Наталия Осояну

Белый фрегат

Книга третья

Белый фрегат

Поначалу была она невелика – во много раз меньше самой маленькой звезды – и светилась черным зловещим светом. Она притягивала к себе пыль и пепел мертвых звезд, постепенно становясь все больше, и в конце концов к ней устремились и те живые звезды, что оказались рядом. Рисунок созвездий нарушался, тени-призраки срывались с привычных мест и летели во тьму – к поджидавшей там громадной Черной звезде. Это происходило медленно, однако Черная звезда не торопилась, желая оставаться невидимой для существ за пределами Пустоты до тех пор, пока не сделается слишком поздно. Из ожидания Черной звезды родилось Время, поскольку каждый сон, оказавшийся слишком далеко от своего создателя, приближал то, что должно было стать концом Пустоты и началом чего-то другого.

Книга Основателей

По частям, по осколкам, по крупицам собирали они его сердце, и, когда оно вновь стало целым, Эльга сказала: «Вот оно, забирай! Но знай, что, если ты нарушишь слово, я снова его разобью, сотру в пыль, и уже никто не сможет его собрать заново!» Шторм покорился ей, потому что сам теперь был скован цепями из дождя и ветра.

Легенда об Эльге и Великом Шторме

Шум моря

День выдался пасмурный: солнце будто кто-то прикрыл завесой из плотной кисеи, а свинцово-серое море волновалось с самого утра, словно размышляя, быть настоящему шторму или нет. Жизнь в Кааме затихла в ожидании; рыбаки не вышли в море, а прочие горожане то и дело поглядывали на небо.

Но дождь так и не начался.

Вместо шторма к столице Окраины приближалось совсем другое бедствие: сначала оно было едва заметной черточкой на горизонте, однако черточка эта росла очень быстро и вскоре превратилась во фрегат с черными парусами. Со сторожевых башен раздалось гудение колоколов, от которого каамцы, побросав все дела, принялись суетливо готовиться к новой атаке на город. Лишь те, кого угораздило оказаться в этот момент на смотровой площадке одной из многочисленных башен, ощутили некую странность в происходящем: черный фрегат был всего один, и даже самая слабая подзорная труба позволяла разглядеть, что он в плачевном состоянии. Паруса потрепанные, местами так и вовсе рваные, на правом борту подживают следы глубоких ран, а на палубе виднеется всего лишь с десяток людей… Впрочем, последнее как раз было излюбленным обманным приемом цепных акул.

Следом за донесением, что пушки крепости готовы к бою, Лайра Отчаянный получил второе: незнакомый фрегат замер у входа в гавань, возле скалы, которую каамцы назвали Зуб мерра, и вывесил белый флаг. Переговоры?.. Сердитый и чуть сбитый с толку король Окраины помянул кракена и отправился на пристань вместе с двумя советниками и Камэ, которая после беды, случившейся больше двух месяцев назад, следовала за братом неотступно, словно тень. Прибыв на место, он первым делом потребовал подзорную трубу на треноге и, придерживая ее левой рукой, принялся изучать странного гостя, который теперь подавал уже другие сигналы.

– Ничего не понимаю, – проговорил Лайра через некоторое время, оглядываясь на своих спутников. – Этот сигнал известен только мне и Кристобалю Крейну, однако фрегат, который мы видим, уж точно не «Невеста ветра». Те, кто на борту, просят разрешения войти. У них пробоина после столкновения с кракеном и полные трюмы воды… Кто они такие, забери меня Великий Шторм?

– По правде говоря, мне эта рыба знакома, – сказал один из советников, Гристейн Мор, задумчиво обхватив рукой небритый подбородок. От прочих помощников Лайры Отчаянного он отличался необыкновенно острым зрением и не нуждался в подзорной трубе, чтобы как следует разглядеть фрегат, застывший у входа в гавань. – Но я не в силах поверить, что такое возможно…

– А поточнее нельзя?

– Взгляни еще раз, повнимательней. Она, конечно, здорово потемнела, однако такое с молодыми фрегатами иногда случается. У нее светлое пятно над правым глазом… и передняя мачта слегка короче, чем требует канон Сёгэна… ну же, Лайра, ты видел ее ровно столько же раз, сколько я.

Король Окраины вгляделся – и присвистнул.

– Вот это поворот! Я тоже не верю своим глазам… Каким образом это может быть «Утренняя звезда» и почему она здесь?

Мор хмыкнул и пожал плечами, но ничего не сказал. Лайра продолжил:

– Если это и впрямь «Утренняя звезда»… откуда им известен наш с Кристобалем условный сигнал? Почему они явились сюда? Всем известно, что мы с Крейном друзья – пусть это и несколько устаревшие сведения, – а вот Звездочет никогда моим другом не был, равно как и любой головорез из его команды.

– Если сигналу их научил Крейн, если он и сам на борту, ты должен их впустить, – негромко проговорила Камэ, не глядя на брата. – Даже если за ними по пятам следует Великий Шторм. Особенно если за ними следует Великий Шторм.

– С какой стати Крейну быть на борту «Утренней звезды»? – парировал Лайра. – И где «Невеста ветра»? Где остальные – где Джа-Джинни, в конце концов? Он мог бы прилететь и объяснить всю эту меррову ерунду.

– Раз уж никто из вас не в силах озвучить очевидное, это сделаю я, – ровным голосом сказал другой королевский советник, Кеттри. – Возможно, произошло нечто ужасное, и Крейну нужна помощь?

Лайра выругался сквозь зубы и неловким движением опрокинул треногу. Камэ вздрогнула от грохота и посмотрела на брата с мольбой. Он отвел взгляд.

– Ты знаешь… несмотря ни на что, он бы не выдал условный сигнал человеку, способному причинить нам вред, – тихо сказала она. – Тебя просит о помощи друг.

– Очень осторожный друг, – прибавил Мор. – И осведомленный – он явно знает и о ссоре с Крейном, и о том, что у нас нет оснований доверять кораблям черного цвета.

– То есть вы все считаете, что я должен забыть о случившемся? – подытожил Лайра, окидывая взглядом троих спутников.

Мор в ответ ухмыльнулся, Камэ кивнула, а Кеттри – самый молодой из всех – сначала просто пожал плечами, но потом тоже кивнул.

«Не ври самому себе – ты уже готов запихнуть случившееся в дальний угол памяти, – прошептал на ухо Лайре голос, не слышный никому другому. – И мы оба знаем, что любопытство – твой порок. Прогнав этот фрегат, ты не сможешь ни есть, ни спать, измучаешь всех и вся. Не сопротивляйся, мой король. Принимай гостей, кем бы они ни были».

Камэ неверно истолковала его молчание и расправила плечи, готовясь ринуться в бой; выражение ее лица сделалось не по-женски суровым. Лайра наконец-то посмотрел в глаза своей сестре, и несколько минут они оба молчали, словно обмениваясь мыслями. Кеттри оглянулся на «Утреннюю звезду» и покачал головой, с трудом скрывая нетерпение. Мор, которому чаще доводилось видеть Лайру сомневающимся, наградил молодого моряка сердитым взглядом и вынудил взять себя в руки.

Лайра вздохнул.

– Похоже, ни для кого уже не секрет, что я излишне любопытен, – сказал он, поворачиваясь к морю. – Пусть их капитан прибудет сюда на шлюпке, и мы с ним побеседуем. Несколько часов ничего не изменят, зато мы выясним, кого сюда мерры принесли.

Кеттри подозвал мальчишку-посыльного, что болтался без дела неподалеку, а Мор посмотрел сначала на Лайру, потом – на Камэ. У Окраинного короля было совершенно непроницаемое, каменное лицо, и лишь едва заметное подрагивание пальцев единственной руки выдавало истинные чувства. Камэ владела собой хуже брата, да и вряд ли она сумела бы как-то скрыть сияющие глаза, полные безответной любви. Любви, которая уже ни для кого не была тайной.

«Неисповедимы пути Шторма, – подумал Мор, вспомнив битву в гавани Каамы, в которой он едва не потерял своего друга и короля. – Но что-то мне подсказывает, что перед нами только что открылся путь, ведущий в самое сердце бури».

Ждать неизвестного хозяина «Утренней звезды» на пристани было слишком большой честью, но и возвращаться в свой особняк Лайра не захотел. Встречу помог обустроить Кеттри: всего за четверть часа он сделал так, что общий зал одного из портовых трактиров с незамысловатым названием «Логово кракена» совершенно обезлюдел. Лайра и Гристейн Мор уселись за самый чистый стол, а Камэ подошла к окну, из которого лучше всего была видна пристань, и застыла возле него изваянием.

– Идут, – проговорила она и, чуть помедлив, прибавила упавшим голосом: – Его нет.

Лайра со свистом втянул воздух сквозь зубы; Мор отодвинулся подальше – возле Отчаянного, как бывало раньше только во время битвы, от напряжения гудел воздух. Через пару минут входная дверь отворилась, и в «Логово» вошли трое.

Худощавый юноша с сосредоточенным мрачным лицом; на шее у него был небрежно намотан грязный шарф, не скрывающий грубого шрама – такого, словно кто-то пытался перегрызть ему горло.

Высокий моряк, у которого из-под платка выбивались волосы странного цвета – наполовину черные, наполовину совершенно белые. На его узких губах застыла странная кривая ухмылка.

И… девушка. Ее удивительно длинные волосы сверкали точно чистейший снег, а узкое лицо с изящными чертами мгновенно очаровывало неземной красотой, лишая дара речи. Она двигалась медленно, с неподражаемой грацией, свойственной лишь небесным детям.

Лайра встал; спустя долю секунды его примеру последовал Мор.

– Вот так история, – сказал Окраинный король с оттенком горькой иронии, разглядывая своих гостей. – Я ожидал увидеть кого угодно, только не ее высочество принцессу Ризель, не узнать которую мог бы лишь слепой… Не юнгу с «Невесты ветра» – Кристобаль называл тебя Кузнечиком, если не ошибаюсь? Теперь ты вовсе не юнга, да, я это чувствую… И… ты ли это, Хаген?

Странная троица переглянулась.

– У нас и впрямь есть история, которую мы хотим рассказать, ваше величество, – проговорила принцесса Ризель негромким, но уверенным голосом женщины, привыкшей повелевать и встретившей равного себе. – Вопрос лишь в том, кому мы ее расскажем – другу или врагу?

– Вопрос и в самом деле очень интересный, – задумчиво протянул Лайра, усаживаясь на прежнее место. Откинувшись на спинку скамьи, он продолжил: – По правде, я пока не знаю, как на него следует ответить. Уточним-ка для начала кое-какие мелочи.

Вновь прибывшие опять посмотрели друг на друга.

– Спрашивайте, ваше величество, – сказала принцесса.

Лайра успел только набрать воздуха в легкие, как вдруг Камэ выпалила:

– Где Кристобаль?

Ризель посмотрела на нее, словно впервые заметив, и на красивом лице принцессы мелькнуло… сочувствие? Камэ истолковала это выражение именно так, и рука ее сама собой потянулась к побледневшим, плотно сжатым губам. Ни она, ни кто-либо другой уже не мог притвориться, что этого вопроса не прозвучало, и ответ – Камэ сама это понимала – должен был оказаться страшным.

– Есть все основания предполагать, – хрипло проговорил юнга вместо принцессы, – что Кристобаль, Эсме и еще с десяток тех, кто выжил после Облачного города, равно как и сама «Невеста ветра»… погибли.

Камэ издала странный звук, похожий на крик чайки, и медленно опустилась на пол. Лицо Лайры окаменело: он в очередной раз обвел взглядом юнгу, матроса и принцессу, подмечая зловещие детали их облика.

У Кузнечика под глазами лежали свинцово-серые тени, его щеки запали, а три глубокие морщины между бровями явно появились не этим утром. Маленький юнга, которого Лайра хорошо знал, хотя и не считал нужным уделять ему особое внимание, стал навигатором, и это было еще не все…

Хаген бесстрашно посмотрел в глаза Окраинному королю. Он оказался свидетелем их ссоры с Кристобалем, он знал о случившемся больше, чем многие другие, и не должен был приходить сюда, но все-таки пришел. Ради чего? Ради кого? И откуда у него взялась эта странная гримаса – застывшая на губах полуулыбка без малейшего намека на веселье?

А что касается Ризель, то Лайра лишь теперь увидел на рукавах ее некогда роскошного платья застиранные пятна, которые могли оставить только копоть и кровь.

Все трое выглядели потрепанными, усталыми, отчаявшимися.

Все трое держались из последних сил.

– Рассказывайте.

– Это долгая история, – проговорил Кузнечик, устремив на Лайру Отчаянного до странности спокойный взгляд. – А моему фрегату нужны док и мастер-корабел, иначе не избежать беды. И еще кое-что – вскоре здесь появится еще один… немного необычный корабль. Нас рано утром разлучил шторм. Фрегат этот зовется «Полуночным призраком», и его навигатор – друг.

– Я пока не решил, могу ли считать друзьями присутствующих, – сказал Лайра, сопровождая каждое слово легким ударом указательного пальца по деревянной столешнице. Потом, словно невзначай, он вытащил из-под стола правую руку, которая была короче левой на целую кисть и половину предплечья. – Навигаторство еще не дает тебе права командовать людьми, мальчик, особенно теми, кому это нелегкое ремесло известно лучше, чем тебе. Ты…

– Я бы не хотела, ваше величество, – вдруг перебила Лайру принцесса Ризель, чуть приподняв изящную руку с длинными тонкими пальцами, – чтобы вы, поссорившись с капитаном Фейрой, повторили ту же самую ошибку с его другом и моим родным братом, принцем Амари. – Она грустно улыбнулась, когда от этих слов все онемели, и прибавила: – Впрочем, откровенно говоря, мы сейчас гораздо дальше от престола Империи, чем это положено принцу и принцессе.

Ненадолго в зале «Логова» стало очень тихо.

Лайра молча посмотрел на Гристейна Мора, и тот, поняв намек, быстро вышел из трактира. Кеттри, поджидающий снаружи, изрядно удивился, получив приказ отменить тревогу и беспрепятственно пропустить поврежденную «Утреннюю звезду» в док. Он сгорал от любопытства, но Мор хранил упрямое молчание и заговорил лишь для того, чтобы мрачно заметить, глядя на посветлевшее небо и выглянувшее из-за туч солнце:

– Надвигается буря.

– Чего-чего? – искренне удивился Кеттри. – Какая еще буря?

– Вот увидишь, – пообещал Гристейн Мор, мучительно сморщив лоб. – Помяни мое слово: скоро начнется такая буря, от которой не скроется никто – ни люди, ни магусы, ни даже, кракен бы их побрал, мерры.

Часть первая

Бегущие-по-волнам

Сандер проснулся глубокой ночью.

~Песня~ «Невесты ветра», которую он слышал с той секунды, как впервые ступил на борт, сделалась громче обычного – она почти что вгрызалась в самую его суть как сверло, причиняя ощутимую, физическую боль. Но к боли он привык и совсем ей не удивился, а вот дразнящий запах жареного мяса испугал его не на шутку.

Желудок скрутило от голода. Сандер крепко зажмурился и сглотнул горькую слюну, заполнившую рот. Что за наваждение – ведь накануне вечером он плотно поужинал рыбой, и еще ни разу за десять дней, минувших после бегства из Облачного города, не случалось такого, чтобы кто-то из людей или магусов на борту «Невесты» лег спать голодным. Воды и еды у них было достаточно, в отличие от всего остального… хотя, конечно, неизменная рыба всем надоела еще до конца первой недели. Так или иначе, смерть от голода или жажды не значилась в списке того, что им угрожало.

Помереть от тоски было куда вероятнее.

– Ты чего? – спросил Кузнечик.

«Амари», – мысленно поправил себя Сандер и нахмурился. Он никак не мог до конца осознать, что юнгой «Невесты ветра» все это время был младший сын и наследник капитана-императора, не просто магус, а магус из клана Цапли, наделенный, как все они успели убедиться, даром сильного слова. Принц лежал в нескольких шагах от него, укрывшись курткой и по-детски сунув сложенные ладони под щеку. В темноте не было видно, какое у него изможденное, усталое лицо.

– Что с тобой? – снова спросил он. – Не спится?

Сам Амари не сомкнул глаз после Облачного города, после того как «Утренняя звезда» стала его фрегатом. Сандер мало что в этом смыслил и мучился от бессилия, от невозможности помочь. «Он слишком старый для первого навигаторства», – говорили другие матросы. Им возражали: дескать, всякое бывает, но тревога не утихала. «То, как они связаны… что-то в этом есть неправильное, так не должно было случиться!..» – «Вот помяните мое слово: еще денек-другой – и она сведет мальчишку с ума…»

Магусы, конечно, во многом сильнее обычных людей, но даже магус не может обходиться без сна слишком долго.

«Кристобаль, придумай что-нибудь, умоляю».

– Запах… – Сандер шумно втянул воздух носом. О ~песне~ он не стал ничего говорить, потому что бывший юнга, как и все остальные члены команды – включая капитана, – ее не слышал. – Ты разве не чувствуешь?

Амари принюхался – и покачал головой. Между тем невидимое мясо на невидимой сковороде начало подгорать, и Сандера замутило – на сей раз голод, пусть и воображаемый, не имел к этому отношения. Запах был… нехороший. Он встал и огляделся. Матросы крепко спали, кое-кто храпел, и им снились, судя по царившему вокруг умиротворению, хорошие сны.

– Уверен, что тебе не мерещится? – спросил Амари.

Вместо ответа Сандер быстрым шагом направился к выходу из кубрика.

Из Облачного города они бежали с трюмами, вычищенными до последней пылинки. Цепные акулы не просто разграбили фрегат знаменитого морского разбойника Кристобаля Крейна – они открутили и оторвали даже то, что всегда считалось неотъемлемой частью рыбокорабля. Когда восторг от чудесного спасения схлынул, моряков охватил ужас при виде того, что сотворили с их домом: фрегат был внутри и снаружи покрыт ранами, издающими гнилостный запах; каюты лишились дверей, а капитанская и вовсе выглядела так, словно ее стены облили кислотой, – оставалось лишь гадать, что именно там устроили приспешники капитана-императора. Пропали все до единого стрелометы. Исчезли целительские снадобья из сундука Эсме, хотя сам сундук остался на прежнем месте. Когда целительница его закрыла, чуть не плача, – ей на шею откуда-то сиганул грязный и голодный, но очень довольный собой ларим Сокровище, которого, по всей видимости, просто не сумели поймать. Она поцеловала зверька в нос.

