырваться у него не получается. Я подвожу его к кровати и толкаю лицом вниз, а затем обхватываю его крылья и прижимаю к спине, пытаясь сложить их. Как бы мне хотелось, чтобы на ангельском языке было какое-нибудь волшебное слово, мгновенно убирающее их – «сложитесь сами!», – или что-то в этом духе – ведь если мне удастся их сложить, то он больше не будет ничего крушить.

Джеффри что-то бурчит в подушку.

– Я тебя не слышу, придурок, – отвечаю я.

– Оставь меня в покое, – повернув голову набок, повторяет он.

– Ага, сейчас, – бормочу я, все еще пытаясь сложить его крылья. – Где твоя рубашка? Как ты умудрился так промокнуть?

И тут я замечаю, что его перья серые. Они стали светлее, чем были в ночь пожара. Тогда они показались мне темно-серыми, но до этого момента я надеялась, что их покрывала сажа. В ту ночь и мои крылья выглядели так же, но после душа они вновь стали светлыми. Вот только крылья Джеффри все еще серые. Как у голубя. И на задней части одного крыла виднеются два пера цвета смолы.

– Твои перья… – Я склоняюсь ниже, чтобы получше их рассмотреть.

И именно в этот момент брат вспоминает, как их сложить. Я неуклюже валюсь ему на спину, а затем сползаю на пол. Джеффри это лишь смешит.

– У тебя огромные неприятности, – взрываюсь я.

Брат переворачивается на спину и смотрит на меня с такой злобой, что у меня мурашки начинают бегать по спине. Словно он меня ненавидит.

– Что, побежишь рассказывать маме?

– А что мне остается? – заикаясь, выдавливаю я.

– Так вперед, – рычит он. – Будто ты никогда не выбиралась из дома ночью. Беги, расскажи маме. Посмотрим, к чему это приведет.

Он садится, но все еще смотрит так, будто может в любую минуту наброситься на меня. Я невольно отступаю на несколько шагов назад.

– Ты всегда думаешь только о себе, – продолжает Джеффри. – Твои видения. Твои идиотские сны. Твой глупый парень.

– Неправда, – дрожащим голосом оправдываюсь я.

– Знаешь, ты не единственная, кто здесь важен. Не единственная, у кого есть предназначение.

– Знаю…

– Просто оставь меня в покое. – Его губы вновь растягиваются в улыбке, которая сейчас больше напоминает оскал. – Оставь меня в покое, черт возьми.

Я выбегаю из его комнаты, борясь с желанием закричать. Мне хочется спуститься вниз, разбудить маму и попросить ее со всем разобраться. Разобраться с братом. Но вместо этого я подхожу к шкафу и достаю полотенце. А затем возвращаюсь в комнату Джеффри и бросаю полотенце в него. Оно ударяет брата в грудь, отчего он удивленно смотрит на меня.

– Я знаю, что твоя жизнь полное дерьмо, – говорю я. – Но и моя не воскресный пикник. – Мое сердце колотится в груди, но я стараюсь выглядеть спокойной и сдержанной. – В этот раз я ничего не буду говорить маме. Но, клянусь, если ты не возьмешься за ум, то пожалеешь. Если ты еще раз выкинешь что-то подобное, то мамино наказание покажется тебе еще цветочками.

А затем я разворачиваюсь и быстро выхожу из комнаты, чтобы он не увидел слез, которые катятся по моему лицу.

13

Гулять так гулять

– Ты прекрасно выглядишь, Клара, – говорит Билли, когда я вхожу в мамину спальню в своем выпускном платье.

И ради нее я кружусь, пока подол моего красного шелкового бального платья разлетается вокруг моих ног. Оно немного вычурное и к тому же стоило целого состояния, но, когда мы с Анджелой и Билли увидели его в торговом центре Айдахо-Фоллс на прошлой неделе, я не смогла удержаться. Оно так и шептало: «Надень меня». А потом Билли сказала что-то вроде: «Да какого черта? Это же твой выпускной в школе, гулять так гулять». Темой вечера в этом году старшеклассники выбрали «Потерянный рай», вдохновленные поэмой, которую всех заставлял читать мистер Фиббс. Моей любимой книгой всех времен.

Так что мне оставалось надеть либо это платье, либо фиговые листочки.

Пока мы гуляли по торговому центру, я старательно отводила взгляд от того пятачка, где впервые увидела Семъйязу. Мне всегда казалось немного забавным, что я повстречала Чернокрылого в подобном месте. Я с трудом представляла, как он бродит между книжными стеллажами в магазине «Барнс-Энд-Нобл» с последним романом Дэна Брауна в руках или перебирает галстуки в бутике «У Мэйси». А может, выбирает и нижнее белье, ведь оно нужно даже ангелам, раз уж они живут среди людей, верно? Помню, как мы с Анджелой смеялись над этим, но сейчас я не понимала, как мы могли оказаться настолько глупыми, чтобы шутить на эту тему. Мы же знали, что Чернокрылые были страшными и сильными, и видели, как побелело лицо мамы. Мы тоже испугались встречи с ним, хотя тогда еще много не понимали. Поэтому я и старалась не смотреть на то место, где стоял Семъйяза, и не вспоминать, как он шептал мне на ухо не бояться его. Как думал обо мне, словно о вещи, которую может забрать. И почти сделал это.

Еще одним неприятным моментом той поездки в торговый центр стало то, что в этот раз мамы с нами не было. Она отправила вместо себя Билли. Меня не покидает чувство, будто Билли пытается примерить на себя ее роль в последние дни. Она шутит, как мама, водит меня по магазинам. И теперь именно она, а не мама поправляет мне прическу перед выпускным. Именно Билли говорит мне, какая я красивая, а мама лишь лежит на подушках и смотрит на меня уставшими глазами.

– Разве она не конфетка, а, Мэгс? – интересуется Билли, когда мама так ничего и не говорит. – Красный явно твой цвет, Клара.

– Да, – слабым голосом отзывается мама. – Ты прекрасна.

– Поверь мне, у Такера отвалится челюсть, когда он тебя увидит, – говорит Билли, выводя меня из комнаты, чтобы мама могла отдохнуть. – Рядом с тобой он будет чувствовать себя миллионером.

– Ты только что назвала меня «конфеткой»?

– Да, но только на сегодняшний вечер, – говорит она. – Повеселись от души.

Мне еще предстоит заехать за Такером, потому что старый пикап, на котором он ездил весь это год, окончательно развалился. Венди тоже поедет с нами, так как у Джейсона Ловетта пару дней назад сломалась машина, и она договорилась встретиться с ним на месте. Не самые романтические договоренности для каждого из нас, но я уверена, это не помешает нам повеселиться.

Когда я уже собираюсь выйти за дверь, Билли останавливает меня и разбрызгивает вокруг какие-то удивительно вкусные духи.

– Возвращайся домой к половине первого, или я сама приду за тобой, – говорит она, вот только я не понимаю, это сказано в шутку или всерьез.

– Хорошо, мамочка, – бормочу я.

Она сочувственно улыбается.

– Желаю тебе хорошо повеселиться на выпускном.

Именно это я и планирую сделать. Весна слишком быстро вступает в свои права, неумолимо приближая мамину смерть, лето, университет и все остальное, о чем мне совершенно не хочется думать. Так что сегодняшний вечер может стать единственным приятным воспоминанием об этом времени. И я собираюсь повеселиться на полную катушку.

В этом году выпускной проходит на лыжной базе «Снежный король». Вот только ее превратили в джунгли, заставив искусственными деревьями, кадками с искусственными цветами, а в углу разместилась гигантская яблоня с пластиковой змеей, которая свернулась среди ветвей.

В прошлом году было интереснее.

Но это не имеет значения. Ведь в этот раз я пришла с Такером. В своем привычном ковбойском наряде – сапогах, футболке, обтягивающих джинсах, фланелевой рубашке и шляпе «Стетсон» – он выглядит невероятно привлекательно. В нем есть какая-то надежность, которая кажется безумно сексуальной. Но когда он бреется и надевает взятый напрокат смокинг с галстуком и прочими атрибутами, а затем укладывает волосы, то становится похож на какую-то кинозвезду.

– Все смотрят на тебя, – шепчу я, когда мы проходим сквозь вестибюль мимо группы девчонок, которые провожают нас взглядами.

– Не-а, – возражает он. – Они смотрят на тебя. Ты просто невероятно выглядишь в этом платье.

Мы отправляемся на танцпол. Такер не очень хорошо танцует, но недостаток мастерства с лихвой заменяет шутками. Поэтому неудивительно, что я все время смеюсь. Он пытается научить меня нескольким шагам и повороту в стиле вестерн-свинга[13]. А затем начинается медленная песня, и я кладу голову ему на плечо, чтобы насладиться моментом и попытаться представить, будто во всем мире есть только мы вдвоем, нет никаких забот, рабочих графиков, надвигающихся бед и планов на будущее.

Но вдруг я чувствую на себе взгляд Кристиана – еще до того, как вижу его. Он танцует с Авой Питерс на другой стороне танцпола. Я поднимаю голову и гляжу через плечо Такера, как он умело ведет ее в толпе. Ава смеется, а затем что-то застенчиво говорит Кристиану, глядя на него сквозь накладные ресницы.

Я прижимаюсь щекой к плечу Такера и закрываю глаза. Но стоит открыть их вновь, как я тут же невольно начинаю искать Кристиана. А когда нахожу, то понимаю, что он смотрит прямо на меня, быстро ловит мой взгляд и долго его не отпускает.

«Потанцуешь со мной, Клара? – спрашивает он. – Всего раз».

Но прежде чем мне удается что-то ответить, Такер отстраняется, подносит мою руку к губам и целует ее, благодаря за танец. Я расплываюсь в улыбке.

– Давай что-нибудь выпьем, – говорит он. – Здесь очень душно.

Мы отправляемся к чаше с пуншем и наливаем себе по стакану. Несколько минут мы просто стоим у дверей, наслаждаясь прохладными ветерком.

– Как тебе вечер? – спрашивает Такер.

– Превосходно. – Я ухмыляюсь. – Но мне стало интересно, где твои другие девушки?

– Другие девушки?

– Насколько я помню, в прошлом году ты привел на выпускной старшеклассников сразу троих. Так где же неуловимая мисс Эллисон Лоуэлл?

– В этом году я весь твой.

– Отличный ответ. – Я обвиваю руками его шею и прижимаюсь к губам.

– Ай, ай, ай, молодежь, – прочистив горло, говорит мистер Фиббс.

Он сегодня вызвался присматривать за школьниками. Я бросаю на него свой самый выразительный взгляд.

– Целомудрие – лучшая добродетель, – шутит он.

– Конечно, сэр, – почтительно кивнув, отвечает Такер.

Мистер Фиббс кивает в ответ и уходит в поисках еще какой-нибудь парочки.

Я же отправляюсь в туалетную комнату, чтобы припудрить нос, и натыкаюсь там на Кей Паттерсон. Она любуется собой в зеркале, поправляя помаду на губах. Стоит отметить, что выглядит она восхитительно в длинном черном платье-русалке со сверкающими и, хочется верить, поддельными камнями в драгоценностях.

– Я очень сожалею о твоей маме, – говорит она, когда я встречаюсь взглядом с ее большими карими глазами в зеркале.

Кажется, она не говорила мне ни слова с прошлого года, после того как они с Кристианом расстались.

– Эм, спасибо.

– Мой отец умер от рака толстой кишки, – спокойным голосом продолжает она. – Мне тогда было три года, и я почти этого не помню.

– Ох, мне очень жаль. Я не знала.

Не могу придумать, что еще ей сказать, поэтому просто начинаю мыть руки. Кей заканчивает прихорашивать и без того хорошенькое личико и прячет помаду в сумке. А затем поворачивается и просто смотрит на меня. Я же невольно готовлюсь к последующим оскорблениям.

– Об этом мало кто знает. Большинство думают, что отчим – мой настоящий отец.

Я киваю, все еще не понимая, зачем она говорит мне это, и кошусь на дверь.

– Так что я просто хотела выразить свои соболезнования, – продолжает Кей. – Хотя они мало что для тебя значат.

Я вновь бормочу благодарности и машу рукой перед держателем для полотенец, чтобы он наконец выплюнул салфетку. Но ничего не происходит. Кей протягивает мне бумажное полотенце из стопки со стойки.

– Кристиан переживает за тебя, – говорит она. – Уж поверь мне. Он тоже потерял маму в детстве. И наши потери стали первым шагом друг к другу.

– Знаю, – самодовольно отвечаю я, ведь он тоже поделился со мной этим.

Она кивает.

– Тебе следует быть с ним помягче. Он заслуживает своего счастья.

– Он не мой парень…

– Но ты смотришь на него, – говорит она. – Может, ты и обнимаешься с другим, но смотришь на него.

– Вовсе нет.

Кей закатывает глаза и с минуту просто молчит.

– Ты же знаешь, что он бросил меня ради тебя, – вдруг говорит она.

Я пялюсь на нее, словно олень, застывший в свете фар приближающейся машины.

Ее губы на мгновение поджимаются, словно она пытается сдержать улыбку.

– Конечно, Кристиан мне этого не говорил, вместо этого засыпав кучей фальшивых оправданий о том, что так будет лучше для нас обоих, ведь он не тот, кто мне нужен. И при этом вел себя так, будто делает мне одолжение. Вот только я предвидела это. Он несколько месяцев вел себя странно. И не только он. Я замечала, какие вы кидали взгляды друг на друга.

– Он не кидал на меня взгляды, – протестую я.

Но Кей лишь усмехается.

– Ну, конечно.

– Мы с Кристианом просто друзья, – пытаюсь объяснить я. – У меня есть парень.

– Может, и так, – пожимая плечами, соглашается Кей. – Но ты продолжаешь смотреть на него.

Наверное, сейчас мое лицо могло бы посоперничать цветом со свеклой.

Кей обводит меня взглядом с головы до ног, внимательно разглядывая платье.

– Но если ты хочешь быть с ним, то должна сделать шаг навстречу.

– Не лезь не в свое дело, Кей, – разозлившись, выпаливаю я и выхожу из туалета.

А затем врезаюсь прямо в Кристиана. И, как назло, в этот момент начинает играть медленная песня.

Кажется, все выпускные для меня прокляты.

– Привет, – говорит он. – Потанцуешь со мной, Клара?

«Мы принадлежим друг другу», – мелькает в голове мысль. Вот только я не уверена, у кого из нас двоих она возникает.

В груди тут же просыпается паническое чувство.

– Что… Я… Боже, – заикаясь, выдавливаю я, отчего раздраженно вздыхаю. – А где Ава?

– Я пришел сюда не с ней. А с парнями.

– С парнями? Ты? Почему?

– Чтобы моя спутница не обиделась, когда я захочу потанцевать с тобой, – отвечает он.

И тут я замечаю Такера, который стоит в пяти шагах от нас, прислушиваясь к нашему разговору.

– Ты кое-что забываешь, – говорит он, подходя ближе и обнимая меня за талию. – Клара пришла сюда не одна. А со мной. Так что тебе не повезло.

Вот только Кристиан не выглядит расстроенным.

– Это всего один танец, – говорит он. – Мы с Кларой просто друзья. Что в этом особенного?

– У тебя был шанс, – невозмутимо отвечает Такер. – Но ты все испортил. Так что найди себе другую партнершу для танцев.

Кристиан медлит и поворачивается ко мне.

Такер качает головой.

– Чувак, не заставляй меня бить тебя на виду у всех. Мне не хочется портить твой смокинг.

На щеке Кристиана дергается мускул, и на лице появляется выражение, в котором ясно читается: «Я с легкостью надеру тебе задницу, если захочу».

Боже. Мальчишки.

Я встаю между ними.

– Не обижайся, Такер, – повернувшись к нему, говорю я. – Но не надо за меня драться, словно за кусок мяса. Хорошо? Перестань рычать. Я сама со всем разберусь.

Я поворачиваюсь к Кристиану.

– Нет, – с легкостью отвечаю я. – Спасибо за предложение, но у меня есть парень.

«И я сама решаю, с кем быть», – мысленно добавляю я.

Он кивает и отступает на шаг.

«Знаю».

Так что я беру за руку Такера и увожу на танцпол, оставляя Кристиана в одиночестве.

Вот только после этого танцы проходят уже не так весело. Я трачу огромное количество сил, чтобы заблокировать мысли от Кристиана и вообще не думать о нем, что оказывается трудновыполнимо. Напряжение так и не отпускает нас с Такером до конца вечера. Так что мы почти не разговариваем, а просто прижимаемся друг к другу, словно боимся, что кто-то сможет нас разлучить.

Даже по дороге домой в машине царит тишина.

До переезда сюда я никогда не попадала в любовный треугольник. Ну, как в фильмах, любовных романах или где-то еще, где есть вполне обычная цыпочка, за которой увиваются все парни, и, хотя в ней нет ничего особенного, сразу двое хотят заполучить ее. А она только и делает, что стонет: «Ой, и как же мне определиться? Уильям такой заботливый и так хорошо меня понимает, к тому же при виде него у меня подкашиваются коленки. Боже, хнык, хнык. Но как же прожить без Рейфа и его слегка наплевательской и слегка заносчивой любви?» Мне всегда казалось это нереальным и вызывало тошноту.

Поэтому, наверное, не стоит удивляться, что судьба решила так надо мной подшутить.

Но все дело в том, что мы с Кристианом связаны. Он заинтересовался мной не потому, что у меня умопомрачительная внешность или притягательная личность. Он хочет быть со мной, потому что ему велено меня хотеть. А я чувствую что-то к нему, потому что он остается для меня загадкой и моя мать, как и высшие силы вместе с большим парнем на небесах, велели мне быть с ним. К тому же Кристиан сексуальный, не лезет за словом в карман и прекрасно понимает меня.

Действительно, шутка судьбы.

Но одного я так и не могу понять – почему тех, кто живет на небесах, заботит, кого я люблю? Такер – это мой выбор. И мое сердце желает принимать собственные решения.

Неожиданно мне хочется расплакаться. Я чувствую такой невероятный прилив жалости к себе, что мне так и хочется воскликнуть: «Боже, оставь меня уже в покое!»

– Все хорошо? – нервно спрашивает Венди с заднего сиденья.

– Просто замечательно, – отвечаю я.

Но тут Такер говорит:

– Что это?

Я жму на тормоза, и машина с визгом останавливается.

Кто-то стоит посреди дороги. И, похоже, поджидает нас. Это высокий мужчина в длинном кожаном пальто и с угольно-черными волосами. Даже с расстояния метров в пятьдесят я понимаю, кто это. Чувствую это.

Оказывается, это не моя печаль. Это Семъйяза.

Мы влипли.

– Клара, кто это? – спрашивает Такер.

– Очень нехороший человек, – бормочу я. – Все пристегнулись?

Я не дожидаюсь ответа. Да и вообще не знаю, что делать, поэтому следую внутреннему порыву и медленно убираю ногу с тормоза, а затем вжимаю газ в пол.

Машина быстро набирает скорость, хотя кажется, будто мы попали в какую-то альтернативную реальность, где ползем, словно черепахи. Я стискиваю руль в руках и впиваюсь взглядом в Семъйязу. Сейчас автомобиль – мое единственное оружие, и если, столкнувшись с ним, я выбью из него всю дурь, то, вполне вероятно, нам удастся выбраться. А значит, это наш единственный шанс.

Такер громко кричит и хватается за сиденье. В голове все мутнеет от скорби, но я старательно хватаюсь за сознание. Фары освещают падшего ангела, стоящего посреди дороги, и его глаза отражают свет, как это бывает у животных. А когда до столкновения остается всего пара секунд, кажется, на его лице появляется улыбка.

На секунду все заволакивает тьма. А когда я вновь прихожу в себя, то вижу, как вокруг головы колышется белая пыль, скорее всего, от подушек безопасности. Внезапно Такер дергается рядом, а затем делает глубокий вдох. Мне с трудом удается разглядеть что-то в темноте, но я все же замечаю серебристую паутину, расползшуюся по пассажирскому стеклу. По салону проносится его стон.

– Такер? – шепчу я.

Он подносит дрожащую руку к голове, слегка касаясь ее пальцами, а потом смотрит на них. На его бледных руках кровь смотрится, как разлитые чернила. После этого он двигает челюстью из стороны в сторону, словно кто-то врезал ему.

– Такер? – В моем голосе слышны нотки паники и зарождающегося рыдания.

– О чем, черт возьми, ты думала?

– Прости, Такер. Я…

– Боже, эти подушки безопасности просто ужасны, – говорит он. – Ты сама как? Цела?

– Вроде, да.

– Венди? – зовет он.

Я поворачиваю голову, чтобы заглянуть на заднее сиденье, но вижу лишь прядь ее длинных волос. Такер дергает дверь, пытаясь выбраться наружу и добраться до сестры, но ее так сдавило, что теперь не открыть. Я пробую открыть свою дверь, но у меня тоже ничего не выходит. Закрыв глаза, я пытаюсь прояснить помутившееся сознание.

«Ну, давай же», – говорю себе я.

А затем хватаюсь за ручку и тяну ее на себя, после чего изо всех сил толкаю дверь плечом. Раздается громкий хлопок и металлический скрежет, дверь слетает с петель и падает на землю. Я отстегиваю ремень безопасности и, выбравшись наружу, спешу к пассажирской стороне. Там, вырвав дверь Такера, отбрасываю ее в сорняки на обочине. Несколько мгновений он просто смотрит на меня, открыв рот. Он никогда раньше не видел, чтобы я делала нечто подобное.

Да я вообще никогда не делала ничего подобного.

Я протягиваю руку Такеру, и как только он обхватывает ее, помогаю выбраться из машины. Он сразу же шагает к двери Венди, которая открывается с привычной легкостью. Но когда он пытается вытащить сестру наружу, что-то мешает.

– Отстегни ремень, – говорю я.

Такер чертыхается и принимается шарить вокруг в поисках защелки. Судя по движениям, он не пришел в себя окончательно, но ему удается вытащить Венди. Она не издает ни звука, пока он несет ее к обочине и аккуратно опускает на гравий у дороги. А затем снимает смокинг и, свернув его, подсовывает ей под спину и голову.

– Венди, очнись, – зовет он, но ничего не происходит.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и присматриваюсь, поднимается и опускается ли ее грудь, а также прислушиваюсь к биению ее сердца. И этот медленный ровный ритм кажется мне сейчас самым прекрасным в мире.

– Она дышит, – говорю я Такеру. – И у нее ровный пульс.

Его плечи расслабляются от облегчения.

– Нужно позвонить в «Службу спасения». Где твой телефон?

Я возвращаюсь к машине, вся передняя часть которой искорежена так, будто я въехала в столб. И никаких признаков падшего ангела. Может, он снова отправился в ад? Я подхожу к водительскому месту и начинаю рыться в поисках маленького черного клатча, где лежал сотовый. Но нигде не могу его найти. Происходящее кажется настолько нереальным, словно это какой-то плохой сон.

– Не могу найти сумку, – кричу я. – Но я точно клала ее в машину, когда мы уезжали!

– Клара, – медленно произносит Такер.

– Подожди немного. Я уверена, она где-то здесь.

– Клара, – снова говорит он.

И что-то в его голосе останавливает меня. Он звучит так же, как в тот день в горах, когда медведь-гризли вышел к нам из кустов. Именно таким голосом Такер тогда сказал: «Не беги». Я осторожно выныриваю из машины и, выпрямившись, смотрю на него. А затем застываю.

Рядом с Такером стоит Семъйяза. И на нем ни царапины. Машина выглядит так, будто побывала под прессом, а он стоит как ни в чем не бывало и улыбается мне, словно они с Такером просто решили поболтать у дороги. А еще у него в руках мой телефон.

– Привет, птичка, – говорит он. – Рад встретиться с тобой вновь.

Это прозвище вызывает у меня приступ страха и отвращения, которые стискивают все внутри, отчего мое тело начинает дрожать.

– Ты врезалась в меня на своей машине, – замечает он. – А это твой парень?

Он поворачивается к Такеру, будто собирается пожать ему руку, но тот смотрит в сторону, на землю, на машину, да куда угодно, лишь бы не в янтарные глаза Чернокрылого, сжимая руки в кулаки.

С губ Семъйязы слетает короткий смешок.

– Он раздумывает, врезать мне или нет. Даже несмотря на то, что я ни капли не пострадал после столкновения с машиной, твой парень все еще верит, что сможет навредить мне. – Он качает головой.

И это движение вновь кажется мне слегка размытым, будто падший ангел состоит из человеческой оболочки, в которую засунули какое-то другое существо. А я уже позабыла об этом.

– Люди, – усмехнувшись, говорит Семъйяза.

Я сглатываю образовавшийся в горле комок и стараюсь не смотреть на Венди, которая лежит рядом с ними. И на Такера. Страх за них лишь отвлечет меня. А мне нужно быть сильной. Найти способ вытащить нас из этой передряги.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Отличный вопрос, который я уже давно задаю себе. Ты так разозлила меня. Очень мало Квартариусов, которые способны…

Он поворачивает голову и поднимает волосы, чтобы показать мне свое ухо. Даже в темноте оно выглядит уродливым. Но, судя по всему, отрастает вновь. Я оторвала его прошлым летом, когда призвала венец, и все это время он отращивал его.

– Я не хотела… – лепечу я. – Не собиралась…

Он пренебрежительно отмахивается от меня и отворачивается.

– Конечно же, хотела. Но не расстраивайся из-за этого.

– Зачем ты появился здесь? – спрашиваю я. – Давай уже перейдем к сути, ладно? Если ты собираешься убить меня, то зачем тянуть?

– Нет, конечно, – возражает он так правдоподобно, будто его оскорбляет сама мысль об этом и в прошлую нашу встречу он не пытался этого сделать.

– Я хочу просто поговорить с тобой. Я наблюдал за тобой, и мне показалось, что ты выглядишь несчастной. Раздираемой противоречиями. Похоже, я могу тебе помочь.

– Не думаю, что ты хочешь мне помочь.

– А зря, – говорит он. – На мой взгляд, ты весьма интересная личность. Скорее даже очаровательная. И, думаю, твоя мать кое-что от тебя скрывает.

– Она мне все о тебе рассказала, – возражаю я.

Его брови приподнимаются.

– Прям все? Ну-ну. Нас с ней связывает очень интересная история, но она не для твоих ушей. Впрочем, меня сейчас больше интересует то, что ты должна сделать. Твое предназначение. Твои видения. И сны.

– Мое предназначение не имеет к тебе никакого отношения.

Семъйяза качает головой.

– А может, ты не так все поняла?

В голове тут же мутится от его нежеланного вмешательства.

– Она тебе не рассказала, – разочарованно говорит он. – Если бы ты знала, я бы это почувствовал.

Может, это и глупо, но меня охватывает любопытство. Мне хочется выяснить, о чем он говорит, и Семъйяза, конечно же, это знает. Он улыбается, понимая, что теперь все мои мысли заняты лишь этим, а не тем, как спастись от него.

– И что же она мне не сказала? – не выдержав, спрашиваю я.

Он протягивает мне телефон.

– Давай спросим ее об этом.

«Сделай уже что-нибудь!» – одергиваю себя я. Нужно придумать план, призвать венец, но это кажется невозможным, потому что скорбь Чернокрылого накрыла меня тяжелым плащом, запутывая мысли липкой паутиной.

«Думай», – не сдаюсь я.

– Неужели ты решил взять меня в заложники? Потому что вряд ли мама посчитает это романтичным поступком.

Его лицо мрачнеет.

– Не заставляй меня делать то, о чем я потом пожалею, – говорит он, шагая ближе к Такеру.

Я встречаюсь с Такером взглядом. Он сглатывает, отчего его кадык резко дергается. Он явно напуган. Кажется, Семъйяза собирается убить его. Так вот почему его не будет на кладбище. Ведь падшему так легко это сделать – хватит и одного мгновения, одного движения руки. Ну почему я такая глупая? Почему не догадалась об этом? Все эти месяцы я пыталась придумать, как защитить его, а потом резко отбросила эти мысли, когда узнала о смерти мамы. Я сама допустила это.

Мне так хочется сказать Такеру, как я сожалею о том, что втянула его в свою безумную жизнь.

– Ну же, позвони ей, – говорит Семъйяза.

Я киваю и подхожу к нему, чтобы забрать телефон. Один шаг, затем другой. Я старательно сопротивляюсь скорби, пока вдруг не достигаю невидимого пузыря, окутывающего его и словно сотканного из боли. Слезы проступают на моих глазах. Я смаргиваю их и продолжаю идти, пока не останавливаюсь перед ним. А затем смотрю прямо ему в глаза.

Семъйяза кладет трубку мне в руку.

Я зажимаю мамино изображение на экране и вслушиваюсь в длинные гудки. Трубку долго никто не поднимает, и мне уже кажется, что звонок перейдет на голосовую почту, но затем ответ.

– Клара? – спрашивает мама, и по ее голосу я понимаю, что она уже и сама почувствовала, что что-то не так.

– Мама… – На мгновение у меня пропадает дар речи, и я просто не могу выдавить из себя слова, которые приведут ее сюда, в руки Чернокрылого и к бог знает какой судьбе. – Семъйяза здесь.

– Ты уверена? – уточняет она.

Я чувствую на себе взгляд Семъйязы и его ненавязчивое присутствие в своей голове. Он не давит на меня, а скорее пытается просчитать мои мысли, или подслушать наш разговор, или что-то еще.

– Он прямо передо мной.

На другом конце провода воцаряется молчание. А затем она вдруг спрашивает:

– Где ты?

– Не знаю.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь отыскать хоть какой-то знакомый ориентир. Но все, что попадается мне на глаза, это темные поля и телефонные столбы, тянущиеся вдоль дороги.

– Колтман-Роуд, – бурчит Такер себе под нос.

Я повторяю это в трубку, а затем добавляю:

– Я разбила машину.

Какая-то глупая часть моего мозга требует признаться, как сильно я облажалась.

– Клара, послушай меня, – шепчет она, а затем делает глубокий судорожный вздох. – Ты же понимаешь, что я не смогу к тебе прилететь.

Я знала это. Но все же не могу сдержать шока от ее слов. Да, она слишком слаба, чтобы летать, и даже простой подъем по лестнице вызывает у нее одышку, но в глубине моей души еще теплилась надежда, что она все равно появится здесь, несмотря ни на что.

– Что она говорит? – спрашивает Семъйяза, подходя вплотную и почти касаясь губами моего уха.

Он взволнован, потому что думает, что она прилетит мне на помощь, как в прошлый раз. И мысль, что он снова увидит маму, посмотрит на ее лицо и услышит ее голос, доставляет ему огромное удовольствие. Кажется, еще чуть-чуть, и Чернокрылый пустится в пляс. Он уверен, что его план сработает и это поможет ему искупить свою вину перед другими, а еще заполучить маму, чтобы разделить с ней вечность. В аду.

Вот только она не придет.

И думаю, сейчас наступил момент, когда стоит признать, что мы облажались по полной.

– Так что она сказала? – вновь спрашивает Семъйяза, давя на мой разум и пытаясь отыскать ответ самостоятельно.

Но я противлюсь его воздействию, что в этот раз получается сделать на удивление легко. Я морально сильнее, чем в прошлый раз. И мне удается вытолкнуть его из своей головы. Что очень даже хорошо, ведь мне сейчас придется ему лгать.

– Она скоро прилетит.

– Будь смелой, моя дорогая, – говорит мне мама. – Вспомни, что я говорила тебе. Сопротивляйся ему и сердцем, и разумом. Ты сильнее, чем думаешь. Я люблю тебя.

– Хорошо.

Я выключаю телефон. И Семъйяза тут же протягивает руку, чтобы забрать его. А я старательно сдерживаю дрожь в руках, отдавая ему телефон.