На ошейнике Сокровища болтался маленький диск, который они получили на острове Зеленого великана. Первая часть небесного компаса, которую Эсме спрятала там, где враги даже не подумали искать.

Вторую часть загадочного устройства, добытую еще более странным способом, носил теперь Амари. Он то и дело вынимал из-под рубашки металлический диск на шнурке и подолгу смотрел на вещь, из-за которой тот, кого они называли Змеенышем и привыкли ненавидеть, пожертвовал собой. В каком-то смысле все случившееся в Облачном городе было связано именно с этим сокровищем, и Сандер, как и многие другие, задавался вопросом: сколько еще жертв им предстоит принести ради корабля из легенды, который якобы не погиб?..

Несмотря на тяжелые и болезненные раны, «Невеста ветра» была готова к долгому путешествию и, раскрыв все паруса, устремилась туда, куда ее повел капитан, – на север. То, что во время пути люди терпели значительные неудобства, фрегат не волновало – корабль не мог постичь, что вещи вроде столов и стульев, ложек и тарелок, одеял и подушек необходимы, хотя от них и не зависит чья-то жизнь. С точки зрения «Невесты ветра», важнее всего были вода и еда: первое, как и раньше, они получали из трех резервуаров в трюме – Мани Рыбий Хвост все бубнил, что они слишком медленно заполняются, но никто другой не разделял его беспокойства, – а второе «Невеста» предоставила тем же способом, при помощи которого питалась сама. Теперь каждое утро несколько человек спускались в брюхо и там, стоя по пояс в мерцающей зеленоватой воде, руками ловили рыбу – плоскатиков, иглоухов, морских кроликов, – и улова вполне хватало, чтобы насытить поредевшую команду вместе с пассажирами.

Сперва это радовало – однообразная еда казалась пустяком по сравнению с ценой, которую они заплатили за свое спасение, – но теперь Сандер был готов всю рыбу на свете променять на одно-единственное яблоко, пусть маленькое, зеленое, червивое и с ушибленным бочком. Он то и дело чувствовал во рту знакомый вкус, слышал запах и понимал, что навязчивая идея может превратиться в проблему, если только они не остановятся где-нибудь, чтобы пополнить запасы. Ведь он был такой не один – просто каждый спасенный мечтал о чем-то своем.

Странно, что сейчас ему чудился не аромат, который источает полная корзина спелых яблок, только что собранных в саду, а запах жареного мяса, переходящий в зловоние паленой плоти.

Сандер приостановился возле лестницы, ведущей на палубу. Сверху лился красноватый свет, не похожий ни на свет фонаря, ни на зеленое сияние, которое тело фрегата источало в минуты сильного испуга. Он оглянулся – юный магус озадаченно глядел на своего друга из темноты, – а потом начал быстро подниматься.

До пояса высунувшись из люка, Сандер застыл, не веря своим глазам.

Палуба «Невесты ветра» выглядела так, словно где-то под нею разгорелся нешуточный пожар. Местами лжеплоть расплавилась, превратившись в похожее на жидкий воск вещество, которое продолжало кипеть и булькать; кое-где шкура прогорела до дыр с обугленными краями. Как ни странно, происходящее совсем не затронуло мачты и паруса, поэтому «Невеста ветра» продолжала свой путь, а ее команда и пассажиры спокойно спали, даже не догадываясь, что их фрегат вот-вот развалится на части.

Сандер зажмурился и затаил дыхание.

– Сейчас все пройдет, – сказал знакомый голос. – Вылезай, не бойся. Это не настоящий огонь… пока что.

Рука Амари легонько ткнула Сандера в спину, и он робко приоткрыл один глаз. Палуба «Невесты ветра» стремительно менялась, вновь обретая целостность, и через считаные секунды на ней остались только не зажившие до конца черные борозды, рассекающие лжеплоть в десятке разных мест. Свет, озарявший ее теперь, был светом звезд и двух фонарей, что выросли и раскрылись уже на третий день после бегства из Облачного города. Возле носа фрегата, на своем излюбленном месте, обнаружился крылан. Он кутался в черные крылья, будто в плащ, и смотрел не на Сандера и Амари, а куда-то в сторону моря, погруженного во тьму.

Сандеру хотелось забыть увиденное – морок исчез, и запах горелого мяса растворился в свежем ночном воздухе, – но он знал, как знали Амари, Джа-Джинни и все остальные моряки: случившееся – только начало.

К тому же ~песня~ «Невесты ветра» по-прежнему звучала слишком громко.

– Плохи наши дела, – негромко сказал крылан, когда они приблизились. – Я надеялся, что они сумеют во всем разобраться, но, похоже, зря… Амари, ты как?

– Без изменений, – сказал молодой магус и нахмурился. – Она не дает мне спать. В ушах звенит, в глазах темно. Я бы не рассчитывал, что в случае чего «Утренняя звезда» нас спасет. Уж скорее она будет наблюдать со стороны за тем, как мы погибаем, и радоваться.

– Тебя-то она точно спасет, – возразил Джа-Джинни. – Ты, как бы там ни было, ее навигатор. Иногда между рыбокораблем и магусом или человеком возникают размолвки, нередко дело принимает серьезный оборот, однако гибелью навигатора оно может закончиться лишь в одном случае, и тебе такое не грозит.

Он не договорил, но они услышали: «В отличие от Кристобаля».

Все десять дней, что прошли после бегства из Облачного города, Фейра почти не выходил из своей разгромленной каюты. Сандер несколько раз приносил ему еду и всегда заставал одну и ту же картину: феникс сидел, скрестив ноги и положив на колени руки с изуродованными пальцами, которые венчали длинные черные когти; лицо у него было спокойное, но под опущенными веками полыхало красным. Он исправлял то, что сделал раньше, перед Эверрой, перед безумной авантюрой в столице, – распутывал связующие нити, проверял каждую и восстанавливал в прежнем виде, – и одновременно управлял парусами «Невесты ветра», не позволяя ей отклоняться от курса. Сандер постоянно ощущал его незримое присутствие и понимал, что сейчас их капитан полностью объединил свой разум с разумом фрегата… и, похоже, увиденное фрегату не нравилось. О тех вещах, что происходили на борту из-за женщин, рассказывали много небылиц в тавернах, желая напугать слушателей или продемонстрировать свою осведомленность, но Сандер не верил сплетням – он просто знал наверняка, чем заканчиваются подобные истории.

– Жаль, что с нами нет Эрдана, – тихо и устало проговорил крылан. – Он бы помог приручить «Звезду».

– А «Невеста»? – спросил Амари. – Он бы справился с… этим?

Джа-Джинни покачал головой.

– С этим, – он постучал по виску полусогнутым пальцем, – не справится никто, кроме самого капитана. Да и он… – Тут человек-птица замолчал и издал такой красноречивый вздох, что Сандер невольно разозлился.

– Хватит болтать чепуху, – сердито сказал он, сжимая кулаки. – Хватит! Разнылся тут как меррский буревестник… Ты ведь знаешь – мы все знаем! – на что способен Кристобаль Крейн.

– Крейна больше нет, а нашего капитана зовут Кристобаль Фейра, – возразил Джа-Джинни. В бирюзовых глазах крылана мелькнуло удивление – он еще ни разу не видел тихоню Сандера в таком настроении. Но все-таки человек-птица продолжил прежним тоном: – Осмелюсь напомнить, что нам до сих пор не приходилось бывать в столь серьезных переделках. У любой истории есть конец, и никто не обещал нам долгой и счастливой жизни.

Перед внутренним взором Сандера прошла вереница знакомых лиц…

– Я знаю «Невесту» лучше вас, – сказал он и тут же пожалел о своей болтливости, но останавливаться было поздно. – Она не просто разумна, она умна и обязательно поймет, что капитан вовсе не собирается менять ее на… кого-то другого. Она не станет мстить нам всем за то, что все вышло именно так, а не иначе.

– Не собирается менять? – переспросил крылан, и на этот раз в его голосе проскользнули язвительные нотки. – Я знаю Кристобаля лучше, чем ты, и понимаю, что он отправился в Облачный город не за мной, а за Эсме – за той, чье имя ты, мой друг, решил не произносить, чтобы лишний раз не тревожить «Невесту ветра», в чьей разумности никто из нас не сомневается. Ему удалось нас спасти ценой многих жизней, ценой невыносимой боли… И ты хоть понимаешь, чем он рисковал? Так играть с капитаном-императором – все равно что сесть за стол с прославленным шулером.

– Справедливости ради, шулеров в этой партии было все-таки два, – заметил Амари, до сих пор с интересом наблюдавший за маленькой перепалкой. – А то и больше. Что касается «Невесты ветра» и Эсме, то… теперь мой черед говорить «я знаю лучше». – Он ухмыльнулся, увидев изумление на их лицах, и продолжил: – Вы зря считаете, будто «Невеста» все поняла только сейчас. Она почувствовала, что происходит между нашим капитаном и новой целительницей чуть ли не раньше, чем они сами все поняли. Они оба ей нужны. Она просто еще… в смятении.

Сандер вдруг воочию увидел перед собой полыхающий на столичной набережной столб огня, в центре которого едва угадывались две человеческие фигуры, сжимающие друг друга в объятиях. В Облачном городе произошло слишком много разных событий, и все они до сих пор не оправились после случившегося. Ему захотелось поверить, что все будет хорошо – надо лишь чуть-чуть подождать, – но…

Но он все время слышал эту оглушительную ~песню~.

Джа-Джинни покачал головой и сказал, не скрывая горькой улыбки:

– В голове у влюбленного, будь он человеком, магусом или кем-то еще, царит совершеннейший бардак. Сандер, ты ведь музыкант, ты знаешь, как об этом в песнях поется. Все падает из рук, и белый свет не мил, пока любимой рядом нет, и так далее, и тому подобное. А потом любимая приходит, занимает свое место в сердце, в душе, в памяти… и больше там уже ничего не помещается.

Он расправил черные крылья, взмахнул рукой.

– В голове у нашего капитана внезапно стало очень тесно. Да, Амари, «Невеста» почувствовала это первой, и уже давно. Но самое страшное в том, что от нее теперь ничего не зависит. Вскоре… я не хочу никого пугать, но это правда… места не останется и для всех нас.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Сандер отвернулся, пряча болезненную гримасу, и спросил:

– Что же ты предлагаешь делать?

Джа-Джинни пожал плечами:

– Я бы сказал, что кому-то надо сойти.

– На берег? – уточнил Амари.

Крылан, ухмыльнувшись, ответил:

– Можно и на берег – только где его найдешь в Море Обездоленных?

То, что он хотел сказать на самом деле, понять было нетрудно, и все-таки Сандер и Амари застыли, не веря своим ушам. Джа-Джинни изобразил подобие улыбки, больше похожее на оскал, и сорвался в ночь, широко раскинув крылья; из темноты раздался его горький смех, а потом все стихло.

Остаток ночи они провели наверху, в угрюмом молчании наблюдая за бесстрастным мерцанием холодных звезд. Сандер догадывался, о чем думает молодой магус: Амари то и дело косился на едва заметные далекие огни фонарей, свидетельствовавшие, что «Утренняя звезда» по-прежнему следует за «Невестой ветра», держась на почтительном расстоянии.

Все было так.

На следующее утро после бегства из Облачного города Сандер вместе с еще одним матросом, Гратти из Ламара, набрали в брюхе плоскатиков – за неимением сетей или чего-то похожего пришлось использовать рубашку Гратти – и как раз несли их на камбуз, как вдруг Сандер словно раздвоился. Одна его половина без особых усилий продолжала тащить свой груз, а другая…

…Другую ~понесло~ в капитанскую каюту.

– Шевелись, – сказал Гратти. – А то нам влетит от Рыбьего Хвоста.

Сандер, чье внимание уже разделилось надвое, пробормотал что-то невнятное.

– Я вас пригласил, чтобы обсудить несколько важных вопросов, – медленно проговорил Кристобаль Фейра.

Он сидел на полу в куртке, наброшенной на плечи, и горящими глазами рассматривал своих спутников через полуприкрытые веки.

В капитанской каюте с оплывшими стенами – лишенная мебели, она казалась непривычно большой – собралась странная компания. В углу сидел Джа-Джинни, чьи крылья все еще покрывали капли росы после недолгого полета в утреннем тумане. Лицо у человека-птицы было сосредоточенное: он как-то слишком уж внимательно разглядывал собственные босые ноги, словно не желая никого видеть. Накануне, помимо всех прочих испытаний, им пришлось еще и удерживать на борту крылана, который, едва избежав смерти, собирался лететь обратно в Облачный город, потому что там осталась та девушка-музыкантша, которую Сандер никак не ожидал увидеть в самом сердце Империи. «Лейла! Лейла!» – кричал Джа-Джинни, не желая слушать капитана, который все время повторял, что эта самая Лейла почему-то отказалась уйти вместе с ними. О да, Сандер лучше многих знал, какие странные вещи музыканты вытворяют, слушая не те ~песни~…

Хаген стоял у Фейры за спиной, упираясь одной рукой в раму иллюминатора, а другой машинально поглаживая щеку. Пересмешник после бегства из Облачного города не вымолвил ни слова, а глубокой ночью Сандер слышал, как он стонал и царапал лицо.

У противоположной от Хагена стены сидела, гордо выпрямив спину, принцесса Ризель; рукава ее роскошного платья были подвернуты, чтобы не мешать, белые волосы она заплела в длинную косу. Принц Амари устроился поблизости от сестры, но на нее не смотрел даже краем глаза. Бывший юнга, а ныне навигатор, то и дело вздрагивал, словно от боли: «Утренняя звезда» пробовала на прочность узы, которые теперь сковывали их друг с другом.

«Откуда я знаю то, что мне не положено знать? – растерянно подумал Сандер. – Почему я вижу то, что мне не положено видеть?»

Гратти сунул ему в руки нож и ворчливо посоветовал быть внимательнее. Сандер начал чистить и разделывать плоскатиков – вслепую, потому что перед глазами у него по-прежнему стояла совсем другая картина.

Среди собравшихся в каюте не было только Эсме – он мельком увидел ее у постели бесчувственной девушки по имени Фаби, спутницы принцессы Ризель, а потом опять рывком ~вернулся~ туда, где сидели Фейра и остальные.

Конечно, еще не хватало Умберто…

– Первый важный вопрос, – хрипловатым голосом произнес Джа-Джинни, не поднимая головы. – Где мы и куда направляемся?

– К западу от нас орлиный остров Кирин-Те, к юго-востоку – Пантийские морские поля, владение клана Жаворонка, – без промедления ответил Фейра. – Мы оторвались от цепных акул еще ночью, но я хотел убедиться, что…

– Куда мы направляемся? – перебил Джа-Джинни, устремив на капитана немигающий взгляд. – Впереди пустота, Кристобаль.

– Впереди Море Обездоленных, – сказал Фейра и… что-то такое сделал с глазами. Их сияние слегка угасло, и кто-то в каюте чуть слышно вздохнул с облегчением.

– Вот оно как… – Джа-Джинни поднялся, подошел к Фейре и уселся напротив, очень близко, подперев рукой подбородок. Феникс не шелохнулся. – И что же нам делать в Море Обездоленных, а? Уж не собрался ли ты просить помощи в Талассе?

– В это время года бегущие-по-волнам должны быть намного южнее, где больше рыбы, – сказал Фейра. – Встреча с ними крайне маловероятна. А что касается твоего первого вопроса, то в Море Обездоленных мы, прежде всего, прячемся. Надеюсь, не надо уточнять, от кого?

Крылан фыркнул:

– Да хоть от Великого Шторма и Меррской матери, вместе взятых! Если мы и дальше будем идти тем же самым курсом, то в конце концов окажемся во владениях воронов, возле Росмера. Ты собираешься явиться к их старейшине и сказать: «День добрый, я пришел, чтобы перевернуть принадлежащую вам Землю тысячи огней вверх тормашками в поисках древнего артефакта, связанного с мифической „Утренней звездой“, соблаговолите не мешать?»

– Я не собирался быть столь прямолинейным, – спокойно ответил феникс. – Но суть ты уловил верно.

Джа-Джинни зашипел, хлопнул ладонями по полу и вскочил, раскинув крылья. Фейра по-прежнему сидел без движения, с прямой спиной и закрытыми глазами, словно не ощущая, что над ним навис разъяренный человек-птица.

– Мы потеряли почти двадцать человек, – проскрежетал крылан, – мы потеряли Умберто, которого ты сам отправил на верную смерть. Ты едва не лишился корабля, разума и жизни, ты с трудом сдерживаешь пламя – не притворяйся, что это не так, я не слепой, – и все же, слава Заступнице, мы спаслись. Мы вырвались на свободу: перед нами открыт весь огромный мир, где хватит места и для Аматейна Эгретты, и для Кристобаля Фейры, но Кристобаль Фейра, словно тупой краб, ползет – нет-нет, летит на всех парусах! – прямо на север… зачем? Чтобы позволить капитану-императору довершить начатое?!

– Чтобы все, перечисленное тобой, не было напрасным, – сказал Фейра. Его веки на несколько секунд распахнулись, словно печные заслонки, и Джа-Джинни отшатнулся, не в силах выдержать огненный взгляд. – Это я, я должен довершить начатое, а не капитан-император. И никто меня не отговорит, хоть ты, хоть сам Великий Шторм. Я буду идти вперед и буду помнить всех, кто остался позади: Умберто, Змееныша… и тебя, трусливый шебаршила.

Загорелое лицо крылана сделалось серым.

– Да, ты прав – мне страшно, – сказал он, выпрямляясь. – Страшно потому, что я… – Человек-птица не договорил, но все его поняли: «Потому, что я умер, а потом воскрес». – Лучше бы ты тоже испугался того, что с нами произошло.

Фейра ничего не сказал в ответ, и Джа-Джинни вернулся в свой угол, устало волоча крылья по полу. Хаген, Амари, Ризель и невидимый Сандер наблюдали за происходящим, не в силах даже пошевелиться – и так продолжалось до тех пор, пока капитан «Невесты ветра» не повернулся к своему помощнику, теперь единственному.

– Ты забываешь, – негромко проговорил он и открыл глаза – разноцветные глаза, на самом дне которых плясали искры, – кто я такой и что чувствую. Каждый час, каждый миг я ощущаю тебя и всех остальных как часть своего корабля – часть самого себя. Я знаю, о чем ты думаешь. Я знаю, чего ты хочешь.

Крылан покачал головой:

– Ты не можешь этого знать.

Фейра улыбнулся и промолчал.

– Кстати, о Росмере… – проговорила Ризель, когда тишина стала невыносимой. – Вы позволите, капитан? – Фейра кивнул, и принцесса продолжила очень спокойным голосом, как будто странное собрание происходило в каком-нибудь из многочисленных совещательных залов Облачной твердыни, а не в совершенно пустой каюте беглого пиратского корабля: – Быть может, прямолинейность – именно та стратегия, которая нам нужна. Вороны считаются союзниками капитана-императора, но на самом деле именно они могут оказаться тем единственным кланом, который не только захочет, но и сможет помочь всем нам.

– Это почему же? – спросил Фейра.

Вместо ответа Ризель повернулась к Амари.

Принц несколько раз моргнул, сильно покраснел и сказал:

– Говори.

– Спасибо… – Она мягко улыбнулась брату и, вновь обратив взгляд на Кристобаля Фейру, начала объяснять: – Все дело в том, что капитан-император нарушил Договор. Это ведь не просто соглашение о союзе между кланами: на момент его заключения – как, собственно, и сейчас – Корвисс и Эгретта были нужны друг другу, поэтому они уделили много внимания тому, чтобы четко и недвусмысленно предусмотреть свои права и обязанности. Клан Цапли пообещал, что никто из нашей семьи никогда не потребует от алхимиков прибегнуть к запрещенной магии полужизни. На тот случай, если это все же произойдет, клан Корвисс сохранил за собой возможность выйти из Договора.

– Черные корабли, – негромко проговорил Хаген и дернул плечом, словно у него вдруг заболела спина. – Их создал кто-то из воронов по приказу Аматейна с помощью этой самой магии.

– Их создал, в общем и целом, Кармор Корвисс. Он же нарушил запрет на эксперименты с небесной кровью, и… – Ризель посмотрела на Амари; он кивнул. – И теперь у нас есть свидетель, готовый это подтвердить.

– Но готовы ли вороны выслушать свидетеля? – спросил Джа-Джинни, вскинув бровь. – Никто не может так просто взять и расторгнуть соглашение с самим капитаном-императором, даже Бдительные. Это ведь означает… войну.

На губах принцессы появилась едва заметная улыбка.

– Да, именно так. Будет война. И на тот случай, если вороны замешкаются на ее пороге, у меня имеется еще один… аргумент, о котором пока что рано говорить.

– Первым говорил Капитан Ворон, и сказал он так: «Братья и сестры мои! Вижу я, что люди этого мира уже не ходят на четырех конечностях, словно животные, и не пожирают плоть подобных себе. И это хорошо!» – нараспев проговорил Фейра. Брови Ризель чуть-чуть приподнялись, рот на секунду приоткрылся. – Я правильно цитирую?

Сандер застыл, держа в одной руке нож, а в другой – трепыхающуюся рыбу.

– Да, – сказала принцесса. – Но… откуда вы это знаете?

Вместо Фейры ответил Джа-Джинни:

– Мы с Амари украли у одного старого пирата тетрадь, в которой были записаны странные легенды, включая и эту. Интересное чтение. Жаль, ее забрали цепные акулы вместе с остальными вещами. Ну как нам было тогда догадаться… хм… ну, уж точно не мне.

Ризель снова посмотрела на брата.

– Я сразу узнал твой почерк, – сказал принц с робкой улыбкой. – Сразу захотел ее забрать, хоть это и было опасно… Мне и в голову не пришло, что Звездочет не мог ее заполучить иным способом, кроме как от тебя. Я решил, он ограбил какого-то лорда или даже самого капитана-императора.

– Он ограбил меня. – Ризель немного помолчала, собираясь с мыслями. – Что ж, давайте назовем вещи своими именами. С того момента, как я покинула Облачную цитадель, мои интересы больше не совпадают с интересами капитана-императора. В настоящее время мы на одной стороне, хотя я и не знаю, что произойдет потом. Нам выгодно быть вместе, по крайней мере пока клан Корвисс не решится начать войну. А что касается тетради… она не нужна. Я помню всю Книгу Основателей наизусть. И в оригинале, и в переводе.

Джа-Джинни хмыкнул; Фейра взмахнул рукой, похожей на птичью лапу.

– В самом деле, это может упростить нашу задачу, – сказал он. – Если вороны решат воспользоваться шансом, который выпадает раз в три тысячи лет, то, вероятно, они не станут возражать против того, чтобы мы немного похозяйничали на Земле тысячи огней. Тебя это успокаивает, друг?

Крылан упрямо покачал головой:

– Если Вороны пойдут против капитана-императора. Если их клан не расколется напополам и половины не начнут междоусобную грызню. Если они не решат просто взять на абордаж фрегат мятежников и скормить рыбам всех, кого обнаружат на борту. Если, кракен меня раздери, мы вообще доберемся до Росмера, не погибнув во время шторма, не повстречав на пути какую-нибудь безымянную тварь, не напоровшись на Талассу, в конце концов! Как-то слишком уж много «если», Кристобаль.

– Раньше ты был смелее, – заметил Фейра после недолгой паузы.

– Раньше ты был благоразумнее, – с горечью парировал Джа-Джинни.

– Есть еще кое-что, – сказала Ризель, поглядывая то на Фейру, то на Джа-Джинни. – Это связано с Фаби… – Голос принцессы не дрогнул, но глаза подозрительно заблестели. – Я опущу подробности. Насколько можно судить, от случившегося в тронном зале у нее пробудился дар Воробья. Тем самым был найден ключ к древней саморегулирующейся охранной системе Облачной цитадели, который считался утраченным. Мехи заполняют весь дворец от крыши до самых глубоких подвалов, они живут в стенах и под кроватями. Они все слышат – и передают той, кого теперь считают своей… скажем так, матерью. Вероятно, именно из-за столь обильного потока информации она до сих пор без сознания. Не знаю, сумеет ли она справиться с ним без должной подготовки. Так вот, мехи разговаривают с ней, а она повторяет вслух то, что слышит. Под утро она вторила капитану-императору.

– И что же он сказал? – вежливо поинтересовался Фейра, когда принцесса сделала паузу.

– Он сказал, что беглецов не следует искать так уж рьяно, потому что есть более важные дела. «Они несут с собой собственную гибель» – вот такими были его слова. Такое, как вы сами понимаете, трудно забыть. Сейчас наверняка кто-то из вас думает, что Фаби просто бредила и принимать сказанное во внимание не стоит. Ограничься она лишь этим – я и сама считала бы так же… – Ризель замолкла на несколько секунд. На лице ее не дрогнул ни один мускул, но руки, до сих пор спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулаки. – Но это было лишь начало. Дальше она заговорила о вещах, которых знать не могла, и это убеждает меня в серьезности угрозы. Скажите, заметил ли кто-то из вас изменения в облике «Утренней звезды» по сравнению с тем, какой она была раньше?

Остальные переглянулись. Изменения они и в самом деле заметили, но облик фрегата, особенно молодого, часто менялся – цвет парусов становился темнее или светлее, вырастали новые плавники или даже новые мачты… «Утренняя звезда», насколько можно было судить в те моменты, когда она подходила достаточно близко к «Невесте ветра», теперь выглядела намного темнее, чем год назад. Цвет ее корпуса, раньше коричневато-красный, стал почти черным. Паруса тоже местами почернели, словно кто-то испачкал их сажей. Но хотя бывший фрегат Звездочета и вызывал у команды «Невесты ветра» не самые приятные ощущения, никому и в голову не пришло, что происходящее имеет какой-то особый смысл.

– Что с ней происходит? – Амари кинулся к Ризель и схватил ее за руку. – Она превращается в черный фрегат?

– Сильное слово, – еле слышно прошептала принцесса. – Мне снова нужно сильное слово.

Принц стиснул зубы, сжал кулаки – на его лбу выступили крупные капли пота.

– Расскажи, – с усилием проговорил он. – Я хочу все знать.

Ризель тяжело вздохнула, закрыла глаза и, откинув голову так, что затылок уперся в оплавленную стену, сказала:

– Вот уже несколько лет по просьбе капитана-императора представители отдельных семейств – вороны, чайки и некоторые ласточки – занимаются тем, что воплощают на практике вычитанный в одной из запретных книг способ… скажем так, изменения фрегатов. Изначально перед ними поставили хоть и непростую, но довольно-таки определенную задачу, не требовавшую обязательного обращения к магии полужизни: нужно было избавиться от непереносимости звездного огня. Согласитесь, это открывает широкие возможности…

Сандера передернуло, он чуть не порезался.

Джа-Джинни чуть слышно пробормотал:

– Шире некуда.

– Но итог исследований оказался настолько странным, – продолжила принцесса, – что советники Аматейна даже не сразу поняли, что же такое им открылось. Они разрезали и заново сшили немало фрегатов вместе с их навигаторами, изучая давно забытые секреты связи между теми и другими. И внезапно… я опущу подробности… они обнаружили новый способ связи, доселе не ведомый никому, даже нашим предкам-основателям. Они поняли, как связывать фрегаты еще и с другими фрегатами. – Ризель перевела дух. – Ну и проблему звездного огня тоже решили, хотя в этом смысле стабильных результатов добиться не удалось по сей день.

– То есть, – сказал Фейра после достаточно длинной паузы, глядя на Ризель немигающими разноцветными глазами, – черные фрегаты подчиняются… одному навигатору?

На губах Ризель мелькнуло подобие улыбки.

– Приятно, что вы меня так быстро поняли, капитан. Да, все верно. Каждым черным фрегатом руководит… я не знаю, как его теперь называть… словом, у него есть непосредственный навигатор, основная задача которого заключается лишь в том, чтобы удержать корабль на плаву. И в нужный момент он отступает, а на передний план выходит главный навигатор. И все черные рыбокорабли, к которым должна была в скором времени присоединиться и «Утренняя звезда» – ее успели подвергнуть некоторым изменениям, – действуют как единая сила. Вообразите на каждом из них пушку, начиненную звездным огнем, – представьте себе, как сильно меняется стратегия боя в таких условиях. Достаточно одного похода на Окраину – настоящего военного похода, а не той разведывательной экспедиции, что имела место не так давно, – чтобы та навсегда ушла в историю. А еще через какое-то время Империя станет единой и неделимой. Навечно.

В голове Сандера словно пронесся ураган. Он подумал сразу о многом: о Кааме, о морях к югу от края Империи, о поселениях, которые не примкнули к Лайре Отчаянному, но и имперскими себя не считали. Он подумал о трех тысячах лет, на протяжении которых почти все семейства магусов успели или погибнуть в междоусобных войнах, или выродиться. Словно отвечая на незаданный вопрос, Ризель встала, развела руками и с внезапной яростью произнесла:

– Капитан-император Аматейн отказался от своих детей, забыв, что даже Заступница уже не пошлет ему новых. Он мнит себя владыкой более великим, чем сам Великий Шторм, и скорее сожжет весь мир в пламени звездного огня, чем позволит кому-нибудь отнять у себя власть. Надо признать, у него есть возможность добиться своего. И тем не менее мы должны его остановить.

В каюте стало очень тихо.

– Как? – нарушил молчание Фейра. – Мы безоружны и лишены всего, что требуется для… военных действий. Мы не умрем от голода или жажды, но для любого имперского фрегата сейчас нет более лакомой добычи, чем банда сбежавших из столицы преступников. Мы почти ничего не можем сделать для спасения самих себя, чего уж там говорить о мире.

Ризель улыбнулась:

– И это слова того, кто хочет рискнуть собственной жизнью ради третьей части артефакта, который, быть может, не работает?

– Да, – сухо ответил Фейра, на этот раз без паузы. – Прозвучит парадоксально, принцесса, однако мои планы не столь грандиозны, как ваши!

– Разумеется. Вы всего лишь хотите вернуться на три тысячи лет назад и добыть улики, свидетельствующие о том, что вашего предка оболгали.

Огни в глазах феникса вспыхнули ярче.

– На сегодня разговор окончен, – сказал он и поправил сползающую с плеча куртку изувеченной рукой, а потом обвел собравшихся пристальным взглядом, не упустив стоявшего за спиной Хагена. Феникс совершенно по-птичьи повернул голову, и выглядело это очень неприятно. – Амари, останься – я попробую кое-чему тебя научить. А вы все можете заняться своими делами.

– Это и тебя касается, Сандер.~

– Ну вот, – сказал Гратти. – Я же предупреждал, дубина, что ты порежешься.

Под утро над водой сгустился туман, а ветер стих. «Невеста ветра» замедлила ход, неотступно следующая за ней «Утренняя звезда» сделала то же самое. Вскоре наступил полный штиль, и оба рыбокорабля легли в дрейф на небольшом расстоянии друг от друга. Наблюдая за расплывчатой темной громадиной справа по борту от «Невесты», Сандер ловил себя на том, что вновь и вновь вспоминает, каким был Кузнечик когда-то. Молоденький воришка. Юнга с чудным голосом. Полутруп с растерзанным горлом. И вот он повзрослел – ох, как быстро, – стал навигатором, да еще и получил в свое распоряжение фрегат, чье имя вызывало трепет на море и на суше. Ничего уже не будет как прежде, никогда он не споет о звездном свете и отражении моря в небе…

– Хотел бы я вновь услышать, как ты играешь.

Сандер медленно повернулся:

– Доброе утро, капитан.

– Тебе не трудно без сирринга? – спросил Фейра, глядя на матроса разноцветными глазами. Сегодня первопламя едва теплилось, хотя в зрачках капитана танцевали красноватые огоньки, слишком яркие для того, чтобы быть плодом воображения. – Я чувствую, что ты немного растерян. Столько дней без музыки – наверное, это трудно.

Сандер побледнел, потом покраснел. Капитан должен был знать, отчего он на самом деле растерялся: собственно, магус наверняка слышал их ночной разговор от первого до последнего слова. ~Песня~ «Невесты ветра», сделавшаяся чуть спокойнее под утро, вновь понеслась, будто ускоряющийся перестук дождевых капель в начале сильного ливня. Может, надо поговорить по душам, задать все вопросы, понять, наконец, стоит ли надеяться на что-то хорошее? Он уже почти осмелился, набрал воздуха в легкие и открыл рот.

Но заговорить не успел, потому что на палубу вышла Эсме.

Они казались странной парой еще прошлой осенью, когда все только-только начиналось. Фейра был старше больше чем в два раза, хотя, как и все магусы, не состарился. На его красивом лице отпечатались годы, проведенные в море, и эти же годы отточили его движения, сделали похожим на острейший кинжал, который слишком часто приходится вынимать из ножен. Эсме походила на бабочку, трепещущую на лезвии этого кинжала…