– Ну, нам остается лишь немного подождать, – объявляет он, а затем кивает, словно нервничающий школьник, и на его лице появляется улыбка. – Вот только я никогда не отличался терпением.

Паника, словно трепещущая птица, поднимается в груди, но я подавляю ее.

«Нужно потянуть время, – думаю я. – Найти способ увести его от Такера с Венди и призвать венец».

– Нужно вызвать «Скорую помощь» для моей подруги.

Я указываю на Венди, лежащую у ног Такера, словно тряпичная кукла в моем черном бархатном платье. Сейчас ее жизнь в моих руках.

Но Семъйяза смотрит на телефон, а затем сжимает его в руке, словно не собирается отдавать.

– А мне не очень нравится эта идея.

Я сглатываю.

– Она ранена. И ей нужна помощь. К тому же тебя это никак не коснется. Мы, вернее ты, я и мама, уберемся отсюда задолго до приезда «Скорой».

– Пожалуйста, – просит Такер, и в его голосе слышится неподдельная мольба. – Это моя сестра. Она может умереть. Пожалуйста, сэр.

Кажется, именно это «сэр» все и решило. В пульсирующем пузыре скорби, окружающем меня, я почувствовала проблеск чего-то человечного. Возможно, сострадания. Чего-то противоречивого. Он вновь смотрит на мой телефон. Его глаза бегают по экрану, но он, кажется, не знает, что с ним делать. И тут я понимаю, что он не умеет пользоваться мобильником.

– Давай я сделаю это, – предлагаю я. – А ты посмотришь. Я наберу только девять, один и один. А если я сделаю что-то, что тебе не понравится, ты можешь раздавить меня или предпринять что-нибудь столь же ужасное.

Он улыбается.

– Если я раздавлю тебя, то не получу то, ради чего сюда пришел. Не подумала? Так что если ты сделаешь что-то, что мне не понравится, то я раздавлю его.

Чернокрылый поднимает голову и указывает на Такера. И меня окутывает леденящий страх.

– Хорошо, – шепчу я.

– Звони, – говорит Семъйяза и протягивает мой телефон.

Я набираю номер дрожащими руками и подношу телефон к уху.

– «Служба спасения», что у вас случилось? – отвечает женский голос.

– Здесь… – Я прочищаю горло и начинаю снова. – На Колтман-Роуд произошла автомобильная авария. Пожалуйста, вышлите «Скорую».

Женщина уточняет, как меня зовут. Но я не могу ей этого сказать, потому что приехавшие медики будут искать меня здесь и вряд ли найдут. Хотя, вполне возможно, это не имеет значения. Наверное, к этому времени я буду уже мертва и это не будет меня волновать.

– Он… Они… – заикаюсь я.

Семъйяза протягивает руку. Я сделала то, что пообещала. Позвонила в «Службу спасения». Так что я кладу телефон ему на ладонь. Из динамиков слышен голос оператора, она окликает меня и спрашивает, насколько сильные повреждения.

– Здравствуйте, – говорит Семъйяза серьезным тоном, но в его глазах мелькает что-то еще.

– Алло? – доносится до меня голос женщины. – Кто это?

– Я проезжал мимо и увидел аварию. Ужасную, жуткую аварию. Похоже, девушка без сознания. А с ней молодой человек. Они выглядят так, будто возвращались с выпускного. Пожалуйста, поторопитесь. Оба тяжело ранены. – И он отключает звонок.

Оба тяжело ранены.

– Но мама…

– Она не придет, – говорит он, и теперь я понимаю, что в его глазах мелькало осознание. И, похоже, разочарование. – Так что мне придется довольствоваться тобой.

Он медленно поворачивается к Такеру.

Я смотрю на Такера, в его глаза цвета штормового неба, осознавая, что Семъйяза сейчас собирается сделать. Принимая это. Готовя себя к этому.

Время замирает.

Я должна призвать венец. Ради этого момента я тренировалась весь год. Ради этого мгновения.

Я смотрю на Такера, но чувствую лишь биение своего сердца. Оно такое медленное, что кажется, будто стук раздается раз в пять секунд. Я ощущаю, как кровь течет по венам, как воздух проникает в легкие, наполняя меня силой и жизнью. А затем чувствую себя чем-то бо́льшим, чем просто тело. Чем-то бо́льшим, чем человек. Чувствую свой дух. Свою душу.

И вокруг меня вспыхивает сияние. Я поворачиваюсь к Семъйязе, но время так замедлилось, что кажется, будто на это уходит секунд двадцать. Он смотрит мне в лицо и, видимо, знает, что я задумала. Его охватывает ярость, но он не успевает ничего предпринять, хоть и движется с невероятной скоростью, ведь сейчас я быстрее.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю, чувствуя легкое покалывание в кончиках пальцев от сияния, которое исходит от тела и волос, и в моей груди все окутывает теплом. Меня наполняет невероятное спокойствие. Я вновь поворачиваюсь к Такеру. Он прикрывает глаза рукой от исходящего от меня сияния, и я беру его за вторую руку. Моя кожа настолько горячая, что его ладонь кажется холодной и липкой. Такер вздрагивает от моего прикосновения, но затем заставляет себя расслабиться и даже убирает от лица руку. Его глаза прищурены, будто он смотрит на яркое солнце, но я все же замечаю в них непролитые слезы. И страх.

Я прижимаю палец к порезу на его лбу. Сияние окутывает рану, и она срастается вновь, не оставляя на коже и следа.

– Все хорошо, – шепчу я.

Но мое спокойствие нарушает чей-то смех. Смех Семъйязы, который отступил от нас на безопасное расстояние.

– Я недооценил тебя, – говорит он с нотками восхищения в голосе. – Ты оказалась сильной птичкой.

– Убирайся.

Он снова смеется.

– Мне хочется знать, что будет дальше, а тебе?

– Убирайся. Отсюда.

– Ты же понимаешь, что не сможешь удерживать сияние вечно.

Он говорил нечто подобное маме в тот день в лесу. Когда она призвала венец, Семъйяза сказал: «Ты не сможешь удерживать его вечно». И она ответила: «Мне хватит и нескольких часов».

Но смогу ли я продержаться столько? Ведь даже сейчас, спустя несколько минут, я чувствую усталость. Это все равно что держать дверь в душу широко открытой, сопротивляясь ветру, который настойчиво толкает ее.

Так что рано или поздно она захлопнется.

Семъйяза закрывает глаза.

– Кажется, я слышу вой сирен. Интересно, что будет, когда они доберутся сюда.

Я сжимаю руку Такера, и он пытается улыбнуться мне. А я старательно выдавливаю улыбку в ответ.

Это был хороший план. Но сидеть здесь и ждать, когда во мне погаснет лапочка, не стоит, и уж точно не стоит дожидаться в таком виде «Скорой помощи», чтобы еще больше людей узнали о моей особенности.

– Почему бы тебе просто не отбросить эти глупости? – предлагает Семъйяза. – Признаюсь, это впечатлило меня. Вряд ли кто-то еще способен призвать венец в столь молодом возрасте, с учетом того, что в твоем теле лишь четверть ангельской крови. Но ты должна убрать его прямо сейчас.

Его голос звучит спокойно, но я чувствую, что он начинает злиться. А я уже видела его в порыве безумства. И это не очень привлекательная картина. В такие моменты он способен запустить огненный шар кому-нибудь в голову.

Внезапно дорогу высвечивают фары чьей-то машины. У меня перехватывает дыхание и практически слетает венец. Сияние тускнеет и подергивается, но я удерживаю его.

– Хватит глупить, – нетерпеливо говорит Семъйяза. – Нам с тобой пора идти.

Но уже слишком поздно. Машина медленно приближается к нам. Скрипят тормоза, и она останавливается. Вот только это не «Скорая помощь». Это побитая серебристая «Хонда» с покрытым ржавчиной зеленым крылом. Я прищуриваюсь, чтобы сквозь собственное сияние разглядеть, кто сидит внутри. Это мужчина с седыми волосами и бородой.

Мистер Фиббс.

Никогда не думала, что так обрадуюсь встрече с мистером Фиббсом, в его безвкусном коричневом костюме из полиэстера, который сейчас шагает к нам с такой улыбкой на лице, будто вышел на неспешную прогулку перед сном. Я чувствую небывалый прилив сил, благодаря которому способна сделать все что угодно – и чего бы это ни стоило. Я чувствую надежду.

– Добрый вечер, – кивая мне, говорит мистер Фиббс. – Как ваши дела?

– Она ранена. – Я указываю на Венди, которая, слава богу, еще дышит. – «Скорая» уже едет. И с минуты на минуту появится здесь.

Семъйяза молча смотрит на него.

– Хорошо, – отвечает мистер Фиббс. После чего переводит взгляд на задумчивого Чернокрылого. – А у вас что случилось?

– Кто вы такой? – спрашивает Семъйяза.

– Я – учитель. – Мистер Фиббс поправляет очки. – А это мои ученики.

– У меня есть кое-какие дела с этой девушкой, – вежливо отвечает Семъйяза. – Мы уже уезжаем, а вы займитесь остальными.

– Боюсь, я не могу этого допустить, – говорит мистер Фиббс. – Наверное, при желании ты способен раздавить меня, как жука. Если сможешь добраться до меня, – добавляет он. – Но я выступаю против тебя с благословения Господа Всемогущего, которого ты предал. Так что убирайся во мрак, Хранитель.

Ради нашего общего блага я надеюсь, что он не блефует. Вот только Семъйяза не двигается.

– У тебя проблемы со слухом? – спрашивает мистер Фиббс так, словно перед ним нерадивый ученик, а не падший ангел. – Кажется, у тебя что-то с ухом. Это ты постаралась, Клара?

– Ну да.

– Что ж, меня радуют твои успехи. – Он снова поворачивается к Семъйязе.

– Ну держись, старик, – рычит Чернокрылый.

Воздух вокруг него начинает потрескивать от энергии. И меня трясет от мысли, что он собирается утянуть нас в ад.

– Корбетт, – дрожащим голосом окликаю я.

Но не успеваю я и моргнуть, как мистер Фиббс поднимает руку, и окружающее нас сияние становится сильнее, закручиваясь в длинную, тонкую трубку с невероятно ярким наконечником. «Копье», – возникает у меня в голове мысль. Это маленькое копье, сотканное из сияния венца. Но прежде чем мне удается до конца осознать это, мистер Фиббс размахивается и посылает его прямо в Семъйязу.

Я завороженно наблюдаю, как копье описывает в воздухе дугу, словно падающая звезда, а затем врезается Чернокрылому в плечо. В ночи раздается звук, который напоминает треск от раскалывания арбуза. Семъйяза удивленно смотрит на копье, а затем переводит взгляд на мистера Фиббса. Сияние от стрелы сочится из его плеча, словно кровь, разъедая ту оболочку, что прикрывает его истинное «я». Чернокрылый поднимает руку и сжимает древко. На мгновение его брови сходятся на переносице, а затем он выдергивает копье. Тишину разрезает его болезненный крик, когда он отбрасывает сияющее оружие в сторону. Оно тут же распадается на крошечные искорки. Тяжело дыша, Семъйяза смотрит на меня, не на мистера Фиббса, не на Такера, а именно на меня. И в его глазах отражается грусть. А затем его тело становится вдруг прозрачным, светло-серым, словно у призрака.

И он исчезает.

Мистер Фиббс медленно выдыхает. И это единственный признак того, что ему было действительно страшно. Я наконец отпускаю венец, и сияние тут же исчезает.

– Ну, зато теперь мы знаем, почему Чернокрылый разозлился на меня, – весело говорит он.

– Как вы это сделали? – хрипло спрашиваю я. – Это было просто невероятно.

– Давид и Голиаф, моя дорогая, – отвечает он. – Достаточно одного камешка, чтобы повалить великана. Хотя, если честно, я целился в сердце. Но стрелок из меня неважный.

Такер делает несколько неуверенных шагов в сторону, и его выворачивает на сорняки. Мистер Фиббс морщит нос, пока мы слушаем, как Такер прощается со своим ужином.

– Боюсь, люди не очень хорошо воспринимают венец, – говорит учитель.

– Ты в порядке? – интересуюсь я у Такера.

Он выпрямляется и возвращается к дороге, вытирая рот рукавом смокинга.

– Он еще вернется? – вместо ответа спрашивает Такер.

Я вопросительно смотрю на мистера Фиббса, и тот вздыхает.

– Предполагаю, что да.

– Но вы же ранили его, – напоминаю я дрогнувшим голосом. – Разве ему не требуется время, чтобы восстановиться? Я оторвала ему ухо несколько месяцев назад, а оно еще не отросло окончательно.

Мистер Фиббс мрачно кивает.

– Мне следовало ударить его в самое сердце.

– А это бы убило его?

– Нет, конечно. Падшего ангела убить невозможно, – говорит он.

– Смотрите.

Такер показывает вдаль на быстро приближающуюся полицейскую машину, за которой следуют «Скорая» и пожарная.

– Много же времени им понадобилось, чтобы добраться сюда, – ворчу я.

Мистер Фиббс опускается на колени, чтобы осмотреть Венди, и слегка прижимает пальцы к ее шее. Глаза подруги трепещут, хотя она не приходит себя, а лишь стонет. Но как же меня радует этот звук.

– С ней все будет в порядке? – спрашивает Такер, который и сам не до конца пришел в себя после венца.

– Ох, конечно, не сомневайся, – отвечает мистер Фиббс.

И мы замолкаем, пока машины едут к нам. С каждой секундой их сирены становятся все громче, пока нас не окутывают вспышки синих и красных мигалок и не окружают ничего не подозревающие люди, пришедшие нам на помощь.

14

Манящая песня скорби

Домой я возвращаюсь только под утро в испачканном, помятом выпускном платье и без туфель. И натыкаюсь на поджидающих меня Джеффри и маму в гостиной. При виде меня она издает сдавленный крик и вскакивает с дивана, пугая Билли, потому что практически сразу валится в мои руки. А затем сжимает меня в объятиях.

– Мне так жаль, – бормочет она мне в волосы. – С тобой все в порядке?

Глупый вопрос.

– Мам… – Я неуклюже обнимаю ее в ответ. – Все хорошо.

За моей спиной раздается покашливание мистера Фиббса. Все это время он был со мной в отделении «Скорой помощи» и не уехал домой даже после того, как появилась Билли. Он не отходил ни на шаг, пока меня обследовали и брали анализы, чего в принципе можно было и не делать, затем со мной и семьей Эйвери ждал, пока станет что-то известно о Венди, с которой все оказалось в порядке, как мистер Фиббс и предсказывал, а после вместе со мной выслушивал шквал вопросов от полиции, на которые я не знала, как отвечать.

Мама отстраняется и смотрит на него повлажневшими глазами.

– Спасибо, Корбетт.

– Не за что, – хрипло отвечает он.

– Что вы им сказали? – спрашивает Джеффри, и под «ними» он подразумевает настоящих людей.

– Официальная версия гласит, что Клара сбила лося, – смеясь, отвечает Корбетт.

Лось. Может, и я когда-нибудь посчитаю это забавным. Но не сегодня.

– Мне не следовало пытаться сбить его, – потирая виски, признаю я. – Это было глупо.

– Ты шутишь? Это было потрясающе дерзко, как и все твои выходки, – возражает Билли.

– Ты сегодня была просто невероятной, – добавляет мама. – Ты столкнулась с падшим ангелом лицом к лицу. И смогла спасти всех. Ты призвала венец, несмотря на невероятное давление, и удерживала его, пока не прибыла помощь. Я безумно горжусь тобой.

Я чувствую, как слезы текут по щекам, и тут же вытираю их.

– Ох, милая, – говорит мама и берет меня за руку.

Кажется, она собирается усадить меня перед камином и попытаться утешить. Но я выдергиваю руку.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, мам?

– О чем?

– Семъйяза утверждает, что ты что-то недоговариваешь о моем предназначении, видениях или еще о какой-то странности, связанной со мной. Это так?

Мама вздрагивает, будто я ее ударила. А затем они с Билли обмениваются взглядами, что лишь подтверждает мои слова.

Значит, она вновь что-то утаила.

– У Семъйязы был какой-то план, – говорю я. – И на этот раз он хотел, чтобы я осталась с ним.

Мама хмурится, но молчит.

– Даже не думай об этом, Мэгс, – вдруг выпаливает Билли.

– Я ни о чем и не думала, – возражает мама.

– Ну конечно. Я же знаю тебя. Этот человек, если можно так его назвать, не может получить искупление. Он сам во всем виноват. Так что навсегда останется Чернокрылым.

– Он считал, что если заберет меня с собой в ад, то сможет искупить вину перед другими Чернокрылыми. Что это означает? – спрашиваю я.

– Когда-то он должен был убить меня, – спокойно говорит мама, словно это какой-то незначительный факт. – Но не сделал этого. И его наказали.

– И с тех пор у него дела пошли не очень хорошо, – вставляет Билли. – Он сломлен. Именно поэтому я ни за что на свете не подпущу тебя к этому сумасшедшему падшему ангелу, Мэгс. Он убьет тебя.

Мама вздыхает.

– Билли, я и так умираю. Мне нечего терять.

Мистер Фиббс откашливается.

– Я согласен с Билли. И, думаю, тебе лучше держаться от него подальше. Тебе есть что терять. Он может пленить твою душу и продержать тебя в аду бог знает сколько времени.

– Он не сможет удерживать меня, – возражает мама. А затем переводит взгляд на Билли. – По крайней мере, долго. Даже если и думает обратное.

Мистер Фиббс пожимает плечами.

– Но это не то место, где хотелось бы провести и десять минут.

– Ладно. – Мамин рот кривится от досады. – Я к нему и близко не подойду. Останусь здесь, пока не исчезну.

Впервые в ее голосе слышится что-то кроме благосклонного принятия будущего. И в первый раз она выглядит какой-то по-настоящему обессиленной.

– Тебе нужно поспать, Клара, – добавляет она. – Ты устала, так что давай поговорим об этом позже. Ложись в кровать.

– Наверное, еще нужно начать собирать вещи, – поворачиваясь к лестнице, говорю я.

Мама непонимающе смотрит на меня.

– Разве мы не уедем? Семъйяза сказал, что он следит за мной. А значит, знает, где я живу. Так что мы в опасности, ведь он вернется. Ты же знаешь, что так и будет.

Она кивает.

– Наверняка вернется. И это лишь вопрос времени. Но теперь он знает о твоем существовании. И если действительно захочет тебя найти, то сделает это в любом месте. Так что побег ничего не решит.

Вот только это ни капли меня не успокаивает.

Она закрывает глаза, словно так хочет спать, что едва удерживает их открытыми.

– Мы должны остаться здесь, Клара. Именно здесь все должно случиться.

То есть именно здесь она должна умереть. Я сглатываю.

– К тому же дом защищен, – говорит она.

– И территория школы, – добавляет мистер Фиббс. – Я позаботился об этом еще много лет назад.

– Подождите-ка, – перебиваю я. – Что значит защищен?

– Земля под ними освящена, – отвечает он. – Да и здания тоже. А Чернокрылые не могут ступить на освященную землю. Это причинит им много боли.

– Так наш дом стоит на освященной земле? – спрашиваю я.

Тогда понятно, почему на собрании общины спрашивали, освящено ли кладбище.

– Да, – отвечает мистер Фиббс.

Я вспоминаю день, когда впервые увидела этот дом. Как меня окутало ощущением тепла, безопасности и благополучия, когда я только вышла из машины. Интересно, было ли это связано с тем, что он освящен? А школа? Вот почему мама отправила нас с Анджелой на школьную парковку, когда я впервые почувствовала скорбь. Потому что там мы были в безопасности.

Мистер Фиббс вновь поворачивается к маме.

– Мы с Билли можем отвозить детей в школу и обратно.

– Хорошо, – соглашается она. – Давайте обсудим, кто и в какие дни будет это делать. Мне жаль, Клара, но, боюсь, это будет несколько напоминать домашний арест.

– А как же я? – встревает Джеффри.

Я уже позабыла, что он стоит в углу, скрестив руки на груди. В темных глазах мамы вспыхивает сожаление.

– Прости, но тебе тоже придется остаться дома.

– Зашибись, – бормочет он. – Вот только еще одного небесного диктата мне и не хватало. И как долго?

– Пока я не умру, – отвечает мама.

Брат поворачивается ко мне и смотрит так, словно это лишь моя вина. Его челюсти сжимаются, а на щеке дергается жилка, будто он скрежещет зубами. Через мгновение он разворачивается и уходит в свою комнату, громко хлопнув дверью.

– А что касается тебя, – добавляет Билли, – больше никаких ночных вылазок в «Ленивую собаку». Или я, клянусь, самолично заколочу твое окно. Сейчас не самое лучшее время, чтобы бегать к своему парню.

Такер. Я то и дело вспоминаю, каким было выражение его лица, когда Семъйяза собирался причинить ему боль. И что я почувствовала в тот момент, понимая, что не смогу остановить это.

«Но у тебя получилось», – возражает внутренний голос.

Вот только что будет в следующий раз? И как теперь смотреть в глаза Венди, которая получила легкое сотрясение мозга и перелом руки в двух местах. Как забыть ее растерянное выражение лица, которое появилось, когда она очнулась в больнице и ей рассказали о случившемся. «Лось? – переспросила она. – Я не помню…»

Это все моя вина. Если бы не я, то они бы никогда не попали в такую ситуацию.

– Как Такер? – спрашивает мама. – Он в порядке?

– Он в шоке. Но в целом в порядке. И врачи говорят, что у Венди тоже все будет хорошо. – Мне не хочется думать о том, что могло случиться. Я слишком устала. – Пойду-ка я лучше спать. Спокойной ночи. Или, лучше сказать, утра?

Мама кивает.

– Спокойной ночи.

Я успеваю преодолеть половину ступеней, когда за спиной раздается:

– Сегодня я очень горжусь тобой. И люблю тебя, не забывай об этом.

Я знаю, что она меня любит. Но продолжает что-то скрывать от меня. До сих пор.

И, кажется, секреты никогда не закончатся.

К тому моменту, когда я выхожу из душа, уже наступает рассвет. Я надеваю чистую майку и пижамные штаны, а затем поднимаю испорченное выпускное платье, которое оставила у дверей ванной, и бросаю в угол комнаты, где оно лежит, как спущенный воздушный шар. Все, больше никаких выпускных. Никаких нарядов. Никаких глупых парней, совершающих глупые поступки, будь то спор из-за того, с кем мне танцевать или кому я принадлежу.

И больше никаких машин.

Радует лишь то, что Такер жив.

За окном что-то мелькает, у меня тут же начинает колотиться сердце, и я невольно отпрыгиваю назад, хотя и знаю, что Семъйяза не может сюда забраться. К окну подходит Кристиан и, остановившись у стекла, смотрит на меня так, будто у него есть полное право находиться там. Я ожидаю, что он что-то скажет мне мысленно или до меня донесутся отголоски его чувств. Но в моей голове царит пустота. Я хорошенько заблокировалась от него.

Кристиан хмурится. А затем протягивает руку и тихо стучит по стеклу.

Я так чертовски устала, как будто каждый мускул вновь переживает все подробности этой тяжелой ночи. Мне хочется проигнорировать Кристиана, доковылять до своей кровати и спрятаться под одеялом.

Но вместо этого я подхожу к окну и, дернув со всей силой, открываю его.

– Сейчас не самое подходящее время, – говорю я.

– Ты в порядке? Я приходил после выпускного, чтобы извиниться за свое идиотское поведение, но твоя мама сказала, что ты попала в аварию.

У меня нет сил пересказывать ему все случившееся, так что я высовываюсь из окна, кладу руку ему на плечо и открываю свой разум, позволяя увидеть каждый ужасающий момент произошедшего. А когда отстраняюсь от него, то замечаю, что его лицо побледнело, а по телу пробегает невольная дрожь. Он откашливается.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я.

Он прислоняется к раме.

– Никогда не делал подобного раньше, – говорит он. – Словно… эти образы просто свалились мне в голову. И их оказалось слишком много.

– Зато ты смог почувствовать все на своей шкуре.

– А твоя мама уверена, что тебе не опасно оставаться здесь? Она не думает, что будет лучше…

– Сбежать? С криком в горы? Попасть в программу по защите свидетелей? Нет. Мама утверждает, что нам это не поможет. К тому же дом стоит на освященной земле.

Он кивает, словно его ни капли не удивило это. Конечно, что такого в том, что дом стоит на освященной земле? Ведь это вполне обычное дело.

– Жаль, что меня не было рядом, – говорит он. – Что я не мог тебе помочь.

Он совершенно серьезен. И это мило. Но сейчас меня все раздражает. Я устала и не в настроении для приятной беседы.

– Мне пора, – говорит он.

– Да, пора.

– Я сожалею о том, что случилось на выпускном, – добавляет он. – И не хочу, чтобы ты считала меня таким парнем.

– Каким?

– Который способен отбить девушку у другого парня.

– Я это знаю. Ты не из таких. Так что все в порядке, правда.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями, Клара. Ты мне нравишься. И нравилась бы, несмотря на все эти ангельские дела. И мне бы хотелось, чтобы ты знала об этом.

Боже, я действительно устала для таких разговоров.

– Мы и так друзья. И прямо сейчас, как твой друг, я прошу тебя, иди домой, Кристиан. Потому что мне очень хочется, чтобы этот длинный день поскорее закончился.

После этих слов он призывает свои крылья и улетает. А я закрываю окно. И хотя я измучена и меньше всего хочу думать о выпускном, своем предназначении и о том, что Кристиан, похоже, должен находиться в центре всех событий, сейчас, после его ухода, я чувствую себя одинокой. Такой одинокой, как никогда прежде.

Ненавижу эти долбаные ступени в лесу. И то, как хорошо я их знаю, как помню каждый их сантиметр, каждую трещинку и борозду в цементе, каждый клочок мха, покрывающий их, словно бархат. Ненавижу резкий скрежет, который раздается при каждом шаге. Ненавижу перила, за которые приходится цепляться. Если бы у меня была возможность, я бы взяла отбойный молоток и разнесла бы эту лестницу на куски, а затем утопила бы все до одного в озере Джексон.

Разровняла бы все кладбище на бульдозере.

Сожгла бы черное платье, которое на мне надето. А мамины красивые туфли выбросила бы в мусор.

Но я не могу этого сделать. Я во сне, и сейчас тело контролирует Клара из будущего, которая едва может передвигать ноги. Ее, словно плащ, окутало оцепенение, укрывая от всех и давя на плечи, отчего каждый шаг дается с неимоверными усилиями. Она думает, что должна заплакать, но не может выдавить и слезинки. Хочет отпустить руку Кристиана, но ее словно парализовало. Кажется, сейчас она способна лишь монотонно идти вперед, а затем подниматься по лестнице на холм, где собираются люди.

К дыре в земле.

Навстречу смерти. Смерти мамы. И как всегда, на задворках сознания ощущается Чернокрылый, скорбящий вместе со мной. И эта скорбь порождена не его разумом, а зияющей дырой в его сердце.

Мама не шутила, когда говорила, что теперь моя жизнь будет походить на домашний арест. Всю неделю каждое утро Билли отвозит нас в школу. Она ведет себя как обычно, словно в этом нет ничего странного, но при этом все время остается начеку.

Я предложила маме вообще забить на школу и проводить время с ней, но она и слышать об этом не захотела.

– А что сказали бы в Стэнфорде? – шутит она.

– У тебя рак. И я почти не сомневаюсь, что они бы все поняли, – отвечаю я.

И это веский аргумент.

Но даже он не помогает. У мамы есть пунктик насчет нормальности. Всегда старайся вести себя так, будто ничего не произошло. И это безумно раздражает, потому что мы и сами не нормальные. Не вижу смысла притворяться, что это не так. Но мама непреклонна. Нормальные дети ходят в школу. Так что и я должна туда ходить.

Мне очень хочется вернуть свою жизнь. Хочется пойти в «подвязку» и поболтать с Анджелой. Хочется поужинать в доме Эйвери в воскресенье вечером и целоваться с Такером на заднем крыльце. Ведь именно это делают нормальные люди, верно? Видятся с друзьями. Встречаются с парнями.

А еще я хочу летать. Иногда я даже чувствую собственные крылья, будто они жаждут расправиться и почувствовать потоки ветра в небе.

– Это отстой, – говорит Анджела в четверг во время обеда, через четыре дня после аварии. Она откусывает большой кусок зеленого яблока и громко хрустит им. – Но на тебя напал Чернокрылый ангел, Клара. Так что лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

– Вот только я перестраховываюсь и жалею.

Она бросает на меня выразительный взгляд, ясно говорящий: «Хватит ворчать».

– Ладно, лучше перестраховаться, чем умереть.

– А вот с этим не поспоришь.

– Боже, как бы я хотела оказаться там, – восклицает она так громко, что двое проходящих мимо школьников останавливаются и явно задаются вопросом: «Что это нашло на Анджелу Зербино?»

Но подруга сердито смотрит на них, и те тут же уходят.

– Опять все веселье прошло без меня, – хнычет она, но уже тише.

– Там было не до веселья. Поверь мне.

– Держу пари, это было умопомрачительно. Выброс адреналина. Оголенные нервы.

– С каких это пор ты стала адреналиновым наркоманом? – спрашиваю я. И нет, это было не умопомрачительно, а ужасно. Что-то вроде «надеюсь, я не обделаюсь от страха». Или «надеюсь, я не отключусь от испуга».

– Но Чернокрылый был великолепен, правда? Он красивый? Ты видела его крылья?

– Он не дикое животное, Эндж.

– Да уж, и точно не лось, – сопя, говорит она.

– Ты что, прослушала ту часть о том, как мне было страшно? Я все время думала: «Вот почему Такера не будет на кладбище. Семъйяза убьет его».

Она замирает на середине укуса.

– На каком еще кладбище?

Вот дерьмо.

Анджела сверлит меня взглядом.

– На каком еще кладбище, Клара?

Придется все ей рассказать.

– Мой повторяющийся сон – это видение. Тот странный лес с лестницей – это кладбище Аспен-Хилл. Это похороны. Сначала я думала, что умрет Такер, потому что его нет в моем видении. Но потом оказалось, что это мама.

Она прижимает руки к голове, словно эта информация сейчас взорвет ей мозг.

– Как ты догадалась?

– Вообще-то это Кристиан. Там похоронена его мама. Хотя, возможно, я бы и сама догадалась обо всем через какое-то время. Но теперь все совершенно очевидно.

– Значит, ты рассказала все Кристиану. – Она выглядит по-настоящему обиженной. – Кристиану, а не мне.

Я пытаюсь придумать хорошее оправдание этому. Например, что мне не хотелось отвлекать ее от собственного предназначения. Или что мне хотелось во всем разобраться наверняка и что я и маме-то рассказала, лишь когда не оставалось выбора. Но у меня вырывается только:

– Эй, а разве не ты заставила меня рассказать Кристиану о своем сне?

– Ты мне не доверяешь? – спрашивает Анджела.

Она собирается добавить что-то еще, но тут в другом конце столовой раздаются громкие голоса. И уже через секунду становится понятно, что это публичное расставание. Девушка начинает плакать, не истерично и драматично, как Кей в прошлом году, но толпа все равно расступается. И тогда я узнаю в этом печальном создании Кимбер, подружку моего брата. А рядом с ней замечаю Джеффри, возвышающегося над ней, словно бесстрастная каменная статуя.

– Джеффри, – зовет Кимбер, судорожно хватая ртом воздух и сжимая в руках его спортивную куртку. – Ты же не серьезно?

– У нас ничего не получится, Кимбер, – говорит он, а затем отводит ее руки, разворачивается и направляется к двери.