А теперь на Фейру нельзя было взглянуть без содрогания. Он не позволил Эсме исцелить раны, полученные в темнице капитана-императора, и если часть из них скрывала одежда, то руки он спрятать не мог. На правой у него сгибались только три пальца, на левой – два. Вместо ногтей их венчали изогнутые черные когти – тут уж палач Аматейна был ни при чем – все сотворил пробудившийся Феникс. Феникс, из-за которого рядом с Фейрой пахло то гарью, то грозой. И глаза, глаза – словно два окна с разноцветными стеклами, за которыми бушует чудовищный пожар.

~~~~~~~~~~~~~~~~~

Сандер понял, что его захлестнула музыка «Невесты ветра» и что он стоит с открытым ртом словно истукан. Эсме ободряюще улыбнулась ему и отошла в сторонку, а Фейра крикнул:

– Амари, она близко! Выходи, позанимаемся!

На целительницу он даже не посмотрел.

Спустя четверть часа феникс сидел у правого борта, скрестив ноги и положив руки на колени. Его глаза были закрыты. Напротив него в той же позе расположился Амари. И если капитан «Невесты ветра» казался сейчас более спокойным, чем во все прошедшие дни, то сказать того же о новом навигаторе «Утренней звезды» не смог бы ни Сандер, ни кто-либо другой из невольных свидетелей «обучения». Молодой магус все время дергался, вздрагивал и оглядывался, как будто боялся кого-то стоящего за спиной.

Они так сидели далеко не впервые, но раньше «Утренняя звезда» не приближалась к «Невесте ветра» на расстояние настолько близкое, чтобы можно было невооруженным глазом рассмотреть многочисленные черные пятна на ее обвисших парусах – пятна, появившиеся недавно. Сандер, хотя и не был навигатором, понимал: Фейра почему-то рассчитывает, что сегодня у них все получится. Сегодня Амари наконец-то поймет, что ему следует делать.

– Не суетись, – приказал Фейра, шевельнув пальцами. Черные когти царапнули по палубе. – Закрой глаза и успокойся.

– Я не могу…

– Можешь. Раз она выбрала тебя, значит – можешь.

– Я…

– Молчи. Еще одно слово – и я тебя выдеру, высочество.

Голос Фейры был таким властным, что Сандер тоже закрыл глаза.

И услышал.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~

«Утренняя звезда» тихонько ~пела~. Сквозь отзвуки чьих-то голосов внизу, плеск волн и шелест парусов ее ~пение~ слышалось отчетливо и довольно-таки громко. Голос у темного фрегата оказался чистый и звонкий, совсем не подходящий ее устрашающей внешности, и от незатейливого мотива у Сандера вдруг стало так легко на душе, что он широко улыбнулся.

«Ну же, Кузнечик, услышь ее. Она ведь для тебя старается».

И Амари вдруг выпрямился: на его лице появилось новое выражение – удивление, смешанное с восторгом.

– Вот мы и сделали первый шаг, – проговорил Фейра, заметно смягчившись. – А теперь попробуй ей ответить.

– Песня~ «Утренней звезды» сделалась такой громкой, что на мгновение заглушила мотив «Невесты ветра», к которому Сандер так привык, что не мыслил жизни без него. Он удивился и испугался: чужая мелодия всколыхнула его душу, и в глубинах памяти зашевелились те воспоминания, которые он прятал в себе вот уже много лет и хотел бы вырвать насовсем, выкинуть прочь.

Чей-то затихающий крик в темноте.

Шелест тростника на ветру.

Звон железных цепей.

Матрос-музыкант закрыл глаза, но ничего не изменилось – перед ним по-прежнему были два магуса, цапля и феникс, и сразу два фрегата ~пели~ в его голове. «Утренняя звезда» окуталась тьмой и стала похожей на кракена: одно ее щупальце – длинное, тонкое и полупрозрачное, словно дым от костра, – протянулось сквозь пространство, разделявшее рыбокорабли, и тронуло голень Сандера.

«Нет-нет, тебе нужен не я. Будь повнимательней!»

Щупальце, поколебавшись несколько секунд, поползло к Амари и мягко обняло его за шею. Он вздрогнул и поднял руку к шраму на горле – через мгновение Сандер услышал сдавленный стон.

– Впусти ее в себя, – проговорил Фейра чуть слышно. – Открой свой разум. Позволь ей…

Внезапно щупальце натянулось и задрожало словно струна. ~Музыка~ сменилась басовитым гудением, как будто из трюма «Утренней звезды» вырвался разъяренный пчелиный рой. Амари схватился обеими руками за горло и захрипел, а потом упал, громко стукнувшись затылком о палубу, и забился в конвульсиях. Фейра вскочил, бросился к нему; через секунду то же самое сделала Эсме, а через две на палубу выбежала Ризель. Принцесса кинулась к брату, но Фейра схватил ее за руки и оттащил в сторону.

– Не мешайте целительнице, – сказал он. – Это ее работа.

Ризель на миг застыла, ее кажущаяся покорность обманула феникса – он отпустил тонкие белые запястья и мгновенно получил пощечину.

– Это за то, что ты сделал с моим братом, – прошипела она сквозь зубы.

От благовоспитанной дамы, к которой вся команда «Невесты ветра» успела привыкнуть за время невольного соседства, не осталось и следа. Фейра потрогал покрасневшую щеку – рука у принцессы, как и у всех небожителей, была тяжелой – и беззлобно сказал:

– Я спас ему жизнь.

– И заставил вернуться в Облачный город! – парировала Ризель. Ее глаза пылали почти так же ярко, как огненные очи феникса. – Заставил снова встретиться с отцом, с Рейго и остальными!

– С матерью, – добавил Фейра. – И с сестрой.

– Он не должен был возвращаться!

С трудом оторвав взгляд от сцены, разыгравшейся на палубе «Невесты ветра», Сандер посмотрел на Эсме, которая стояла на коленях возле Амари и держала его за голову, положив ладони на виски. Припадок уже прекратился, хотя юноша по-прежнему был без сознания и казался очень бледным.

Но щупальце, которое Сандер по-прежнему видел, никуда не подевалось, и теперь оно было намного… реальнее. Связь между навигатором и фрегатом. Связь между Амари и его «Утренней звездой».

Связь, которую Сандеру, чужому матросу, не полагалось видеть.

«Что со мной происходит?..»

– Прямо по курсу! – крикнул впередсмотрящий. – Земля в тумане!

На самом деле, конечно, это была не земля.

В Море Обездоленных не имелось других островов, кроме плавучих скоплений водорослей – временами таких плотных и долговечных, что на них вырастали деревья и поселялись стаи птиц. Однако перед «Невестой ветра» оказался остров совсем иной природы.

Не только народ Окраины отказывался подчиняться капитану-императору. Но остальным хватало ума держаться тихо, откупаясь деньгами или другими жертвами от чрезмерного внимания цепных акул. Ну и еще были такие, кто оказался никому не нужен.

И те, кого боялись.

– Да сколько же их? – спросил кто-то благоговейно. – Сколько тут фрегатов?

Сандер машинально принялся считать. Нос, борт, корма, нос… Он трижды сбивался и начинал заново: по самым скромным подсчетам выходило, что обращенная к ним сторона плавучего острова состояла не меньше чем из ста пятидесяти кораблей средней величины. Они стояли, сцепившись друг с другом крючьями, сложив паруса: в еще не рассеявшемся до конца тумане темная громада, ощетинившаяся мачтами, выглядела внушительно и даже грозно. Кое-где на палубах горели огни фонарей и жаровен. Из-за восточной оконечности плавучего острова показались два фрегата – эти были свободны, но видом соответствовали всему остальному острову, и Сандер слегка испугался.

– Не повезло, – пробормотал Джа-Джинни. – Ты ведь говорил, что Талассы не должно быть здесь в это время года?

Феникс вздохнул и ничего не сказал. Крылан нахмурился.

– Погоди-ка, – он понизил голос, но Сандер стоял достаточно близко, чтобы все слышать. – Ты… нет, я не верю… ты что же, знал, что мы их встретим? Ты соврал, чтобы мы не боялись? Зачем?!

– Нам нужны припасы, – сказал Фейра очень тихо. – Нам нужно оружие. Ты сам говорил, что переход через Море Обездоленных таит в себе слишком много угроз. Пока что нам везло: ни один кракен не заинтересовался ~Невестой~, но так продолжаться не может. Нам нужна помощь.

– Но это же Таласса, чтоб меня мерры съели!

– Что с того? Очарованные морем – тоже люди. С ними можно договориться… и поторговаться.

«Но ведь нам нечего предложить», – подумал Сандер.

Джа-Джинни явно подумал о том же, но промолчал, расстроенно покачал головой и отошел чуть в сторону. Оставшись в одиночестве, Фейра гордо выпрямил спину и устремил взгляд навстречу приближавшимся сторожевым кораблям.

Ветер благоприятствовал фрегатам бегущих-по-волнам, и они приблизились к «Невесте» быстро. Вблизи два рыбокорабля выглядели не так внушительно, как издали: у обоих были потрепанные паруса и борта, покрытые множеством шрамов, в том числе довольно свежих; у одного фрегата отсутствовал правый глаз.

«Они старые, – вдруг понял Сандер. – Они очень, очень старые…»

С борта одноглазого фрегата просигналили остановиться, и «Невеста ветра» послушно сложила паруса. Только после этого одноглазый подошел вплотную и, выпустив несколько крючьев, достаточно аккуратно прицепился к ее борту. Сандер прислушался: ~песня~ незнакомого корабля была тихой и спокойной, ни малейшего намека на враждебность. Ничего удивительного – за Талассой наверняка пряталось еще несколько сторожевых кораблей, и в случае необходимости им не понадобилось бы много времени, чтобы прийти на помощь товарищам. Но, по крайней мере, никто не собирался убивать их прямо сейчас.

Сандер перевел дух.

На «Невесту ветра» перешли трое… людей? В строгом смысле слова на человека из них был похож только один – высокий седой старик с черной повязкой на правом глазу, крючковатым носом и следами ожогов на правой щеке и шее. Уцелевший глаз – ярко-зеленого, неестественного цвета – глядел с подозрением. На поясе незнакомца висела жутковатая кривая сабля с рукоятью в виде оскаленной морды пардуса.

Справа от старика – он, очевидно, был в отряде и на фрегате главным – стоял почти такой же высокий мужчина с косматой черной гривой и суровым выражением лица; в сумерках могло бы показаться, что он одет в некое подобие доспехов. Но было утро, и туман уже почти рассеялся, так что каждый на палубе «Невесты ветра» отлично видел, что плотные темно-красные пластины на груди и правой руке бегущего-по-волнам – не панцирь из раковин, а часть тела. Его пальцы уже начинали срастаться в клешню, однако он держался с таким уверенным видом, что ни у кого не возникло сомнений – при необходимости крабнид удержит в этой самой клешне саблю и сможет ею орудовать со знанием дела.

Третий незнакомец выглядел еще более странно, причем его странность проявлялась не с первого взгляда. Он казался хрупким, тонким, словно юная девушка, – длинные светлые волосы и узкое безбородое лицо с большими глазами янтарного цвета усиливали впечатление беззащитности, – однако под бледной кожей то и дело пробегали волны тусклого розовато-зеленого света, а кое-где ее покрывали мелкие темные пятна. Еще у этого незнакомца был на редкость неприятный рот – очень большой, словно у лягушки, – и Сандер не мог избавиться от мысли, что в этом рту совсем не человеческие зубы.

Старик окинул взглядом встречавших, подарив лишний миг внимания Джа-Джинни, Ризель и, конечно, Фейре с его когтистыми лапами-руками, а потом проговорил неожиданно приятным мягким голосом:

– Мы охранники Талассы. Меня зовут Норф Никерли, я капитан ~Драчуньи~, а это мои помощники – Тиннер и Молчун. – Очарованный в живом доспехе что-то буркнул, а светловолосый кивнул, даже не раскрыв рта. – Кто вы такие и что вас привело в Блуждающий город?

– Капитан Кристобаль Крейн, – спокойно ответил феникс. – Мой фрегат называется ~Невеста ветра~, а это мои помощники – Джа-Джинни и Хаген.

Единственный глаз Норфа Никерли чуть заметно расширился, когда он услышал имя Кристобаль Крейн, однако в остальном ни он, ни его спутники не проявили удивления.

– Мы пришли с миром, – продолжил феникс. – Нам нужно немного отдохнуть и пополнить запасы. Таласса примет нас?

Никерли внимательно посмотрел на капитана «Невесты ветра»: по лицу было видно, что он обдумывает разные ответы на достаточно простой вопрос… и что какая-то причина вынуждает его ответить совсем не так, как хочется. ~Песня~ «Драчуньи» сделалась чуть громче и тревожнее. Неужели им тут все-таки не рады?..

– Блуждающий город открыт для всех, особенно для тех, кому некуда больше идти, – наконец проговорил очарованный. – Однако за наше гостеприимство надо будет заплатить, и если вы рассчитываете отделаться деньгами…

Сандер едва сдержал удивленный возглас, но кое-кому не удалось справиться со своими чувствами – Джа-Джинни, коротко рассмеявшись, спросил:

– Вы так богаты? Или просто не хотите пачкать руки имперским золотом?

– Нам нечего делать с этим вашим золотом, – очень спокойно ответил Никерли. – У нас своя, необычная жизнь, и, когда приходится торговать с людьми, мы сами определяем цену. Так вот, расплачиваться нужно будет не деньгами.

– А чем же? – без промедления поинтересовался крылан. – Песнями?

Очарованный хмыкнул:

– В каком-то смысле да. И еще можно танцами.

Джа-Джинни хотел что-то добавить, но вдруг хрипло закашлялся и не смог выдавить из себя ни звука. Фейра покосился на помощника, нахмурился, а потом снова повернулся к Никерли:

– Договорились.

Одноглазый ухмыльнулся и без страха пожал протянутую руку с кривыми пальцами, увенчанными черными когтями.

Таласса походила на остров лишь издалека. Вблизи постепенно стало видно, что фрегаты вовсе не сцеплены намертво и не сбились в кучу, как перепуганные овцы – они расположились скорее на манер водяных лилий – местами очень близко друг к другу, а местами – совсем наоборот. Внутри «города» были собственные реки и проливы, укромные гавани и бухты. «Невеста ветра», следуя за «Драчуньей», проплывала мимо все новых и новых рыбокораблей; Кристобаль Фейра стоял у борта и сквозь полуприкрытые веки смотрел на Блуждающий город. Один раз он махнул рукой, подзывая Хагена и Джа-Джинни, и они принялись что-то обсуждать вполголоса. Сандер из любопытства пригляделся, пытаясь понять, на что обратил внимание их капитан, но не увидел ничего особенного, кроме скопища потрепанных фрегатов, многие из которых были покрыты старыми и новыми шрамами.

В самом центре Талассы находился огромный фрегат с пятью мачтами, рядом с которым «Невеста ветра» казалась маленькой лодкой, здорово потрепанной сильным штормом. Эта громадина, как им объяснили, звалась «Лентяйкой», а ее навигатором был очарованный по имени Немо – своего рода повелитель Блуждающего города.

Фейра тяжелым взглядом обвел собравшихся на палубе – пришли все, кроме Фаби, которая так и не очнулась после того, что случилось в Облачном городе, и Амари, которому все еще было слишком плохо после утреннего происшествия.

– Слушайте меня внимательно, – сказал феникс негромко, но четко – так, что его услышал каждый. – Мы находимся в городе, где все до единого жители – очарованные морем. Очарованность, как я однажды уже говорил, – тяжелая болезнь. Я твердо убежден, что все члены команды… – Тут он выдержал короткую паузу и многозначительно посмотрел на Ризель. – …защищены от нее. Но чем дальше вы окажетесь от ~Невесты ветра~ и от своих товарищей, тем слабее будет эта защита. Я запрещаю вам покидать палубу поодиночке. Это понятно? Они могут вести себя очень любезно, но на любое приглашение выпить и поболтать в одной из местных таверн вы должны ответить отказом. Если будут настаивать, приглашайте к нам. Угощения принимайте с соблюдением обычных предосторожностей. – Он бросил взгляд на кока, тот кивнул. – Магусы менее восприимчивы к морской болезни – поэтому, когда местный… король захочет познакомиться, мы пойдем к нему вдвоем – я и Хаген.

– А он захочет? – тихо спросил пересмешник.

– Да, – чуть помедлив, ответил Фейра. – И уже совсем скоро.

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, а потом вдруг повернулся к Сандеру и кивком приказал ему подойти.

Матрос-музыкант так и сделал, борясь с неприятным предчувствием и со звуками, которые вновь, как и два часа назад, зазвучали в его голове, заглушая привычную ~песню~ «Невесты ветра» и далекий голос «Утренней звезды».

Шелест тростника на ветру…

– Есть одно особое задание, которое я не могу поручить никому, кроме тебя, – негромко проговорил Фейра, и Сандер невольно расправил плечи, устремив на капитана пристальный взгляд. – Мне нужно, чтобы ты отыскал в Талассе мастера-корабела.

– Для Амари?

Фейра поморщился. Он не любил признаваться в собственном бессилии.

– Ты не будешь задавать вопросов, не станешь привлекать лишнее внимание. Если бегущие-по-волнам поймут, что мне нужны не только припасы, они заломят за свои услуги слишком высокую цену. Ты просто погуляешь по здешним… улицам – вот и все.

Звон цепей…

Сандер опустил голову и опять ссутулился.

– Я знаю, что тебе не хочется туда идти, – вдруг прибавил Фейра слегка изменившимся голосом, без прежней жесткости. – Я понимаю, чем это может закончиться. Но ты ведь хочешь помочь Амари?

Сандер кивнул, ощущая себя бутылкой, в которой заперли шторм. Капитан похлопал его по плечу и хотел сказать что-то еще, как вдруг с борта «Лентяйки», который был в два раза выше борта «Невесты ветра», сбросили веревочную лестницу.

– Подходи, не бойся! – раздалось сверху. – Король хочет встретиться с тобой, Крейн!

«Невеста» осторожно приблизилась вплотную к «Лентяйке» и встала рядом, выдвинув несколько малых крючьев. Феникс взялся за перекладину лестницы, сжал руки и зашипел от боли в скрюченных пальцах, но потом начал уверенно подниматься. Хаген последовал за ним, как и было решено, а Сандер остался на палубе «Невесты ветра» вместе с остальными, теряясь в догадках, что же могло понадобиться королю Талассы от их капитана.

~ Я утолю твое любопытство. Можешь считать это наградой за то, что ты сделаешь для Амари. ~

«Лентяйка» была очень старой. Некоторые фрегаты – моряки иной раз называли их обжорами – продолжали расти всю жизнь, даже если в этом не было особой необходимости, и к исходу первого столетия превращались в настоящие громадины, почти неуязвимые в бою и способные попросту раздавить любого противника, вставшего у них на пути. Однако управлять этими великанами было непросто, и для них требовалась слишком большая команда, поэтому навигатору, которому попался обжора, скорее сочувствовали, чем завидовали.