Но я догоняю его прежде, чем он добирается туда.

– Джеффри, ты не можешь бросить ее на глазах у всех, – шепчу я, стараясь не привлекать к нам еще больше внимания. – Что на тебя нашло?

– Не указывай мне, что делать, – отвечает он, а потом вдруг исчезает.

Вокруг Кимберли собираются все ее друзья. Они сочувственно вздыхают, воркуют над ней и, стреляя взглядами в ту сторону, где скрылся Джеффри, громко заявляют, что он придурок и не заслужил такой прекрасной девушки, как она. Но Кимберли молчит. Она просто сидит за столом, опустив плечи, и эта поза полна уныния.

Я возвращаюсь к Анджеле.

– Что с ним происходит? – спрашивает подруга. – Или ты и об этом не можешь мне рассказать.

Ай.

– Он не очень хорошо переносит происходящее с мамой.

– Не удивительно, – говорит она, и в ее глазах отражается сочувствие. – Но с Кимбер он поступил плохо. Она милая девушка. И это было… жестоко.

Помню, как в детстве в наше окно залетела птица. Мы с братом смотрели субботние мультики, а затем раздался стук. Джеффри побежал смотреть, что случилось. Он поднял птицу и, осторожно держа ее в руках, спросил, можем ли мы как-нибудь помочь ей. Но оказалось, что скворец сломал шею. И ему уже было не помочь.

– Куда он делся? – спросил тогда Джеффри, когда я попыталась ему все объяснить.

– Не знаю. Наверное, на небеса.

Брат захотел похоронить скворца на заднем дворе, он изображал маленького пастора и рассказывал о жизни, которую птица должна была прожить, и о том, как его братья-птицы будут скучать по нему. Но стоило засыпать яму землей, как Джеффри расплакался.

«Куда пропал этот парень? – задаюсь я вопросом сейчас, изо всех сил пытаясь прогнать комок, вставший в горле. – Куда отправился?» И мне так сильно хочется заплакать от чувства, что жизнь рушится на наших глазах.

– Кажется, нам надо поговорить, – объявляет Анджела.

– Ну… – Думаю, сделать это будет непросто, учитывая, что я все время нахожусь под чьим-то контролем. – Если ты не забыла, я под домашним арестом… – напоминаю я.

Но замолкаю, потому что кое-что отвлекает мое внимание. Какое-то чувство, затаившееся на краю моего сознания. Что-то, чего здесь не должно быть. Того, что сейчас давит на меня.

Скорби.

Я подхожу к окну и обвожу взглядом школьный двор. Грозовые, иссиня-черные тучи затянули небо и окутали горы. В воздухе витает напряжение, словно сейчас ударит молния.

И скорбь. Очень явственный привкус скорби. Семъйяза здесь.

– Клара? – зовет Анджела. – Земля вызывает Клару.

Но это же невозможно. Школа стоит на освященной земле. Семъйяза не может сюда зайти.

Я всматриваюсь вдаль, за парковку и забор, туда, где заканчивается территория школы и начинается поле с небольшой тополиной рощей. Я не вижу Чернокрылого, но он определенно там. И в этот раз его скорбь и одиночество зовут меня. Я прижимаю руку к прохладному стеклу и откликаюсь на этот призыв. А затем напрягаю зрение, чтобы рассмотреть поле. И только тогда замечаю в высокой траве что-то черное.

– В чем дело? – подходя ко мне, спрашивает Анджела.

Ее голос разрушает чары, которыми окутала меня скорбь. И я тут же отступаю от окна.

Кристиан внезапно оказывается рядом и кладет руку мне на плечо. Я невольно вздрагиваю от испуга.

– Ты чувствуешь это? – выдыхаю я.

– Я чувствую тебя. Что случилось?

– Семъйяза здесь. – Мне удается собраться с силами и сказать это тихо, а не закричать на всю школу.

– Здесь? – ошеломленно повторяет Анджела, стоящая у Кристиана за спиной. – Серьезно? Где?

– В поле за школой. Думаю, он принял другую форму, но я все равно чувствую его.

– Я тоже чувствую его, – говорит Кристиан. – Но не уверен, исходит ли скорбь от него или я воспринимаю все через тебя.

Брови Анджелы сходятся на переносице. Она сосредотачивается на несколько секунд, а затем выдыхает:

– Я ничего не чувствую.

Она смотрит на боковую дверь, ведущую к полю. Ей явно хочется отправиться туда и увидеть падшего ангела.

– Нет, – останавливаю я, крепко сжимая ее руку.

А затем лезу в карман за мобильником. Но тут понимаю, что он остался у Семъйязы.

– У тебя есть телефон?

Она кивает, сбрасывает рюкзак на пол и в мгновение ока вытаскивает телефон из внешнего кармана.

– Позвони мне домой. Только не на мой сотовый, – быстро говорю я, прежде чем она успеет набрать номер. – Скорее всего, тебе ответит Билли. Расскажи ей, что происходит.

Я поворачиваюсь к Кристиану.

– Беги за мистером Фиббсом. Он обычно обедает в своем кабинете. Найди его.

Он кивает, а затем направляется к выходу. Анджела что-то возбужденно тараторит в трубку.

– Где Такер? – спрашиваю я, чувствуя, как все леденеет в груди от мысли, что он мог отправиться на парковку, чтобы поехать на тренировку по родео.

Семъйяза знает о нем. И знает, как я его люблю.

«Такера нет на кладбище», – вновь воспоминаю я.

– Он там, – выпаливает Анджела, заметив гримасу ужаса на моем лице.

Я резко оборачиваюсь и тут же натыкаюсь взглядом на Такера, отчего меня охватывает невероятное облегчение. Увидев, что я иду к нему, он встает и крепко обнимает меня.

– Что случилось? – спрашивает он. – Ты выглядишь, будто…

– Падший ангел здесь. В поле за школой. – Меня сотрясает дрожь.

– Прямо сейчас?

О да. Он все еще там. А его скорбь вместе с одиночеством тянутся ко мне, обвивают, словно щупальцами, мое сердце и манят меня.

– Да, – отвечаю я. – Прямо сейчас.

– Что нам делать? – помрачнев, интересуется он.

– Оставаться в школе. Он не может зайти на территорию. Эта земля освящена.

Несмотря на пугающую ситуацию, уголок рта Такера приподнимается в ухмылке.

– Школа стоит на освященной земле. Ты, наверное, шутишь.

Анджела слегка отводит телефон в сторону и поднимает руку.

– Билли спрашивает, все ли в порядке, – говорит она.

«Нет, – мгновенно осознаю я. – Не все». Одного из нас здесь нет. Джеффри, он выскочил из столовой.

И направился к парковке.

– Клара, подожди! – кричит Такер мне вслед, когда я срываюсь на бег. – Ты бежишь к нему?

– Оставайся здесь! – кричу я через плечо.

Я не хочу тратить время на объяснения. И не думаю о том, как на меня посмотрят другие школьники. А просто бегу. Выскакиваю из столовой через боковую дверь и несусь к парковке навстречу скорби. А потом вижу брата, бредущего между машин с поднятой головой, словно он к чему-то прислушивается. Словно следует зову.

– Джеффри, – кричу я.

Он останавливается и с хмурым видом смотрит на меня через плечо. А затем поворачивается обратно к полю. Он практически добрался до края парковки. Я несусь к нему со всей возможной скоростью, не заботясь о том, что кто-то может меня увидеть. Главное сейчас как можно быстрее добраться до брата, чтобы спасти его. И мне удается это сделать в шаге от низенького деревянного заборчика, отделяющего парковку от поля. Я хватаю Джеффри за плечи и дергаю назад так сильно, что мы оба теряем равновесие и падаем. Брат тут же пытается оттолкнуть меня.

– Джеффри, – выдыхаю я. – Перестань.

– Боже, Клара, успокойся. Это просто собака, – говорит он, все еще пытаясь вырваться из моих рук.

Я вскакиваю на ноги, но не отпускаю его. И смотрю на поле. Он прав. Это собака, большая черная собака, напоминающая лабрадора, только с более густой шерстью. Но в ее совершенно неподвижной позе с одним поднятым ухом и взгляде есть что-то хищное. А в желтых глазах явно мелькает нечто человеческое.

– Просто пес, видишь? – снова говорит Джеффри. – И ему больно. – Он делает шаг к забору. – Хороший мальчик.

Но я вновь отдергиваю брата назад и обхватываю руками.

– Это не собака. Посмотри на его ухо. Видишь, правое повреждено? Это потому, что я оторвала его прошлым летом. И ему пришлось отращивать его снова. Заметил на плече кровь? Туда мистер Фиббс попал своим копьем.

– Что? – Джеффри трясет головой, словно пытается собраться с мыслями. – Ты хочешь сказать, что это Чернокрылый?

Собака встает и подходит к забору. А затем скулит. И этот тихий жалобный звук поднимает скорбь во мне до небывалых высот и зовет: «Иди ко мне. Иди».

– Это Семъйяза, – настаиваю я, пытаясь увести брата подальше.

Но он сильнее меня.

– А мне кажется, что ты окончательно сбрендила, – говорит Джеффри.

– Нет, сынок, – раздается за нашими спинами голос. – Она права. Так что лучше вам уйти оттуда, – говорит мистер Фиббс, быстро приближаясь к нам.

Джеффри перестает сопротивляться. Так что мы поворачиваемся и подходим к учителю, который не сводит взгляда с рычащей собаки.

– Что, в прошлый раз мало было? – спрашивает мистер Фиббс. – На этот раз я могу всадить тебе копье прямо меж глаз.

Пес снова рычит, но в этот раз звук наполнен такой ненавистью, что у меня волосы встают дыбом. А затем он исчезает. И ему не требуется ни пыльцы, ни волшебных слов, ничего такого. В воздухе повисает лишь легкий холодок и запах озона.

Несколько секунд мы молча стоим, переводя дыхание.

– С ума сойти, – наконец говорит Джеффри. – Если бы ты не остановила меня, я бы отвез его домой.

15

Ангел на пороге

Теперь я почти каждый день ощущаю присутствие Семъйязы на том поле. И хотя он не всегда зовет меня, эта манящая песня скорби все время крутится у меня в голове. Главное, что он появляется там, хоть бы и на пять минут. Думаю, таким образом Чернокрылый хочет показать, что следит за мной.

Он не устраивает неприятностей, не вредит никому из учеников и даже не показывается им на глаза. Он просто то исчезает, то появляется и провожает нас до дома. Так что теперь Семъйяза знает, где мы живем. Обычно я не чувствую его, находясь дома, потому что весь наш огромный участок – от главной дороги до леса и ручья на заднем дворе – освящен. И падший ангел не может подобраться достаточно близко, чтобы я его почувствовала. Но все равно, стоит мне прислушаться к себе, как я слышу его зов. Он ждет.

Интересно, а мама тоже его ощущает?

– Ты должна научиться блокировать его, – говорит она, когда я спрашиваю ее об этом. – Да и вовсе блокировать эмпатию, потому что иногда это бывает просто необходимо.

– И как это сделать?

– Представь, что закрываешь воображаемую дверь, – отвечает она. – Или выстраиваешь вокруг себя духовный барьер.

– Духовный барьер?

– Закрываешься от силы, которая связывает нас друг с другом. Конечно, это не самое лучшее средство. Если ты будешь делать это часто, то и вовсе перестанешь воспринимать мир, но сейчас это лучший вариант. Так хотя бы ты сможешь закончить школу, не отвлекаясь ни на что другое. Попробуй.

– Прямо сейчас? С тобой?

– Да, – подтверждает она, после чего протягивает руку и обхватывает мою ладонь. – Используй свою эмпатию на мне.

Но почему-то это слегка пугает меня.

– Я не знаю как, – отвечаю я. – И не умею это контролировать. Эмпатия срабатывает по моему желанию лишь с Кристианом. И я… вижу не просто чувства, как происходит с другими людьми, но и его мысли. Почему так?

– Наши мысли и чувства переплетены, – говорит мама. – Воспоминания, образы, желания, ощущения. Судя по всему, ты можешь воспринимать лишь чужие чувства. Но если прикасаться непосредственно к коже другого человека, то эффект будет сильнее. Так что ты способна уловить еще и образы или конкретные мысли, которые вспыхивают в его голове в этот момент.

«Но при этом чувства все равно будут», – думаю я.

– А ты умеешь это делать?

– Нет. – Мама на минуту отводит взгляд. – Я не часто улавливаю чувства. Но я телепат. Так что умею читать мысли.

Вот это новость! Неудивительно, что она всегда все знала еще до того, как я ей о чем-то рассказывала. В детстве мне казалось, что у нее глаза на затылке.

«Да, это был эффективный инструмент вашего воспитания», – мысленно говорит она мне, а затем улыбается.

– Не смотри так на меня, Клара. Я не читала каждую твою мысль. И вообще большую часть времени предпочитаю закрываться от чужих мыслей, в особенности от ваших с Джеффри, потому что вы заслуживаете уединения.

«А сейчас давай немного потренируемся, – мысленно добавляет она. – Откройся. Попробуй уловить мои чувства».

Я закрываю глаза, задерживаю дыхание и прислушиваюсь, словно могу услышать ее чувства. И вдруг вижу вспышку бледно-розового цвета перед закрытыми глазами.

– Розовый, – выдыхаю я.

– Сосредоточься на этом.

Я старательно слушаю ее и пытаюсь вновь разглядеть розовый, пока у меня не начинает раскалываться голова. И когда я уже собираюсь сдаться, вдруг вижу, что это шторы. Розовые шторы с кольцами, висящие на окне.

Но розовые шторы – это не чувство.

А значит, есть что-то еще. Это смех. Детский смех, настолько громкий и заливистый, словно ребенок сейчас описается. И вместе с ним мужской – добродушный и восторженный. Я узнаю этот смех. Это папа. В горле сразу встает комок при мысли о нем.

– Не примешивай сюда свои чувства, – говорит мама.

Розовый. Смех. Теплота. И тут я понимаю, что это означает для мамы.

– Радость, – наконец говорю я и открываю глаза.

Она улыбается.

– Верно, – подтверждает мама. – Это была радость.

– Мама…

– А теперь попробуй отгородиться от нее.

Я снова закрываю глаза, но в этот раз представляю, как выстраиваю стену между нами. Кирпичик за кирпичиком, мысль за мыслью. Пока у меня в голове не остается ничего. Ни цветов, ни чувств, лишь серая и гулкая пустота.

– Получилось, я ничего не чувствую. – Я открываю глаза и вижу, что мама почему-то смотрит на меня с облегчением.

– Молодец, – говорит она и вырывает свою руку из моей. – Но тебе придется практиковаться, пока ты не научишься отгораживаться в любое время и от любого человека.

И это было бы очень кстати.

Так что всю следующую неделю, когда я чувствую присутствие Семъйязы в школе, то тренируюсь выстраивать духовный барьер между нами. Поначалу у меня ничего не получается. Скорбь Чернокрылого продолжает окутывать меня, мешая думать о чем-либо другом. Но постепенно я начинаю ощущать связь со всем живым вокруг меня и с бурлящей во мне энергией, которая связана с венцом, поэтому я пробую отключить ее. И это оказывается обратно тому, как я призываю венец. Чтобы засиять, мне необходимо утихомирить внутренний голос. А чтобы перестать чувствовать окружающих, наоборот – нужно занять свой разум собственными мыслями. И это очень тяжело.

Но еще хуже то, что в пятницу мама настолько слабеет, что перестает самостоятельно вставать с кровати. Теперь она лежит на постели среди подушек, словно фарфоровая кукла. Иногда она читает, но по большей части спит днем и ночью. Так что теперь редко получается застать ее в сознании.

В середине следующей недели в доме появляется Кэролин. Она медсестра, и я видела ее на собраниях общины. Похоже, ее специальность – уход за обладателями ангельской крови в их последние дни на земле.

– Я не хочу, чтобы вы беспокоились о деталях, – говорит мама однажды, когда мы с Джеффри приходим, чтобы повидаться с ней. – Билли обо всем позаботится. Просто поддерживайте друг друга. Это все, о чем я прошу. Обещаете?

– Обещаю, – говорю я.

А затем поворачиваюсь и смотрю на Джеффри.

– Хорошо, – бормочет он и выходит из комнаты.

Он всю неделю расхаживает по дому, словно тигр в клетке. Иногда я чувствую его гнев, как вспышки тепла, опаляющие горечью. Он злится от несправедливости мира и того, что мама должна умереть из-за чьего-то дурацкого правила. Оттого, что наша жизнь продиктована какой-то силой, которую даже не заботит, как это влияет на нас. Он ненавидит свое бессилие. Но больше всего Джеффри ненавидит эту изоляцию, необходимость оставаться здесь и прятаться. Думаю, он бы предпочел выйти на улицу, встретиться с Семъйязой и со всем покончить.

– Жаль, что он так сердится, – вздохнув, говорит мама. – От этого все происходящее становится для него еще труднее.

Но, по правде говоря, эта изоляция начинает доставать и меня. Все, что мне сейчас разрешено – это школа, вокруг которой постоянно бродит Семъйяза, не давая мне расслабиться, и дом, где меня все время мучает мысль о скорой маминой смерти. Да, я болтаю с Анджелой по телефону, но мы решили, что ей лучше не появляться здесь, чтобы не привлекать внимания Чернокрылого, потому что он еще не знает о ее существовании. К тому же она все еще дуется после того, как я рассказала ей о кладбище Аспен-Хилл.

– У меня возникла теория, – говорит она мне как-то вечером по телефону. – О твоем сне.

– И какая?

– Ты считаешь, что Такера не окажется на похоронах потому, что он ранен или с ним что-то случится.

– Что ты имеешь в виду под словами «что-то случится»? – уточняю я.

– А если он там не появится из-за того, что вы расстались?

Забавно, что это предположение пугает меня больше, чем мысли о том, что он пострадает.

– Но зачем нам расставаться? – спрашиваю я.

– Потому что ты должна быть с Кристианом, – говорит она. – Может, твой сон говорит тебе именно об этом.

Эта мысль причиняет мне сильную боль. И мне как никогда хочется увидеться с Такером, поцеловать его, заверить в своей любви и насладиться его объятиями. Но я не осмелюсь на это.

Неважно, что там надумала Анджела. Я не могу рисковать и подвергать его опасности. Снова.

Я сортирую одежду перед стиркой и обдумываю слова Анджелы. Может, мы с Такером и расстанемся. Но не из-за того, что я «должна быть с Кристианом», а потому, что мне хочется оградить его от опасности. Хочется, чтобы он был счастлив. Чтобы у него была нормальная жизнь. И нужно быть сумасшедшей, чтобы считать, что такое возможно рядом со мной.

Я забрасываю белую одежду в стирку и наливаю отбеливателя, чувствуя внутри такой страх, что хочется кричать. Разрушить тишину, воцарившуюся в доме. И это не чужая грусть, не скорбь Чернокрылого, а мои чувства. И я сама виновата в их появлении.

Борясь с грустью, я возвращаюсь в свою комнату, чтобы сделать домашнее задание.

Борясь с грустью, болтаю с Венди. Она в восторге от университета, и все ее разговоры лишь о том, как выглядит общежитие и как будет здорово там учиться и жить. Я пытаюсь подыграть ей и притворяюсь, что тоже взволнована учебой, но чувствую лишь грусть.

Грусть, грусть, грусть.

Чуть позже, когда пищит стиральная машинка, я отправляюсь переложить вещи в сушилку. И примерно на середине процесса вдруг ощущаю, как грусть отступает. Она сменяется невероятной, всепоглощающей радостью и теплом, которые наполняют меня. Ощущение, что все будет хорошо, и головокружительное счастье настолько ошеломляют, что хочется громко смеяться. Я закрываю рот рукой и зажмуриваюсь, пытаясь успокоить эти чувства. Я не понимаю, откуда они взялись. Происходит что-то странное.

Может, у меня уже просто поехала крыша?

Но тут раздается звонок в дверь.

Я роняю трусы Джеффри на пол прачечной и несусь вниз по лестнице к двери. Добравшись до нее, привстаю на цыпочки, а затем выглядываю в маленькое окошко. И у меня перехватывает дыхание.

На крыльце стоит ангел. Именно его я и почувствовала. Ангела. Белокрылого, если точнее. Высокий золотоволосый мужчина, от которого исходит такая любовь, что на глаза наворачиваются слезы счастья.

Я распахиваю дверь.

– Папа?

Он поворачивается ко мне и улыбается своей глуповатой кривой улыбкой, о которой я даже не помнила до этого момента. Я молча смотрю на него, любуясь тем, как солнце сияет в его волосах каким-то неземным светом. Разглядываю лицо, которое не постарело ни на день с тех пор, как мы виделись четыре года назад, да и в принципе оставалось таким же, сколько я себя помню. Он не изменился. И почему я никогда не замечала этого раньше?

Папа ангел.

– Не хочешь обнять меня? – спрашивает он.

Я, словно зомби, шагаю к нему.

В этот момент я должна была бы чувствовать удивление. Ошеломление. Потрясение. Пытаться осознать абсолютную невероятность происходящего. Но я ощущаю лишь его радость. Как розовые занавески и папины руки на моей талии, пока он поднимает меня высоко над головой. Вот такую радость. Он крепко обнимает меня, слегка приподнимает над полом и, смеясь, опускает обратно.

– Я скучал по тебе, – говорит он.

Папа потрясающе красив. Он, как и Семъйяза, словно статуя, вылитая из идеальной мужской формы. Вот только там, где в Чернокрылом проступает тьма, у папы золото. Золотистые волосы. Золотистая кожа. Глаза цвета серебра, которые кажутся и холодными и теплыми одновременно. В них таится что-то древнее, словно в их глубинах скрыто множество знаний. И, как и Семъйязе, папе можно дать и двадцать, и тридцать, и сорок лет, в зависимости от того, как сильно к нему присматриваться.

Так что у меня в голове не укладывается, что именно он – мой вечно отсутствующий отец, с которым мы изредка вели неуклюжие беседы по телефону все эти годы.

– Папа… – шепчу я. – Но как?

– У нас еще будет время все обсудить. А прямо сейчас проведи меня, пожалуйста, к маме.

– Конечно.

Я отступаю в прихожую, наблюдая, как этот сияющий широкоплечий мужчина входит в наш дом. Его движения плавные, грациозные и совершенно не свойственные человеку. Но в нем есть и что-то еще. Я словно вижу его в двух ипостасях, как Семъйязу, – человеческую оболочку и расплывающийся от движений контур вокруг нее. Но с папой эти две ипостаси кажутся более цельными. Так что я не могу сказать, какая из них настоящая, а какая лишь оболочка.

– Уверен, теперь, когда ты знаешь всю правду о себе, это стало для тебя настоящим сюрпризом, – улыбаясь, говорит он.

Это очень сильное преуменьшение. У меня во рту пересохло так, будто я его давно не закрывала.

– Но, может, все-таки проводишь меня к маме? – напоминает он.

Верно. Хватит пялиться на него. Я разворачиваюсь и иду по коридору.

– Будешь что-нибудь пить? Стакан воды или сока, может, кофе или еще что-нибудь? – бормочу я, когда мы проходим мимо кухни.

В этот момент я, как никогда, осознаю, что совершенно его не знаю. И не могу даже предположить, какой напиток он предпочитает.

– Нет, спасибо, – вежливо отвечает он. – Только увидеться с твоей мамой.

Мы подходим к двери в мамину комнату. Я стучу, и Кэролин тут же открывает. Она смотрит прямо на отца, и на ее лице мгновенно отражается удивление, а глаза становятся такими большими, что мне становится смешно.

– Он… ну… хотел увидеть маму.

Кэролин быстро приходит в себя и, кивнув, отступает, чтобы мы могли зайти в комнату.

Мама спит, удобно расположившись на подушках. Ее каштановые волосы, прикрывающие бледное, но умиротворенное лицо, слегка разметались. Папа опускается на стул рядом с кроватью и едва касается пряди волос, которая поседела за последние дни. А затем наклоняется и нежно берет ее руку в свои.

Она шевелится и вздыхает.

– «Все дни казались темной ночью без тебя, А ночи – днями, если ты во сне гостила у меня»[14], – шепчет папа.

Она открывает глаза.

– Михаил.

– Привет, красавица. – Папа подносит ее руку к губам, целует и прижимает к своей щеке.

Не знаю, какой я представляла встречу моих родителей, но уж точно не такой. Как будто он никогда нас не оставлял на подъездной дорожке. Никаких расставаний. Или разводов. Он словно вообще никуда не уезжал.

– Как долго ты можешь здесь оставаться? – спрашивает она.

– Достаточно долго, – отвечает он.

Она закрывает глаза. И на ее лице появляется красивейшая из улыбок, а когда она вновь открывает глаза, в них стоят слезы. Слезы счастья. Папа заставил маму заплакать от счастья.

Кэролин, стоящая в дальнем конце комнаты, деликатно откашливается.

– Я лучше пойду. Не думаю, что моя помощь вам понадобится.

Мама кивает.

– Спасибо, Кэролин. И я прошу, пожалуйста, не говори об этом никому. Даже членам общины. Очень прошу.

– Обещаю, – говорит Кэролин и закрывает за собой дверь.

Мама наконец замечает, что я здесь.

– Привет, милая.

– Привет, – ошеломленно отвечаю я, не в силах отвести взгляда от соединенных рук родителей.

– Как проходит день? – спрашивает она с той озорной ноткой, которую я не слышала уже несколько недель.

– О, прекрасно. Я только что узнала, что мой отец ангел, – беспечно отвечаю я. – И это пока не укладывается в голове.

– Я так и думала.

– Вот что ты мне не говорила, да? Что так тщательно скрывала?

Ее глаза сверкают. Меня поражает, насколько счастливой она выглядит. И от этого просто невозможно на нее злиться.

– Я так долго ждала того момента, когда смогу рассказать тебе об этом. Ты даже не представляешь. – Она тихо, но счастливо смеется. – Но, чтобы ответить на все вопросы, мне понадобятся две вещи. Чашка чая и твой брат.

Папа вызывается приготовить чай.

– Кажется, я еще помню, как это делается, – говорит он и уходит на кухню.

А значит, именно мне предстоит отправиться на поиски Джеффри.

Он, как обычно, торчит в своей комнате. И, как обычно, там гремит музыка. Наверное, он даже не слышал, как звонили в дверь, а может, ему на это плевать. Брат валяется на кровати и читает «Спорт Иллюстрейтед». Он все еще не вылез из пижамы, хотя уже почти полдень. Бездельник. И почему я должна стирать его одежду? Увидев, как я вхожу, он впивается в меня взглядом.

– А стучать не учили?

– Я стучала. Может, тебе стоит проверить слух?

Он протягивает руку и выключает музыку.

– Чего хотела?

Я обдумываю, что и как ему рассказать. Но потом решаю выбрать самый простой вариант.

– Папа приехал.

Он замирает на мгновение, а затем поворачивается ко мне, словно не расслышал.

– Подожди-ка, ты сказала, что приехал папа?

– Да, объявился на пороге несколько минут назад.

Интересно, когда брат в последний раз видел его? Сколько ему тогда было? Одиннадцать? Когда папа ушел от нас, брату не исполнилось еще и двух, так что Джеффри видел его всего несколько раз и примерно столько общался с ним по телефону, но зато исправно получал открытки с наличными или подарки, которые обычно были довольно выдающимися. Например, на прошлый день рождения Джеффри получил от папы новенький пикап.

– Просто спустись вниз, – говорю я.

Как только мы заходим на кухню, то видим, как папа обжигается о чайник. Он не ругается, не отскакивает в сторону. А просто разглядывает палец, словно пытается понять, что же сейчас произошло. На его коже нет ни волдырей, ни покраснения, но он, должно быть, почувствовал что-то. Через мгновение он вновь возвращается к своему занятию и наливает маме чай в изящную чашечку с блюдцем. Он добавляет к нему два ванильных печенья, скорее всего найденных в буфете, два кусочка сахара и ложку сливок. Все, как ей нравится.

– А вот и вы, – увидев нас, говорит он. – Привет, сынок.

– Что ты здесь делаешь? – Голос Джеффри звучит резко и слегка дрожит. – Кто ты такой?

Выражение папиного лица тут же становится серьезным.

– Я твой отец.

И с этим трудно поспорить, когда они так близко стоят друг к другу. Джеффри – чуть более низкая и не такая широкоплечая версия папы. У них одинаковые волосы и даже глаза.

– Пойдемте к маме, – говорит папа. – Она все объяснит.

Мы слушаем эту историю отрывками почти целый день, потому что ей не хватает сил, чтобы рассказать все за раз. Во время первого перерыва появляется Билли, которая врывается в наш дом и сжимает папу в медвежьих объятиях, называя его Майки, а на ее глазах на мгновение проступают слезы радости за маму. Конечно же, она обо всем знала. Причем все это время. Но, кажется, стоит уже перестать чему бы то ни было удивляться.

Вдобавок нам мешает то, что Джеффри продолжает чудить и периодически вылетает из комнаты. Будто он не может выдержать все сразу, потому что у него голова взорвется. Например, когда мама рассказывала, что в глубине души всегда знала, что они с Михаилом (она не произносила имя моего отца последние четырнадцать лет) будут вместе, Джеффри встал, провел рукой по волосам и, кивнув, пробормотал что-то невнятное, а затем ушел. И нам пришлось дожидаться его возвращения, чтобы продолжить.

Но мы все же услышали всю историю.

Оказалось, она началась еще в день знаменательного землетрясения в Сан-Франциско. Именно тогда мама с папой повстречались впервые. И именно он стал тем ангелом, который спас ее и рассказал, что в ее крови течет ангельская кровь. Ей тогда было всего шестнадцать.

А когда ей исполнилось девяносто девять, они поженились.

– Как? – спрашиваю я.

Мама смеется.

– Что значит «как»? Пришли в церковь, обменялись клятвами и кольцами, а затем священник объявил, что Михаил может поцеловать невесту.

– И ему это разрешили? Разве ангел может женится на ком захочет?

– Это сложно, – отвечает она. – И редко случается. Но да, ангел может выбрать себе жену.

– Тогда почему вы развелись? Почему он ушел? – угрюмо спрашивает Джеффри.

Мама вздыхает.

– Ангел не может перестать быть ангелом. И у них есть обязанности и задачи, которые требуют постоянного внимания. Вашему отцу дали, так сказать, отпуск на семь лет, чтобы он мог провести их рядом со мной и пожить человеческой жизнью. Жениться на мне. Увидеть ваше рождение. Посмотреть, как вы растете. Но потом его призвали обратно.

От этих слов на глаза наворачиваются слезы.

– Так, значит, вы не развелись?

Мама улыбается.

– Нет. Не развелись.

– Но вы не виделись все это время?

– Михаил приходил ко мне. Раз в год, а если нам везло, то и дважды. Так что нам оставалось только смириться с этим.

– Тогда почему он не навещал нас? Своих детей? – со злостью выпаливает Джеффри.

Он не очень хорошо воспринял новость. Кажется, то, что папа не только вернулся к нам, но и оказался ангелом, для него не такое уж радостное событие.

– Мне очень этого хотелось, но я не мог, – говорит папа, объявившись в дверях маминой спальни.

Он постоянно так делает. Появляется прямо из воздуха. И это очень странно.

Войдя в комнату, он садится на мамину кровать и берет ее за руку. Я заметила, что они всегда прикасаются друг у другу. Всегда связаны.

– Мы решили, что будет лучше, если я перестану встречаться с вами. Для вашего же блага, – говорит он.

– И почему же?

– Потому что было легко скрывать все от вас, пока вы были маленькими. Вы не замечали ничего необычного, а если и замечали, то еще не понимали, что это действительно нечто необычное. Но как только вы подросли, скрывать все стало сложнее. И когда я виделся с Кларой в последний раз, она точно что-то почувствовала.