А вот плавучий дом из «Лентяйки» вышел что надо – места хватало для всех и всего. На обширной палубе разбили шатры, тут и там у жаровен грелись очарованные, посверкивая рыбьей чешуей, почесывая твердые панцирные наросты и щелкая крабьими клешнями. Здесь они могли не прятаться и не бояться, что их разорвет на части толпа, испугавшись заразы, от которой нет лекарства, – здесь они были хозяевами, а не гостями. В роли последних выступали Фейра и Хаген, которых сопровождал крабнид Тиннер. Любопытные глаза следили за каждым их шагом.

На самом деле магусы не так уж сильно отличались от разношерстной компании, собравшейся на борту «Лентяйки». Одежда Хагена представляла собой настоящие лохмотья, а черный наряд Фейры покрывали подпалины и пятна крови; у обоих были небритые изможденные лица. Однако Фейра все равно держался с достоинством, и Хаген старался следовать его примеру.

Освещение в коридорах «Лентяйки» оказалось непривычным – вместо фонарей, похожих на цветы, здесь были бледно-зеленые мерцающие полосы на полу и на стенах. Фейра, остановившись, протянул руку к одной из них, но не коснулся ее.

– Вот, полюбуйся, – негромко сказал он Хагену. – Такое делали ласточки до Исхода. Понимаешь теперь, чего они лишились?

Пересмешник кивнул и спросил:

– Выходит, ей больше трехсот лет?

– Ей шесть сотен, – раздалось позади. Магусы обернулись и увидели, что вместе с крабнидом за ними следует Норф Никерли, держа руку на рукояти сабли. – Хороша, да?

– Я никогда не видел ничего подобного, – согласился Фейра. – Хотя, если честно, кое-что слышал про фрегат «Лентяйка». Если уж на то пошло, имя вашего короля мне тоже знакомо, хоть я и не могу точно припомнить, кто он такой… Может, пират?

Тотчас же все вокруг зашаталось – «Лентяйка» несколько раз качнулась из стороны в сторону, словно что-то потревожило ее сладкий сон. Одноглазая физиономия Никерли помрачнела и вытянулась. Он открыл рот, явно желая сказать Фейре что-то неприятное, но потом передумал и взмахнул рукой, предлагая им идти вперед.

Однако их путь, как выяснилось, лежал не туда, где на фрегатах обычно располагалась капитанская каюта, а вниз. Они миновали несколько палуб, освещенных все теми же мерцающими полосами, и в конце концов очутились в коридоре с множеством дверей по обеим сторонам. Некоторые совсем заросли, словно их не открывали много лет, если не десятилетий. Зрелище было достаточно однообразным, и еще здесь оказалось заметно темнее, чем на других палубах. Светильники-полосы постепенно тускнели, и коридор погружался в зеленоватые сумерки.

– Сюда, – сказал Никерли, останавливаясь у широких двустворчатых дверей. – Он вас ждет. Будьте почтительны и не забывайте: вы в гостях.

Феникс молча кивнул, и двери открылись.

За ними была непроглядная тьма.

~Ты точно хочешь это видеть, друг мой Сандер?~

– Подойдите ближе, – сказал кто-то.

Голос был странный – лишенный пола и возраста, лишенный интонаций. Но, возможно, он лишь казался таким из-за удушливой тьмы, поглотившей магусов, когда двери захлопнулись у них за спиной. Фейра шагнул вперед и оказался по колено в холодной воде; Хаген последовал за капитаном – и провалился по пояс.

Он выругался, и где-то далеко откликнулось издевательское эхо.

Они были в брюхе «Лентяйки», в ее полном распоряжении. Здесь фрегат мог расправиться с ними без посторонней помощи, словно с двумя крупными рыбинами, – и сожрать, не оставив даже костей.

Фейра схватил помощника за плечо, помог ему выбраться из невидимой ямы, а потом проговорил очень спокойно и вежливо:

– Я встречался со многими королями и прочими влиятельными людьми. Они пытались произвести на меня впечатление, и кое-кому это даже удалось. Но, должен признаться, я еще ни разу не был поражен до такой степени.

Что-то белое проплыло в нескольких шагах от места, где они стояли, и Хаген судорожно втянул воздух. Любой сторонний наблюдатель без труда догадался бы, что ему страшно – и действительно, пересмешник не испытывал столь сильного страха ни в подземельях Облачной цитадели, ни во время битвы за Кааму. Он стиснул зубы, чтобы не заорать от ужаса и не броситься куда глаза глядят, а потом почувствовал, как сжимается рука Кристобаля, по-прежнему лежащая на его плече.

– Надеюсь, прием не слишком холоден? – вопросила темнота все тем же невыразительным голосом, сбивающим с толку. – Мне бы хотелось согреть дорогих гостей своим радушием и сделать так, Кристобаль Крейн, чтобы мысли зашевелились в твоей голове и ты наконец-то вспомнил, кто я такой.

– О-о, я уже все вспомнил, – тотчас же ответил феникс. – При мысли о том, с кем мне довелось повстречаться здесь, в Блуждающем городе, я трепещу.

– Что-то непохоже.

Раздался громкий всплеск, и большая волна, опрокинув обоих магусов, поволокла их куда-то вглубь необъятного брюха. Вода оказалась застоявшейся, с привкусом гнили, и желудок Хагена едва не вывернулся наизнанку. На этот раз ему пришлось помочь Фейре, чья нога запуталась в водорослях или в чем-то более мерзком. Отплевываясь и протирая глаза, они с трудом отыскали место, где можно было стоять, не опасаясь при любом неосторожном движении поскользнуться и упасть. Внимательный взгляд короля Немо ощущался кожей, словно щупальце, которое то и дело прикасалось к ним, а потом вновь пряталось в темноте.

– Итак, – сказал король по-прежнему равнодушным тоном, – что же могло понадобиться в Море Обездоленных пирату, о котором вот уже не первый год слагают песни и рассказывают невероятные истории? Что же ищет здесь, посреди пустоты, тот, кто обладает несметными сокровищами и не боится ни Великого Шторма, ни Меррской матери? – Он немного помолчал и, не услышав ничего от Фейры, продолжил: – Я полагаю, этот богатый и удачливый пират навлек на свою голову весьма серьезные неприятности, которые разом лишили его и богатства, и удачи.

– Весьма близко к истине, – согласился Кристобаль.

– Как же так? – На этот раз в голосе невидимого навигатора «Лентяйки» прозвучало неподдельное удивление, и впечатление было такое, словно в его грозной броне вдруг обнаружилась маленькая трещина. – Ты не будешь отпираться? Не попытаешься убедить меня, что все совсем по-другому, что ты вовсе не хочешь умолять о помощи, потому что больше бежать некуда и впереди вас ожидает верная смерть?

Фейра покачал головой:

– Нет, ничего такого я не сделаю. Более того, я честно признаюсь, что мой фрегат сейчас пуст как скорлупа от выеденного яйца. Мне нужна помощь – мне нужно все. У моих людей почти нет оружия, но это полбеды. У нас нет снастей, и мне приходится постоянно наблюдать за каждым парусом «Невесты ветра». У нас нет…

– Еды? – вкрадчиво предположила темнота.

– Вот ее-то как раз хватает, – парировал Фейра. – Но все остальное я намеревался… купить.

– Купить или украсть, как поступают пираты?

– Я больше не пират.

Этот ответ заставил Немо на некоторое время замолчать. Вновь где-то поодаль раздался плеск воды, как будто там ворочалось на мелководье что-то большое и неуклюжее. Хаген наконец-то понял, что правитель Талассы встречается с ними в таком странном месте не только из прихоти, и невольно порадовался темноте.

– И чем же ты собираешься рассчитываться? – наконец спросил очарованный морем.

Феникс вскинул голову – и пересмешник почувствовал внезапный прилив сил. Сработала связь между капитаном и помощником, – видимо, именно этого вопроса Кристобаль Фейра и ждал.

– Когда «Драчунья» вела нас сюда, – проговорил он, – я внимательно смотрел по сторонам, разглядывал фрегаты, особенно те, что прячутся у северной оконечности этого… хм… внутреннего озера. Видишь ли, почтеннейший хозяин, у них на шкурах очень красноречивые отметины. Следы огромных челюстей с зубами в три ряда, и некоторые еще совсем свежие…

В темноте раздался странный звук, вынудивший Хагена вздрогнуть всем телом. Это было похоже одновременно на скрежет и скрип, на грохот падающих камней и череду болезненных всхлипов.

Это был смех.

– Не продолжай! – воскликнул правитель Талассы совершенно не тем голосом, как в самом начале их разговора. Если бы у звуков были краски, то в темноте перед ними вспыхнула бы радуга. – Я все понял – ты собираешься нам помочь. Ты, искалеченный оборванец, неудачник, лишь чудом сбежавший от страшного врага! И я должен поверить, что ты сумеешь сделать то, что оказалось не по силам лучшим воинам Блуждающего города? Ты справишься с шаркатом, который преследует нас вот уже полгода, каждую неделю забирая кого-нибудь из моих людей, а то и фрегатов?

– Ты сам все сказал, Немо Гансель, – ответил Фейра.

– Но как?! Как ты собираешься это сделать, ведь у тебя нет оружия?

– Я не говорил, что оружия нет у меня. – Фейра шагнул вперед, расправил плечи и раскинул руки в стороны. Хаген понял, что сейчас произойдет и что ему надо делать, но застыл, не в силах пошевелиться. – Я лишь сказал, что его нет у моих людей.

За миг до того, как Хаген бросился в воду, – огромное брюхо «Лентяйки» осветила яркая вспышка, и он успел разглядеть обросшие неприятными наростами стены, из которых кое-где высовывались мощные кости и странного вида металлические штуковины, а также громаднейший клубок белесых щупалец в дальнем углу – там, откуда раздавался голос правителя Талассы.

Когда пересмешник вынырнул, феникс снова был самим собой, и лишь существовавшая между ними связь позволяла чувствовать, что демонстрация силы далась капитану нелегко.

– Да будет так! – пророкотал Немо Гансель. – Сыграем по твоим правилам. Но ты не получишь от жителей моего города даже иголки, пока не принесешь мне голову шарката. Можешь начинать прямо сейчас, Кристобаль… Фейра.

Шелест тростника.

– Иногда мы делаем то, что должны, Сандер. Прости меня.~

Чей-то крик в темноте.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Сандер открыл глаза и не сумел сдержать испуганного возгласа: вокруг было темно. Он спрятал лицо в ладонях и попытался сосредоточиться, попытался вспомнить, что же такое с ним произошло. Он помнил разговор, в котором сам не принимал участия, и помнил отвратительные щупальца той твари, что управляла Талассой, но не понимал, где находится.

Шелест тростника.

– Тише, тише, – проговорил он вслух. – Все хорошо.

– Песня~ «Невесты ветра» прокралась в его разум и заняла привычное место, ненавязчиво продолжая звучать где-то на самой границе сознания. Он на своем фрегате, а это значит, что все действительно хорошо. Просто капитан на время сделал его чем-то большим – или меньшим? – чем обычно, и поэтому он забыл, как спустился сюда, в трюм, и спрятался в каком-то темном углу.

Он шагнул вперед – под ногами хлюпнуло.

О, так это брюхо…

Попасть сюда теперь не составляло труда, потому что на «Невесте ветра» все еще не имелось дверей. Фрегату проще было обзавестись новой мачтой, чем дверью, не говоря уже о многих дверях, – ведь люди все время ходили туда-сюда и мешали; а еще Сандер знал, что для такого «ремонта» нужны деревянные каркасы, которые постепенно обрастут лжеплотью. У них не было дерева, не было инструментов. У них ничего не было и не будет, потому что Кристобаль Фейра заключил с королем Блуждающего города какую-то совершенно несусветную сделку.

Сандер понял, что сойдет с ума, если еще хоть ненадолго останется в одиночестве, и поспешно выбрался из брюха. Никто не встретился ему на пути, никто не спросил, что случилось, и как-то само собой вышло, что он забрел в каюту Эсме.

На койке целительницы лежал Амари, бледный и несчастный; рядом с ним сидела задумчивая Ризель, а сама Эсме стояла лицом к окну и почесывала Сокровище за ушами.

– Тебе что-то нужно, Сандер? – спросила она, не оборачиваясь. – Извини, не предлагаю войти – здесь и так мало места.

– Ничего, я тут постою, – пробормотал он, стараясь не смотреть на Ризель.

Присутствие принцессы на борту «Невесты ветра» ощущалось, даже когда ее не было ни видно ни слышно; здесь, в двух шагах от этой девушки с белыми волосами и равнодушным лицом, он чувствовал себя так, словно медленно погружался в холодную воду и не мог даже пальцем пошевелить, чтобы спастись.

Эсме повернулась и посмотрела на него.

Их с целительницей разделяло больше трех шагов, но Сандер вдруг понял, что старое правило к ней уже неприменимо. Взгляд Эсме был красноречивее любых слов: она знала, что с ним произошло; она знала, что устроил Кристобаль. От нее не укрылся и ночной разговор, а слова, которые произнес Джа-Джинни, и вовсе повисли в воздухе, словно невидимая, но достаточно плотная завеса.

«Я бы сказал, что кому-то надо сойти… Можно и на берег – только где его найдешь в Море Обездоленных?»

– Как он? – тихо спросил Сандер, кивком указывая на Амари.

– Пока без сознания. С ним все будет в порядке еще какое-то время, но ты и сам понимаешь, наверное, что долго так продолжаться не может. «Утренняя звезда» рвет его сердце-суть… его разум… рвет саму его душу на части. Я не понимаю, чего она хочет.

– Капитан тоже не понимает, – сказал Сандер.

Эсме поморщилась.

– Хотела бы я отыскать нужное слово, сильное слово, – проговорила Ризель, отрешенно глядя в пустоту и ласково перебирая волосы брата.

В ее голосе звучала тоска, она казалась хрупкой и беззащитной, но Сандер помнил разъяренную фурию, которая не побоялась дать пощечину фениксу. Почему-то это впечатляло намного больше, чем всевозможные сильные слова.

– Это не поможет. – Эсме позволила лариму спрыгнуть на пол и скрестила руки на груди. – «Утренняя звезда» уже испытала на себе действие дара Цапли, и ничего хорошего из этого не вышло.

Ризель подняла голову – взгляды принцессы и целительницы встретились, – и в этот же самый миг Сандер услышал новую ~песню~. Это была песня без слов, просто заунывный мотив, похожий на плач, от которого болезненно сжималось сердце. У него кольнуло в правом виске, словно туда вонзилась тупая игла.

– Песня, – сказал он и очутился под перекрестным огнем взглядов. – Вы ее слышите?

Обе девушки уставились на матроса с недоумением. Разумеется, они ничего не слышали; это был его собственный дар, его собственное проклятие, и Кристобаль Фейра не ошибался: без сирринга жизнь временами казалась Сандеру невыносимо запутанной и сложной. Он вспомнил, как Умберто однажды сказал смеясь: «Не можешь распутать узел – руби его к кракену!» – и ринулся к Амари, позабыв обо всем.

Он сложил ладони ковшиком и представил себе, что песня – это нескончаемый поток, из которого можно зачерпнуть прохладной воды, чтобы утолить жажду или остудить разгоряченное лицо. Лоб Амари действительно был сухим и горячим, словно и в его жилах текло первопламя, а не кровь.

«Вот, возьми ее, – мысленно произнес Сандер, раскрывая над ним сомкнутые ладони. – Это твоя ~песня~, а не моя. Я вообще не должен ее слышать, но слышу. Пойми же, наконец, что это твоя судьба…»

Юный принц, конечно, его не услышал. Связующая нить между ним и «Невестой ветра» лопнула в тот же момент, когда появилась «Утренняя звезда», – фрегаты знают лишь безусловную верность, пусть даже кое-кому при этом явно не помешало бы научиться снисходительности. Сандер вдруг подумал – может быть, ему стоит уйти от Фейры и стать матросом Амари? – и тут же подпрыгнул от внезапной боли. Тонкая игла выскочила из пола и вонзилась ему в пятку.

«Невеста ветра» не хотела потерять еще кого-то.

Да он и не собирался уходить…

– Что ты делаешь? – спросил тихий хриплый голос. Сандер вздрогнул и растерянно заморгал – он понял, что на несколько секунд или, может быть, минут потерялся в раздумьях и не заметил, что Амари открыл глаза. У него за спиной тихонько охнула Ризель. – Что со мной случилось?

– Ты проспал прибытие в Блуждающий город, Талассу, – сказал Сандер, и молодой магус удивленно присвистнул – так простецки, как подобало бы скорее юнге Кузнечику, чем принцу Амари, и матрос-музыкант невольно улыбнулся. – А прямо перед тем, как мы чуть в нее не врезались в тумане, капитан в очередной раз попытался обучить тебя управлять «Утренней звездой» и не преуспел. Мало того – она тебя едва не убила. Схватила за шею…

Амари нахмурился:

– Погоди-ка, я что-то начинаю вспоминать…

– Может, ~песню~? – с надеждой спросил Сандер, но его друг помотал головой:

– Там была какая-то башня посреди ночного моря… звезда над башней… Ох, как больно! Меня точно молотком по затылку стукнули…

– Ты сам стукнулся, когда упал, – сказала Эсме. – Ну-ка, Сандер, пусти меня к пациенту.

Матрос послушно отодвинулся. Целительница склонилась над Амари и взяла его лицо в ладони; ее глаза закрылись, правая рука окуталась золотистым сиянием, а левая – тьмой. Сандер вздрогнул, хотя видел это не в первый раз.

– Спасибо… – выдохнул Амари, когда Эсме убрала руки и шагнула назад. Он приподнялся на локтях. – Мне лучше… мне правда намного лучше…

Сандер уловил в его голосе заискивающие нотки и невольно посмотрел на целительницу – она хмурилась, словно была чем-то недовольна. Новый взгляд в сторону юного магуса показал, что тот испуган. Даже Ризель почувствовала неладное и придвинулась к брату, желая его защитить от надвигающейся опасности.

– Кузнечик, – проговорила Эсме странным голосом, – ты что-то хочешь мне сказать?

Магус покачал головой, но глаза выдали его без остатка – в них плескался страх. Сандеру показалось, что в каюте стало темно, а за спиной Эсме появилась причудливая тень, слишком длинная, похожая на высокого сутулого человека в просторном плаще. Он моргнул – и тень исчезла, задержавшись на мгновение дольше, чем положено наваждению.

– Ты для меня – открытая книга, – сказала целительница. – «Утренняя звезда» подобна полной чернильнице, которую опрокинули на эту книгу, но я все равно могу прочитать почти все… «И еще скажи, что, если он ее не убережет, – я вернусь и отомщу. Меня не остановит Великий Шторм, а его не спасет первопламя». Чьи это слова? Кто тебя об этом просил?

Эсме не владела даром сильного слова и все же была сильнее – Сандер это чувствовал, – чем оба сидевших на ее койке магуса из клана Цапли. Ризель растерянно посмотрела на брата, а тот стиснул зубы и очень долго не мог собраться с силами, чтобы произнести всего одно слово:

– Змееныш.

– Он говорил про меня и про капитана, да?