Ведь точно. Это случилось в аэропорту. Я увидела его и почувствовала небывалую радость. Я тогда еще решила, что окончательно свихнулась.

– Но я наблюдал за вами издали, – говорит он. – И был рядом всю вашу жизнь.

Это похоже на воплощенную фантазию каждого ребенка с разведенными родителями: они любят друг друга и хотят быть вместе. А папа все это время мечтал быть со мной.

А еще меня не покидает чувство, будто кто-то взял ластик и стер всю мою жизнь, а теперь переписывает ее совершенно по-иному. Потому что все, что я знала о себе, изменилось до неузнаваемости за последние несколько часов.

– И что бы случилось, узнай мы, что ты ангел? – не купившись на объяснения, спрашивает брат. – Ты сказал, что сделал это ради нас, но мне не верится. Какая разница, что наш отец – ангел?

– Джеффри, – предостерегающе начинает мама.

Но папа поднимает руку.

– Нет, все в порядке. Это хороший вопрос.

Он внимательно смотрит на Джеффри. И есть в его взгляде что-то царственное, что-то, внушающее уважение, даже если тебе не хочется его испытывать. Поэтому неудивительно, что Джеффри сглатывает и опускает глаза.

– Понимаешь, это никак не повлияло бы на меня. Зато повлияло бы на вас.

– Михаил, – шепчет мама. – Ты уверен?

– Пришло время все рассказать, Мэгги. И ты знала, что это когда-нибудь случится, – поглаживая ее руку, говорит он. А затем вновь поворачивается к нам. – Я истинный ангел. А ваша мать – Димидиус, полукровка. Так что вы с сестрой относитесь к очень редким и очень могущественным обладателям ангельской крови. Мы называем их Трипларами.

– Трипларами? – повторяет Джеффри. – Типа, три четверти?

– Этот мир очень опасен для Трипларов, – продолжает папа. – Они появляются крайне редко, так что их возможности малоизвестны, но существует мнение, что Триплары ближе к ангелам, чем к людям. Они обладают практически теми же способностями, что и истинные ангелы, но с одним существенным отличием.

– И каким же? – спрашивает Джеффри.

– Свобода воли, – говорит папа. – Да, вы так же почувствуете скорбь или радость от ваших действий, но по большей части совершенно свободны выбирать свой собственный путь.

– А это опасно, потому что… – подталкиваю я.

– Делает вас очень привлекательными для тьмы. И все немногие Триплары, появившиеся на земле, привлекали внимание врагов. Их постоянно выслеживали, и если не удавалось привлечь на сторону тьмы, то убивали. Вот почему мы с вашей матерью приложили столько усилий, чтобы никто о вас не узнал. Мы решили, что должны скрыть ваше происхождение даже от вас самих. Мы хотели защитить вас.

– Тогда зачем вы говорите нам это сейчас? – спрашивает брат.

На лице папы появляется легкая улыбка.

– Потому что вы и так привлекли внимание врага. И, думаю, это было неизбежно. Так что теперь эти знания никак не повлияют на вашу безопасность. Мы всегда знали, что не сможем прятать вас вечно. Мы просто хотели, чтобы вы как можно дольше пожили человеческой жизнью. Но пришло время узнать правду.

В комнате повисает тишина, пока мы с Джеффри пытаемся переварить эту новость. Мы – Триплары. На три четверти ангелы. И совсем не Квартариусы. Но не эти слова сейчас не дают мне покоя.

А то, что я больше ангел, чем человек.

Итак, папа оказался ангелом. Что делает нас чудиками даже среди обладателей ангельской крови. Теперь становится понятно, почему мама не брала нас на собрание общины до этого года. Она прятала нас даже от других обладателей ангельской крови. Защищала, как сказал папа, даже от нас самих.

Мама выглядит умиротворенной и подолгу спит. Ей потребовалось много сил, чтобы рассказать историю, которую она так долго и усердно скрывала. Но в моменты бодрствования она выглядит хоть и усталой, но в то же время и счастливой. Скорее даже, снявшей груз с души. Как будто, рассказав нам правду, почувствовала себя свободнее.

Весь вечер я провожу с папой. И все время смотрю на него. Порой он выглядит, как обычный человек: когда шутит с Билли или с удовольствием поедает приготовленный ею для нас ужин. Кстати, это заставило меня задуматься, а нужна ли ангелам пища так же, как и нам. Но потом наступают моменты, когда он выглядит, словно пришелец из другого мира. Например, он решил воспользоваться пультом дистанционного управления. Он смотрел на него несколько минут, словно это какая-то волшебная палочка. Но папа быстро разобрался, как им пользоваться, после чего погрузился в удивительный мир кабельного телевидения.

– Как же тут много каналов, – удивленно бормочет он. – В прошлый раз, когда я смотрел телевизор, их было всего четыре. Как вы выбираете, что смотреть?

Я пожимаю плечами, потому что редко смотрю телевизор. Да и вряд ли папе понравится смотреть шоу «Холостяк».

– Джеффри чаще всего смотрит «И-Эс-Пи-Эн».

Папа непонимающе смотрит на меня.

– Это спортивный канал.

– У вас есть канал, полностью посвященный спорту? – говорит он с благоговейными нотками в голосе.

Оказывается, папа фанат баскетбола. Жаль, что Джеффри не остался с нами посмотреть телевизор. Я не могу перестать глазеть на папу и как завороженная следить за каждым его движением, но брат почему-то не может находиться рядом с ним. Как только наши «семейные посиделки» закончились, он тут же скрылся в своей комнате. И уже несколько часов оттуда не доносилось ни звука, даже привычного грохота музыки.

Так что я пытаюсь почувствовать его, что совершенно не трудно сделать. Я много тренировалась включать и отключать свою эмпатию после маминого урока. Поэтому мне удается почти не обращать внимания на пульсирующий венец папы, который он старается сдерживать, и я направляю свое сознание наверх, в комнату Джеффри.

Брат сходит с ума. Ему плевать, почему родители это сделали. Он не может перестать злиться, хоть и пытается успокоиться. Он считает, что они оба предали нас. И его не интересуют их мотивы. Главное, что они лгали нам.

Вот только ему больше не хочется играть по правилам. Он устал от этого. Ему надоело чувствовать себя пешкой на какой-то божественной шахматной доске.

И я понимаю, что какой-то частью души разделяю его чувства. Но трудно злиться, когда от одного присутствия папы тебя затапливает такая радость, что все темные мысли и обиды исчезают из головы. Это кажется несправедливым, будто мне не позволено испытывать то, что я чувствую. Вот только я, к сожалению, даже не могу обидеться за это на папу.

– Мне кажется, мы бы смогли справиться с этим, – говорю я маме чуть позже, когда помогаю ей дойти из ванной до кровати.

Есть что-то неправильное во всем этом. В ее крошечных, неуверенных шагах, в том, что она не может сходить в туалет без чьей-то поддержки. И маме это тоже не нравится. Каждый раз, когда ей приходится просить нас о помощи, на ее лице появляется такое мрачное выражение, словно, будь у нее возможность, она бы ни за что не позволила нам увидеть ее такой.

– С чем? – спрашивает она.

– С правдой. Что наш папа ангел. Что мы Триплары. Со всем этим. Мы бы смогли сохранить это в тайне.

– Ну-ну, – бормочет она. – Ведь у тебя это так хорошо получается.

– Если бы я знала, что речь идет о жизни и смерти, то держала бы рот на замке, – возмущаюсь я. – Не надо считать меня идиоткой.

Я откидываю одеяло и осторожно придерживаю маму, пока она опускается на кровать. А затем натягиваю одеяло до талии и разглаживаю его.

– Я не могла рисковать, – говорит она.

– Почему?

Она жестом просит меня сесть, и я опускаюсь на край кровати. Мама закрывает глаза, а когда открывает вновь, я вижу в них неодобрение.

– Где твой отец?

– Куда-то пропал. Куда он вообще ходит?

– Наверное, у него есть дела.

– Ага. Например, поджечь куст для Моисея[15], – язвлю я.

Мама улыбается, а затем говорит:

– Мардж Уиттакер, тысяча девятьсот сорок девятый год.

И лишь через секунду до меня доходит, о чем она говорит.

– Ты имеешь в виду тот отрезок жизни, что был до Марго Уитфилд?

– Да.

– Мардж. Мило. Ты всегда выбирала разные варианты имени Маргарет? – спрашиваю я.

– Почти всегда. Если только не приходилось от кого-то скрываться. Но мы сейчас говорим о Мардж Уиттакер и о том, как она влюбилась.

Отчего-то я сразу понимаю, что она говорит не о папе. Думаю, мама решила рассказать о том периоде, когда чуть не вышла замуж. Судя по тому, что она говорила раньше, это произошло как раз в пятидесятые годы.

– И в кого же? – тихо интересуюсь я, так и не разобравшись, действительно ли мне хочется это знать.

– Роберт Тернер. Ему было двадцать три года.

– А тебе… Я быстро подсчитываю в уме. – Почти шестьдесят. Мама! А ты, оказывается, любишь молоденьких.

– Роберт был Трипларом, – говорит она. – Я мало кого знала из обладателей ангельской крови, если не считать Бонни и Уолтера, с которыми познакомилась, когда мне было тринадцать и я еще сама не понимала, что принадлежу к их числу, да Билли, которую повстречала во время Первой мировой войны. Но ни один из них не был похож на Роберта. Казалось, его силы безграничны. В один прекрасный день, когда я работала секретаршей, он просто зашел в мой кабинет и пригласил на ужин. Естественно, меня это сильно удивило, потому что мы никогда раньше не встречались. Помню, как спросила его, с чего он решил, что я соглашусь поужинать с совершенно незнакомым человеком. И он ответил, что хорошо меня знает. Что видел меня во сне. Он знал, что мне нравится китайская кухня, в какой ресторан мы пойдем, что я закажу свинину в кисло-сладком соусе и какое предсказание попадется в моем печенье. Мне пришлось согласиться, чтобы проверить, так ли это.

– И он оказался прав, – говорю я.

– Да.

– И что там было? В твоем предсказании?

– Ох. – Она смеется. – «Вскоре в вашей жизни наступит волнующее событие». А у него: «Тот, кто умеет смеяться над собой, всегда найдет повод для смеха». И они оба оказались правдивы.

– Ты была частью его предназначения?

– Да. Думаю, он должен был найти меня.

– И что с ним случилось? – спрашиваю я через минуту, чувствуя, что это ничем хорошим не закончилось.

– О нем узнали Чернокрылые. А когда Роберт отказался присоединиться к ним, они его убили. И Семъйяза тоже был там. Я умоляла его помочь нам, но… он ничего не сделал. Просто стоял и смотрел.

– Ох, мама…

Она качает головой.

– Вот что могло случиться, – говорит она. – Ты должна понимать, что происходит, когда Чернокрылые узнают о Трипларах. И бороться за свою жизнь до конца.

На следующее утро Билли, как обычно, отвозит нас в школу. С появлением папы все, кроме Джеффри, стали более спокойно относиться к появлению Семъйязы. Может, Чернокрылый и силен, но папу не сдерживает скорбь, а значит, он должен быть вдвое сильнее, поддерживаемый словом Господа и тому подобным. Мы почти не разговариваем, погруженные в свои собственные мысли, пока Билли не спрашивает:

– Ну, как вы держитесь?

Джеффри не отводит взгляда от окна и делает вид, будто не услышал ее. Она смотрит на меня.

– Сама не понимаю, – отвечаю я.

– Да уж, такие новости получаешь не каждый день.

– Это точно.

– Но это хорошая новость, – говорит она. – Твой отец – истинный ангел. Ты ведь понимаешь это?

Звучит так, будто это нечто хорошее. За исключением того, что мы с Джеффри были рождены для какой-то определенной цели.

– Но прямо сейчас это воспринимается несколько странно.

Билли бросает взгляд на Джеффри в зеркало заднего вида.

– Эй, галерка, есть кто живой?

В ответ раздается ворчание. Обычно у Билли получается очаровать Джеффри и выманить у него случайную улыбку, в каком бы настроении тот ни находился. Думаю, всему виной то, что она очень милая. Но сегодня брат совершенно не в духе.

– Конечно, странно, – говорит Билли мне. – Ведь ваш мир в одно мгновение перевернулся с ног на голову.

– Ты когда-нибудь встречала Трипларов? – через минуту спрашиваю я.

– Да, – подумав и почесав затылок, отвечает она. – Двоих, если не считать тебя и зануду с заднего сиденья, за все мои сто двенадцать лет жизни на земле.

– А они чем-то отличались? Ну, от других обладателей ангельской крови?

– Честно говоря, я не очень хорошо их знала. Но выглядели и вели себя они так же, как и все остальные.

– Тебе сто двенадцать лет? – вдруг спрашивает Джеффри.

Милая улыбка на лице Билли сменяется озорной.

– Разве мама тебя не учила, что неприлично спрашивать у женщины ее возраст?

– Ты только что сама это сказала.

– Тогда зачем ты переспрашиваешь? – парирует она.

– Значит, тебе осталось жить всего восемь лет, – бурчит он, не отрывая взгляда от коленей.

Я чувствую легкую тоску от мысли, что Билли умрет через восемь лет. Ведь это означает, что она не так уж долго пробудет в моей жизни. Меня немного утешало, что после смерти мамы Билли останется с нами. Что в ее лице нам удастся сохранить крошечный кусочек мамы, потому что они провели вместе много времени и у них осталась куча воспоминаний об этом.

– Восемь лет – это не так уж и много, – говорю я.

– Но их вполне хватит для того, что я запланировала.

– И для чего же?

– Во-первых, мне хочется узнать вас получше. Я никогда не соглашалась с этой частью гениального плана ваших родителей. И знаешь, когда ты был карапузом, я меняла тебе подгузники.

Она подмигивает Джеффри, и тот краснеет.

– Не поймите меня неправильно. У них были свои причины оградить вас от общения с обладателями ангельской крови. И это важные причины. Но зато теперь я могу проводить время с вами. Сходить на ваши выпускные. Помочь вам собрать вещи в университет. Я слышала, ты, Клара, едешь в Стэнфорд?

– Да. В Стэнфорд.

Я уже отправила подтверждение. Ведь, по словам Анджелы, мне суждено туда попасть.

Билли кивает.

– Мэгс всегда нравился этот университет.

– А ты училась с ней?

Она фыркает.

– Боже, нет, конечно. У меня никогда не хватало терпения ходить на занятия. Так что моими учителями стали ветер, деревья, ручьи и реки.

Мы сворачиваем на школьную парковку.

– И на этой ноте позвольте откланяться, – с улыбкой говорит Билли. – А вам пора чему-нибудь научиться.

Мне хочется рассказать Такеру о папе, но каждый раз, когда я пытаюсь придумать, что сказать, то даже в моей голове это звучит глупо: «Знаешь, вчера в город приехал мой отец. И он оказался ангелом. Что делает меня невероятно особенной даже по меркам обладателей ангельской крови. Представляешь?»

Я бросаю на него взгляд. Похоже, Такер внимательно слушает учителя политологии. И даже этот сосредоточенный вид ему идет.

«Препод собирается устроить тебе опрос», – мысленно говорит мне Кристиан.

Я выплываю из собственных мыслей и поворачиваюсь к мистеру Андерсону.

– Итак, кто знает, какие права были включены в Первую поправку? Клара, скажешь нам?

– Хорошо. – Я опускаю взгляд на свою чистую тетрадь.

«Конгресс не должен издавать законы, касающиеся установления религии; запрещающие свободу вероисповедания; ограничивающие свободу слова, печати и право народа на мирные собрания и обращения к правительству с петициями об удовлетворении их жалоб», – приходит мне на выручку Кристиан.

Я озвучиваю его слова классу.

– Молодец.

Похоже, мистера Андерсона впечатлило, что я это запомнила. Так что он спрашивает другого ученика, и я выдыхаю. А затем улыбаюсь Такеру, который смотрит на меня с таким видом, будто не может поверить, что ему досталась такая гениальная девушка.

«Спасибо», – повернувшись к Кристиану, мысленно благодарю я.

Он кивает.

Моя эмпатия мигает и за минуту разгорается во всю силу, как одна из ламп дневного света над головой. А затем меня окутывает скорбь. И одиночество. И горечь оттого, что в жизни больше не случится ничего хорошего. Поле, на котором стоит Семъйяза, залито солнечным светом, но он не чувствует этого тепла, запаха молодой травы под ногами и свежести, витающей в воздухе после весеннего дождя, а также дуновений ветра. Вся эта красота принадлежит свету. Но не ему.

Мне пора бы привыкнуть к его появлениям и к тому, как он на меня влияет.

«Чернокрылый снова здесь?» – вновь объявляется Кристиан.

Видимо, он почувствовал мое беспокойство. Так что я в ответ мысленно киваю.

«Что нам делать?»

«Ничего. Лучше всего игнорировать его».

И тут мне в голову приходит мысль, что, возможно, это не так. Я выпрямляюсь и поднимаю руку, а затем прошу у мистера Андерсона разрешения выйти из класса, туманно намекая, что мне срочно нужно в туалет по девчачьим делам.

«Куда ты собралась? – встревожившись, спрашивает Кристиан, когда я начинаю собирать свои вещи. – И что задумала?»

«Не переживай. Я хочу позвонить папе».

Я звоню домой из учительской. Трубку поднимает Билли.

– Неприятности? – тут же спрашивает она.

– Папа рядом?

– Да, сейчас позову.

В трубке повисает молчание, затем до меня доносятся приглушенные голоса и тихие шаги.

– Да, Клара, – говорит папа. – Что случилось?

– Семъйяза здесь. И я решила, что ты захочешь узнать об этом.

Он на мгновение замолкает.

– Буду у тебя через минуту, – наконец отвечает он.

И ему буквально требуется минута, чтобы добраться до школы. Я едва успеваю дойти до одной из лавочек в вестибюле, когда он заходит в парадные двери.

– Ты что, прилетел сюда? – вперившись в него взглядом, спрашиваю я.

– В каком-то смысле.

– Ничего себе.

– Покажи мне, где он.

В его глазах отражается злость, которая отчего-то кажется мне знакомой, словно я видела подобное выражение раньше. Но когда? Мы выходим на улицу, пересекаем парковку и подходим к полю. Я невольно задерживаю дыхание, когда папа без колебаний переступает через заборчик на неосвященную землю.

– Оставайся здесь, – приказывает он.

И я беспрекословно слушаюсь его.

Семъйяза в человеческом обличье застыл на дальнем краю поля. Он боится, и именно его страх порождает воспоминания о дне пожара. Когда мама сказала, что ее будут искать, Семъйяза тут же представил себе двух Белокрылых. У одного из них были рыжие волосы, а у другого, разозленного и окутанного сиянием, – светлые, и он держал в руках пылающий меч.

Это был папа.

Семъйяза замер и молчит. Он стоит совершенно неподвижно, а его страх разлетается вокруг вместе со скорбью и унижением из-за того, что он так сильно испугался.

Папа делает еще несколько шагов к нему и останавливается.

– Семъйяза.

Мужское обличье, которое носит Семъйяза, на фоне великолепия отца кажется прозрачным и фальшивым. Волосы отца блестят в лучах солнца, а кожа светится. Семъйяза выглядит бледным заморышем по сравнению с ним, но все же пытается усмехнуться.

– Что ты забыл здесь, Князь Света? И почему тебя так волнует это девушка, ведь в ней не так много ангельской крови?

Он явно решил сыграть роль главного злодея в этом спектакле.

– Я забочусь о ее матери, – отвечает папа. – И уже предупреждал тебя об этом.

– Да, и мне все еще интересно, какие отношения связывают вас с Маргарет?

Сияние папы слегка притухает.

– Я обещал ее отцу присмотреть за ней, – говорит он.

Ее отцу? Черт возьми, что еще они от меня скрывают?

– И все?

– Не будь дураком, – качая головой, говорит папа. – Убирайся отсюда и не смей больше тревожить ни ребенка, ни его мать.

– Ты имеешь в виду «детей»? Ведь есть же еще мальчик.

– Оставь их в покое, – говорит папа.

Семъйяза колеблется, но я не сомневаюсь, что он не станет драться с папой. Он не настолько безумен. Но Чернокрылый все же поднимает подбородок и на несколько секунд встречается взглядом с серебристыми, словно ртуть, глазами папы.

– Трудно не влюбиться в них, верно? – с улыбкой спрашивает он. – Кажется, в тебе тоже есть что-то от Хранителей, Михаил.

Сияние, окутывающее папу, усиливается. Он что-то шепчет, но слова не долетают до меня, а затем появляются его крылья. Такие огромные и настолько белые, кристально-белые, что на них даже больно смотреть в лучах солнца. Я никогда не видела ничего более величественного, чем папа, – все в горле сжимается от этого слова – это создание добра и света, вставшее на мою защиту. Он мой отец, а значит, я часть его.

– Я раздавлю тебя, – тихо говорит он. – Уходи и не возвращайся.

– Не надо так волноваться, – отвечает Семъйяза, отступая назад. – В конце концов, я любовник, а не воин.

После этих слов он закрывает глаза и исчезает.

Папа прячет крылья, а затем возвращается ко мне на парковку.

– Спасибо, – говорю я.

Вот только в его глазах отражается печаль.

– Не благодари меня. Я только что подверг тебя большей опасности, чем ты думаешь, – отвечает он, а затем продолжает совершенно другим тоном: – А теперь мне бы очень хотелось познакомиться с твоим парнем.

Мы дожидаемся, пока прозвенит звонок и ученики наводнят коридоры. Они обходят нас стороной, оставляя папе много места, но все же бросают на него взгляды.

Папа выглядит немного напряженным.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Интересно, понял ли он смысл слов Семъйязы о том, что в папе что-то есть от Хранителей.

– Да, все отлично, – говорит он. – Просто в окружении стольких людей мне приходится прилагать много усилий, чтобы скрывать венец. Иначе они попадали бы на колени, чтобы показать свое почтение.

Он говорит с весельем в голосе, но я знаю, что он совершенно серьезен.

– Нам не обязательно оставаться здесь. Если хочешь, можем уйти.

– Нет, я хочу познакомиться с этим ребенком, с Такером.

– Папа, Такер не ребенок.

– Может, это ты не хочешь, чтоб я с ним знакомился? – спрашивает он с легкой улыбкой на лице. – Боишься, что я напугаю его?

Да.

– Нет, – вру я. – Но постарайся этого не делать, хорошо? Он и так довольно спокойно реагировал на все безумие, что творилось с нами. И мне не хочется на него давить.

– Договорились. Никаких угроз его жизни, если он будет порядочно вести себя с моей дочерью.

– Папа! Я серьезно.

В конце коридора появляется Джеффри. Он, улыбаясь, болтает со своими приятелями. А затем замечает нас. Улыбка тут же исчезает. После чего брат разворачивается и уходит в другую сторону.

Папа смотрит ему вслед.

– Джеффри успокоится, – говорю я.

– Показывай, куда идти, – рассеянно кивнув, отвечает он. – Обещаю, буду вести себя хорошо.

– Ну, тогда пошли. Его шкафчик неподалеку отсюда.

Мы сворачиваем в один из коридоров и направляемся к шкафчику Такера. Как я и ожидала, он стоит рядом, листая тетрадь. Видимо, пытается запомнить как можно больше испанских слов перед контрольной.

– Hola, – прислонившись к соседнему шкафчику, здороваюсь я.

Все внутри сжимается от нервозности. Я собираюсь познакомить своего парня с отцом. А это невероятно важное событие.

– Привет, – не поднимая глаз, говорит Такер. – Что случилось на политологии? Куда ты сбежала?

– Нужно было кое с чем разобраться.

– Как по-испански будет «бездельница»? – криво усмехается он. – Наверное, mi novia, la chica hermosa que huye.

Вот только это означает: «Моя девушка красавица, но убегает».

– Такер.

– Прости, – говорит он, все еще не отрываясь от тетради. – Я просто с ума схожу из-за этой контрольной. Клянусь, мои ладони вспотели, а сердце колотится как сумасшедшее. Кажется, у меня сейчас случится паническая атака. Правда, у меня никогда их раньше не было, так что я не знаю, как они происходят. Но у меня осталось меньше трех минут, чтобы запомнить как можно больше.

– Ты можешь уделить мне хотя бы две секунды? Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Он поднимает глаза и натыкается на папу, стоящего за моей спиной. А затем замирает.

– Такер, это мой отец, Михаил. Папа, это Такер Эйвери.

Папа улыбается и протягивает руку. Такер тяжело сглатывает и, не сводя с отца пристального взгляда, пожимает ее.

– Приятно познакомиться, сэр, – произносит Такер, а затем поворачивается ко мне. – Твой отец?

– Он появился вчера, чтобы помочь нам после того, как мама…

– Приятно познакомиться, – очень дружелюбно говорит папа.

Кажется, он всегда так говорит. Он вообще очень дружелюбный парень.

– Я так много о тебе слышал. Прости, что отвлекаю от учебы, но мне захотелось познакомиться с молодым человеком, который похитил сердце моей дочери.

Я кошусь на папу, заметив, как он выделил слово «похитил».

– Я тоже рад познакомиться с вами, сэр, – отвечает Такер. – Вы ведь преподаете физику в Нью-Йоркском университете, верно?

Я поворачиваюсь к папе. Мы еще не обсуждали с ним эту ложь.

– Я взял творческий отпуск, – спокойно говорит папа.

Очень спокойно.

– Ну, эм, боже, очень мило, что вы приехали помочь, – запинаясь, выдавливает Такер. Он явно не знает, что еще сказать. – И я, ну, действительно восхищаюсь вашей дочерью.

Что-то явно не так. Лицо Такера побледнело. Скорее даже позеленело. А на лбу проступил пот. Кажется, несмотря на старания папы, от его венца Такеру плохо. А значит, пора уходить.

– Что ж, я рада, что вы познакомились, но у Такера через минуту важная контрольная, так что нам пора идти.

Я хватаю папу за руку, чтобы утащить его прочь, но перед этим в последний раз смотрю на Такера, надеясь, что он поймет по моему лицу, как мне жаль, что я свалила это все на него.

– Позвони мне позже, хорошо?

– Ладно, – отвечает он.

Но не утыкается вновь в тетрадь по испанскому языку. А прислоняется к шкафчику и, не обращая внимания на звонок, еще долго переводит дыхание.

16

Кубики мороженого в рожках

Когда мы заходим в зал, Анджела играет на скрипке. Ей нравится делать это на сцене «Розовой подвязки» под светом прожекторов, когда музыка заполняет пустой театр. И сейчас незнакомая, красивая, но навязчивая мелодия окутывает нас с папой, пока мы замерли у входа. Так что неудивительно, что, когда последняя нота стихает, мы начинаем аплодировать. Анджела опускает скрипку и прищуривается, стараясь рассмотреть нас в темноте.

– Классная песня, Эндж, – кричу я.

– Ах, Клара, это ты. Боже, ты меня напугала. Мне казалось, ты под домашним арестом. Но не подумай ничего такого, я очень рада тебя видеть. На этой неделе я изучала дикие теории, которые высказывал историк, анализировавший Книгу Еноха в начале прошлого века. Увлекательное чтение.

– У меня тоже есть новости. Можешь спуститься?

Она быстро преодолевает лестницу. Ничто так не мотивирует Анджелу, как новости. И как только ее глаза привыкают к тусклому освещению в зале, она замечает папу.

– Срань господня!

– Не совсем.

Стоит признать, мне нравится удивлять Анджелу.

– Вы истинный ангел, – выпаливает она.

– Здравствуй, – говорит папа. – Меня зовут Михаил. И я отец Клары.

Недолго мы скрывали это от всех. Что удивительно, ведь родители так старательно скрывали это от нас. Но не прошло и дня, как он представляется всем моим отцом, словно это нечто само собой разумеющееся. Думаю, все дело в том, что папа не способен скрывать свою сущность.

– Отец Клары… – Глаза подруги становятся размером с блюдца. – Отец…

– Да.

– Но это означает…

– Что мы очень сильно доверяем тебе, Анджела, – говорит он. – И ты должна скрывать это от всех.

Она кивает с невероятно серьезным видом.

– Хорошо. Конечно, я буду держать это в тайне.

Они улыбаются друг другу.

– Ничего себе. Этого я точно не ожидала. – Подруга поворачивается ко мне. – Только не говори, что всегда об этом знала.

– Нет. Я узнала обо всем только вчера. Когда он появился на пороге.

– Не могу поверить.

– Да я сама еще не верю.

Анджела тут же поворачивается к папе.

– Итак, что вы думаете о «Енохе»?

Он с минуту решает, что ответить.

– Енох был хорошим человеком. Он мне нравился. Хотя и позволял пользоваться своей добродетелью.

Думаю, Анджела спрашивала про книгу.

А папа рассказал про человека.

– Так, значит, ты не Квартариус, – говорит она.

В ее голосе слышатся странные нотки, отчего я поворачиваюсь к ней. Но ее лицо ничего не выражает, как будто она старательно пытается скрыть свои эмоции.

Свою зависть. Ничего себе. Зависть настолько сильную, что я чувствую ее, не прилагая никаких усилий. Все это время она считала себя сильнее меня. Она – Димидиус, а я была всего лишь Квартариусом, и эй это нравилось.

А сейчас… она даже не знает, как правильно меня называть. К тому же сейчас со мной рядом отец, и он не только красивый, сильный, добрый и готов позаботиться обо мне, но еще и знает больше, чем все покрытые пылью древние книги в мире. Потому что мой отец старше всех покрытых пылью древних книг в мире.

Ее зависть ощущается как что-то неприятное в голове.

– Только давай не будем устраивать мелодраму, – говорю я. – Это не так уж и важно.

– Это очень важно! – восклицает она, а затем ахает. – Ты читала мои эмоции. Использовала свою эмпатию.

– Прости. Но тебе не кажется, что немного глупо думать подобное обо мне?

– Ты не должна была это делать, – начинает она, но затем вспоминает, что рядом с нами стоит мой отец, и замолкает.

Ее лицо становится мертвенно-бледным, а затем из ее волос вырывается голубая искра, которая напоминает фейерверк в полутьме театра.

– Это вышло случайно, – оправдываюсь я.

Черт, теперь она разозлилась.

– Было очень приятно с вами познакомиться, мистер Гарднер, – говорит Анджела. – Но мне нужно вернуться к репетиции. – Она поворачивается ко мне. – Ты знаешь, где выход.

– Знаю.

Я поворачиваюсь к двери.

– Пойдем, пап. Нам пора.

– Я тоже рад с тобой познакомиться, Анджела, – говорит папа. – Ты именно такая, как описывала Мэгги, слишком невероятная для того, кому так долго пришлось справляться со всем в одиночку.

– Спасибо, – выдавливает подруга, не в силах продолжать злиться рядом с ним.

Да, перед папой трудно устоять.

После этого папа учит меня становится невидимой. Хотя «учит» слишком громко сказано. Это очень сложно и как-то связано с преломлением света. А папа рассказывает мне об этом так, словно это формула, которую какой-нибудь ученый в будущем выведет маркером на окне. Так что я не понимаю и половины. Но потом папа переходит к практике. И делает нас обоих невидимыми, что оказывается очень удобным, если вам хочется куда-нибудь полететь, не привлекая внимания зевак. Это даже круче теории Джеффри про белых птиц.

После общения с Анджелой мое настроение упало, но трудно злиться, когда отец излучает радость, пока мы вместе парим в небе, а ветер несет нас вперед, словно мелодию песни. Я так давно не летала, что даже испугалась, вдруг позабыла, как это делается, но с папой это оказалось так же просто, как дышать. Мы то спускаемся по спирали до самых верхушек деревьев, то взмываем к облакам и, пронзая их, устремляемся все выше и выше, пока не становится трудно дышать из-за разреженного воздуха. А затем парим.

Через какое-то время мы оказываемся у автосалона в Айдахо-Фоллс. Вслед за папой я опускаюсь на пустырь за зданием, и он вновь делает нас видимыми.

Думаю, Анджела обмочилась бы от счастья, если бы увидела это. Но так ей и надо. Хотя я раньше тоже завидовала. Все это время я считала ее сильнее и думала, что у нее все всегда под контролем. Она обо всем узнавала раньше меня. Даже о смерти моей мамы. Она быстрее освоила полет. И умела менять форму своих крыльев. А еще встречала настоящего ангела и проводила лето в Италии.

– Не зацикливайся на этом, – говорит папа. – Ее реакция была вполне нормальной. Как и у тебя раньше.

– Ты умеешь читать мысли?

– Да. Но с чужими эмоциями я справляюсь лучше. Как и ты.

Как и я. От мысли, что мы в чем-то похожи, пусть даже в такой мелочи, я невольно начинаю качать головой.

– Итак, мы в Айдахо-Фоллс.

Я бросаю взгляд на часы. Сейчас четыре, и нам потребовалось всего двадцать минут, чтобы преодолеть расстояние, которое занимает двухчасовая поездка на машине. Мы быстро летели.

– И что мы тут будем делать? – спрашиваю я.

– Выбирать тебе новую машину.

Какая девушка в здравом уме откажется от такого подарка?

Папа оказывается еще и настоящим торгашом. Думаю, мы заполучили самую низкую цену на новенький белый «Суббару-Форестер», на котором затем и уезжаем.

Я сажусь за руль, потому что вождение – еще один навык, которым папа давно не пользовался. Интересно, насколько часто мы будем теперь проводить вместе время? Или, как только мама умрет, он тоже исчезнет?

– Я пробуду здесь столько, сколько захочешь, – говорит он. – Конечно, не каждую секунду в твоем измерении, но в каком-то смысле я всегда буду рядом.

– Это как-то связано со временем, верно? Мама пыталась мне объяснить.

– Смотри, для тебя время – это последовательность событий, которые можно изобразить линией на бумаге. Одно мгновение следует за другим, как точка А соединяется с точкой Б, а затем В. Но там, откуда я родом, нет никаких линий. Мы и есть бумага.

– Вот теперь я совсем запуталась.

Я подъезжаю к автозаправке с небольшим магазинчиком «Рейни-Крик-Кантри».

– Когда-нибудь поймешь.

– С нетерпением жду этого момента.

– Где мы? – спрашивает папа.

– В Суон-Вэлли. Ты обязательно должен попробовать их кубики мороженого в рожках.

– Кубики мороженого? – повторяет он, а на его лице не отражается и капли эмоций, словно это еще одна новомодная вещь, о которой он раньше не знал.

– Оказывается, ты не все знаешь. И я тоже могу тебя кое-чем удивить.

Мы забираем мороженое, которое с помощью специальных совков формируют в идеальные кубики. Папа выбрал мятно-шоколадное, а я – клубничное.

– Когда ты была маленькой, я называл тебя своей клубничной девочкой, – говорит он, когда мы выходим из магазина. – Твоя мама посадила грядку клубники на заднем дворе в Маунтин-Вью, и мы частенько находили тебя там, перемазанную в соке. Думаю, Мэгги потратила немало времени, отстирывая пятна с твоих крошечных нарядов.

– Я этого не помню.

Я веду его вокруг здания и опускаюсь на скамейку. Папа замирает на минуту у меня за спиной, а затем садится рядом. Мы смотрим на горы в свете заходящего солнца, прислушиваемся к журчанию небольшого ручья, протекающего неподалеку, и к реву проезжающих по шоссе машин, которые задают своеобразный ритм.

– Я вообще мало что помню, – признаюсь я.

– Знаю. Ты ведь была еще маленькой.

– Я помню, как ты брился.

Папа улыбается.

– Да. Тебя всегда это очаровывало. И ты тоже хотела это делать. Слава богу, твоей маме пришла в голову идея сделать бритву из старых кредитных карточек, после чего ты садилась на стульчик в ванной и брилась вместе со мной.

– Странно, что ангелу необходимо бриться.

Он проводит по гладкому подбородку.

– Мне и не нужно. Хотя иногда моя должность вынуждает отпускать бороду.

«Моя должность», – я мысленно прокручиваю это слово.

– Но в те дни, когда я жил с твоей матерью, для меня все было по-другому. Мне приходилось бриться, мыться, есть и пить.

– А сейчас нет?

– Сейчас нет. Потому что мне этого не нужно.

Он откусывает большой кусок мороженого и принимается хрустеть вафельным рожком. По его подбородку стекает капля, и я протягиваю салфетку, чтобы папа мог вытереться.

– Потому что у тебя есть другое тело.

– У нас у всех есть две ипостаси, – говорит он. – Душа и тело.

– Раз тело настоящее, то душа… призрачная, – предполагаю я.

– У людей да. Тело твердая оболочка, а душа – прозрачная. Пока они не разделятся. После этого тело обращается в прах, а душа переходит в другое измерение. И уже там принимает твердую оболочку.

– А у меня? – спрашиваю я. – На что похожа моя душа? Ты ее видишь?

– Она прекрасна. – Папа улыбается. – У тебя восхитительная душа. Как и у твоей матери.

На улице сгущаются сумерки. В нескольких метрах от нас начинает стрекотать одинокий сверчок. «Нужно ехать домой», – думаю я. До дома еще больше часа езды. Но я не встаю.

– А мама… попадет на небеса?

Он кивает, а его лицо светлеет. И тут я понимаю, что он рад ее смерти. Ведь если мама вознесется на небеса, то они, скорее всего, смогут видеться постоянно. Одна эта мысль наполняет папу счастьем, но он старается заглушить эти чувства и понять мои.

– Ее тело исчезает, – говорит он. – Так что вскоре она от него откажется.

– А я смогу навещать ее?

В моей груди расцветает надежда. Мы умеем пересекать грани, я же знаю это, мы можем переноситься на небеса и обратно. Мама уже бывала там, по крайней мере один раз. Так что и я смогу туда попасть. И мне было бы не так грустно, если бы я могла время от времени видеться и общаться с ней. Вновь слышать ее советы, шутки и остроумные замечания. А значит, я ее не потеряю.

– Ты можешь отправиться на небеса, – говорит он. – Триплары способны перемещаться между мирами. Димидиус не сможет сделать этого самостоятельно, но Триплары могут научиться этому и путешествовать в одиночку.

Это так радует меня, что аж хочется смеяться.

– Но ты вряд ли увидишь свою мать, – продолжает папа. – Когда она покинет этот мир, для нее начнется новое путешествие, и ты не сможешь сопровождать ее.

– Но почему?

Я понимаю, что мой голос сейчас больше напоминает хныканье трехлетки, которому хочется к маме, но ничего не могу с собой поделать. Я вытираю внезапно проступившие на глазах слезы, которые еще больше раздражают меня. А затем вскакиваю на ноги и выбрасываю остатки мороженого в урну.

Папа ничего не говорит, отчего я чувствую себя еще более нелепо.

– Нам пора, – объявляю я. – Все будут гадать, куда мы пропали.

Папа доедает рожок и идет за мной к машине.

Следующие полчаса мы проводим в тишине, пока едем мимо сверкающих фермерских домов, которые стоят в стороне от дороги, и разгуливающих по темным полям лошадей. Затем мы заезжаем в сосновый бор и добираемся до указателя на Титон-Пасс, где стоит указатель на Джексон-Хоул. Папа не выглядит сердитым, словно он уважает мое желание собраться с мыслями. Я ценю это, но при этом чувствую себя еще более глупо.

– Прости, – наконец не выдерживаю я, когда мы начинаем спускаться со склона к Джексону.

– Я люблю тебя, Клара, – говорит он через несколько мгновений. – И хочу, чтобы ты это чувствовала. Хорошо?

– Да.

– И обещаю тебе, что однажды ты снова увидишь свою маму.

Это радует, ведь папа из тех парней, которые никогда не нарушают свои обещания.

Во время ужина, на котором собрались мы с папой и Джеффри, царит тишина. Брат практически заглатывает еду, чтобы поскорее скрыться в комнате. От этого папа грустит, ну, или испытывает что-то, наиболее близкое к грусти из арсенала ангелов.

– Мне понравилось, как мы сегодня пообщались, – говорит он, когда мы принимаемся загружать посудомоечную машину. – Мне всегда этого хотелось.

– Раньше ты мне звонил, – напоминаю я. – Но мне казалось, что разговаривать тебе не хочется.

– Мне было трудно притворяться, – говорит он, опустив взгляд.

– Ты имеешь в виду – лгать мне?

– Да. Потому что для нас это неестественно. Это причиняет боль.

Я киваю. В этом есть смысл. Наконец я понимаю, почему наши разговоры были столь неуклюжими.

Конечно, это не возместит потерянное нами время. Но это помогает.

Улыбнувшись папе, я извиняюсь и отправляюсь в свою комнату, чтобы сделать домашнее задание. Но не проходит и десяти минут, как на крыше объявляется Кристиан. Он подходит к окну и, посмотрев на меня, стучит по стеклу.

Я открываю.

– Ты не должен здесь появляться. Это небезопасно. Ты не забыл, что где-то там бродит Чернокрылый?

Он обводит меня внимательным взглядом.

– Странно, но мне показалось, что сегодня Семъйязу прогнал ангел. И я решил, что теперь здесь безопасно.

– Ты это видел?

– Я подошел к окну в конце коридора на втором этаже. И это выглядело довольно впечатляюще. Особенно крылья.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому выпаливаю глупость:

– Хочешь зайти?

Кристиан колеблется. Он никогда раньше не бывал в моей комнате.

– Ладно.

На меня накатывает смущение оттого, насколько девчачьей выглядит моя комната и как много в ней розовых вещей. Я быстро кидаю под кровать розового плюшевого мишку, а затем хватаю бюстгальтер со спинки кровати и пытаюсь незаметно забросить его в корзину для белья. После этого заправляю выбившуюся прядь волос за ухо и старательно отвожу взгляд от Кристиана.

Он, кажется, смущен не меньше меня, не зная, что делать в подобной ситуации. И именно в этот момент раздается стук и в комнату заходит папа, усугубляя наше состояние.

– О, привет, – глядя на Кристиана, говорит он.

– Папа! Это… ну…

– Кристиан Прескотт, – подсказывает папа. – Эти глаза трудно не узнать.

Мы с Кристианом смотрим друг на друга, сбитые с толку этим заявлением. А затем меня охватывает беспокойство от мысли, что Кристиан решит, будто я, как влюбленная дурочка, рассказывала папе о его глазах.

– Меня зовут Михаил. Я отец Клары, – протягивая руку, представляется папа.

Забавно, что он говорит это так же спокойно, как и всегда. Кристиан не колеблется. Он обхватывает папину руку и пожимает ее.

– Просто невероятно, действительно невероятно, насколько ты похож на свою мать, – с улыбкой говорит папа.

– Вы знали мою маму? – Кристиан изо всех сил старается, чтобы его голос звучал спокойно.

– Довольно хорошо. Она была очаровательной женщиной. И очень хорошей.

Кристиан на минуту опускает глаза, а затем поднимает их и встречается с папой взглядами.

– Спасибо. – Он поворачивается ко мне и мгновение просто смотрит на мое лицо, будто увидел его впервые. А потом говорит: – Ну, мне пора идти. Я просто хотел убедиться, что с Кларой все в порядке, ведь она ушла посреди урока.

Папе явно нравится, что Кристиан присматривает за мной.

– Не уходи из-за меня. Лучше я вас оставлю, чтобы вы могли поговорить.

Так он и делает. И вдобавок еще закрывает за собой дверь. Какой отец оставит свою дочь-подростка вечером в одной комнате с парнем, да еще и закроет дверь? Ему определенно нужно прочитать несколько книг о воспитании детей. А может, он и не считает себя полноценным родителем. Или просто уверен, что Кристиан вполне адекватный и не станет делать ничего неуместного, зная, что где-то по дому бродит ангел.

– Итак, твой отец ангел, – через минуту говорит Кристиан.

– Как оказалось, да.

– Он показался мне крутым.

– Так и есть. Он круче, чем я когда-либо о нем думала.

– Я очень рад за тебя, – говорит он.

И это правда. Я чувствую это. Он искренне рад узнать, что у меня есть отец, который заботится обо мне, способен меня защитить и появился в трудную минуту, чтобы поддержать меня. А еще Кристиан хочет мне что-то сказать. И это ощущается так, будто он еле сдерживает слова, чтобы они не вырвались. Потому что, как только он их произнесет, они соединят нас сильнее, чем когда-либо.

– Так в чем же дело?

Он одаривает меня загадочной улыбкой.

– Я хочу отвезти тебя кое-куда завтра после уроков. Согласна?

– Конечно, – выдавливаю я, с трудом обретя голос.

– Хорошо. Спокойной ночи, Клара.

Он подходит к окну и вылезает наружу.

– Спокойной ночи, – шепчу я вслед, а затем смотрю, как он выпускает крылья, свои великолепные, пестрые крылья, и взлетает.

17

Я поцелую тебя

Всю ночь и следующий день я гадаю, куда Кристиан собирается отвезти меня, а когда он подходит к моему шкафчику после уроков, то даже колеблюсь. Не знаю почему. Может, из-за того, с каким спокойствием он смотрит на меня своими глазами с золотистыми искорками.

– Готова? – спрашивает он.

Я киваю, и мы выходим из здания. На улице нет и намека на Семъйязу. Должно быть, папа отпугнул его навсегда, потому что мама сняла «домашний арест» и разрешила нам с Джеффри выходить за пределы безопасных освященных земель.

Кристиан открывает пикап, и я забираюсь внутрь. Я специально не смотрю по сторонам и не выискиваю Такера, пока мы выезжаем со стоянки. Он позвонил мне вчера вечером, чтобы поговорить о моем отце, но ни один из нас не смог вымолвить и слова. Я не сказала ему, что мой отец – ангел, хотя он, скорее всего, сам догадался. Но знать об этом было бы слишком опасно для Такера, ведь Семъйяза мог бы попытаться вытащить информацию из его головы. Так что чем меньше он знает, тем лучше. К тому же вряд ли он еще в школе, потому что завтра у него соревнования по родео, и он отпрашивался с уроков, чтобы побольше потренироваться. Такер был чем-то озабочен, поэтому даже не спросил, какие у меня планы. А я не стала сама ничего говорить.

Кристиан выезжает из города и сворачивает на грунтовую дорогу, которая вьется по склону горы. Я замечаю вывеску и вытягиваю шею, чтобы увидеть, что на ней написано: «Кладбище Аспен-Хилл».

И от этих слов все внутри меня превращается в камень.

– Кристиан…

– Все в порядке, Клара.

Он съезжает на обочину и заглушает машину. А затем открывает свою дверь, выбирается наружу и поворачивается ко мне.

– Доверься мне.

Он протягивает мне руку.

Мне кажется, будто время замедлилось, пока я опускаю ладонь в его руку и позволяю ему вытащить меня из машины с водительской стороны.

Здесь очень красиво. Зеленые деревья, трепещущие сосны и великолепный вид на горы.

Я ожидала чего-то более мрачного.

Кристиан уводит меня с дороги в лес. Мы обходим могилы, большинство из которых больше напоминают куски мрамора с именами и датами. А затем мы подходим к лестнице, бетонным ступенькам посреди леса, с длинными, выкрашенными в черный цвет металлическими перилами с одной стороны. Мое сердце подпрыгивает к горлу, а перед глазами все туманится. Это же я чувствовала в прошлом году, когда у меня впервые появилось видение. Я так сильно прикусываю губу, что ощущаю привкус крови. Но в этот раз я не переношусь в день похорон мамы, а остаюсь здесь. С Кристианом.

– Сюда, – говорит он и слегка дергает меня за руку.

На этот раз мы не поднимаемся вверх по склону, не идем к вырытой могиле, в которую опустят маму, а проходим к маленькой белой мраморной скамейке в окружении двух осин, рядом с которыми растет единственная, идеальная белая роза.

Увидев цветок, Кристиан сдавленно смеется, а затем отпускает мою руку.

– Кажется, ты говорил, что этот куст розы никогда не цветет, – напоминаю я, глядя на надпись на скамейке: «Любящая мать, преданная сестра, верная подруга».

Радом в земле виднеется табличка – простой белый прямоугольник с именем: «Бонни Элизабет Прескотт», а ниже изображена роза. Никаких дат рождения или смерти, что неудивительно, ведь даже если Элизабет не дожила до преклонного ангельского возраста, ее дата рождения все равно вызвала бы недоумение.

– Она и не цветет, – отвечает Кристиан. – Сегодня это случилось впервые.

Он делает глубокий вдох и осторожно дотрагивается до белых лепестков, а потом смотрит на меня. В этот момент на его лице отражается столько эмоций, что я инстинктивно пытаюсь отгородиться от его чувств. Он знает что-то, что давно хочет мне сказать, нет, ему нужно сказать мне это.

– У моей матери были красивые волосы, – говорит он.

Что ж, я ожидала чего-то другого.

– Она была платиновой блондинкой. Я часто смотрел, как она расчесывает волосы. Она садилась за туалетный столик в спальне и расчесывала их до блеска. А еще у мамы были зеленые глаза. И она любила петь. Она все время пела. Казалось, она просто не могла ничего с собой поделать.

Кристиан опускается на скамейку. Я замираю рядом, наблюдая, как он погружается в воспоминания.

– Я думаю о ней каждый день, – говорит он. – И скучаю по ней. Каждый. Божий. День.

– Я знаю.

Он смотрит на меня с серьезным выражением в глазах.

– Я хочу, чтобы ты знала, что я буду рядом. Когда это случится с тобой. Если ты позволишь, я буду рядом с тобой каждую минуту. Обещаю тебе.

В последнее время мне часто дают обещания. Я киваю. А затем опускаюсь на скамейку рядом с Кристианом и смотрю на горы, едва различая белую вершину Гранд-Титон. Легкий ветерок теребит мои волосы, сдувая их на плечо Кристиана.

Это самое красивое место для кладбища. Здесь так спокойно, никакой суеты и забот, но ты не чувствуешь отстраненности. Потому что отсюда прекрасно видно город. Словно те, кто похоронен здесь, присматривают за нами. Кажется, это идеальное место для последнего пристанища тела мамы. И впервые за все это время мне удается вырваться из повторяющегося кошмара и представить, что произойдет после маминой смерти. После похорон, погребения и всего того, что будет в видении. Сейчас мне кажется правильным, что мы оставим ее здесь. Что ее тело будет лежать в таком прекрасном месте рядом с матерью Кристиана. А я, как и он, буду приходить сюда время от времени и приносить цветы.

Кристиан снова берет меня за руку.

– Ты плачешь.

Я подношу вторую руку к щеке и понимаю, что он прав.

Но, думаю, в этих слезах нет и капли грусти. Скорее уж они полны смирения.

– Спасибо, что привел меня сюда, – говорю я.

– Клара, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Он встает, но не отпускает моей руки, а замирает прямо передо мной. Послеполуденное солнце сияет в его волосах, окутывая ореолом. Мне приходится прищуриваться, чтобы смотреть ему в глаза.

– Твой папа ангел, а мама – Димидиус, – говорит он. Это означает, что ты Триплар.

– Откуда ты знаешь это название? – выдыхаю я.

Мне казалось, что это какой-то секрет.

– Мне рассказал дядя. Когда мне было десять лет, он усадил меня перед собой и поведал все о Трипларах, о том, как редко они появляются – по его словам, на земле могут одновременно жить лишь семь из них, – и как они сильны. И что их следует защищать любой ценой.

Может, именно поэтому Кристиан стремится защищать меня? Вот что на самом деле означали его слова: «Если ты позволишь, я буду рядом с тобой каждую минуту»? Может, его предназначение – стать моим телохранителем?

– Я уже несколько месяцев хочу сказать тебе это, – продолжает он. – Иногда мне казалось, что это вырвется из меня, как пришелец в фильме «Чужой».

– Подожди-ка, – останавливаю его я. – Что ты хотел мне сказать? Что я Триплар?

– Я знал это с того самого момента, когда я показывал тебе, как призвать венец в Клубе Ангелов. – Он проводит рукой по волосам и тяжело вздыхает. – Но догадывался об этом еще со дня пожара.

Я пристально смотрю на Кристиана. Как он мог понять, что я Триплар, если даже мне это было неизвестно?

– Я никогда и никому этого не рассказывал, – объясняет Кристиан. – Дядя постоянно вбивал мне в голову, что об этом никто не должен знать. Никто. Даже другие обладатели ангельской крови. Особенно обладатели ангельской крови. И он говорит, что нет никого, ни одного человека, которому мы можем доверять.

Он сжимает мою руку.

– Но дядя ошибается, – уверенно говорит он. – Хоть ты и говоришь, что не умеешь хранить секреты, но не сказала ничего Такеру, даже когда думала, что он умрет. А это требовало много усилий. Ты даже не представляешь, насколько сильная, Клара. Насколько потрясающая, красивая, смелая, саркастичная и веселая. И я думаю… – Кристиан делает глубокий вдох. – Мои видения вновь и вновь уверяют меня, что я могу тебе доверять. И я доверяю тебе.

Что-то меняется в выражении его лица. Он готов мне все рассказать. Готов отбросить осторожность и выложить все как на духу.

– Моя мать была Димидиусом. И красивой женщиной. Настолько красивой, что иногда даже больно было смотреть. Как ты. Но примерно лет двадцать назад ее соблазнил один из Хранителей, который пожелал заполучить самых красивых обладателей ангельской крови в мире. И у нее появился я.

В этом году на меня свалилось столько шокирующих откровений, что хватило бы на всю жизнь. Но ничего из этого не сравнится с этим моментом, когда Кристиан смотрит на меня сверху вниз своими сияющими золотисто-зелеными глазами, как у его прекрасной матери, и говорит мне, что его отец был Чернокрылым.

– Ты тоже Триплар, – шепчу я.

– Да. – В его голосе слышится явное облегчение. – И ты же понимаешь, что это означает?

Он замолкает, но без слов ясно, что он имеет в виду. Мы созданы друг для друга. Мы из редкого вида обладателей ангельской крови. И должны приглядывать друг за другом, должны бок о бок и держась за руку преодолевать препятствия, огонь, смерть. Должны охранять, защищать и…

В голове все мутится, словно я падаю с большой высоты и одновременно тону в бассейне, не в силах выбраться на поверхность, отчего мои легкие горят от нехватки кислорода. Кристиан поднимает меня на ноги.

– Сначала я не знал, что думать об этом, мне казалось, будто мне навязывают тебя, понимаешь? А мне хотелось, чтобы это был мой выбор. Но каждый раз, оказавшись рядом с тобой, я ощущаю, что это правильно, – говорит он. – Чувствую себя сильнее. Храбрее. Явственно чувствую венец, пульсирующий внутри, который только и ждет, чтобы проявиться. Чувствую, что могу сделать все, что угодно. Но только рядом тобой.

Мне хочется, чтобы он замолчал. Чтобы лес перестал вращаться, а я могла бы выскользнуть из собственного тела, посмотреть на себя со стороны и поинтересоваться: «Что ты скажешь на это, Клара?»

Но я не знаю.

«Я люблю Такера», – думаю я.

Его глаза становятся серьезными.

– Знаю.

– Что ты знаешь?

– Я любил Кей. Я действительно любил ее, что бы это обо мне ни говорило. И часть моего сердца все еще принадлежит ей. Дядя считает, это потому, что она была моей первой любовью. А еще он говорит, что первые отношения навсегда остаются в памяти.

Верно. Вот только Такер не моя первая влюбленность. Он – мое настоящее.

– Так что я оказался перед выбором, – продолжает Кристиан. – В прошлом году, когда я начал понимать, что мое видение означает нечто большее, чем спасение таинственной незнакомки. – Уголок его рта на мгновение приподнимается в улыбке. Ведь это я его таинственная незнакомка. – Когда я увидел в видении, как это произойдет, как мы беремся за руки и… прикасаемся друг к другу, что чувствуем в этот момент, то понял – мне придется выбирать. И я решил, что не могу так поступать с Кей. Поэтому расстался с ней.

Он на секунду закрывает глаза, и я чувствую, что его все еще охватывает смятение при мысли о ней.

Должно быть, я чего-то не замечаю в этой девушке. Должно быть.

– Мне пришлось выбирать, – повторяет он. – Но это был выбор не между тобой и Кей, потому что тебя я едва знал. А выбор своего будущего. Того, кем я буду сейчас. И… Клара, думаю…

– Мне пора идти, – выпаливаю я, резко отстраняясь от него. – Я не хочу об этом думать. И не собираюсь выбирать.

К моему удивлению, на его лице появляется улыбка, сексуальная, греховная улыбка, которая пробуждает стаю бабочек у меня в животе.

– Что? – требовательно спрашиваю я. – Что еще?

– Ты никуда не пойдешь, – говорит он.

– Это мы еще посмотрим.

– Я тоже видел это место в видении.

Его слова останавливают меня от безумного и трусливого (с чего он решил, что я храбрая?) побега к дороге. Я поворачиваюсь к Кристиану. Он все еще стоит у могилы матери, засунув руки в карман джинсов и смотря на меня так, что по моему телу расползается дрожь.

– У тебя тоже было видение? – переспрашиваю я.

– Да, об этом месте. – Он подходит ко мне, за несколько шагов преодолевая расстояние между нами. – Об этом моменте. И я уже несколько недель знаю, что произойдет прямо сейчас. – Он останавливается передо мной. – Что я поцелую тебя.

И вот тогда, прямо там, под раскачивающимися соснами и дрожащими осинами, в лучах теплого солнца, согревающего весенний день, в холодящих дорожках слез на моих щеках, в порывах ветра, под пение птиц над нашими головами, в аромате розы, разлетающемся по воздуху, Кристиан Прескотт притягивает меня к себе и впервые целует.

Даже если мне удастся дожить до ста двадцати лет, я никогда не забуду вкуса его губ. Его невозможно описать. Это просто Кристиан. Он немного сладкий, с яркими нотками специй, но при этом ощущается абсолютно правильно. Мой и его внутренний огонь сливаются вместе, превращаясь в нечто большее, чем лесной пожар, и обжигающее, словно солнце. Неудивительно, что все стены, которые я выстраивала между нами, рушатся в один миг, а его сердце так быстро колотится под моей ладонью. Он не лгал. Это действительно было в его видении, а этот момент стал ожившей мечтой, и все оказалось даже лучше. Лучше, чем он мог надеяться, чем когда-либо желал. Его таинственная незнакомка. Девушка, которую он должен был найти. И теперь я принадлежу ему, а он всегда принадлежал мне.

Именно эта мысль возвращает меня в реальность. Я призываю всю свою силу воли и отшатываюсь от него.

– Я не твоя, – выпаливаю я, а затем убегаю.

Потому что стоит мне задержаться хоть на секунду, и я поцелую его в ответ. Выберу его.

Так что я разворачиваюсь и убегаю с кладбища Аспен-Хилл так быстро, словно за мной гонится сам дьявол, а потом расправляю крылья, взлетаю в небо и, не заботясь о том, что кто-то может меня увидеть, мчусь к дому, словно падающая звезда.

18

Альтернативная история

На следующий день я не иду в школу и остаюсь дома, но никто и слова не говорит.

После уроков мне звонит Анджела.

– Прости, – выпаливает она, стоит мне поднять трубку. – Мне очень, очень жаль. Было глупо завидовать тебе. И я очень сожалею об этом.

Наверное, она решила, что я прогуливаю школу, чтобы не встречаться с ней.

– Все хорошо. Мне не следовало читать твои чувства. И стоило понимать, что можно получить, когда читаешь мысли и чувства другого о себе.

– Все равно это было неправильно. Мне не следовало так себя вести.

– Мы не всегда можем контролировать свои эмоции, – говорю я. Боже, и вчерашний день яркий тому пример. – Я тоже иногда завидовала тебе. К тому же эта история с отцом стала для меня большим сюрпризом. А ты лишь наполовину человек.

Последняя фраза должна была прозвучать как шутка. Вот только Анджела не смеется.

– Так, значит… ты простила меня? – спрашивает она.

Меня удивляет, какой ранимой сейчас кажется Анджела, несмотря на привычную стойкость. И это приоткрывает крошечное окошко в ее мир, где я – ее единственная настоящая подруга. И если она испортит со мной отношения, то останется совершенно одна.

– Конечно. Все круто, – успокаиваю ее я.

Анджела вздыхает. С облегчением.

– Не хочешь прийти ко мне?

– Не могу, у меня кое-какие планы.

Я хочу увидеть Такера.

Районные соревнования по родео между учениками старшей школы в этом году проводятся на Арене для родео Джексон-Хоула. И это одна из немногих в году возможностей для команды выступить дома. Увидев меня у касс, владелец Джей Хупер машет мне рукой и пропускает бесплатно. Я почти и забыла, что в нем тоже течет ангельская кровь.

– Ты же дочь нашей Мэгги, – говорит он.

Я решаю не спорить.

Пройдя внутрь, я выбираю место на верхних рядах. Мне не следует быть здесь, так далеко от дома, тем более – никого не предупредив о том, куда я собралась. Но мне хочется увидеть Такера. Думаю, это поможет мне разобраться в себе. Все понять.

Я смотрю, как участники пытаются заарканить молодого бычка, но не могу сосредоточиться. Со вчерашнего дня я чувствую себя так, словно тону в океане собственной вины, словно действительно нахожусь под водой. Голоса дикторов звучат приглушенно, а у меня перед глазами все расплывается. Я пытаюсь вздохнуть, но в груди что-то сжимается.

Я позволила Кристиану поцеловать себя. И все еще ощущаю покалывание на губах и его вкус на языке.

От этой мысли к горлу подкатывает тошнота. «Я не такая», – мелькает в голове. Не из тех, кто целуется с другим, когда рядом есть такой сильный, удивительный, замечательный, любящий, честный, веселый, сексуальный парень. Нужно быть сумасшедшей, чтобы променять его на кого-то еще.

С губ срывается стон, и я закрываю глаза. Такер именно такой. И прямо сейчас я чувствую себя раздавленной, словно пустая банка под трибунами.

Я слышу, как диктор произносит имя Такера. На трибунах тут же раздаются радостные крики. А затем он на Мидасе вылетает из ворот и пускается вслед за черно-белым теленком. Такер держит в руке длинное лассо, которое раскручивает над головой. Один взмах, два, три, а затем он бросает петлю. И та идеально обхватывает шею теленка. С еще одной зажатой в зубах веревкой Такер соскальзывает со спины Мидаса, подбегает к теленку и, уронив его на землю, связывает ему копыта. На все про все у него уходит не больше двух минут. Как только дело сделано, он поднимается на ноги и машет толпе.

Мои глаза наполняются слезами. Кажется, в последние дни я постоянно плачу, но ничего не могу с собой поделать. Он такой красивый. Даже покрытый пылью, грязью и потом от затраченных усилий, он – самый красивый парень на земле.

Может, Кристиан и прав. И мы созданы друг для друга. Это сложно отрицать. К тому же он связан с моим предназначением, ну, или большей его частью.

Но мой выбор пал на Такера. Я полюбила его. И этого не изменить. Думаю, это все, что мне удастся здесь получить. Так что пора убираться отсюда, пока он не заметил меня и чувство вины, которое, не сомневаюсь, явно написано на моем лице.