Амари кивнул.

– Но почему?!

Он пожал плечами и снова на некоторое время замолчал.

– Я не знаю, Эсме, он ничего не стал объяснять. Я побоялся рассказать тебе об этом, потому что… ну… все и так слишком сложно. Капитану я тоже ничего не говорил. – При этих словах Эсме горестно усмехнулась, но не стала перебивать бывшего юнгу. – Мне кажется, «Утренняя звезда» знает, в чем дело. Я бы спросил… но не знаю как…

– Капитан попросил меня отыскать в Талассе мастера-корабела, – сказал Сандер, не в силах больше смотреть на то, как его друзья причиняют друг другу боль. – Я и раньше слышал, что у очарованных и корабелы, и навигаторы знают немало интересных вещей, которые люди не в состоянии не то что повторить, но даже понять… Мы сможем это проверить. Вдруг получится?

Все трое уставились на него, словно впервые увидели.

– Кристобаль говорил, что нам не стоит покидать «Невесту ветра» без лишней необходимости, – сказала Эсме, и у него вдруг сделалось тепло на душе от того, что в ее голосе слышалась неподдельная тревога. – Мне кажется, он имел в виду, что чем больше времени кто-то из нас проведет в Талассе в одиночку, тем больше у него шансов подхватить морскую болезнь. Ты…

– Я не боюсь, – перебил Сандер. «Знала бы ты…» – И я обязательно кого-нибудь найду, вот увидишь… вы все увидите. Ты навигатор, Кузнечик, этого уже не изменишь. Сейчас мы должны бросить все силы на то, чтобы помочь тебе свыкнуться с новой ~песней~. Я почему-то уверен, что все будет хорошо.

Сказав это, он почувствовал, как путеводная свеча внутри разгорается с новой силой, и действительно ощутил растущую уверенность в том, что они справятся со всеми испытаниями, которые Великому Шторму будет угодно расположить на их пути. Это наполнило его тело приятным теплом и даже заставило позабыть, насколько непростое задание поручил ему Кристобаль Фейра. Не привлекать лишнего внимания… не расспрашивать…

Сандер улыбнулся.

Ну, разумеется. Никто другой не справится с этим делом лучше него.

– Как знаешь… – проговорила Эсме с сомнением и вдруг, встрепенувшись, посмотрела наверх. – Капитан вернулся. Я… простите, мне надо идти…

Она убежала так быстро, что Сандер даже не успел опомниться. Он посмотрел на Амари и Ризель и подумал, что брату с сестрой лучше сейчас остаться наедине.

Ну а ему нужно найти где-нибудь укромное местечко и вздремнуть хотя бы пару часов, потому что за одной бессонной ночью скоро последует другая.

Только ее ему предстоит провести в Талассе.

Блуждающий город оказался еще безумнее по своему устройству, чем Каама, по которой Сандер успел немного соскучиться. Здесь не было и намека на твердую землю: кругом, куда ни кинь взгляд, громоздились фрегаты самых разных размеров и форм; над головой колыхались мачты, словно деревья. Обойдя с десяток кораблей, он понял, что Блуждающий город еще и велик: не будь у него в голове ~компаса~, заблудиться не составило бы особого труда.

Местами фрегаты стояли вплотную, борт к борту, но далеко не везде. Иногда они словно выстраивались цепью, в которой одно звено соприкасалось с другим носом или кормой; иногда между ними оказывалась пустота, которую местные жители бесстрашно преодолевали по хлипким мосткам, вплавь или при помощи веревок с палками на конце, привязанных к какой-нибудь мачте. Оказавшись возле такой «переправы» – в темноте, озаряемая лишь жаровнями на палубе, она выглядела особенно впечатляюще, – Сандер задумчиво посмотрел на свои руки. Сила и умение хорошо лазать не входили в число его достоинств, но ведь среди жителей Талассы попадались крабниды и прочие очарованные, которым было еще сложнее уцепиться за веревку хотя бы по той причине, что они не имели пальцев. Или рук.

Где-то находилась еще одна дорога – только он ее пока что не нашел.

– Эй, – раздалось позади. Сандер обернулся и увидел очарованного с рыбьими глазами навыкате и блестящей чешуей, покрывающей руки и широкую грудь под рубашкой. – Сдается мне, ты новенький.

– В каком-то смысле, – согласился Сандер.

– Заблудился?

– Ага. Мне надо… – Он махнул рукой на юго-запад. – Туда.

– Я понял, понял: ты с «Игривой Кошечки», – сказал очарованный, добродушно улыбаясь. – Ты и впрямь заблудился, там дальше тупик, и тебе пришлось бы вернуться назад. Давай-ка я покажу тебе дорогу, брат.

Как-то само собой получилось, что очарованный – его звали Тинно Уриски – завел Сандера в таверну, расположенную на борту одного из фрегатов. Сандер не возражал: прежде всего Уриски нуждался не в собеседнике, а в слушателе, и можно было не бояться, что какой-нибудь важный секрет ненароком выплывет наружу. Кроме того, лишь там, где местных жителей собиралось по-настоящему много, он мог встретить того, в ком так нуждались Кристобаль и Амари.

Поэтому Сандер грел в ладонях кружку с батарой – пойлом, которое бегущие-по-волнам гнали из водорослей, – в нужные моменты кивал и поддакивал Уриски, одновременно сосредоточив все внимание на посетителях безымянной таверны.

Он слушал и смотрел.

Не все здесь были моряками, хотя, конечно, именно моряки больше всех рисковали заболеть морской болезнью. Даже обычных рыбаков она обычно обходила стороной, но тот, кто все время путешествовал от одного острова к другому, пересекал моря и океаны, рано или поздно мог обнаружить, что на сушу его уже и не тянет.

Так или иначе, каждый моряк нес в себе отголоски ~песни~, которую пел его фрегат. В этот вечер Сандеру довелось услышать великое множество ~песен~ – веселых и грустных, тревожных и спокойных. Он ненадолго впускал каждую из них в свой разум, а потом не без сожаления возвращался к поискам, потому что ни один из посетителей таверны не был корабелом. Корабелы звучали иначе…

– Шаркат, – вдруг произнес Уриски. – Ну какой же гадостный шаркат нам попался, клянусь плавниками Заступницы! Такое чувство, что где-то в Талассе прячется сбежавшая от него добыча, и теперь он бесится от того, что никак не может ее разыскать.

Он говорил о той самой твари, чью голову Немо Гансель, правитель Блуждающего города, потребовал в качестве платы за помощь «Невесте ветра». Сандер навострил уши. Он не знал, что еще успел узнать о шаркате сам Кристобаль Фейра, но любая крупица сведений могла принести пользу, и, раз уж ему не удалось пока что выполнить свое главное задание, не стоило тратить время впустую.

– Ты это серьезно? – спросил он и, сделав над собой усилие, глотнул батары. – Я не знал, что у шаркатов такая… хорошая память.

Уриски фыркнул:

– Да они самые злопамятные твари во всем бескрайнем Океане! Но этот, этот – просто король всех тварей. Когда я увидел, как он бросается из воды прямо на палубу и давит всех своей тушей, у меня чешуя дыбом встала. Понимаешь, брат, что-то в нем есть… неправильное. Шаркаты, они ведь звери – как кракены и мурены, к примеру. Кое-какие мысли в их тупоносых башках, может, и водятся, но эти мысли совершенно точно должны быть о жратве.

– А этот? О чем он думает, по-твоему?

– О боли, – уверенно ответил Уриски. – Он хочет причинить как можно больше страданий, а утолить голод для него – дело десятое, хоть и весьма приятное.

Сандер задумчиво почесал в затылке. Он лишь один раз видел шарката воочию – эти существа считались почти такими же опасными, как кракены, но встречались гораздо реже. Большой шаркат мог прокусить дно даже боевому фрегату – «морскому ежу», а маленькие нападали парами и без особого труда рвали на части суда послабее. Они отличались значительной хитростью, но, как верно заметил Уриски, при этом оставались животными.

– Выпьем за то, чтобы этот зубастый гад не сцапал ни нас, ни тех, кто рядом с нами! – провозгласил Уриски.

За соседним столом его услышали и поддержали. Вскоре на Сандера полился такой поток рассказов о шаркате, что он с трудом успевал запоминать то, что могло оказаться полезным.

Шаркат приходил на рассвете, иногда – лишь раз в две-три недели, иногда на протяжении нескольких дней, не пропуская ни одной зари.

Он не трогал корабли, у которых один борт был обращен к открытому морю, хотя, казалось бы, именно они рисковали в большей степени. Он словно презирал легкую добычу, и именно из-за него, как теперь понял Сандер, Таласса стала куда менее плотной, чем раньше. Каждый фрегат всячески старался сделаться крайним.

Шаркат и впрямь выпрыгивал из воды, хватал людей с палубы, порою даже сдергивал с мачт. Несмотря на свои колоссальные размеры, он был проворным и очень-очень ловким.

Но самое странное заключалось в том, что все случайные собутыльники Сандера как один клялись, будто временами добыча сама по себе летит в зубастую пасть…

– Клянусь плавниками Заступницы! – зарычал высоченный широкоплечий крабнид, заметив недоверие на лице «новенького». – Я сам это видел, сам! Он разинул челюсти, что-то прорычал, и моего друга Лирта словно кто-то за ноги поволок прямо туда! Если скажешь, что так не бывает, я тебе руки вырву и клешни вставлю задом наперед!

– Бывает-бывает! – торопливо сказал Сандер. – Сохрани, Заступница… о таком даже слышать страшно, а уж видеть…

– О-ой ы-ыам соэ-эт, паы-ыни. – Пожилой моряк, которому нижнюю челюсть изувечила жемчужница, старательно проговаривал каждое слово, и все притихли, слушая его, – уииите ео – иачьтесь.

– И всё тут, – прибавил Уриски.

За это, конечно, надо было выпить.

В конце концов их большая компания так расшумелась, что хозяин таверны – пучок щупальцев, заменявший ему правую руку, показался Сандеру не таким уж плохим жребием для трактирщика – вышвырнул всех в ночь: трезветь на холодном ветру. Уриски запоздало вспомнил, что обещал новому знакомому показать какую-то дорогу, но они оба забыли, какую именно, и еще некоторое время бесцельно брели куда глаза глядят. Потом Уриски увидел в одном из шатров знакомого и ринулся туда, а Сандер понял, что скоро рассвет и ему пора обратно на «Невесту ветра».

Он брел, пошатываясь, сквозь навеянный батарой пьяный туман и чувствовал, что удаляется от своего фрегата. Надо было возвращаться назад и искать другую дорогу, но в нем взыграло упрямство.

И вдруг он замер у очередной веревочной переправы.

Впереди виднелся двухмачтовый фрегат – в ночной темноте он отличался от своих соседей разве что меньшими размерами и бо́льшим порядком на палубе. Кормовой фонарь горел вполсилы, носовой едва теплился. Какая-то тряпка колыхалась на ветру, отбрасывая зловещие танцующие тени, но еще одна тень стояла у противоположного от Сандера борта и внимательно смотрела на него. Он не видел ни лица, ни глаз, но кожей чувствовал этот взгляд и трезвел с каждой секундой.

– Давай прыгай, – предложила тень. Голос незнакомца чем-то напоминал голос Немо, каким тот был в самом начале – ровный, очень спокойный, слишком высокий для мужчины и слишком низкий для женщины. Сандер уже успел заметить такую особенность у некоторых очарованных морем. – Или боишься, что я вышвырну тебя за борт?

– Н-нет, – соврал он, не понимая, чего тут, в самом деле, стоит бояться, но в то же самое время дрожа от страха. – Я… лучше здесь постою…

Тень рассмеялась, негромко и издевательски.

– Твой корабль находится там. – Ленивый взмах правой рукой. – Если ты собрался домой, то лучше вернись на ~~Гордячку~~, оттуда перейди на ~Зеленоглазую Принцессу~, а дальше уже сам разберешься.

Сандер откашлялся и расправил плечи:

– Я имею честь говорить с мастером-корабелом?

– Надо же, какой вежливый… – заметила тень с искренним удивлением. – Ну да, в каком-то смысле я мастер-корабел. Или самое близкое его подобие, какое только можно сыскать в Талассе.

А вот это была плохая новость. Из головы Сандера выветрились последние остатки хмеля; он понял, что не имеет права упустить случайного знакомого, позволить ему скрыться в ночи. Он должен сейчас же уговорить этого человека помочь Амари, помочь им всем.

– Моему другу нужна помощь… – начал Сандер, и тень снова рассмеялась, только неприятным злым смехом.

– Сразу видно, что ты не отсюда, – сказал мастер-корабел. – Местные знают, что просить меня о помощи совершенно бесполезно, мало того – опасно для жизни, поэтому ни один из них не показал бы тебе дорогу сюда. Ты нашел меня случайно и теперь, наверное, подыскиваешь нужные слова… Не трать времени понапрасну, я не стану никому помогать, даже если об этом попросит сама Заступница.

Сандер подумал, не пригласить ли Эсме, но тут же отбросил эту мысль.

– Почему? – просто спросил он.

Ответ раздался не сразу.

– Я слишком давно живу на свете, – негромко проговорил загадочный мастер-корабел. – Мои глаза видели такое, что тебе и не снилось. Я знаю мир, я знаю, на что способны люди и что таится в их душах, поэтому мне на них плевать. Чужие неприятности меня совершенно не касаются.

– «Слишком давно» – это сколько?

– Ты испугаешься, если услышишь. – Тень снова махнула рукой и с усталым вздохом села, скрестив ноги. Сандер прищурился, но не смог разглядеть, есть ли у этого очарованного морем панцирь, щупальца или чешуя. – Лучше уходи, пока не разозлил меня.

– Нет, – тотчас же сказал он. – Я так долго тебя искал не ради того, чтобы просто сдаться и уйти. Я должен тебя переубедить… уговорить…

Тень хмыкнула:

– Валяй. Только не надо угроз, потому что я сразу же выкину тебя в море на съедение шаркату.

Сандер вспомнил, что говорили люди об очарованных морем: «Их удерживают в нашем мире любовь, ненависть и любопытство». Ни первого, ни второго он не мог предложить упрямцу, но вот третье было вполне ему по силам. Он машинально протянул руку к веревке, желая перебраться на палубу того корабля, где прятался среди теней человек, столь важный и нужный Амари, Фейре и ему самому, но тот, предугадав поступок матроса, пригрозил ему пальцем.

Сандер набрал побольше воздуха в легкие и начал:

– Как-то раз наш фрегат пришел в один маленький южный город, где капитан когда-то расстался со своим лучшим другом…

Он рассказывал, не называя имен и старательно перемешивая события и факты так, чтобы не пришлось выдать, кто на самом деле Кристобаль Фейра. Ему казалось, что повествование получается довольно увлекательным, однако, когда оно подошло к концу, корабел лишь пренебрежительно фыркнул:

– Я знаю множество таких историй, матрос. Ну и что с того, позволь тебя спросить? Любовь… дружба… преданность… предательство… – это просто слова. С годами они покрываются плесенью и пылью, а когда проходят века, от них не остается ни следа. Только воспоминания, от которых хочется уйти даже не в обычное море, а в то, которое простирается сейчас прямо над нашими головами со всеми своими течениями, – в Вечную ночь.

«Ненависть, – понял Сандер с упавшим сердцем. – Им движет ненависть». Это был самый худший вариант из всех возможных, потому что он не мог даже представить себе, что ощущает тот, кого переполняет такое страшное чувство. Он умел любить. Он мог быть преданным другом. Он мог быть даже верным слугой, тенью, способной забыть о самом себе.

Он не умел ненавидеть.

– Так кого же выбрал твой капитан? – вдруг спросил корабел. – Девушку или фрегат?

– Он еще не выбрал, – ответил Сандер. – Хотя я… заранее жалею девушку.

Незнакомец, прятавшийся среди теней, опять рассмеялся, и его смех разбудил в душе Сандера странное тревожное чувство. Однако он не успел разобраться в себе – следующие слова безымянного мастера-корабела обрушились словно шквал, сбивающий с ног.

– Я приду к вам завтра, – раздалось из темноты. – Предупреди своего капитана и вообще всех, чтобы держали языки за зубами. Одно неосторожное слово, один неуклюжий жест – и вы останетесь наедине со своей проблемой. Понятно?

Сандер закивал, потом сообразил, что корабел его не видит, и крикнул:

– Да! – Чуть помедлив, он прибавил уже не так громко: – Может, назовешь мне свое имя? Я ведь должен как-то представить тебя своему капитану.

– Скажи ему, что придет Марис с ~Полуночного призрака~. Или, может быть, Марис на ~Полуночном призраке~. Все зависит от того, с каким настроением я проснусь.

Парус на передней мачте фрегата с тихим шелестом развернулся, и «Полуночный призрак» тихонько тронулся с места. Он двигался почти бесшумно и выглядел каким-то невесомым, вполне под стать своему названию.

– Марис? – переспросил Фейра и нахмурился. – Ты уверен, что услышал именно это имя?

Сандер кивнул.

– Я о таком корабеле не знаю, – сказал Джа-Джинни. – И о таком фрегате – тоже. А этот очарованный, судя по всему, вбил себе в голову, что мы должны быть о нем наслышаны. Странный он какой-то.

Сандер виновато развел руками. Вернувшись на «Невесту ветра», он не стал будить капитана и остальных, а лег вздремнуть прямо на палубе, рассчитывая проснуться через час или два, но это у него получилось почти к полудню, не без помощи Хагена и ведра холодной воды. Неудивительно, что капитан выглядел сердитым. Оставалось лишь порадоваться, что загадочный мастер-корабел пока что не появился и никто не успел вызвать его гнев.

– Я вообще удивляюсь, что ты его нашел без посторонней помощи, – вдруг прибавил Джа-Джинни, подозрительно прищурившись. – Если ты все-таки задавал вопросы и местные начнут трепаться, что нам нужны не только припасы и оружие…

– Он не задавал вопросов, – перебил Фейра.

Джа-Джинни удивленно посмотрел на капитана, но тот не счел нужным продолжить, и крылан сердито встопорщил перья, как всегда в те редкие моменты, когда он понимал, что посвящен не во все тайны «Невесты ветра».

Сандер осторожно ощупал опухшее после ночных похождений лицо кончиками пальцев и перевел дух. Все хорошо. Всё в порядке. Он отыскал в огромной Талассе мастера-корабела в первую же ночь – и это добрый знак. У Амари обязательно все получится, и он станет хорошим навигатором, одним из лучших.

Солнце весело сияло в безоблачном небе, словно вторя его мыслям.

– Мы подождем, – сказал Фейра и похлопал Сандера по плечу. – Молодец, что не побоялся туда пойти. Спасибо.

– Мне все равно что-то в этом деле не нравится, – сварливо пробурчал крылан. – Кристобаль, неужели ты сам не сможешь всему обучить Амари? Ты ведь учился у Эрдана – лучшего корабела Империи!

– Но я-то не корабел, – возразил Фейра. – И, если уж на то пошло, обычным навигатором меня тоже не назовешь. У Амари с «Утренней звездой» все совсем не так, как у меня с ~Невестой~. Чтобы его обучить, нужен…