Толпа вокруг меня снова ликует, когда диктор объявляет время Такера. Он отлично выступил. И, несмотря на весь этот эмоциональный бардак, внутри меня просыпается гордость за него.

Я встаю и пробираюсь к проходу, а затем быстро спускаюсь по лестнице. Впереди уже виднеется выход с арены. Но тут кто-то громко выкрикивает имя Такера с первых рядов. Женский голос. И это вынуждает меня остановиться.

Через секунду я нахожу его обладательницу. Девушку в кожаном ковбойском костюме: белой рубашке на пуговицах со звездочками на плечах, белых джинсах с бахромой и белых ботинках. По ее спине струится каскад длинных рыжих волос с идеальными локонами. А в глазах, устремленных на Такера, читается такое обожание, что у меня внутри все переворачивается.

Она кажется мне знакомой. Но дело не только в том, что мы, несомненно, ходим в одну школу. И тут меня осеняет. Это Эллисон Лоуэлл. Одна из девушек, которых Такер водил на выпускной старшеклассников в прошлом году. Именно она сидела рядом со мной, когда он развозил нас по домам в тот вечер. Рыжеволосая малышка в синем платье.

«Не делай этого, Клара, – говорю я себе. – Не читай ее эмоции».

Но уже поздно. Я слегка опускаю стены и мысленно тянусь к ней. И мне не нравится то, что я ощущаю.

Потому что она тоже считает Такера красивым. От его вида у нее потеют ладошки, а голос становится невероятно писклявым. К тому же он всегда к ней хорошо относился. Потому что и сам очень хороший, а это качество редко встречается в настолько великолепных парнях. Уж она-то знает. Он, кажется, даже не осознает, насколько сексуален.

Эллисон помнит, какими грубыми и мозолистыми были его ладони, когда Такер держал ее руку во время танца, а второй обнимал за талию. В тот момент ей казалось, что она лопнет от счастья. А еще у него голубые глаза, как васильки. И она не раз писала его имя на полях тетради во время испанского. А ниже – миллион вещей, которые ей хотелось ему сказать.

Me gustas. Ты мне нравишься.

Но она понимает, что это лишь фантазии. Такер никогда не смотрел на нее. Он даже не видит, что она стоит перед ним сейчас. Если бы только он взглянул на нее, ощутил тоску, которая терзает ее, причиняя физическую боль. Если бы только заметил ее.

– Ты показал им класс, Такер! – кричит Эллисон, подбадривая его.

Я отшатываюсь назад, чувствуя, как закружилась голова. Мы так часто с ним подшучивали над маленькой мисс Эллисон Лоуэлл. А она все это время была действительно влюблена в него.

Я рассматриваю ее. И первое, что бросается в глаза, – рыжие волосы. Они натуральные, с медным отливом, но не того кошмарного оттенка, что был у меня в прошлом году, а цвета начищенной бронзы. Эллисон худенькая, но ее тело подтянутое от регулярных физических упражнений и нахождения на свежем воздухе. Она сильнее, чем выглядит. И хотя ее бледная молочно-белая кожа усыпана веснушками, ей это очень идет. А также коралловые губы. Выразительные карие глаза.

Она красивая.

И к тому же занимается родео. Эллисон из этих мест и, может быть, хочет здесь остаться. Она обычная девушка с рыжими волосами. Такеру нравятся рыжеволосые. А ей нравится он.

Если бы я не появилась в школе прошлой зимой, то, возможно, он бы получше познакомился с ней на выпускном. И они бы начали общаться. Возможно, именно ее бы он называл морковкой.

И это была бы совсем другая история.

У меня перехватывает дыхание, пока я пробираюсь к выходу, чувствуя, что запуталась еще сильнее, чем до прихода сюда.

Но, проталкиваясь сквозь толпу, я решаю в последний раз взглянуть на Такера. Вот только он уже вернулся к Мидасу, и сквозь толпу трудно разглядеть его шляпу, лицо и серьезные глаза, пока он возвращается в стойло. Так что я тоже разворачиваюсь и ухожу.

Вечером я сворачиваюсь калачиком рядом с мамой на ее постели, пока мы смотрим наши домашние видеозаписи. Время от времени к нам присоединяется папа, но ему трудно смотреть на свидетельства того, что он пропустил, так что он уходит. Я никогда не знаю, куда он пропадает, когда его нет дома. Он просто исчезает.

Сейчас мы смотрим записи, которые сделали на пляже, когда мне было лет четырнадцать. Скорее всего, это было снято незадолго до того, как мама отвела меня на скалу Баззардс Руст и рассказала об ангелах. Тогда я еще была обычной девушкой, которая гуляла по песку и заглядывалась на сексуальных серферов. И меня немного смущает, насколько явно отражается мой интерес, когда в поле зрения появляются симпатичные парни. Я принимаю эффектные позы, вскидываю голову, чтобы тряхнуть волосами, и вышагиваю со всей возможной грацией, полученной на уроках танцев. Мне хочется, чтобы они меня заметили. Но когда остаемся лишь мы втроем – я, мама и Джеффри, – то вновь превращаюсь в ребенка. Я плещусь в воде, ношусь вдоль берега с братом, строю замки из песка и тут же ломаю их.

В какой-то момент я выхватываю у мамы видеокамеру, чтобы снять ее. Поверх купальника она надела белое облегающее платье, волосы спрятаны под широкополой соломенной шляпой, а глаза скрыты за большими очками. Она выглядит такой жизнерадостной и здоровой. Недолго думая, мама присоединяется к нам и, смеясь, бегает вдоль берега от волн. Забавно, что, когда люди меняются, ты забываешь, какими они были раньше. Вот и я забыла, как она была красива. Вернее, она красива и сейчас, но тогда ее наполняла энергия, несгибаемая воля и огонь, не угасавший в ней.

А сейчас она молчит. И мне даже кажется, что она уснула, пока я не слышу:

– Это были самые счастливые моменты в моей жизни.

– Даже без папы? – спрашиваю я.

– Да. Ведь именно в вас двоих заключалось все мое счастье.

Я протягиваю ей чашку с попкорном, но мама отрицательно качает головой. Она практически перестала есть. В лучшие дни у Кэролин получается уговорить ее сделать несколько глотков воды и проглотить кусочек или два шоколадного пудинга. Это очень беспокоит меня, потому что именно еда дает людям энергию. А без нее нет сил жить.

– Думаю, и для меня это одни из самых счастливых моментов жизни, – говорю я.

На экране появляюсь я со счастливой улыбкой. Тогда еще не было видений. И предназначения. И пожара. И мне не предстояло сделать выбор, к которому я не готова.

– Нет, – возражает мама. – Твои самые счастливые моменты еще впереди.

– Откуда ты знаешь?

– Я это видела.

Я выпрямляюсь и смотрю на нее.

– Что?

– Всю свою жизнь я видела проблески того, что должно произойти в будущем. В основном это касалось меня, но иногда и других. Так что я видела твое будущее. Или, вернее, его вариации.

– И что ты видела? – сгорая от любопытства, спрашиваю я.

Она улыбается.

– Ты поедешь учиться в Стэнфорд.

– Как будто я и так этого не знала.

– И тебе там понравится.

– Значит, в Стэнфорде я буду счастливой? Отлично, что все уже решено. Может, еще скажешь, каким цветом выкрашены стены в комнате в общежитии, потому что я пока не определилась, что выбрать – лавандовый или насыщенный синий.

Да, это сарказм, и, возможно, не стоило так реагировать, ведь мама пытается сказать важное. Но все дело в том, что я не представляю ситуацию, в которой буду по-настоящему счастливой. Ведь рядом не будет ее.

– Ох, милая. – Она вздыхает. – Сделай мне одолжение, загляни в верхний ящик комода, – просит она. – Найди коробочку у самой стенки.

Я натыкаюсь на пыльный красный бархатный футляр, спрятанный за носками. И открываю его. Внутри лежит старый и слегка потускневший серебряный браслет с шармами. Я поднимаю его.

– Что это?

Я никогда не видела, чтобы она носила что-то подобное.

– Надень его на кладбище.

Я смотрю на шармы, которые кажутся вполне обычными. Сердечко. Лошадь. Рыба. И еще два с, как мне кажется, фальшивыми драгоценными камнями.

– Это мой браслет, но я уже давным-давно его не надевала, – объясняет мама. – И я хочу, чтобы ты взяла его себе.

Я сглатываю.

– А разве ты не должна уверить меня, что всегда будешь рядом? Ведь это обычно говорят люди? Что ты всегда будешь жить в моем сердце и прочую чепуху.

– Ты часть меня, – отвечает она. – А я – часть тебя. Так что да, я всегда буду с тобой.

– Но это лишь отговорки, верно?

Мама кладет руку поверх моей, и она кажется невероятно легкой, словно перышко, а кожа похожа на мягчайшую белоснежную бумагу. Словно ее может унести любым порывом ветра.

– Мы с тобой связаны, и ничто на земле, небесах или в аду не сможет нас разделить. И если ты захочешь поговорить со мной, то я непременно тебя услышу. Возможно, я не смогу ответить, по крайней мере сразу…

– Потому что один день там равняется тысяче лет.

Она ухмыляется.

– Верно. Но я тебя услышу. И каждое мгновение буду посылать тебе свою любовь.

– Как? – Я не могу сдержать подступающих слез.

– Через венец, – отвечает она. – Именно там мы найдем друг друга. В сиянии.

Я снова начинаю плакать, а мама обнимает меня и целует в макушку.

– Моя дорогая, милая девочка. На тебя столько всего свалилось. И ты так близко к сердцу все воспринимаешь. Но ты будешь счастлива, малышка. И еще будешь сиять.

Я киваю и вытираю глаза. Потому что на самом деле верю ей. А затем выпаливаю первое, что приходит мне в голову:

– Ты когда-нибудь расскажешь мне о своем предназначении?

Мама отстраняется и задумчиво смотрит на меня. А затем признается:

– Ты – мое предназначение.

Позже вечером мама рассказывает мне немного другую версию произошедшего в день землетрясения. Вернее, упоминает подробности, которыми не стала делиться, когда рассказывала обо всем нам с Джеффри.

О том, что, когда она увидела папу, когда он поднял ее из развалин, в которые превратилась ее спальня, и перенес на небеса, мама узнала его.

– Он мне снился, – объясняет она.

– И о чем был этот сон?

Я, скрестив ноги, устроилась в изножье ее кровати, чтобы смотреть на нее, пока мы разговариваем.

– О поцелуе, – признается она.

– Поцелуе?

В груди вновь просыпается чувство вины, потому что это слово порождает воспоминания о том, как губы Кристиана прижимались к моим.

– Да. Мне снилось, как я целовала его. – Она переводит взгляд на телевизор, на сверкающие набегающие на берег волны. – Он стоял на пляже, а я подошла к нему, обхватила лицо руками и поцеловала. Мы не сказали друг другу ни слова. Только целовались.

– Ого, – выдыхаю я. Это так романтично. – Значит, когда ты увидела его после землетрясения, то узнала в нем парня, с которым целовалась во сне?

– Да.

– И что ты сделала?

Она смеется так легкомысленно, что это больше походит на хихиканье.

– Я втрескалась в него по уши. Ведь мне было всего шестнадцать, а он…

– Невероятно сексуален, – слегка смутившись, заканчиваю за нее я, потому что речь идет о моем отце.

– Да, он был великолепен.

– А что случилось потом?

– Следующие три дня он провел со мной в организованном лагере в парке «Золотые ворота». А в последнюю ночь я попыталась соблазнить его.

– И…

– Ничего не было. Он отверг меня, причем, на мой взгляд, довольно грубо. А на следующее утро исчез. И не появлялся больше трех лет.

– Ох, мама…

– Не надо меня жалеть, – просит она с легкой улыбкой. – Ведь в конце концов все получилось. И я добилась его.

– А что произошло, когда вы встретились в следующий раз? Держу пари, вам было неловко.

– О, к тому времени я уже решила, что он мне не нужен.

У меня отвисает челюсть.

– Ты решила, что он тебе не нужен? Но почему?

– На это было много причин. К тому времени я уже понимала, кто он. Знала, что Михаил захочет жениться на мне, и даже если я не понимала, что это повлечет за собой, то вполне осознавала, что это не будет браком в традиционном понимании. Да и мне вообще не хотелось выходить замуж. Не хотелось, чтобы кто-то решал за меня, какой должна быть моя жизнь. И это, наверное, самая главная причина из всех. Поэтому, повстречавшись с Михаилом снова, я ясно дала ему понять, что он меня не интересует.

– И как он это воспринял? Мне даже трудно представить, что папе кто-то мог хоть в чем-то отказать.

– Он посмеялся надо мной. Что только усугубило для него все. Но Михаил не пожелал отступать. Так что я часто ощущала его присутствие рядом. Хотя порой между его появлениями проходило несколько лет.

– А как же твое видение?

– Они продолжали появляться.

– И ты просто игнорировала свое предназначение?

– О нет, – со всей серьезностью отвечает она. – Я не просто игнорировала его. Я боролась с ним. Сопротивлялась всеми своими силами. И не собиралась позволять кому-то распоряжаться своей жизнью.

– И как долго это продлилось? – затаив дыхание, спрашиваю я.

– Ну, примерно шестьдесят лет.

– Шестьдесят лет… – повторяю я, словно попугай. Похоже, мне самое место на плече у пирата. – Так вот что ты скрывала от меня. Не считая того, что мой отец – чистокровный ангел. Ведь если бы ты сказала мне, что боролась со своим предназначением, а не ту чушь, что рассказывала всегда, то я бы тоже начала сопротивляться.

– Именно так, – говорит она. – Вот только ты все равно начала сражаться со своим предназначением. Думаю, яблоко от яблони недалеко падает.

– И они позволили тебе сделать это? Ну, те, кто на небесах.

– Конечно, позволили. Видишь ли, у меня была свобода воли, и, бог знает, я воспользовалась ей по полной.

– И что же ты сделала?

Она вздыхает. И что-то мелькает в ее глазах. Что-то, похожее на сожаление.

Думаю, это была не лучшая часть ее жизни.

– Я совершала ошибки, – признается она. – Одну за другой, без остановки. И это привело меня прямиком к океану боли. Я проживала день за днем, причиняя боль другим людям, даже тем, кого любила. А еще мастерски врала самой себе. Ты даже не представляешь, как я порой страдала. Но это многому меня научило.

Я пристально смотрю на нее.

– Ты думала, это твое наказание? Ну, за невыполненное предназначение?

Она встречается со мной взглядом.

– Это не было наказанием, Клара. Но да, порой все было так ужасно, что и меня посещали такие мысли. И мне бы не хотелось, чтобы подобное случилось с тобой. К тому же, в конце концов, все сложилось так, как и должно было. И тот поцелуй на пляже все-таки случился.

– Что заставило тебя передумать? – спрашиваю я, но, увидев спокойствие и уверенность на ее лице, начинаю и сама догадываться.

– Мне начали приходить видения о том, что будет после поцелуя, – говорит мама. – Я увидела тебя. И Джеффри. И даже этот счастливый момент. – Она кивает в сторону телевизора.

За время разговора видео сменилось. Теперь мы гуляем по набережной Санта-Круз. Я ем сахарную вату и, жалуясь, что она липкая, облизываю пальцы. Мама просит попробовать и тянется к сахарной вате, отчего камера смещается. На мгновение на экране появляется часть ее лица, нос, подбородок и губы, когда она откусывает кусочек.

– Ням-ням, – доносятся мамины причмокивания с экрана.

Четырнадцатилетняя Клара закатывает глаза. Но на ее лице появляется улыбка.

– Смотрите! Мама, посмотри на меня, – кричит Джеффри с набережной.

Не верится, что у него был когда-то такой звонкий голос.

Камера поворачивается к брату, стоящему рядом с автоматом «Силач». Ему лет двенадцать, он тощий и долговязый, а в своей кепке с логотипом «Гигантов» напоминает аиста. Его глаза цвета серебра горят от возбуждения. Он улыбается нам, а затем поднимает резиновый молоток и со всей силой опускает его на наковальню. Шар взлетает на самый верх и задевает колокольчик. На автомате вспыхивают огни. А затем звенит музыка.

Мой младший брат только что выиграл приз на «Силаче».

Парень, управляющий автоматом, удивленно и с подозрением смотрит на Джеффри, словно он мог каким-то образом обмануть автомат. Но все же протягивает ему гигантскую плюшевую панду, которую тот выбрал.

– Смотри, Клара! – пищит Джеффри, подбегая к нам. – Я выиграл это для тебя.

– Молодец, мой маленький защитник! – говорит мама в камеру. – Я так горжусь тобой!

– Я, может, и маленький, но сильный, – выпятив грудь, хвастается Джеффри. Он никогда не знал, что такое скромность. – Я мистер Невероятный!

– Как ты это сделал?

Клара на видео выглядит такой же озадаченной, как и работник автомата, пока обнимает гигантского черно-белого медведя. У меня все еще есть эта панда. Она сидит на моем шкафу. Я назвала ее мистер Невероятный, но уже и забыла почему.

– Хочешь, я сделаю это еще раз? – спрашивает Джеффри.

– Не стоит, сынуля, – ласково говорит мама. – Дай шанс другим людям. Кроме того, хвастаться нехорошо.

Она обнимает его, и камера наклоняется, демонстрируя голубое, безоблачное небо. На мгновение гам набережной стихает, и комнату наполняют шум прибоя и крики чаек. А затем экран гаснет. Счастливые моменты закончились.

Я поворачиваюсь и смотрю на маму. Ее глаза закрыты, а дыхание глубокое и ровное. Она заснула.

Я натягиваю на нее одеяло. Потом легонько целую в щеку, вдыхая аромат розы и ванили. «Это были самые счастливые моменты в ее жизни», – думаю я. И мне безумно приятно, что, несмотря на сто двадцать лет ее жизни на земле, они связаны со мной и Джеффри.

– Я люблю тебя, мама, – шепчу я, не сомневаясь, что она слышит меня даже во сне.

«Знаю, – мысленно отвечает она мне. – Я тоже люблю тебя».

Позже папа выносит ее на заднее крыльцо, чтобы полюбоваться на звезды. Ночь теплая, вокруг стрекочут сверчки, и нас овевает легкий ветерок. Весна вот-вот сменится летом.

Наблюдая за моими родителями, за тем, как они безмолвно разговаривают друг с другом, как его прикосновения придают ей сил, невозможно отрицать, что их любовь нечто невероятное и дарованное свыше.

Такая любовь неподвластна смерти. Но стоила ли она того? Трудно не задаться этим вопросом. Стоила ли она всех тех трудностей, о которых рассказывала мама, страданий из-за разлуки и боли, вызванной тем, что он пробыл с ней лишь несколько лет, прежде чем ей пришлось его отпустить?

«Да», – смотря на них, думаю я. Папа, еле касаясь, целует ее в губы, а затем убирает прядь волос за ухо и поправляет шаль на плечах. А в маминых полуночных глазах светится искренняя любовь. Она счастлива.

«Ты будешь счастлива, – сказала она мне. – И еще будешь сиять».

Мама просит позвать Джеффри. И когда он выходит на крыльцо, долго разговаривает с ним. Я наблюдаю за ними из гостиной. Джеффри сидит на деревянном кресле рядом с мамой и, сложив руки на коленях, смотрит на них. Я не слышу, о чем их разговор, и это не мое дело, но не сомневаюсь, что она говорит ему то же, что она сказала мне: «Ты – мое предназначение».

Джеффри кивает, а затем опускается перед ней на колени и обнимает ее. Отвернувшись от окна, я вздрагиваю, увидев папу, который стоит у камина с бокалом красного вина в руке. Его глаза светятся в полутьме.

– Пора собрать все свои силы, Клара, – говорит он. – Ее время пришло.

Я молча киваю. А затем шагаю к папе, желая напитаться его радостью, позволить ей наполнить меня и утихомирить боль, разрастающуюся в груди.

19

Слово на «у»

Я просыпаюсь еще до рассвета со странным чувством дежавю. Ловя ртом воздух, я сажусь на кровати, а затем соскакиваю с нее и несусь вниз по лестнице. У самого входа в мамину комнату сталкиваюсь с Кэролин.

– Сегодня, – кивнув мне, говорит она.

Через несколько минут мы собираемся у маминой постели, Джеффри, на время отбросивший свою злость, притащил стул из кухни, сел у кровати и уперся локтями в колени. Его взгляд не отрывается от маминого лица. Билли стоит в углу, не говоря ни слова, но всякий раз, когда мама смотрит на нее, расплывается в улыбке. Кэролин порхает по комнате, то щупая пульс, то тщетно пытаясь заставить маму что-нибудь попить. А папа сидит в изножье кровати, пытаясь разрядить атмосферу шутками про ангелов.

– Вы знаете, почему ангелы умеют летать? – спрашивает он нас.

Мы все дружно качаем головами.

– Потому что мы очень легкомысленны.

Да, это просто убийственные шуточки. Но его присутствие успокаивает. Папа провел с нами чуть больше недели, но я уже привыкла к нему, к излучаемой им радости, к его спокойствию и странному чувству юмора, которое так похоже на мамино.

Я же сижу рядом с ней, держа ее за руку, и жду. Мы все ждем. Словно мы спицы колеса, а мама его центр, ступица.

– Все такие серьезные, – шепчет она. – Боже, неужели кто-то умирает?

Но вскоре она перестает говорить. Это требует слишком много усилий. Она спит, а мы молча наблюдаем, как опускается и поднимается от вздохов ее грудь. Мне ужасно хочется в туалет, но я боюсь выходить из комнаты. Вдруг она умрет, когда меня не будет рядом? Что, если я пропущу этот момент? Так что я скрещиваю ноги и жду, рассматривая ее руку, лежащую в моей ладони.

Она снова надела тоненькое серебряное обручальное кольцо. И я вдруг понимаю, что наши с ней руки очень похожи. Вот только ее руки стали хрупкими и легкими, словно внутри полые косточки, как у птиц. Но ногти у нас идентичные. А еще то же расстояние между суставами, длина пальцев и даже вена, которая пересекает тыльную сторону левой руки.

Так что все, что мне нужно, чтобы ощутить рядом маму, – это посмотреть на свои руки. Мама делает глубокий, прерывистый вдох и открывает глаза. Я тут же забываю о своем желании пописать.

Она смотрит на папу. А он тянется к ее второй руке, потому что первую я сжимаю изо всех сил, и целует ее запястье. Мама обводит комнату широко раскрытыми голубыми глазами, но я не уверена, что она видит хоть кого-то из нас.

Ее губы шевелиться.

Кажется, она шепчет: «Как красиво».

И в этот момент папа исчезает, отвлекая мое внимание. Он исчезает в воздухе прямо на наших глазах. Еще секунду назад он сидел на кровати и держал маму за руку, и вот его нет.

И я не сразу осознаю, что мама тоже ушла. Вокруг становится так тихо, что мне сразу следовало догадаться. Мы все затаили дыхание. Мама все так же лежит на подушках с закрытыми глазами. Но ее самой больше нет. Ее грудь не двигается. А сердце перестало биться. Ее тело здесь, но душа ушла.

– Аминь, – говорит Билли.

Джеффри вскакивает на ноги, и в тишине скрежет его стула кажется невероятно громким. Его лицо напоминает маску: поджатые губы, нахмуренные брови, покрасневшие глаза. И одинокая слеза, скатывающаяся по щеке к подбородку. Он яростно стирает ее и выбегает из комнаты.

Через мгновение громко хлопает входная дверь. Он заводит двигатель пикапа и с пробуксовкой уносится по подъездной дорожке, разбрасывая в стороны гравий.

Из моей груди вырывается странный звук. Это не стон, а задушенный болезненный крик, словно у меня сейчас лопнет сердце.

– Билли… – в отчаянии шепчу я.

Она тут же подходит ко мне и опускает руку мне на плечо.

– Дыши, Клара. Просто дыши.

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, заставляя воздух проникать внутрь и вылетать из легких. Не знаю, сколько времени мы проводим в такой позе, пока Билли до боли впивается в мое плечо пальцами. Но меня радует эта боль, ведь это означает, что я все еще жива, и, в отличие от мамы, моя душа все еще в теле.

Проходит несколько секунд. Или минут. А может, и часов. И мне приходит в голову, что мамина рука все еще теплая в моей руке. Стоит мне отпустить ее, она тут же остынет. И мне уже не доведется взять ее за руку.

Небо затягивают серые облака, а в стекла ударяют мелкие капли. Но в такой момент, как сейчас, дождь кажется вполне уместным. Необходимым.

Я смотрю на Билли.

– Это ты сделала? – Я киваю в сторону окна.

На ее лице появляется странная, болезненная улыбка.

– Да. Знаю, это глупо и слишком по-человечески, но ничего не могу с собой поделать.

– Я не хочу отпускать ее.

Это одна из тех фраз, которые не сотрутся из памяти, как и дрожащий, надломленный голос, которым я ее произнесла.

– Я знаю, малыш, – таким же голосом произносит Билли. – Но ты же понимаешь, что сейчас держишь не ее. Ведь это уже не она.

Затишье длится недолго, и вскоре на нас обрушивается шквал звонков. А через некоторое время приходят первые сочувствующие. И я, как единственный оставшийся в доме член семьи, чувствую себя обязанной встречать их и благодарить за чрезмерные соболезнования и принесенную еду. Боже, почему меня никто не предупредил насчет еды? Когда такое случается, когда умирает твой любимый человек, люди несут тебе еду. И теперь в нашем холодильнике хранится: одна гигантская лазанья, три разных, но по-своему отвратительных салата с макаронами, два фруктовых салата, вишневый пирог, два яблочных пирога и яблочный крамбл, блюдо с жареной курицей, запеканка с неизвестной начинкой и салат из шпината, клюквы и грецких орехов, который принесли вместе с целой банкой соуса с голубым сыром и мясным рулетом. Неудивительно, что полки прогибаются от тяжести.

Но самое главное, что, хотя еды в доме хватило бы, чтобы прокормить население Китая, мне совершенно не хочется есть.

А затем мне и вовсе начинает казаться, что каждый человек, появившийся на нашем пороге со словами: «Я очень сожалею, Клара. Если вам что-то понадобится, звоните без раздумий», – откалывает от меня по кусочку.

– Ты тоже удивилась, какой милой она стала? – бормочет Билли, наблюдая за уходом Джулии – да-да, той обладательницы ангельской крови, которая засыпала нас своими язвительными вопросами на последнем собрании общины, – принесшей нам один из тех отвратительных салатов и свои соболезнования.

– Меня так и подмывало сказать, что Семъйяза прячется в лесу.

Темные глаза Билли округляются.

– Он действительно там?

Я качаю головой.

– Нет. Думаю, трудно противостоять папе, когда он желает тебя изгнать. Мне просто хотелось ее припугнуть.

– Понятно. Надо было сказать ей это. И мы бы проверили, как быстро она умеет летать.

Мы с Билли улыбаемся друг другу. Хотя нам и не до шуток. Боль все еще разъедает меня изнутри, словно в груди появилась огромная дыра. Я ловлю себя на том, что осторожно прижимаю руку к этому месту, опасаясь, что она настолько огромная, что туда сможет провалиться кулак.

Билли смотрит на меня.

– Почему бы тебе не подняться в комнату? Тебе не обязательно общаться с этими людьми. Я позабочусь обо всем.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя и понимаю, что вряд ли найду себе занятие наверху.

Когда я добираюсь до своей комнаты, то вижу Кристиана, сидящего на карнизе. Наверное, это странное место, чтобы принимать посетителей, но мне уже все равно. Боль сменяется пугающей пустотой, которая в каком-то смысле даже хуже. Радует уже то, что я не могу почувствовать эмоции Кристиана по ту сторону окна. Или его воспоминания о нашем поцелуе.

«Когда ты прилетел?» – мысленно спрашиваю я.

«Давно. Около девяти».

Но даже это не удивляет меня, хотя и должно. Ведь мама умерла за несколько минут до десяти часов.

«Я же обещал, что буду здесь, – мысленно говорит он. – Но ты можешь не обращать на меня внимания. И делать что хочешь».

«Я хочу поспать».

«Хорошо. Я буду здесь».

Я ложусь поверх одеяла, не утруждая себя тем, чтобы накрыться, и поворачиваюсь лицом к стене. Даже если Кристиан и не смотрит на меня, мне так комфортней.

Кажется, мне следует поплакать. Но я не проронила еще и слезинки. Почему я до сих пор не плакала? Я уже несколько месяцев ною из-за каждой мелочи, жалея себя. А когда действительно появляется важный повод, мои глаза сухи. Нет и намека на слезы.

Джеффри плакал, Билли свои рыдания превратила в дождь. А я не могу ничего выдавить.

И внутри лишь пульсирует боль.

Я закрываю глаза. А когда снова открываю их, то оказывается, что прошло два часа. И хоть солнце клонится к закату, я не чувствую себя отдохнувшей.

Но Кристиан все так же сидит на крыше.

Внезапно меня охватывает желание позвать его, попросить зайти в комнату и лечь рядом. Побыть со мной, как это было в ту ночь, когда я узнала о правиле ста двадцати лет. Только в этот раз мне не хочется, чтобы он прикасался ко мне. Или разговаривал со мной. Или делал что-то еще. Но, возможно, если он приблизится ко мне, я наконец что-то почувствую. Может, я смогу заплакать, и тогда боль уйдет.

Кристиан поворачивает голову и встречается со мной взглядом. Он слышит мои мысли. Но я не приглашаю его войти.

Ближе к ужину Кристиан вдруг встает и, не говоря ни слова, улетает. Через мгновение раздается тихий стук в дверь, и в комнате появляется Такер.

– Привет.

Я вскакиваю с кровати и бросаюсь к нему в объятия. Он крепко стискивает меня в руках, прижимает голову к своей груди и тихо что-то бормочет мне в волосы.

Почему я не могу заплакать?

Он отстраняется.

– Я приехал, как только узнал.

Я собиралась позвонить ему сразу после случившегося, но потом поняла, что он в школе, и мне не хотелось вытаскивать его с уроков и заставлять ломать голову, как до меня добраться.

– В школе все знают?

– Большинство. Ты в порядке?

Я не знаю, что на это ответить.

– Я спала.

Я высвобождаюсь из его объятий, подхожу к кровати и опускаюсь на край. Трудно смотреть на него, когда он так пристально вглядывается в мое лицо, пытаясь встретиться со мной глазами. Так что я принимаюсь теребить одеяло.

Такер, кажется, и сам не знает, что сказать. Поэтому обводит взглядом мою комнату.

– Я никогда не бывал тут раньше, – говорит он. – А здесь миленько. И эта комната очень тебе подходит. – Он прочищает горло. – Венди внизу. Мы привезли вам пирог с шоколадным кремом, который испекла мама. А еще запеченную курицу и какую-то зелень.

– Спасибо, – благодарю я.

– Это вкусный пирог. Хочешь, я позову Венди?

– Нет. – Я осмеливаюсь поднять глаза. – Не мог бы ты просто… ненадолго обнять меня?

Такер вздыхает с некоторым облегчением. Наконец-то он может что-то для меня сделать. Он ложится на кровать позади меня и, как только я вытягиваюсь рядом, кладет руку мне на бедро.

Но я ничего не чувствую. В голове пустота. Я просто дышу.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Такер гладит мои волосы. И в этом жесте есть что-то нежное. Он словно говорит: «Я люблю тебя». «Я тоже люблю тебя», – мысленно отвечаю ему, но он этого не услышит.

Да я сейчас и не чувствую любви. Я не сомневаюсь в ней, но не ощущаю ее. Я слишком оцепенела. А еще меня не покидает мысль, что я не заслуживаю его любви. И то, что произошло между мной и Кристианом на кладбище, висит надо мной темным облаком.

Проходит три дня. Этого мне тоже никто не рассказывал. Я всегда думала, что за смертью сразу следуют похороны, и тело зарывают в могиле. Но оказалось, что между этими двумя большими событиями проходит миллион мелких, о которых никто никогда не упоминает. Написание некролога. Выбор цветов. Выбор наряда для мамы, в котором ей предстоит лежать в гробу. Какую одежду надеть самой, хотя это не такая уж и проблема: черное платье, мамины черные балетки, ее серебряный браслет. Я даже говорю Джеффри, какой выбрать галстук – серебристый в полоску, – но он в ответ холодно смотрит на меня, а затем заявляет, что наденет черный.

Я не знаю, что это означает. Вдруг это как моя фиолетовая куртка в день пожара? Может ли цвет галстука повлиять на равновесие Вселенной?

В первый день Такер решает прогулять школу и остаться со мной. Но все это время он проводит сидя на стуле, пока я сижу рядом и смотрю в пустоту. Время от времени он пытается заговорить со мной и иногда спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь, и я почти всегда отвечаю: «Нет». Но поздним вечером не выдерживаю и прошу его:

– Ты можешь пойти домой? Не обижайся, но я хочу побыть одна.

И это правда. Я хочу остаться в одиночестве. Но в то же время не хочу находиться рядом с Такером, потому что между нами все еще стоят секреты, которые я от него скрываю. Важные секреты. И мне не хочется думать о них сейчас.

– Да, конечно, без проблем, – отвечает Такер, но я понимаю, что он обиделся.

Боль так явно читается на его лице, что можно даже не прибегать к эмпатии.

И каждый день я чувствую Кристиана рядом. Он не пытается заговорить со мной. Не давит. Не требует ответов. Он просто рядом. Он позволяет мне побыть одной, но если мне захочется поговорить, то примчится через секунду.

Думаю, не стоит удивляться, что он меня понимает, хотя его мама умерла, когда Кристиан был еще ребенком. Интересно, любой потерявший мать так хорошо осознавал бы мое состояние, или все дело в самом Кристиане, и он понимает меня на каком-то глубинном уровне?

На третий день Такер не выдерживает и срывается, но не от злости, а от невозможности мне помочь. От того, что я сама не позволяю ему это. Он врывается в мою комнату, когда я просто лежу на кровати, не в силах даже уснуть.

– Я хочу быть здесь ради тебя, – не здороваясь, выпаливает он. – Вот и все.

Я бросаю взгляд в окно, но не вижу и намека на Кристиана.

– Хорошо.

– Но ты мне этого не позволяешь. Ты закрылась от меня, Клара. Отталкиваешь меня. И даже не говоришь, что чувствуешь.

– Я ничего не чувствую, – отвечаю я. – И не пытаюсь тебя оттолкнуть.

Вот только это неправда. И Такер это понимает.

– Ты отгораживаешься от меня уже несколько месяцев. И ничего не рассказываешь. Даже о том падшем ангеле. Я устал ждать, когда ты поведаешь мне, что случилось с тем парнем. А ты, похоже, даже не собираешься этого делать. Видимо, считаешь, что я с этим не справлюсь.

– Такер.

– Почему-то меня в последнее время не покидает чувство, будто ты просто тянешь со мной время. Будто ты собираешься расстаться со мной.

– Если ты не заметил, у меня умерла мама, – садясь на кровати, огрызаюсь я. – И все мои мысли сейчас об этом.

Он качает головой.

– Что ты утаиваешь от меня? Почему думаешь, что я не справлюсь? Разве я не смог принять все, что ты когда-либо обрушивала на меня?

– Хорошо, только не жалуйся.

Я понимаю, что его слова должны рассердить меня, но это не так. Я устала. Устала все скрывать, устала пытаться оправдать ожидания людей, устала быть той девочкой, вокруг которой все ходят на цыпочках из-за смерти ее матери. И в какой-то степени я даже чувствую облегчение оттого, что Такер со мной так говорит. По крайней мере, он перестал носиться со мной, как с яйцом.

Такер ждет, когда я начну.

– Что ты хочешь узнать?

– Все, – просто отвечает он.

– Хорошо. Тогда давай по порядку. Какое-то время я считала, что ты умрешь. Мне приходили видения о кладбище Аспен-Хилл, о похоронах, на которых собралось много людей. Но тебя среди них не было. Поэтому я и решила, что это твои похороны. Я не хотела говорить тебе об этом, потому что не была до конца уверена и не знала, как ты к этому отнесешься. И в итоге все оказалось иначе, поэтому я рада, что ничего тебе не сказала.

– Но зато рассказала Кристиану, – говорит он.

– Да. Кристиан умеет читать мои мысли, так он и узнал.

– Понятно, – отвечает Такер, но ему явно не нравится, что Кристиан способен проникать в мой разум.

– А я умею читать чувства людей. Иногда еще образы или пару мыслей, но в основном чувства. – Мне становится легче от этого признания. Я даже начинаю что-то чувствовать. – Но это еще не все.

Он удивленно моргает.

– Хорошо, жду.

Забавно, что он так выразился. Потому что слова со скоростью света вылетают из моего рта и несутся к его сердцу, чтобы выжечь там дыру. Я не знаю, зачем делаю это, но не сомневаюсь, что не хочу больше лгать ему. Это против моей природы.

– Мое предназначение еще не выполнено. Я не знаю, в чем оно будет заключаться, но, думаю, это как-то связано с Кристианом. Словно мы две стороны одной медали. Я не… люблю его так, как люблю тебя, но мы с ним неразрывно связаны. Мы делаем друг друга сильнее.

Глаза Такера становятся цвета грозовых туч, когда он пристально смотрит на меня. Ему уже не так хочется знать, что я скажу дальше.

Но меня уже не остановить. Потому что в глубине души я понимаю, что, как бы сильно мне ни хотелось схватиться за него и никогда не отпускать, ему будет лучше без меня и всех тех таинственных опасностей, которые появятся в моей жизни. Он будет счастливее без всей лжи, которую мне приходилось городить, чтобы скрыть от него происходящее. Я понимаю, что, сказав всю правду прямо сейчас, и особенно последнюю ее часть, возможно, разрушу наши отношения навсегда. И как бы мне ни хотелось этого избежать, думаю, это единственный шанс лишиться моей последней слабости.

Поэтому я признаюсь:

– Я целовалась с Кристианом. – Мой голос срывается на его имени. – Вернее, это он поцеловал меня. Но я ему это позволила. Он сказал, что это было в его видении, и я не стала сопротивляться. Потому что мы связаны друг с другом. Потому что в моем видении о похоронах мамы именно он держит меня за руку, утешает и поддерживает. А тебя там нет.

Лицо Такера каменеет. Спина напрягается, а на щеке дергаются желваки.

– Когда? – хрипло спрашивает он. – Когда он…

– За два дня до смерти мамы.

Такер встает.

– Мне пора идти.

– Такер.

Он зажмуривается, а затем на мгновение сжимает руки в кулаки. Когда он вновь открывает глаза, я вижу, что они блестят от слез.

– Мне надо идти, – прерывисто выдыхает он.

«Что я натворила?» – проносится у меня в голове. А затем я вылетаю вслед за ним из спальни и спускаюсь по лестнице.

– Прости, Такер, – молю я, словно мои слова могут что-то исправить.

Но Такер даже не реагирует. Он проносится мимо сочувствующих и мимо Венди с Анджелой, сидящих на диване.

– Пошли, Венди.

Она тут же вскакивает.

– Такер, – снова зову я.

Но затем обрываю себя. Я решаю отпустить его, даже если он никогда больше не заговорит со мной. Боль в груди становится такой сильной, что трудно дышать. Я прислоняюсь к стене в гостиной и беспомощно наблюдаю, как Такер практически выскакивает из моего дома.

Остановившись у машины, он принимается рыться в карманах в поисках ключа. Венди догоняет его и хватает за руку, а затем что-то говорит ему, указывая в сторону дома. Такер кивает, бросает последний взгляд на крыльцо и замечает Кристиана. В этот момент мне кажется, что время замедляется.

– Ты.

Он стряхивает руку Венди и делает несколько неторопливых шагов к дому.

– Такер, – тихо отвечает Кристиан.

– Что ты за человек? – Такер практически рычит, пока наступает на него. Он даже не замечает Венди, которая умоляет поехать домой. – Ты специально ждешь момента, когда она будет уязвимой, чтобы сделать свой ход?

– Это она тебе сказала? – спрашивает Кристиан, не угрожая, но и не отступая ни на шаг.

Мне хочется пойти туда и остановить их, пока кто-нибудь не пострадал. Потому что я не сомневаюсь, что это может случиться. Но когда я делаю шаг к двери, Анджела хватает меня за руку.

– Не надо, – говорит она. – Ты сделаешь только хуже.

– Она сказала мне, что ты ее поцеловал, – обвиняет Такер.

– Так и было.

– Боже, неужели тебе плевать, что у нее есть парень? Что она любит меня? – Такер доходит до крыльца и поднимается по ступенькам.

Он останавливается в нескольких шагах от Кристиана и, сжав кулаки, пристально смотрит на него. Ждет оправданий или повода ударить его.

Мне не видно лица Кристиана. Он стоит ко мне спиной. Но я откуда-то знаю, что на его лице нет ни одной эмоции, а холодные, изумрудно-зеленые глаза неестественно блестят на свету.

– Ты мне всегда нравился, Такер, – говорит он без капли теплоты в голосе. – И я всегда считал тебя порядочным парнем.

Такер смеется.

– Но ты думаешь, что я недостоин ее. Думаешь, что она не из моей лиги просто потому, что…

– Мы с ней связаны, – перебивает Кристиан.

– Верно. Из-за вашего предназначения, – еле слышно произносит Такер.

Кристиан быстро оглядывается по сторонам, взбесившись, что Такер не только знает это слово, но и произнес его здесь, перед всеми этими людьми.

– Из-за этого и еще сотни других причин, ни одну из которых тебе не понять, – говорит он.

– Ах ты самодовольный ублюдок, – выпаливает Такер и бьет его.

Прямо в лицо. Голова Кристиана отскакивает назад, а из носа тут же начинает хлестать кровь. Он вытирает ее и смотрит на свои перепачканные пальцы так, словно никогда раньше не видел собственной крови. Его глаза сужаются, пока он вытирает руку о джинсы. А затем крыльцо наполняется суетой. Люди спешат разойтись в стороны, женщины кричат, кулаки летят. Я вырываюсь из рук Анджелы как раз в тот момент, когда Такер прижимает Кристиана к стене дома с такой силой, что в окне трескается стекло. Я вижу, как темные брови Кристиана сходятся на переносице, а в глазах вспыхивает неподдельная ярость, готовая в любой момент вырваться на волю.

Он упирается руками в грудь Такера и толкает с такой силой, что тот ломает перила и с треском падает на подъездную дорожку. Гравий разлетается во все стороны. Такер вскакивает на ноги и вытирает кровь с подбородка. Его волосы растрепаны, а в синих глазах горит огонь.

– Ну же, красавчик. Покажи, на что ты способен, – усмехается он.

– Остановитесь! – кричу я.

Кристиан перепрыгивает сломанные перила так легко, словно парит над ними. Да, у него нет природной грации, мускулов от тренировок на родео и каждодневной работы на ферме Вайоминга, но он невероятно силен.

Такер замахивается, но Кристиан уворачивается и в ответ ударяет в бок, отправляя того обратно на землю. Но Такер хмыкает и поднимается, чтобы вновь наброситься на своего противника.

– Остановитесь! – вновь кричу я.

Но никто из них не обращает на меня внимания. Такер снова замахивается, чтобы ударить в живот, но Кристиан в последний момент отскакивает, и кулак не достигает цели. Такер разочарованно стонет, но звук обрывается удачным ударом Кристиана, на этот раз в челюсть.

Это несправедливо. Такер никогда не сможет победить в этом поединке. Кристиан быстрее и сильнее, так что его труднее ранить.

«Пожалуйста, – мысленно молю я, тратя все свои силы на этот призыв. – Если ты хоть немного заботишься обо мне, остановись».

Кристиан медлит.

Я, спотыкаясь, слетаю по ступенькам с крыльца. И, не раздумывая, встаю между ними.

– Кристиан, не трогай его, – прошу я на этот раз вслух.

Наконец, они останавливаются. Но Такер смотрит на меня обиженно и недоверчиво из-за того, что я могла подумать, будто этот городской выскочка сможет одолеть его. Независимо от того, какая в нем течет кровь. Губы Такера кривятся от раздражения, а в глазах застывает немой вопрос: «Почему ты не веришь в меня?»

Кристиан же опускает кулаки и поворачивается ко мне с обиженным выражением на лице.

«Я не собирался причинять ему боль, – мысленно говорит он. – Неужели ты думала, что я воспользуюсь своими силами?»

Но у меня нет ответа для них обоих.

– Так, хватит! – раздается голос Билли.

Она спускается по ступенькам с крыльца и подходит ко мне. А затем смотрит на Такера и Кристиана.

– Что вы тут творите? Что за брачные схватки за самку? В этом доме траур. Вам должно быть стыдно.

– Я уже ухожу, – говорит Такер, даже не глядя на меня.

Уверена, ему больно, но он высоко задирает подбородок, а спину держит прямо, пока идет к машине. Венди смотрит из-за его плеча, в ее глазах светится желание убить меня и одновременно извинения. После этого она залезает на водительское сиденье и что-то выговаривает брату, а может, и кричит на него, когда они уезжают.

Кристиан вытирает кровь с лица. Его нос уже не кровоточит, но умыться не помешает.

– Дядя меня точно убьет, – говорит он.

– Пусть встает в очередь, – отвечаю я.

Он удивленно смотрит на меня.

«Клара, я…»

«Даже не вздумай мне говорить, что ты сожалеешь. Просто уходи».

«Я только…»

«Уходи, – настаиваю я. – Я хочу, чтобы ты ушел, Кристиан. И не появлялся здесь. Ты мне не нужен».

Он сглатывает, засовывает руки в карманы и пристально смотрит на меня. Думаю, он мне не верит.

– Убирайся отсюда, – говорю я.

Услышав это, Кристиан разворачивается и уходит в лес.

– Девочка, да у тебя талант находить неприятности, – усмехается Билли, ласково похлопывая меня по плечу.

Это точно.

После наступления темноты все люди расходятся, и становится жутко тихо. Джеффри возвращается домой и прячется в своей комнате, не сказав никому ни слова, в том числе и о том, где пропадает каждый день. Я подхожу к двери маминого кабинета и открываю ее. Кажется, я все еще жду, что увижу, как она склонилась над компьютером и пишет какой-то код. А затем поднимет глаза и улыбнется.

– Тяжелый день, милая? – сказала бы она.

Я сглатываю. И старательно напоминаю себе, что она на небесах. Но мне трудно это представить. А уж тем более почувствовать. Все, что я знаю, – она ушла и уже никогда не вернется.

Этой ночью я не могу уснуть. И даже не уверена, хочу ли этого. Я пялюсь в потолок, наблюдая, как по нему скользят тени от колыхающихся за окном деревьев.

Около полуночи звонит телефон. Я жду, что кто-нибудь поднимет трубку, но этого не происходит. Интересно, где Билли? И когда вернется папа?

Телефон все продолжает звонить, поэтому я спускаюсь на кухню, беру трубку и смотрю на номер.

Но на экране светится: «КЛАРА».

Что?

Мне звонят с моего же телефона.

Я поднимаю трубку, и тут до меня доходит, кто это.

– Алло?

Но в ответ лишь молчание.

– Алло? – повторяю я через несколько секунд.

– Здравствуй, птичка.

Так странно слышать голос Семъйязы и не ощущать при этом его скорби. Словно ты ведешь нормальный разговор, болтаешь с обычным человеком, с которым не нужно опасаться за свою жизнь или гадать, утащит ли он тебя в ад. Очень странно.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю его я.

В ответ снова повисает тишина.

– Что ж, было приятно поболтать с тобой. Но завтра мамины похороны, так что мне пора… – И я начинаю убирать трубку от уха.

– Что? – доносится до меня потрясенный голос.

Он явно ничего не знал.

– Пожалуйста, – говорит он с искренним отчаянием. – Что случилось?

– Ты ведь знаешь о правиле ста двадцати лет?

Он громко выдыхает.

– Так вот сколько ей было? Я знал, что она близка к этому возрасту, но… мне трудно отслеживать человеческое время. Когда это случилось?

– Три дня назад.

Я чувствую вспышку гнева, и меня это радует. Любая эмоция сейчас приятнее сокрушительной печали, которая окутала меня.

– Теперь ты уже никогда не сможешь причинить ей боль.

Снова повисает тишина. И мне даже кажется, что Семъйяза повесил трубку, но потом он говорит:

– Я не почувствовал, что она ушла. А должен был почувствовать.

– Может, вы были не так уж и сильно связаны.

– Ох, Мэг, – говорит он.

И это становится последней каплей. Семъйяза не имеет права горевать. Он плохой парень. Он пытался ее убить. Хотел отправить нас с ней в ад. А значит, не заслуживает моей жалости.

– Когда ты наконец успокоишься? – взрываюсь я. – Мою маму звали не Мэг. И что бы у вас с ней ни было, это произошло давным-давно. Она не любит тебя. Никогда не любила. И всегда была предназначена для другого. С момента своего рождения. И ты ничего не можешь с этим поделать, потому что она умерла.

Кажется, от этого слова на «у» даже воздух звенит. Я ощущаю чье-то присутствие у себя за спиной. Это Билли. Она обхватывает мои плечи, помогая удержаться на ногах, а я даже не заметила, что меня шатает. Забрав у меня трубку, она завершает разговор.

– Ну, теперь мы знаем, почему он будет злиться на тебя на кладбище, – глядя на меня, говорит она и качает головой. – Но мне было бы спокойнее, если бы ты не задирала Чернокрылого.

А потом, даже не спросив моего желания, провожает меня в спальню, ложится рядом со мной на кровать и поет мне тихую песню, словно я маленький ребенок. Мотив сливается с воем ветра на улице, и я засыпаю, так и не выпустив ее руки.

20

Почтить память

Есть множество моментов, к которым видение меня не подготовило. Например, к тому, как будет выглядеть неподвижное, восковое тело мамы в гробу. С огромным количеством косметики. Мама редко пользовалась чем-то, кроме туши и блеска для губ. А в гробу она напоминает раскрашенную куклу. Да, она красивая. Умиротворенная. Но не похожа на саму себя. На нее тяжело смотреть, но еще тяжелее отвести глаза.

Не подготовил меня сон и к толпе людей, которые проходят к гробу, чтобы проститься с мамой, а затем непременно хотят поговорить со мной. Это напоминает какой-то жутковатый свадебный прием. Там тоже все сначала идут к молодоженам, а затем здороваются с семьей. Вот только на свадьбе не говорят о раке, а здесь все считают, что мама умерла из-за него.

– Зато ей сейчас уже не больно, – говорят они, похлопывая меня по руке. – Она в лучшем месте.

Ну, хотя бы это правда.

А еще я не готова к самим похоронам. Вернее, к отпеванию. Я сижу рядом с Джеффри и Билли в нескольких шагах от мамы. Папа так и не объявился, из-за этого я чувствую себя преданной. «Он должен быть здесь», – думаю я, хотя и знаю, что он в лучшем месте. Причем буквально. И рядом с ним мама.

– Он ведь с мамой, да? – спросила я Билли сегодня утром, когда она заплетала мне волосы в длинную косу, которая продержалась весь день. – И пробыл с ней все это время?

– Думаю, да. На самом деле похороны не лучшее место для ангелов, малыш. Появление твоего отца только растревожило бы всех. И он это знает. Так что будет лучше, если он останется в стороне. Кроме того, он помогает твоей матери с переходом.

Зато в церкви появляется Такер. Он подходит ко мне с потерянным видом после службы и, остановившись прямо передо мной, складывает руки на груди. Я смотрю на его подбитый глаз, на порез на щеке, на сбитые костяшки пальцев.

– Я здесь, – говорит он. – Ты ошиблась. Я здесь.

– Спасибо, – благодарю я. – Но не ходи на кладбище. Пожалуйста, Такер. Не ходи. Там будет Семъйяза, и он злится на меня. А мне не хочется, чтобы ты пострадал.

– Я хочу быть там, – протестует он.

– Но не будешь. Потому что я прошу тебя держаться подальше от кладбища, – шепчу я.

Я бы сказала то же самое Венди, но знаю, что она не послушается.

Потому что она каждый раз появлялась в моем видении.

– Пожалуйста, – молю я Такера. – Не приходи.

Он раздумывает несколько секунд, но затем кивает и выходит из церкви.

И вот, наконец, после дня, который показался мне просто нескончаемым, я выхожу из машины на кладбище Аспен-Хилл. Солнце слепит глаза. Поморгав, я делаю глубокий вдох и начинаю двигаться вперед.

Я думала, что знаю, как пройдет этот день. День, когда я наконец буду стоять в черном платье на траве кладбища Аспен-Хилл. Ведь видела это множество раз. Но сейчас, в реальном времени, все ощущается совершенно по-другому. Теперь я на месте Клары из будущего. И именно у меня в груди разрастается такая боль, что хочется вырвать себе сердце и выбросить его в кусты. Но я терплю. И иду вперед. Делаю шаг за шагом, потому что у меня не остается другого выбора.

Я вижу рядом с собой Джеффри и тихо шепчу его имя.

– Давай уже покончим с этим, – говорит он.

И, как оказывается, цвет его галстука не имеет значения.

Все уже собрались. Все до единого члены общины, даже Джулия. Никто не струсил.

Забавно, как сложились события, приведшие к исполнению моего сна. Я сходила с ума, пытаясь понять, почему Такера не будет на кладбище. Думала, что он погибнет. А в итоге сама попросила его не ходить сюда.

Как иронично.

Боль усиливается. Вот этот момент. Судьбоносное мгновение. Препятствие, которое мне необходимо преодолеть без Такера. Мне становится так плохо, что перехватывает дыхание. Я останавливаюсь, пытаясь сделать вдох.

И в этот момент кто-то берет меня за руку. Как я и предполагала, это Кристиан. Я смотрю на него, на его изящный черный костюм, отглаженную рубашку и серебристый галстук. Его глаза с золотистыми крапинками покраснели, словно он плакал. В них застыли одновременно и ответы и вопросы.

Вот этот момент, о котором меня предупреждало видение. Момент, когда придется принимать решение. Я бы могла сейчас вырвать руку и вновь повторить, что он мне не нужен.

Вылить на него свой гнев и разочарование от нежелания делать выбор. Или определиться. Посмотреть правде в глаза, принять ее и двигаться дальше. Но почему я должна решать все прямо сейчас? Это несправедливо. Вот только никто и никогда не говорил о справедливости. И мне следовало смириться с этим с самого начала.

Ведь сейчас, когда Кристиан держит меня за руку, а наша кожа соприкасается, боль в груди ослабевает. Словно он разделяет ее со мной. И я чувствую себя намного лучше. Сильнее. Кристиан готов принять мою боль. Готов пережить все случившееся вместе со мной.

Я вижу это в его сияющих глазах: я для него не просто предназначение. Не просто девушка из видения. А кто-то более значимый.

Я вспоминаю то ноябрьское утро, когда мне впервые пришло видение о нем на кухне в Калифорнии. Как он стоял среди деревьев и ждал меня. Даже тогда мое сердце заколотилось, а рот открылся, чтобы окликнуть его, хотя я и не знала его имени. Но зато была эта непреодолимая потребность, призывающая подойти к нему.

Все это прокручивается в голове, словно кино, каждое мгновение, которое мы провели вместе с тех пор, как он отнес меня в медкабинет в мой первый учебный день. Уроки истории у мистера Эриксона. «Пицца-Хат». Как мы вместе ехали на подъемнике. Выпускной старшеклассников. Как он сидел на крыльце и смотрел на звезды. Как вышел из-за деревьев в ночь пожара. Каждая ночь, проведенная им у моего окна. Разговор на поляне. Катание со склонов. Поездка на это кладбище, где он поцеловал меня. Каждый миг, который мы провели вместе, я чувствовала, что нас связывает непреодолимая сила. И слушала голос, шепчущий в моей голове: «Мы созданы друг для друга».

Я не осознаю, что задержала дыхание, пока не начинают гореть легкие. Опускаю взгляд на наши соединенные руки. Как его большой палец медленно поглаживает мои костяшки. А затем снова смотрю на его лицо. Слышит ли он, как стучит мое сердце? Прочитал ли мои мысли?

– Ты справишься, – говорит он.

Не знаю, имеет ли он в виду похороны мамы или что-то еще.

А может, это и неважно.

Я встречаюсь с ним взглядом и сжимаю руку.

«Давай поднимемся туда, – мысленно говорю я. – Нас уже ждут».

И мы вместе вступаем на первую ступеньку.

Сейчас меня уже не так шокируют толпа, яма в земле и гроб матери, стоящий над ней. Слова Стива звучат знакомо. А с минуты на минуту должен появиться Семъйяза. Вот только я не предполагала, что мне будет жаль его.

Что после того, как собравшиеся прочитают все молитвы, работники опустят гроб и засыплют его землей, а люди разойдутся, и у могилы останемся лишь я с Кристианом, Джеффри и Билли, мне захочется подойти к нему. Я чувствую Чернокрылого и его скорбь, но она связана не с тем, что он предал Господа и пошел против ангельского замысла, а с тем, что он наконец осознал: он потерял маму навсегда. И в этот момент я осознаю, что нужно сделать.

Я отпускаю руку Кристиана и подхожу к ограде на краю кладбища.

«Клара?» – занервничав, окликает меня он.

«Стой там. Все в порядке. Я не выйду за пределы священной земли», – успокаиваю я.

А затем зову Семъйязу.

Он поднимается на холм в образе собаки и останавливается у забора, после чего меняет облик и молча смотрит на меня печальными глазами цветя янтаря. Он не может плакать, это умение ему недоступно. И его несказанно раздражает это.

Может, и не стоит трогать его сейчас, когда он так злится. Но ничто уже не остановит мое безумие.

– Держи, – говорю я.

А затем неуклюже снимаю старый мамин серебряный браслет с запястья и просовываю его между прутьями забора.

Семъйяза удивленно смотрит на меня.

– Возьми его, – настаиваю я.

Он протягивает руку, стараясь не коснуться меня. И я опускаю в раскрытую ладонь браслет. Шармы звенят, стуча друг о друга, когда Семъйяза стискивает их в кулаке.

– Это я подарил ей его, – говорит он. – Как ты догадалась.

– Я не догадалась. Скорее почувствовала, что надо сделать, – отвечаю я.

А потом разворачиваюсь и, не оглядываясь, возвращаюсь к своей семье.

– Малышка, у меня чуть инфаркт не случился, – говорит Билли.

– Пойдем отсюда. Я хочу домой.

Когда мы уходим, Семъйяза все так же стоит за забором, словно застывший мраморный ангел.

Но чего я реально не ожидаю, так это полицейских, которые ждут нас у крыльца.

– Что все это значит? – спрашивает Билли, когда мы подъезжаем к дому.

На подъездной дорожке припаркована патрульная машина, а вокруг шныряют двое копов.

– Нам нужно поговорить с Джеффри Гарднером, – говорит один из них. А затем смотрит на брата. – Это вы?

Джеффри бледнеет.

Но Билли, как и всегда, воплощенное спокойствие.

– По какому поводу? – Она упирает руки в бока и свысока смотрит на них.

– По поводу пожара на водохранилище Палисейдс в августе прошлого года. У нас есть основания предполагать, что он может быть в этом замешан.

– А еще мы бы хотели осмотреться, если вы не возражаете, – говорит другой офицер.

Но у Билли все под контролем.

– У вас есть ордер?

Офицеры краснеют под ее пристальным взглядом.

– Нет, мэм.

– Что ж, я опекун Джеффри. И мы только вернулись с похорон его матери. Так что, думаю, ваши вопросы могут подождать. Желаю вам приятного вечера, джентльмены.

После этого она берет нас с Джеффри под руки и ведет в дом. И только когда дверь с грохотом захлопывается за нами, она делает глубокий вдох.

– Да уж, кажется, у нас возникли проблемы, – говорит она, глядя на Джеффри.

Он пожимает плечами.

– Ну и пусть допрашивают. Мне плевать. Я признаюсь, что сделал это.

– Ты что? – восклицаю я.

Хотя в глубине души это меня не удивляет. Потому что нечто подобное я подозревала еще той ночью, когда увидела его выбирающимся из леса.

– Это было моим предназначением, – говорит он. – Это снилось мне с тех самых пор, как мы переехали в Вайоминг. Именно я должен был устроить тот пожар.

Билли хмурится.

– Ну, как я и говорила, у нас проблемы. Оставайтесь сегодня дома, хорошо? А мне нужно сделать несколько звонков.

– Кому? Что, в общине и адвокат есть? – саркастически спрашивает Джеффри.

Билли совершенно серьезно смотрит на него своими сияющими темными глазами.

– Вообще-то да.

– Еще скажи, что и бухгалтер есть.

– Его зовут Митч Хэммонд.

– Плевать, – говорит он. – Я буду в своей комнате.

Сейчас на его лице нет ни тени уязвимости и беззащитности мальчика, потерявшего свою маму, которые виднелись там сегодня утром.

Он разворачивается и идет к лестнице. Билли уходит в мамин кабинет и закрывает за собой дверь. А я остаюсь одна. Снова.

Через несколько минут окружающая меня тишина становится оглушительной. Но за это время мне удается сложить всю картину, поэтому я направляюсь в комнату Джеффри. Он не отвечает на стук. Так что я заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что он не выбрался из окна.

Но брат в комнате, роется в комоде. Правда, тут же останавливается, смотрит на меня.

Я вздыхаю.

– Знаешь, нам обоим будет легче, если ты перестанешь ненавидеть меня хоть на десять минут.

– Это твой сестринский совет?

– Да. Я старше и мудрее. Так что тебе стоит ко мне прислушаться.

Да и мама хотела, чтобы мы поддерживали друг друга. Только я не осмеливаюсь сказать это вслух.

Он фыркает и вновь возвращается к своим носкам.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Собираю сумку на тренировку.

– Ох.

– Я занят, понятно?

– Джеффри… – Я сдвигаю кучу грязной одежды со стула и сажусь на него. – Что я такого сделала, что ты так меня ненавидишь?

Он замирает.

– Ты и сама это знаешь.

– Нет. Вернее, да, я вела себя как эгоистка в прошлом году, зациклившись на своем предназначении и всем, что с ним связано. И не думала о тебе.

– Неужто осознала?

– Прости, если я игнорировала тебя или отвлекала от тебя внимание, потому что была слишком сосредоточена на своем предназначении. Но я ничего не знала о твоем, клянусь. А ты не хочешь передо мной извиниться?

Он с недоуменным видом поворачивается ко мне.

– За что? – уточняет он.

– Ты и сам знаешь…

– Нет. Так что лучше сама мне скажи.

Он срывает галстук и бросает его на кровать.

– Это ведь ты устроил пожар!

– Да. И теперь, наверное, попаду в колонию для несовершеннолетних. А они вообще есть в Вайоминге?

– Джеффри…

Но он не собирается останавливаться.

– Как это удобно для тебя, да? Теперь есть кого винить в случившемся. Если бы я не устроил второй пожар, то Такеру бы ничего не угрожало, твои отношения с Кристианом были бы безупречными, а ты сама стала бы идеальным маленьким ангелочком, выполнившим свое предназначение. Да?

– А ты уверен, что пожар был твоим предназначением?

– А ты уверена насчет своего? – выпаливает он.