– Необычный мастер-корабел? – спросил кто-то. – Тогда вы обратились к кому надо.

Все четверо обернулись на звук незнакомого голоса и застыли.

Правым бортом «Невеста ветра» была по-прежнему пришвартована к «Лентяйке», а левым – обращена к небольшому внутреннему морю, достаточно обширному пространству, окруженному со всех сторон фрегатами всех мастей. И вот как раз на планшире левого борта сидела, небрежно закинув ногу на ногу, худощавая женщина в безрукавке и штанах, обрезанных чуть ниже колена. Ее жесткие кудрявые волосы цвета меди были заплетены в короткую косу; на правой щеке бледной полосой светился старый шрам длиной в палец. Только по глазам можно было понять, что она очарованная морем: бледно-голубые, почти белые, с вертикальными зрачками, они глядели так пронзительно, что Сандеру захотелось где-нибудь спрятаться.

– Ты кто такая? – удивленно вопросил Джа-Джинни.

На лице женщины мелькнула нечеловечески широкая хищная улыбка – так мог бы улыбаться шаркат или кархадон. Она спрыгнула на палубу и вальяжным шагом направилась к ним, уперев руки в бока.

– Меня зовут Марис. Вчера один из ваших чуть ли не на коленях умолял меня помочь молодому навигатору, который попал в нелегкую переделку. Я предупредила, что со мной сложно работать, что у меня есть правила… неужели он был так пьян, что к утру все позабыл? Неужели я кому-то из вас не нравлюсь?

На последних словах тонкий палец с обкусанным ногтем уперся в грудь Джа-Джинни. Он открыл рот и чуть приподнял крылья, готовясь сказать что-то язвительное, но Кристобаль Фейра перехватил руку удивительного корабела и галантно поцеловал.

– Для меня большая честь познакомиться с живой легендой, – сказал он, выпрямляясь, но не выпуская руки рыжеволосой очарованной из своих когтистых пальцев. – Я не сразу поверил своим ушам, когда услышал имя…

– Я скажу как легенда легенде, – проговорила Марис, улыбаясь краем рта, – что ты очень запустил свой фрегат, Кристобаль Крейн… точнее, теперь уже Фейра. Я вижу, я чувствую… – Она на секунду закрыла глаза и втянула носом воздух. – Тут кругом страшный бардак. Мужчины не должны ~играть~ со связующими нитями. Вы слишком безрассудны и не понимаете, к чему приводят эти игры. Ну а про то, что у тебя сбит компас, не стоит и говорить.

Феникс и очарованная были одного роста и смотрели друг другу в глаза. Фейра усмехнулся и кивнул, словно давая Марис безмолвное разрешение на… что? Сандер вдруг почувствовал, как тонкие невидимые пальцы прошлись по его телу, побывав разом во многих местах.

– Теперь я понимаю, – прошептал знакомый голос, в котором не было и тени вчерашнего равнодушия. – Теперь я знаю о тебе даже то, чего ты сам не знаешь~.

Он зажмурился, но присутствие Марис ощущалось с прежней силой, а потом…

Он оказался посреди пустоты.

Перед ним был огромный черный цветок – водяная лилия с бесчисленным множеством заостренных лепестков, чьи края усеивали разноцветные огоньки. Красные… желтые… бледно-лиловые… Цветок показался Сандеру таким красивым, что он погрузился в созерцание и позабыл обо всем, что и немудрено: в этом странном месте течение времени не ощущалось, и секунды вполне могли оказаться часами, а часы – столетиями. Сандер смотрел и понимал, что ничего прекраснее он не видел за всю свою жизнь и уже вряд ли увидит; а еще он чувствовал, что должен находиться не снаружи, а внутри цветка – в самой его сердцевине, под защитой черных листьев, там, где можно спать целую вечность и видеть удивительные сны.

~

…Его разбудила ~песня~ «Невесты ветра». Она звучала так нежно и красиво, что на мгновение все жуткие события последних недель показались не более чем отголосками затянувшегося ночного кошмара, тающими в ласковых лучах солнца. Он уже успел забыть, как ~поет~ фрегат, которому не больно, который ничего не боится! Он открыл глаза и увидел ошеломленные лица друзей – на палубе теперь было довольно многолюдно, и среди потрепанных матросских нарядов даже мелькнуло белое платье Ризель. Все они что-то почувствовали. Все они поняли, что происходит нечто странное.

Но в разноцветных глазах Фейры светилась тревога.

– Я знаю, – вполголоса проговорила Марис, – ты это сделал, чтобы защитить всех от того, что могло случиться уже много месяцев назад. Но от судьбы не убежишь. Рано или поздно придется решать, и делать это нужно с ясной головой, все понимая и осознавая последствия… Разве я не права?

Фейра вздохнул и кивнул – медленно, неохотно. Марис вновь широко улыбнулась, развернулась на пятках и, хлопнув в ладоши, громко спросила:

– И кто же из вас Амари?

Когда молодой магус вышел вперед, смущенный и испуганный, она шагнула к нему навстречу, взяла за руку и повела за собой к левому борту «Невесты ветра». Никто не преградил ей путь, никто ее не остановил… И никто даже глазом моргнуть не успел, когда они вдвоем с Амари перевалились через борт и с громким плеском упали в воду.

– Амари! – закричала Ризель. Фейра, как уже случилось один раз, схватил ее за руки, не позволяя броситься следом за очарованной. – Отпусти меня!

– Без сильного слова не отпущу, хватит мне одной пощечины. – Цапля перестала вырываться и устремила на феникса гневный взгляд. – Успокойтесь, ваше высочество, она не причинит ему вреда. Она лишь поможет ему разобраться с «Утренней звездой». Никто другой не умеет того, что умеет Марис Гансель.

Ярость Ризель испарилась, она растерянно приоткрыла рот и через секунду спросила:

– Гансель? Но ведь местный властитель…

– Короля Талассы зовут так же, и это не случайность, – сказал Фейра и улыбнулся, а потом разжал хватку, и Ризель тотчас же отступила на шаг, потирая запястья. – У них одна история на двоих – очень длинная история.

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент с севера донесся тревожный колокольный звон, заставивший всех вздрогнуть. Вслед за звоном послышались звуки, которые невозможно было ни с чем перепутать, – треск сломанной мачты, крик фрегата…

В Талассу снова явился шаркат.

На этот раз внимания шарката удостоился большой трехмачтовый фрегат под названием «Дочь Солнца», расположившийся на самом краю города, в весьма отдаленной его части, куда оказалось непросто добраться. Джа-Джинни опередил товарищей, и благодаря ему – а также при помощи «Невесты ветра», которая вела их вместе с крыланом, – они нашли дорогу, но все равно увидели только последствия разгрома, учиненного зловредным монстром на борту невезучего живого корабля.

Шаркат оборвал почти все снасти, сломал две мачты и в клочья разодрал нижние паруса на третьей. «Дочь Солнца» была пришвартована к соседнему фрегату левым бортом, но уцелела только часть швартовочных тросов. Некоторые она оборвала сама, когда пыталась сбросить шарката в воду, а еще несколько перерубили очарованные, испугавшись, что их корабль – следующий в очереди. На палубе виднелись бурые пятна и кровавые ошметки – все, что осталось от тех моряков, которых шаркат попросту раздавил своей тушей.

Они углядели его лишь мельком – сначала среди волн мелькнула серая спина с встопорщенным плавником, а через несколько секунд показалась тупоносая морда с разинутой челюстью, в которой белели зубы в несколько рядов. Даже с большого расстояния чувствовалось, что в глазах, слишком маленьких для огромного тела, пылает ненависть. Фейра, ухватившись за обрывок троса, вскинул свободную руку – и ее кисть окуталась пламенем, которое спустя мгновение погасло, не причинив никому вреда.

Шаркат исчез…

Испуганную тишину заполнили стоны фрегата и крики раненых. Сандер перевел дух и запоздало спросил себя, что он, совершенно не умеющий сражаться, делает здесь.

С неба упал Джа-Джинни, едва не сбив с ног Хагена.

– Я ни разу в жизни не видел подобного… – проговорил он, не скрывая растерянности. – Эта тварь даже никого не сожрала, она просто крушила все на своем пути, давила людей, уродовала фрегат… Твой собутыльник сказал правду, Сандер: шаркат нападает не из-за голода. У него есть какая-то другая причина.

– Ты сам сказал, он тварь, – заметил Хаген. Его лицо казалось неестественно спокойным, но в глазах плескался страх. – Неразумная тварь. Какая еще может быть причина, кроме…

– Злости? – перебил крылан. – Это не просто злость – он явно чего-то добивается. Он пугает талассийцев… или мстит им за что-то?

Фейра посмотрел на своего крылатого помощника:

– Знаешь, а это интересная мысль. Даже неразумные твари иной раз мстят тем, кто причинил им вред – разорил гнездо, убил детеныша… У меня такое чувство, что Немо Гансель нам рассказал не все.

– Значит, надо его спросить! – подытожил Джа-Джинни. – Раз уж мы взялись за дело, займемся им как следует…

Они ушли, продолжая гадать вслух, чем могли талассийцы разозлить шарката, а Сандер почему-то ненадолго задержался. Он стоял и слушал ту беспорядочную последовательность звуков, в которую превратилась ~песня~ «Дочери Солнца»; ему было почти так же больно, как самому фрегату. Конечно, хотя рыбокораблю пришлось несладко, его раны должны были затянуться, и даже мачта через несколько месяцев выросла бы опять; люди в этом смысле находились в незавидном положении, особенно те, от кого остались только пятна на палубе. И все-таки от ее страданий из головы Сандера вышибло все, даже мысли об Амари, который сейчас был в полном распоряжении загадочной Марис Гансель.

– Здравствуй, брат… – раздалось позади. Сандер обернулся и увидел своего ночного знакомца – Тинно Уриски. При свете дня очарованный выглядел страшновато, однако Сандер даже не вздрогнул. – Вот что вышло-то… Только мы с тобой поговорили о шаркате – и он тут как тут.

– Это твой фрегат? – тихо спросил Сандер.

Уриски кивнул.

– Мы сейчас потащим «Дочь» в док… – сказал он после недолгой паузы. – Карат, наш навигатор, немного не в себе после того, что тут приключилось. Но даже если бы он был в порядке, она все равно сама не сможет лавировать, так что ее поведут сторожевики, за ними уже послали. Ты поможешь закрепить буксировочные тросы? Лишние руки нам всяко не помешают.

Сандер с готовностью кивнул, и на протяжении следующего часа он, Уриски и еще полдесятка матросов – команда у «Дочери Солнца» была на удивление маленькая – занимались тем, что цепляли к бортам длинные веревки с крюками. Два сторожевых фрегата, незнакомых Сандеру, ждали поблизости. Третью мачту «Дочери» пришлось обрубить, поскольку ее нижняя часть была раздроблена и держалась на полоске лжеплоти, а среднюю они оставили и закрепили, чтобы не потерять по пути в док. Сандер мало что смыслил в восстановлении фрегатов, но даже он понимал, что «Дочь» не выйдет в открытое море еще по меньшей мере месяца три.

Когда они закончили работу, на палубу выбрался Карат, опираясь на плечо помощника. Он был крабнидом, но с панцирем только на груди и плечах. На его смуглом лице со сломанным носом застыла страдальческая гримаса. Несмотря ни на что, он сразу же заметил чужака и кивком приказал подойти ближе:

– Ты кто такой?

– Я… мы с Тинно вчера случайно познакомились… – Сандер снова почувствовал, что оказался не в том месте и не в то время. Почему-то ему было сложно врать, глядя в затуманенные болью глаза. – Мой капитан пытается найти способ, который помог бы справиться с шаркатом. Мы прибежали сюда, как только услышали колокольный звон, но опоздали. Простите…

Карат фыркнул и тотчас же скривился от боли.

– Никто не может справиться с шаркатом. Эту меррскую тварь на нас наслал сам Великий Шторм. Ему, видать, надоело, что талассийцы никак не уйдут в море, вот он и…

– Великий Шторм наслал бы на вас водокрут, – возразил Сандер. – Это всё проделки Меррской матери.

Карат покачал головой:

– Мы слишком далеко от ее вод. В этом и был весь смысл Талассы, смекаешь? Забраться подальше на север, чтобы она не смогла зацепить нас даже самым длинным своим щупальцем. Только здесь мы можем… жить.

Пауза перед последним словом не ускользнула от внимания Сандера.

– Передай своему капитану, что он дурак, – сказал Карат, отворачиваясь. – Шаркат почует его и придет за ним, за его кораблем. Я, быть может, еще легко отделался по сравнению с тем, что он сотворит с вами.

Сандер сжал кулаки. На его месте Джа-Джинни ответил бы что-нибудь язвительное, Умберто бросился бы в драку, не задумываясь о последствиях… но музыкант по-настоящему драться не умел. К тому же Карат был прав: после того, что они видели, только безумец или дурак мог по-прежнему желать сразиться с шаркатом.

– Я знаю, кто вы такие, – вдруг сказал навигатор «Дочери Солнца», не глядя на Сандера. – Вся Таласса, наверное, уже знает.

– Тогда ты должен понимать, на что способен феникс, – проговорил Сандер. Прозвучало это не очень уверенно, и Карат беззлобно рассмеялся:

– Одного феникса не хватит, чтобы превратить бескрайнее море в кипящий котел и сварить вкусную похлебку из шарката. Тварюга очень ловкая и быстрая, а твоему капитану – не отпирайся, это сегодня многие видели – нужно время, чтобы ответить ударом на удар. Нет, ничего у него не получится. Даже немного жаль…

Он хотел добавить еще что-то, но осекся и зашипел от боли: сторожевые фрегаты сдвинулись с места и буксировочные тросы один за другим натянулись, а крюки вонзились в тело «Дочери Солнца». Сандер понял, что разговор окончен, и тихонько отошел в сторону, чтобы не мешать навигатору, чей взгляд, внезапно сделавшийся пустым и тусклым, свидетельствовал о том, что Карат предпочел слиться со своим кораблем на то время, пока их тащат в безопасный док.

Сандер понадеялся, что тот расположен не очень далеко от «Невесты ветра», потому что Таласса вдруг стала вызывать у него тревогу. Дело было вовсе не в том, что он боялся очарованных, – он боялся многих вещей, но давным-давно научился жить, мирясь со страхами. Совсем наоборот – у этого странного города было свое очарование. Здесь каждая мелочь словно говорила, что талассийцы изо всех сил цепляются за жизнь и не сдадутся, даже если шаркат станет трепать их каждый день. Они выбрали свой путь, хотя, казалось бы, Меррская мать лишила их этой возможности. Они сопротивлялись ее зову – и каждый прожитый ими день был маленькой победой.

Шелест тростника…

Сторожевики продвигались между разномастными талассийскими фрегатами очень аккуратно, и ни они, ни «Дочь Солнца» ни разу никого не задели. Сандер смотрел, как очарованные провожают их взглядами, в которых даже на большом расстоянии читалось сочувствие, и думал о том же, о чем недавно размышлял Джа-Джинни. Чем могли местные жители прогневать страшного зверя? Его логово, если оно вообще существовало, наверняка располагалось где-то на дне… или в какой-нибудь пещере… в общем, даже при очень большом желании охотники Талассы не смогли бы там что-нибудь натворить. Сандер закрыл глаза и словно наяву увидел, как два небольших шарката рвут третьего, опутанного сетью и пронзенного тремя или четырьмя гарпунами: голодным тварям было наплевать, чьим мясом набивать желудок. Очень странное воспоминание, ведь «Невеста ветра» никогда не охотилась на шаркатов. И все же он был уверен, что сам когда-то стал свидетелем этой сцены.

Наверное, все случилось еще до…

Крик в темноте.

– Доки! – крикнул кто-то. – Мы почти на месте!

«Доки» Талассы были вовсе не доками, а чем-то вроде небольшого залива, куда со всех концов огромного Блуждающего города собирались больные и поврежденные фрегаты, чтобы восстановиться в тишине и относительном спокойствии, без риска подвергнуться нападению какой-нибудь твари из открытого моря – ведь там водились не только шаркаты. Здесь были корабли без мачт и с дырами в корпусе, покрытые плесенью и изъеденные жгучими водорослями, со сломанными носовыми таранами и без глаз. Сандер наконец-то понял, почему даже здоровые талассийские фрегаты выглядят такими потрепанными: в подобных условиях ни одному рыбокораблю не удалось бы после серьезного ранения вернуть себе прежний облик. Для того чтобы «Дочь Солнца» стала хоть отчасти похожей на себя, понадобится не три месяца, а шесть или семь. Или больше. Или она не оправится никогда.

Среди кораблей-инвалидов один привлек особенное внимание Сандера. Паруса на передней из трех мачт этого серебристо-серого фрегата превратились в подобие кокона, и даже нельзя было понять, какой они формы и сколько их; его нос и ту часть левого борта, которую Сандер видел, покрывала густая сеть старых шрамов. Корабль словно дремал, прикрыв бронированные веки, но так лишь казалось: к соседям странный фрегат был привязан стальными цепями, а не тросами.

– Что это? – спросил Сандер, от удивления заговорив вслух.

Против всех ожиданий Карат ответил:

– Это «Чокнутая». Находка Марис Гансель. Мы встретили ее в море прошлым летом: она была пуста и являла собой весьма жалкое зрелище. Марис решила привести ее в порядок, но довольно быстро обнаружилось, что эта рыбка не в своем уме. От тех храбрецов, что осмелились ступить на ее палубу, не осталось даже костей. Однако Марис никогда не сдается, и вот поэтому мы любуемся на «Чокнутую» вот уже целый меррский год…

Сандер закрыл глаза и прислушался. ~Песня~ «Чокнутой» чем-то отличалась от обычной песни фрегата, но если бы он ничего о ней не знал, то вряд ли ощутил бы это отличие. Она была по-своему мелодична, в ней чувствовался ритм… Ритм, от которого его сердце вдруг забилось быстро и неровно. Он стиснул зубы и заставил себя отвлечься от безумного корабля, сосредоточившись на самой важной части того, что сказал навигатор «Дочери Солнца»: Марис Гансель никогда не сдается. Значит, если у Амари есть шанс, она его отыщет.

Воспрянув духом, Сандер дождался, пока для «Дочери Солнца» отыщется подходящее место, и отправился к «Невесте ветра», стараясь держаться подальше и от «Чокнутой», и от очарованных, которые, впрочем, и сами шарахались от него, словно они были здоровыми, а он – больным.

Он издалека почувствовал, что на «Невесте ветра» произошло что-то нехорошее, и сразу же испугался за Амари. Испуг оказался напрасным – Марис еще не вернула своего нового ученика, и оставалось лишь надеяться, что она не причинила ему вреда, – однако чутье и ~песня~ привели Сандера в каюту Эсме, и там он сразу понял, в чем дело.