– Да, тут ты прав. Но я и правда ничего не понимаю. Это просто не укладывается в голове. Я верю, что у тебя были видения об этом и ты считал это своим предназначением.

– Ты хоть представляешь, как мне тяжело было? – чуть не кричит он. – Все это безумие не оставляло меня ни на минуту. Я то и дело думал о том, что от этого пожара могут погибнуть люди и животные. Что пострадает лес, а пожарные будут рисковать своей жизнью, чтобы потушить его. Но все равно это сделал. – Его губы кривятся от раздражения. – Я сделал свою часть работы. А потом пришла ты.

Я опускаю глаза и смотрю на свои руки.

– Если бы я этого не сделала, то Такер бы погиб.

– Ты так сильно ошибаешься, что мне тебя даже жалко, – чуть более спокойно говорит Джеффри. – Как и всегда.

– Что? – Я удивленно смотрю на него. – Джеффри, я была там. И спасла Такера. Если бы я пришла не вовремя, то он бы…

– Нет. Ничего бы не случилось. – Джеффри смотрит в окно, но его глаза затуманены, словно он вновь переживает эти моменты. – Он бы не умер. Потому что я спас бы его.

Брат вновь начинает складывать вещи в свою сумку. На этот раз нижнее белье. С его губ срывается неестественный, режущий уши смех, а затем он качает головой.

– Боже. Ты не представляешь, с каким остервенением я искал Такера. Он не появился там, где должен был. Где всегда появлялся в моих видениях. Я думал, что сделал что-то не так. Решил, что он сгорел. Так что, в конце концов, сдался и вернулся домой. Когда я увидел тебя на крыльце с Кристианом, то подумал, что хотя бы у одного из нас все получилось. Что хоть ты выполнила свое предназначение. Я всю ночь не спал и думал, каким будет твое лицо, когда ты узнаешь с утра, что Такер погиб.

– Ох, Джеффри.

– Вот видишь, – продолжает он через минуту, спрятав дезодорант в сумку. – Ты думала, что не выполнила свой долг, верно? Но правда в том, что если бы ты в точности подчинилась своему видению, если бы доверилась божественному плану, то вы с Кристианом повстречались бы в лесу, да и с Такером бы ничего не случилось. И все было бы хорошо. Но вместо этого ты отправилась спасать его – и испортила все для нас обоих.

Я не знаю, что сказать. Поэтому молча выскальзываю из его комнаты и закрываю дверь.

Добравшись до своей спальни, я ложусь на кровать и пялюсь в пустой потолок широко открытыми глазами. Но в них нет и капли слез. А боль в груди настолько сильная, словно там огромная дыра.

– Прости, – выдыхаю я, хотя и сама не понимаю, перед кем извиняюсь: перед Джеффри, мамой, которая верила в меня, несмотря ни на что, или перед самим Господом.

Я просто уверена, что все случилось по моей вине, и мне очень жаль.

«Не кори себя», – раздается голос Кристиана у меня в голове.

Сев, я выглядываю в окно и, конечно же, вижу его на привычном месте.

«Я и для тебя все испортила», – напоминаю я.

Он качает головой.

«Нет, просто все изменила».

Я подхожу к окну, открываю его и вылезаю наружу. В прохладном ночном воздухе чувствуется аромат лета.

– Держись подальше от моей головы, – говорю я, неуклюже опускаясь на крышу рядом с ним. Я все еще не сняла красивые мамины туфли, и у меня уже ноют пальцы. – Хватит копаться в моих мрачных секретах. Это совсем не весело.

Он пожимает плечами.

– Они не такие уж мрачные.

Я бросаю на него хмурый взгляд.

– Моя жизнь словно мыльная опера.

– Очень, очень захватывающая мыльная опера, – говорит он, а затем обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

Но я не сопротивляюсь, а просто закрываю глаза.

– Почему ты хочешь быть со мной, Кристиан? Я же полностью облажалась.

– Мы все облажались. К тому же ты такая милая, когда это делаешь.

– Перестань.

Кожа на загривке горит от его жаркого дыхания, которое шевелит мои волосы, выбившиеся из косы.

– Спасибо, – благодарю я.

Несколько минут мы сидим молча. Вдалеке ухает сова. И вдруг каким-то невероятным образом в моих глазах появляются слезы.

– Я так скучаю по маме, – выдыхаю я.

Кристиан сильнее сжимает меня в руках. Я опускаю голову ему на плечо и плачу, сотрясаясь всем телом от рыданий. Это одна из тех громких и невероятно непривлекательных истерик, когда из носа текут сопли, глаза опухают, а по лицу размазывается вся косметика. Но мне плевать. Кристиан обнимает меня, а я плачу. Боль изливается на его футболку, оставляя после себя облегчение и пустоту. Но в этот раз она приятная и дарит надежду, что стоит мне расправить крылья, как я смогу взлететь.

21

Лучшее место

На вручение аттестатов всех девочек обязали прийти в белых мантиях, а мальчиков – в черных. Когда оркестр начинает играть «Торжественные и церемониальные марши» Эдуарда Элгара, мы парами входим в спортзал Старшей школы Джексон-Хоула под болтовню, аплодисменты и неистовые щелчки фотоаппаратов друзей и родственников. Нелегко смотреть на трибуны, зная, что там нет мамы. Или Джеффри. Когда на следующий день полиция заявилась к нам домой с ордером, чтобы допросить брата, его уже не было, а в комнате мы обнаружили лишь полупустые ящики – а ведь я поверила, что он вчера действительно собирал сумку на тренировку, – и желтый стикер, приклеенный к окну.

«Не ищите меня», – гласила надпись.

Он даже не взял свой пикап. Мы отчаянно искали его несколько дней, но не обнаружили никаких следов. Джеффри просто ушел.

Но зато на трибунах сидят Билли и папа. Он показывает мне большой палец. А я улыбаюсь и стараюсь выглядеть счастливой. В конце концов, сегодня я заканчиваю школу. И вступаю в новый мир.

Когда кто-то умирает в кино, всегда есть сцена, где главный герой стоит у шкафа с вещами почившего и теребит рукав его любимой рубашки, которая связана со многими счастливыми моментами. Я так же поступила сегодня утром. Подошла к маминому шкафу и взяла белое ажурное платье, которое она так любила. Я решила надеть его под мантию, чтобы ее частичка была в этот день со мной. Сентиментально, знаю.

В фильмах главные герои всегда прижимаются лицом к одежде, чтобы вдохнуть оставшийся на ней запах. А потом плачут.

Не знаю, насколько реальны эти сцены, но мне было не по себе стоять там и смотреть на вещи, когда-то принадлежавшие маме. «Как эти туфли все еще могут стоять здесь? – спрашивала себя я. – Как может остаться одежда, если человека больше нет?» Я нашла волосок на фланелевой рубашке и осторожно зажала его между большим и указательным пальцем, ведь он когда-то принадлежал человеку, которого я сильно любила. Несколько минут я просто держала его в руке, не зная, что с ним делать, а затем отпустила. Позволила ему упасть.

Это оказалось больно.

Зато прямо сейчас мама со мной, а ее любимый аромат ванили и роз окутывает меня и заставляет чувствовать себя сильнее.

«Боже, что за пытка? – звучит голос Кристиана у меня в голове. – Скольких нам придется слушать?»

Я смотрю в программку.

«Четырех».

В голове раздается его мысленный стон.

«Но мы должны поддержать Анджелу, – напоминаю я. – Члены Клуба Ангелов поддерживают друг друга».

«Как я уже сказал – это пытка».

Я еле заметно оборачиваюсь и бросаю взгляд в его сторону. Он сидит в нескольких рядах позади меня рядом с Авой Питерс. Чуть поодаль от него ухмыляется Кей Паттерсон.

«Да, да, – думаю я. – Я все еще смотрю на него».

Кристиан поднимает брови.

«Не обращай внимания», – говорю ему я.

Первая речь заканчивается, и наступает очередь Анджелы. Директор объявляет, что сейчас на сцену поднимется одна из лучших выпускниц класса. И одна из ярких звездочек Старшей школы Джексон-Хоула. И вдобавок одна из трех учеников, которые поступили в Стэнфордский университет.

Зал взрывается аплодисментами.

«Видимо, в Стэнфорде не такие уж высокие стандарты», – замечает Кристиан.

«Согласна. Погоди-ка, он сказал, одна из трех учеников?»

«Да».

«И кто же счастливчик номер три?»

Но Кристиан не отвечает.

Я оборачиваюсь и снова смотрю на него.

«Нет».

Он усмехается.

«Все понятно, – говорю я. – Ты просто преследуешь меня».

«Помолчи, сейчас Анджела начнет свою речь».

Я вновь смотрю на трибуну, за которой уже стоит Анджела, держа перед собой стопку карточек. Она поправляет очки на носу.

«Когда это Анджела начала носить очки?» – спрашивает Кристиан.

«Сегодня она в образе заучки, – отвечаю я. – И очки часть ее костюма».

«Поня-я-ятно».

Анджела слегка откашливается. Она явно нервничает, потому что все эти взгляды устремлены на нее. А ведь она привыкла отсиживаться в углу с книгой. Подруга смотрит на меня, и я в ответ расплываюсь в своей самой подбадривающей улыбке.

– Мне не раз приходилось слышать подобные речи, – начинает она. – И я, поднявшись сюда, должна говорить о будущем. Как нам повезло, что мы отправляемся в погоню за своими мечтами и желаниями. Наверное, мне следовало почитать перед этим какую-нибудь детскую книжку об интересных местах и поведать вам о том, какое светлое будущее нас ждет. Это же так вдохновляет, верно?

Выпускники ворчат.

«Началось», – стонет Кристиан.

В этот раз я с ним согласна. Видимо, Анджела решила выступить с одной из антивдохновляющих речей, в которых школьных чирлидерш называют безвкусными куклами Барби, а всеми любимого учителя жутким извращенцем.

Подруга смотрит на свои карточки.

«Пожалуйста, не надо», – думаю я.

– Но когда я думаю о своем будущем, то кажется, что мне никогда не оправдать возложенных на меня ожиданий. И, уверена, многое из задуманного у меня не получится. А ведь это важно. Вдруг окажется, что мое предназначение, причина моего появления на земле – лишь терпеть неудачи? Вдруг я не пройду это испытание?

Она вновь смотрит на меня, и у меня перехватывает дыхание. Один уголок ее рта на мгновение приподнимается в ухмылке. А потом она снова становится серьезной.

– Но потом я вспоминаю, чему научилась здесь за последний год. И я говорю не об уроках, а о том, что поняла, наблюдая за моими друзьями, которые шагают в будущее и ищут свое предназначение. Я узнала, что шторм не всегда означает ненастье, а пожар может стать началом чего-то нового. Обнаружила, что в этом мире гораздо больше оттенков серого, чем мне казалось. Поняла, что, даже несмотря на страх, нужно продолжать двигаться вперед, хоть это и требует невероятного мужества. И, наконец, осознала, что жизнь не сводится к неудачам или успехам. Она складывается из моментов и важных событий, которые меняют всю вашу жизнь и вас самих. И мне хочется сказать вам: неважно, насколько светлым мы видим свое будущее, это не имеет значения. Неважно, отправимся ли мы в крутой университет или останемся дома и устроимся на работу. Не это определяет нас. И наше предназначение – это не одно событие или достижение, которое можно вычеркнуть из списка. Нет никаких испытаний. Их нельзя пройти или провалить. Есть только мы и каждое мгновение, которое показывает, кто мы есть и кем мы станем. Поэтому я призываю вас забыть о будущем. И наслаждаться каждым днем. Каждым моментом жизни. Отбросьте все ожидания. Просто живите. И тогда вы сможете добиться чего-то важного.

Она закончила. Толпа взрывается аплодисментами, которые, думаю, больше связаны с тем, что подруга не стала затягивать речь. Потому что сейчас большинство из нас заняты своими мыслями. Но не я. Я отчетливо слышала каждое ее слово.

– Ого, должна признать, это была самая крутая речь, которую я когда-либо слышала, – говорю я Анджеле после вручения аттестатов, когда мы обнимаемся, чтобы Билли могла нас сфотографировать. – Я серьезно. «Просто живите»? Тебе нужно писать слоганы для компании «Найк».

– Чтоб ты знала, я писала эту речь со всей душой. Пыталась передать свою мудрость.

– И теперь ты начнешь спокойнее относиться к своему предназначению?

– Не совсем. Но попытаюсь поменьше об этом думать.

– Удачи.

– Эй, – она выглядит немного обиженной, – тебе действительно не понравилась моя речь? Потому что я писала ее и для тебя тоже.

– Знаю. И она мне понравилась. Просто мне не до глубокомысленных размышлений в последние дни. Я все еще пытаюсь прийти в себя.

– Ты уже поговорила с Такером? – спрашивает она.

Да уж, она прекрасно знает, как испортить настроение.

– Нет.

– Ну, тогда самое время это сделать, – говорит она, глядя мне за спину. – Увидимся позже.

И она исчезает, теряясь среди множества черно-белых мантий. Я поворачиваюсь и натыкаюсь на Такера. Он выглядит немного смущенным.

– Привет, морковка, – говорит он.

– Привет.

– Полное сумасшествие, да?

– Ты о чем?

– Об этом. – Он обводит рукой толпу вокруг нас. – Настоящий балаган.

– Ох. Да. Слегка безумно.

Его глаза сужаются.

– Можем выбраться отсюда и поговорить?

Мы выходим через боковую дверь на травянистую лужайку позади школы. Здесь тише, но до нас все еще доносятся голоса из спортзала. Такер засовывает руки в карманы.

– Прости, что вел себя как придурок в тот день. Не знаю, что на меня нашло. Меня ошеломили твои признания, а потом я увидел… – Он останавливается и делает глубокий вдох. – Думаю, в мое тело вселился пещерный человек. Прости, – повторяет он.

На ум не приходит ничего, что не заставило бы меня разрыдаться.

Такер откашливается.

– Как у тебя дела?

– Прямо сейчас? Бывало и получше.

– Нет, я имею в виду… – Он вздыхает. – Боже, я уже и забыл, какая ты плакса.

Ах, он явно хочет меня задеть, но на его губах сияет такая широкая улыбка, а глаза полны восхищения, отчего в памяти всплывают те дни, когда мы не давали друг другу прохода.

– А я и забыла, каким грубым деревенщиной ты можешь быть, – огрызаюсь я.

– Как жестоко, – восклицает он, демонстрируя ямочки на щеках.

И у меня ноет сердце от желания вновь наладить наши отношения. Видимо, это отражается на моем лице, потому что Такер вновь становится серьезным, а затем подходит ближе и кладет руку мне на плечо.

– Ты все еще собираешься в Стэнфорд осенью?

– Да, – говорю я без капли энтузиазма в голосе. – Вперед, «Кардиналы».

– Но лето ты проведешь здесь?

На его лице вспыхивает надежда, что мы сможем провести вместе лето, как это было в прошлом году, когда я по уши влюбилась в него, Вайоминг и эти чудесные места. Мне бы очень хотелось вновь пережить с ним эти моменты, порыбачить на озере, сходить в поход в горы, пособирать чернику, поплавать по реке Хобек, отправиться в сплав по Снейк-Ривер. И каждое это место отметить поцелуями или прикосновениями, но в этот раз я уверена, что все должно быть не так. Потому что прошлое не вернуть.

Я смотрю на траву под ногами, на свои белые сандалии и ботинки Такера.

– Нет. Билли решила, что мне лучше уехать куда-нибудь, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

– Отличная идея, – тихо говорит он.

– Так что я еду в Италию с Анджелой.

– И когда?

– В понедельник.

Это послезавтра. И я уже собрала вещи.

Такер кивает, будто и не ожидал ничего другого.

– Ну, может, это и к лучшему.

Между нами повисает тишина.

– Но я вернусь сюда на пару недель перед учебой. Ты же будешь здесь?

– Да.

– Хорошо.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его голубых глазах светится столько печали, что у меня сжимается сердце.

– А завтра? Ты свободна?

У слова «свободна» так много значений.

– Да, конечно.

– Тогда заезжай за мной прямо с утра, – говорит он. – Сходим прогуляться напоследок.

И даже сейчас я не нахожу сил сказать ему «нет».

Такер решает отвезти меня в Гранд-Каньон Йеллоустона. Он не такой величественный, как Гранд-Каньон, но зато близко. А еще здесь есть место, где можно встать почти у самого водопада, которое, как сказал Такер, мне очень понравится. (И он не ошибся.)

Но по дороге домой из «Ленивой собаки», где я высадила Такера, мне приходится съехать на обочину. Мне хочется вернуться назад и растянуть этот день до бесконечности, но у меня остались лишь воспоминания, которые уже размываются. Поэтому я сижу в своей машине на обочине дороги и вспоминаю, как Такер смотрел на меня, когда мы стояли у перил у самого водопада и любовались переливающейся радугой от брызг. А затем он сказал: «Боже, как же я хочу тебя поцеловать». И я ответила: «Так чего ты ждешь?»

Посмотрев мне в глаза, он прижался губами к моим губам. И это был самый сладкий поцелуй в мире, страстный, но не напористый, а невероятно нежный. От этого чувства во мне взревели сильнее, чем грохот водопада за спиной.

А затем я открыла ему свое сердце. И его чувства наполнили меня. Он любит меня так сильно, что даже мысль, будто это поцелуй походил на прощальный, причиняла боль. Он не хотел меня отпускать. Хотел сражаться за меня. Каждая клеточка его тела призывала его бороться, но он не знал как. И тогда он решил, что, возможно, самое настоящее доказательство его любви – отпустить меня.

В тот момент мое сердце воспарило от понимания, что Такер любит меня, несмотря на все произошедшее с нами. Я изо всех сил старалась не призвать венец, потому что сияние наполняло меня, прорываясь сквозь кожу от избытка эмоций.

Но через несколько мгновений, крошечных мимолетных мгновений, он отстранился. Отступил.

А затем направился к машине. Мне хотелось остановить его. Вернуть обратно.

Я могла бы убедить его, что это не прощание. Могла бы сказать, что он должен сражаться за меня. Что я тоже люблю его. Но тихий голос внутри нашептывал, что Такер был прав, когда сказал вчера, что это к лучшему. Он заслуживает большего, чем я смогу ему дать. Заслуживает нормальной, человеческой девушки, такой, как Эллисон Лоуэлл. Заслуживает счастья.

Так что я не стала останавливать его, и мы молча ехали обратно, пытаясь убедить самих себя, что поступаем правильно.

Когда я возвращаюсь домой, на крыльце меня поджидает папа. А стоит мне припарковаться на подъездной дорожке, он встает и подходит к машине.

– Не выходи, – говорит он. – Я хотел бы кое-куда с тобой съездить.

Он открывает дверь, а я вновь завожу машину. Но когда папа забирается на пассажирское сиденье и пристегивает ремень безопасности, у меня возникает ощущение, какое было в автосалоне в Айдахо-Фоллс, потому что я не знаю, чего он от меня хочет. И ко всему этому примешивается его фирменный коктейль радости.

– Ладно, куда едем? – спрашиваю я.

– В сторону города.

– Хорошо.

Я выруливаю на дорогу. И мы едем в тишине, потому что я не знаю, что ему сказать. В последний раз я видела его на выпускном, но он не смог задержаться надолго. И у нас не было возможности поговорить. А до этого я видела его у маминой кровати в день ее смерти.

И хоть у меня столько всего крутится в голове, и большая часть из этого вопросы, но мне кажется странным начать задавать их.

Мама в порядке? Куда она отправилась? Ты был с ней все это время? Где она сейчас? Скучает ли она по мне? Услышит ли она меня, если я попытаюсь заговорить с ней? Она присматривает за мной?

Я еду так медленно, что машина позади нас начинает сигналить, а затем обгоняет меня, едва не задев встречную машину.

– Безумные калифорнийские водители, – говорю я, заметив номера парня, прежде чем он скрывается вдали. – Постоянно куда-то торопятся.

Когда мы добираемся до города, папа просит свернуть на дорогу, ведущую к Национальному парку Гранд-Титон, по которой я миллион раз ездила с Такером.

– Сколько стоят билеты в парк? – спрашивает папа.

– Расслабься. У меня есть сезонный пропуск.

Папу явно радует, что его дочь так уважительно относится к природе. Мы преодолеваем длинный, извилистый поворот, и перед нами неожиданно открываются горы, омытые красными и золотистыми лучами. Солнце только что спряталось за них, и вскоре совсем стемнеет.

– Остановись здесь, – просит папа, когда мы добираемся до живописной площадки.

Я послушно сворачиваю на обочину и паркуюсь. А когда мы выходим из машины, следую за папой в высокую траву. Отойдя на несколько шагов от дороги, он замирает и смотрит на горы.

– Как красиво, – говорит он. – Никогда не видел эти горы под таким углом. Невероятный вид, не правда ли?

– Да, они красивые, папа.

Но мне все еще непонятно, зачем мы сюда приехали.

Он поворачивается ко мне, выгнув бровь.

– Ты не отличаешься терпением, да?

Мои щеки тут же краснеют.

– Да. Прости. Я просто подумала, что ты хотел мне что-то показать, а эти горы я уже видела. И не раз.

– Но ты не видела этого, – говорит он.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он кладет мне руку на загривок. Что-то меняется вокруг нас, а воздух сгущается. У меня закладывает уши. А затем охватывает ощущение быстрого подъема, как бывает в некоторых лифтах. И все это заканчивается головокружением.

Но когда я прихожу в себя, то понимаю, что у травы изменился цвет. Она стала зеленее. Я смотрю на горы и явственнее замечаю разницу, потому что еще секунду назад свет угасал, на землю опускалась ночь, а тени тянулись от предгорий к равнинам, но сейчас они отступали. А небо освещали солнечные лучи.

Словно здесь царил вечный рассвет. И солнце не заходит, а встает.

Ноги подкашиваются от головокружения, словно я только сошла с карусели. Я хватаю папу за руку.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Можешь привалиться ко мне, пока не почувствуешь себя лучше.

Я делаю глубокий вдох. Даже воздух тут гуще и наполнен ароматами травы и клевера с нотками чего-то, что напоминает мне облака. И нет ни одного слова в мире, чтобы описать, насколько здесь красиво и чудесно. Я поворачиваюсь к папе.

– Это небеса, – говорю я.

Это не вопрос, а утверждение. Наверное, во мне говорит ангельская кровь. А тело переполняет чувство небывалой легкости. Небеса.

– Да, их граница, – говорит папа.

Головокружение проходит, и я отпускаю папину руку. А затем даже пытаюсь отойти от него на несколько шагов, но трава под ногами какая-то странная. Она не дает сделать и шагу. Мои ноги не погружаются и не сминают ее. Споткнувшись, я смотрю на папу.

– Что не так с травой?

– Дело не в траве, – объясняет он. – А в тебе. Тебе не место здесь. Твоя душа еще слишком призрачна для этого пути, но, если бы ты решила идти в том направлении, – он кивает в сторону разрастающегося пятна света, которому трудно было определить сторону света, потому что, кажется, здесь действуют другие законы, – она бы становилась плотнее с каждым шагом, пока ты не достигла бы гор.

– А что будет, если добраться до гор?

– Ты об этом узнаешь, когда придет время, – загадочно говорит папа.

– Когда я умру?

Но этот вопрос остается без ответа. Потому что папа смотрит в сторону гор, а затем поднимает руку и указывает вдаль.

– Я привел тебя сюда, чтобы ты увидела это.

Когда я прищуриваюсь и заслоняю свет рукой, у меня перехватывает дыхание. Я вижу вдалеке фигуру человека. Женщину в длинном белом платье чуть ниже колена и без рукавов. Оно похоже на ажурный сарафан, который я надевала на вручение аттестатов. Мы видим лишь ее спину, потому что она идет, нет, скорее бежит к горам. А ее длинные каштановые волосы свободно спадают у нее за спиной.

– Мама, – выдыхаю я. – Мамочка!

Я пытаюсь бежать за ней, но у меня ничего не получается из-за каменистой травы. Это так же больно, будто ты пытаешься идти по каменистой тропе босиком. И сделав лишь пару шагов, я сдаюсь.

– Мама! – снова зову я, прекрасно осознавая, что она меня не слышит.

Папа подходит ко мне.

– Она тебя не услышит, дорогая. Пока не услышит. Я привел тебя сюда потому, что думал, что тебе станет легче, если ты увидишь ее. Но не более.

«Этого недостаточно, но пока нужно довольствоваться малым», – думаю я. И радоваться лучшему подарку из всех, что папа мог преподнести мне.

Доказательству того, что мама находится в безопасном, светлом и теплом месте. Что она все еще существует, пусть и где-то там.

– Спасибо, – шепчу я.

Папа протягивает мне руку, и я обхватываю ее. А потом мы стоим и смотрим на фигуру вдалеке, на мою маму, которая пытается добраться до лучшего места. И пусть сейчас она уходит от меня, но впереди ее ждет вечная жизнь. Она идет к свету.

Благодарности

Написание этой книги напоминало поездку на брыкающемся быке, на котором мне вряд ли бы удалось удержаться без помощи стольких хороших людей.

И первое громкое спасибо я хочу сказать Кэтрин Фоссет. Мне несказанно повезло, что ты стала моим агентом, моей группой поддержки, моим духовным телохранителем, моим экспертом по всем писательским вопросам и моей любимой подругой. Спасибо, что напомнила мне, как эта книга растрогала тебя до слез (в моей памяти навсегда останется образ, как ты рыдала на диване, напугав мужа), и что верила в меня, особенно в те моменты, когда я сама в себя с трудом верила. Ты лучшая. Серьезно. Самая лучшая.

Большое спасибо моему редактору Фаррине Джейкобс, которая превратила «достаточно хорошую» книгу в то, чем я сейчас действительно могу гордиться, и которая зорко отслеживала, сколько раз я использовала слово «просто» (всего однажды в этих благодарностях – разве это не повод для гордости?). Я также в огромном долгу перед Кэтрин Уоллес за ее тяжелую работу и гениальные идеи. И перед моим пресс-агентом Марисой Рассел за ее гибкий график, и перед всей командой «HarperCollins», включая Кейт Джексон, Сьюзен Катц, Мелинду Файгель, Сьюзан Джефферс и Сашу Иллингворт, которые создали еще одну великолепную и прекрасную обложку, так подходящую к предыдущей великолепной и блестящей обложке.

Спасибо студентам и сотрудникам Средней школы Джексон-Хоул, особенно директору Скотту Криспу, Джулли Стайнер и Лори Кларк-Эриксон за то, что пригласили меня к себе, чтобы я могла во второй раз расспросить всех и собрать данные. Я благодарна за то, с какими любезностью и энтузиазмом вы отнеслись к этому проекту с самого начала. Мир Клары ожил для меня именно в коридорах вашей школы.

Спасибо моим подругам: Эми Йовелл, Мелиссе Стокхэм, Кристин Нака, Робин Марушия, Джоан Кремер и Линдси Террелл за то, что они, каждая по-своему, были моими самыми большими поклонницами и сторонницами. Благодаря вам я чувствую себя невероятно любимой.

Спасибо Шеннон Филдс (и Эмили!) за то, что так хорошо заботились о моем сыне, и за то, что именно с вами по вечерам удавалось вести реальные взрослые разговоры. Мне это было очень нужно.

Спасибо моей семье:

Моему папе Родни Хэнду за то, что выслушивал все мои проблемы, а потом аккуратно напоминал, что по сравнению с другими моя жизнь прекрасна. И за то, что брал Уилла на долгие прогулки на тракторе, чтобы я могла поработать. Джули Хэнд за то, что не только вызвалась прочитать мои последние черновики, но и дала мне содержательный и честный отзыв, хотя и боялась, что это разозлит меня.

Моей маме Кэрол Уэр за то, что хвалила мою книгу на каждом углу в Айдахо и всегда была рядом, когда я нуждалась в тебе. Не знаю, как бы я пережила этот год без твоей помощи. Мэгги замечательная мать, но ей не сравниться с тобой!

Джеку Уэру за то, что стал рыцарем в сияющих доспехах для мамы и, на мой взгляд, лучшим для нее воплощением хорошего мужа и человека. Спасибо за поддержку, налоговые консультации и возможность всегда прийти на помощь.

Спасибо моему мужу Джону Струлоффу. Я уже все сказала тебе в прошлый раз, но хочу повторить это снова. Ты удивительный и талантливый человек. И я бы пропала без тебя. Я рада, что много лет назад ты стал моим партнером и другом.

Спасибо Уиллу, моему маленькому мальчику, за то, что спокойно смотрел фильмы, чтобы мама могла поработать, за то, что всегда заставлял меня смеяться, и за то, что напоминал о том, что действительно важно в жизни.

И последнее, но не по значимости, спасибо Мэдди. Моей сладкой девочке, которая была со мной каждый миг, пока я писала эту книгу. И по мере того, как росло количество страниц, росла и она, несмотря на слезы, правки и ложные схватки. Спасибо, что оказалась спокойным ребенком и спала как сурок, пока мама переписывала и перечитывала эту книгу.

Примечания

1

В первой книге его звали Самджиза. Данный вариант перевода является наиболее точным (И. Р. Тантлевский, Книги Еноха). – Прим. ред.

2

Герои перефразировали правила Бойцовского клуба из одноименного фильма режиссера Дэвида Финчера с Эдвардом Нортоном, Брэдом Питтом и Хеленой Бонем Картер в главных ролях, снятого по книге Чака Паланика.

3

Чоу мейн – блюдо китайской кухни, которое готовится из яичной лапши, овощей и грибов.

4

Неделя Духа – это событие в начале учебного года, когда ученики в течение недели каждый день надевают какую-то тематическую одежду (например, пижамы, гавайские костюмы и т. д.), а в конце недели обычно проводится спортивный матч и встреча выпускников, где выбирают короля и королеву бала.

5

Медведь Смоки – талисман службы лесного хозяйства США, который часто встречается в социальной рекламе и на плакатах, предупреждающих об опасности лесных пожаров.

6

Я отлично говорю по-испански (исп.).

7

Увидимся позже, малышка (исп.).

8

«Маленький домик в прериях» – американский телесериал, рассказывающий о семье, живущей на ферме в маленьком городке штата Миннесота в 1870-х и 1880-х годах.

9

Сакагавея – молодая индейская женщина, которая помогала экспедиции Льюиса и Кларка исследовать американские земли в 1804–1806 гг.

10

Сухарь – чистокровный скакун, обладатель титула «Лошадь 1938 года». Несмотря на свою неказистость и проблемы с ногами, он смог добиться множества побед, за что стал символом надежды для многих американцев во времена Великой депрессии.

11

Смор – любимый американцами десерт, который едят во время походов, состоящий из крекера, поджаренного маршмэллоу и шоколада.

12

Отрывок из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», повествующей о жизни первого человека Адама.

13

Вестерн-свинг – стиль танцевальной музыки.

14

Отрывок из 43-го сонета Шекспира.

15

Моисей – еврейский пророк и основоположник иудаизма, сплотивший израильские народы. Один из главных пророков иудаизма, впервые получивший послание от Бога из огня несгорающего кустарника.

Content

Синтия Хэнд
Священная

Пролог

1 В поисках Мидаса

2 Первое правило Клуба Ангелов

3 Чужие секреты

4 Сама не своя

5 Приди, мой сон

6 Рано или поздно

7 Неожиданный поход

8 Лето без сверчков

9 Потерянный рай

10 Полная неопределенность

11 Грядет шторм

12 Полеты и выпивка несовместимы

13 Гулять так гулять

14 Манящая песня скорби

15 Ангел на пороге

16 Кубики мороженого в рожках

17 Я поцелую тебя

18 Альтернативная история

19 Слово на «у»

20 Почтить память

21 Лучшее место

Благодарности

Примечания