Целительница забралась с ногами на койку, забилась в угол и прижала к груди Сокровище. Ларим не сопротивлялся, хотя таких бурных проявлений чувств обычно не позволял даже ей. Открытые глаза Эсме глядели куда-то в пустоту, и единственным звуком, раздававшимся в каюте, было тихое позвякивание металлических безделушек на ошейнике Сокровища, когда зверек поворачивал голову, глядя то на хозяйку, то на замершего в дверном проеме матроса.

– Ты опять его об этом попросила, да? – тихо проговорил Сандер.

Эсме шмыгнула носом.

– Почему? Почему он не позволяет даже прикоснуться к своим рукам? Я… я все понимаю, но… не станет же она злиться на нас из-за того, что я исцелю ему пальцы? Это не займет много времени, для этого не нужен эликсир. Я не понимаю, что происходит, Сандер…

Он присел на край койки и тяжело вздохнул. Когда они только-только пришли в себя, вырвавшись из Облачного города, Эсме занялась ранеными, которых было много, и кое-кому понадобилась серьезная помощь. У нее оставался еще один флакон с целительским эликсиром, прихваченный Хагеном в лаборатории, и она старалась расходовать драгоценную жидкость очень бережно. Последним в очереди раненых значился капитан, и вот тут-то случилось то, что впервые заставило их задуматься о приближении больших неприятностей.

Эсме вошла в капитанскую каюту – и тотчас же все находившиеся на борту «Невесты ветра» услышали неимоверно противный громкий свист, который словно сверло вгрызался им в головы, нарастая с каждой секундой. Он оборвался, стоило целительнице выскочить обратно за порог, и пробовать второй раз она не стала, решив подождать, пока Кристобаль Фейра очнется от навигаторского сна и сам придет к ней за помощью.

Но он не пришел. Недолгие периоды бодрствования Фейра проводил все там же, в своей каюте, или совершал короткие прогулки по разгромленному фрегату, наблюдая, как матросы в меру сил наводят порядок. Во время одной из таких прогулок Эсме настигла его. Сандер не слышал и не видел их разговора, однако понял с чужих слов, что феникс отказался от целительских услуг, хотя всем было ясно, что он в них нуждается.

Эсме не сдалась, но ее попытки не увенчались успехом.

А теперь, судя по потокам слез, текущим по щекам девушки, Кристобаль Фейра не только в очередной раз отказался от ее помощи, но и сопроводил отказ какими-то не очень приятными комментариями.

– Я слышала, что он пообещал королю Немо. – Эсме отпустила ларима и рукавом вытерла щеки. – Но ты же знаешь… да все уже об этом знают… что для вызова первопламени фениксу нужны глаза и здоровые руки с подвижными пальцами. Поэтому капитан-император и сделал его слепым на время, поэтому ему сломали пальцы. И что теперь? Как он собирается уничтожить шарката, если ему с трудом удается подчинить себе огонь? Ты ведь помнишь, что произошло на набережной…

Сандер кивнул – тот огненный вихрь трудно было не запомнить.

– Если он устроит здесь то же самое, король вышвырнет нас вон.

«И будет прав».

– Не молчи, скажи – чего я не понимаю?

Сандер вспомнил то, что несколько часов назад сказала капитану Марис Гансель: она что-то изменила, убрала защиту, которую он возвел… для чего? Насколько он мог судить, очарованная изменила ~песню~, сделала чище и громче, и если это означало, что «Невеста ветра» стала более восприимчивой, то…

– Мне кажется, – мягко проговорил он, – что он все это делает ради нас.

– Терпит боль? – с горечью спросила Эсме. – Терпит, хотя я могу быстро и легко все исправить?

Сандер не удержался от упрека:

– Нужно больше доверять капитану. Ведь он…

– Он отправился за мной в Облачный город и спас от самого капитана-императора, знаю, – перебила целительница. Потом, устало вздохнув, она прибавила: – Тебе не кажется, что после такого не стоит удивляться, что я хочу ему хоть как-то отплатить?

– Он это сделал не ради платы.

«Ради любви».

– Опасная тема. – Эсме болезненно скривилась. – Лучше давай помолчим.

В тишине Сандеру проще было размышлять. Он вновь мыслями обратился к словам, которые произнесла Марис Гансель, повертел их так и этак, взвесил и измерил. Конечно, он не был навигатором, но обладал особым талантом и понимал о фрегате многое, о чем другие даже не догадывались; с другой стороны, Фейра не слышал ~песню~, и сравнивать то, как они двое ощущали «Невесту ветра», надо было с весьма большой осторожностью. И все-таки… Фрегат, навигатор, целительница – что их объединяло? Первой на ум приходила любовь, однако эту мысль Сандер тотчас же отбросил. Дело было в чем-то еще, неочевидном, но необыкновенно важном.

Фрегат, навигатор, целительница.

– Память, – сказал Сандер севшим от внезапного волнения голосом. Эсме удивленно уставилась на него. – То есть воспоминания. Есть что-то в его прошлом, о чем он не хочет тебе рассказывать.

Целительница открыла рот, потом закрыла, не издав ни звука. По ее лицу пронеслась туча. Сандер вспомнил, что она рассказывала о правиле трех шагов, о чужих мыслеобразах и сундуке, и окончательно убедился в своей правоте. Если бы Эсме исцелила пальцы Фейры, от этого ничего бы не изменилось в их отношениях друг с другом и с «Невестой ветра», но зато целительница смогла бы заглянуть в самые дальние уголки его памяти – те самые, о существовании которых она даже не подозревала, когда спасала его полуотгрызенную руку, когда помогала восстановиться после встречи с глубинным ужасом, когда…

«И еще скажи, что, если он ее не убережет, – я вернусь и отомщу. Меня не остановит Великий Шторм, а его не спасет первопламя».

Худая фигура в черном, яростный желтоглазый взгляд. Скорбь на лице Кристобаля Фейры, и имя, имя, смутно знакомое имя, прозвучавшее в тот день на палубе «Невесты ветра» и заменившее презрительную кличку Змееныш. Имя человека, который пожертвовал собой ради мести – но не только ради нее одной.

Сандер вдруг вспомнил маленький южный городок с белым замком на холме, со стаями крикунов над крышами; он ощутил тайну, которая до сих пор пряталась на неимоверной глубине. Эта тайна жила в воспоминаниях Кристобаля Фейры, однако он делил память с фрегатом, а фрегат ни на миг не оставлял каждого из своих матросов.

Он пожалел, что поделился своей догадкой с Эсме.

– Ради Эльги… – растерянно проговорила целительница, глядя куда-то мимо Сандера. – Как же я теперь смогу с ним – с вами – остаться?..

«Я бы сказал, что кому-то надо сойти».

«Кто-то скорее сойдет с ума, чем сойдет на берег».

Он придвинулся ближе к ней, обнял и прижал к себе; через секунду она расслабилась, а еще через две или три – разрыдалась по-настоящему. Он держал ее в объятиях до тех пор, пока слезы не высохли, и не подумал о том, что сейчас расстояние между ними куда меньше трех шагов, что его тайну можно взять голыми руками и разглядеть во всех подробностях.

Она, конечно, об этом тоже не подумала.

Оказалось, после неприятного разговора с Эсме Фейра куда-то подевался. Никто не видел, как он ушел, и никто понятия не имел, что понадобилось капитану в Талассе. Сандер предположил, что феникс отправился к Немо. В прошлый раз его сопровождал Хаген, но теперь пересмешник остался на фрегате и, как и все прочие, не знал, чем занят капитан.

Амари и Марис по-прежнему отсутствовали. Ризель стояла у левого борта «Невесты ветра» – в том самом месте, откуда очарованная и принц бросились в воду, – и смотрела вдаль нахмурившись. Никто не отваживался к ней подходить, хотя все понимали, что фигура в роскошном платье, с длинными белыми волосами привлекает слишком много внимания даже здесь, в Блуждающем городе.

Солнце уже клонилось к закату, когда вернулся Фейра.

– Хаген! – крикнул он с борта «Лентяйки». – Поднимайся, нас ждет его величество. Сандер… и ты тоже иди.

– Где Амари? – спросила принцесса ледяным голосом, медленно поворачиваясь к Фейре. – Что с ним?

– С ним все хорошо, и он скоро вернется, – спокойно ответил Фейра.

Ризель недоверчиво покачала головой, но больше ничего не сказала.

Хаген и Сандер поднялись по веревочной лестнице на борт «Лентяйки», и теперь Сандер воочию увидел то, что в прошлый раз «Невеста ветра» показывала ему с помощью глаз Хагена. Все выглядело именно так, как он запомнил – и шатры на палубе, и светящиеся полосы в коридорах, – кроме брюха. В брюхе их теперь ждал не только король Талассы, но и множество его подданных.

Темнота вокруг была живой. Она сопела и глядела пристально, поблескивая глазами, чешуей и слизистыми конечностями. Здесь собрались не просто очарованные морем, а те, кого глубина звала в полный голос и кому на поверхности осталось жить совсем недолго… И все-таки они хотели тут задержаться. Сандер спросил себя, как бы поступил на их месте, и не нашел ответа. Если бы у него были клешни вместо рук… если бы он покрылся чешуей и начал светиться по ночам… если бы на его лбу вдруг открылся третий глаз, при взгляде на который люди и магусы теряли бы волю… Нет, разумеется, он бы не отказался сразу от земных радостей. Но бороться с такой судьбой представлялось ему бессмысленным.

– Приветствую тебя, Кристобаль Фейра! – раздалось из темноты. Голос Немо Ганселя на этот раз звучал по-другому – глубже, мелодичнее. Сандер покосился на Хагена и увидел, что пересмешник тоже удивлен. – Все ли тебе пришлось по нраву в моем городе?

– В той степени, в какой это можно сказать о трех сотнях фрегатов, не пригодных ни для торговли, ни для боевой службы, – проговорил Фейра, – твой город кажется мне любопытным.

Сандер невольно вздрогнул. Вновь, как и вчера, феникс откровенно дразнил очарованного, нарочно выбирая из возможных ответов тот, который по всем правилам должен был вызвать ярость и гнев… но почему-то не вызывал. Немо Гансель рассмеялся, и невидимые свидетели их разговора разразились звуками, заменявшими им смех: они пищали, всхлипывали, ухали и булькали, словно сказанное Фейрой преследовало лишь одну простую цель – развеселить их.

– Прекрасно, прекрасно… У нас так давно не было гостей, что я уже и забыл, как хорошо становится на душе, когда даешь кому-то пристанище под своей крышей, на своем корабле… Впрочем, есть в этом и неприятная сторона: гости бывают разные. Среди них попадаются и лжецы.

– Да неужели?

– Вот ты, к примеру, заявил, будто нуждаешься только в оружии, припасах и прочей дребедени, но ни слова не сказал об одной особенной услуге, которая весьма для тебя важна…

Сандер услышал, как гудит туго натянутая струна, и понял, что она лопнет, если Фейра продолжит дурачиться, чем бы ни объяснялось его странное поведение. Немо Гансель в самом деле на них сердился и мог наказать за то, что считал ложью. Судьба Амари волновала Сандера больше собственной жизни, а ведь сейчас юный навигатор был в полном распоряжении женщины, как-то связанной с королем Талассы…

– Я виноват, – сказал Фейра с обезоруживающей улыбкой и развел руками, словно говоря: «Вот он я, весь в вашей власти». – Да, мне требовался корабел.

– И ты решил обмануть меня, чтобы ничего не заплатить за помощь.

– Помилуйте, ваше величество! – воскликнул Фейра. – Кто сказал, что я не буду платить? Я ведь вчера не один раз повторил, что хочу заключить честную сделку и выполню все условия. Замечу, что госпожа Марис не назвала свою цену… если, конечно, не считать ценой саму возможность поработать со столь необычным молодым навигатором…

Поодаль раздался плеск, и Сандеру показалось, что он видит, как шевелятся в непроглядной темноте отвратительные белесые щупальца. Немо Гансель размышлял:

– Хм… ты лишь один раз с ней встретился, но уже успел о ней узнать самое главное. Это впечатляет. Что ж, я не стану наказывать за ложь ни тебя, ни кого-либо из твоих людей и нелюдей, но мне нужна плата.

– Я ее предоставлю.

– Та самая плата, которую мы обычно взимаем за особые услуги, не поддающиеся точной оценке. Ты знаешь, о чем я говорю…

Фейра улыбнулся:

– О том, что способно удержать вас от падения в глубину. Об историях.

– Верно, – сказал Немо, и теперь ошибки быть не могло – Сандер увидел, как щупальца подбираются все ближе к ним. Хаген, стоявший рядом, подобрался, готовясь выхватить нож; впрочем, и он, и его товарищи понимали, что, если их захотят убить, выбраться из брюха «Лентяйки» сумеет только феникс. – Я хочу от тебя три истории, капитан Фейра. Ты можешь рассказать их сам, можешь попросить друзей; они должны быть правдивы, и никто из нас не должен их знать.

– Это справедливо, – согласился Фейра.

– А, еще кое-что. – Из темноты выскочило увесистое щупальце и ловким движением, не лишенным удивительного изящества, обняло капитана «Невесты ветра» за плечи. Магус даже не шелохнулся. – Хотя бы одна из этих историй… может, та, которую мы услышим сегодня?.. Так вот, хотя бы одна из трех историй должна быть о фениксах.

– Легко, – сказал Фейра. – Можно начинать?

– Мы слушаем, – милостиво изрек король Талассы.

– Давным-давно, – начал Фейра негромким голосом, словно рассказывая сказку ребенку, – очень далеко отсюда жил-был юноша. Он был охотником и мечтал, что когда-нибудь поймает добычу, которая ускользала от всех, даже самых искусных ловцов, – великую Огненную птицу…

– Стоп, стоп! – перебил Немо. – Я не просил рассказывать сказки! Сказок, знаешь ли, у нас вполне достаточно. Ты должен поведать о том, что произошло на самом деле, и если соврешь…

Щупальце на плечах Фейры сжало хватку.

– Все в моем рассказе правда, от первого до последнего слова, – быстро проговорил феникс, чувствуя, что его вот-вот схватят уже не за плечи, а за горло. – Надо лишь дослушать до конца! Ну хорошо, хорошо – я докажу, что не лгу… но не сейчас, а после того, как закончу рассказ.

В темноте зашумели, заворчали.

Немо выдержал паузу, во время которой Фейра с трудом балансировал на носках, а Сандер и Хаген мысленно прощались с жизнью. Наконец щупальце отпустило свою жертву и замерло, покачиваясь перед ними, словно огромный вопросительный знак.

Феникс продолжил.

– Огненная птица жила на вершине самой высокой горы во всем мире – в другом мире, не в нашем. В таком, где можно целый месяц идти в любом направлении и не наткнуться ни разу на берег океана. В таком, где в море не живут кракены и мерры, но зато на суше обитают твари, чьи названия все мы уже давным-давно забыли. В таком, где… впрочем, это неважно. Так вот, птица жила на вершине самой высокой горы, которая достигала небесного свода, Крыши мира, и один раз в неделю покидала свое гнездо, улетая на поиски пищи. Ее полет сопровождали грозовые тучи, среди которых она блистала, словно высверк алой молнии. Уронив всего лишь одно перо, она могла уничтожить целый поселок, а уж если кто-то осмеливался навлечь на себя ее гнев… Но до того прекрасна была птица, что люди не могли бороться с собственными желаниями, а желали они лишь одного – обладать этой красотой. Короли хотели посадить ее в клетку, королевы – чтобы она им пела, ученые мужи изнывали от того, что не могли как следует изучить ее и понять, отчего она горит и не сгорает, отчего пьет воду и не гаснет, как вообще такое создание может существовать. Один за другим охотники отправлялись к волшебной горе, но всех их птица обратила в пепел, который разлетелся на четыре стороны света.

Отец нашего юного охотника тоже когда-то ушел за птицей. Был он не очень-то удачлив и потому все свое охотничье снаряжение взял в долг. Когда стало ясно, что долг этот возвращать некому, кредиторы явились в дом к вдове охотника – в том, что она вдова, никто и не сомневался, – и забрали все, что только могли унести. Остались лишь четыре стены да крыша над головой, и старый нож, который охотник не взял с собой, потому что тот был ржавым.

И еще на руках у вдовы остался маленький ребенок.

Немало невзгод они испытали, пока сын охотника не вырос достаточно, чтобы отправиться в лес. Поначалу он всего лишь мастерил силки и ловил мелких птичек, которых продавал потом на рынке; потом настал черед диких кроликов и животных покрупнее. Время шло, мастерство юного охотника росло – он сумел купить себе новое оружие, хотя и об отцовском ноже не забывал. Настал наконец день, когда он прославился, прикончив хозяйничавшего в лесу вепря, который не давал покоя никому, и все заговорили, что появился новый мастер охотничьего дела. Сам король прислал юноше грамоту с оттиском королевской печати в виде вороньей головы – ведь ворон был в те времена весьма важной птицей – и надписью «Лучшему из лучших». Поглядел молодой охотник на эту грамоту, а потом взял в руки старый нож и сказал своей матери: «Я недостоин зваться лучшим из лучших до тех пор, пока жива тварь, убившая моего отца». И с этими словами он пустился в долгий путь к волшебной горе, где жила огненная птица.

Сначала он шел через густой лес, который постепенно становился все реже и реже, а в конце концов сменился чахлыми зарослями, высотой едва ли по колено. Он не боялся голода, потому что в любой момент мог поймать хоть кролика, хоть белку, однако вблизи от горы дичи было очень мало: животные словно боялись приближаться к владениям Птицы, да и воды стало не хватать – ни рек, ни озер, и даже ручьи встречались все реже и реже. Охотник, однако, был преисполнен решимости. Он настрелял дичи про запас и все шел и шел вперед, не боясь ни воцарившейся вокруг тишины, ни черного пепла, покрывавшего дорогу и кустарник, ни огненных сполохов, что каждую ночь виднелись на вершине горы.

Почти у самого ее подножия ему стали попадаться останки тех, кто пришел сюда за Птицей. Голые кости, обожженные и потрескавшиеся, и черепа, глядевшие пустыми глазницами. Они словно заклинали его: «Уходи! Ни шагу дальше! Тебя ждет смерть!» Но молодой охотник по-прежнему шел вперед. Он подумывал задержаться и предать земле своих незадачливых предшественников, однако решил, что может сделать это и на обратном пути.

Склоны горы были черны неспроста: ноги охотника скользили на камнях, покрытых слоем жирной сажи. Он устал за время долгого пути, его начали мучить голод и жажда. Однако его воля была по-прежнему сильна, и лишь она позволила ему идти дальше, не испугавшись ни полосы удушливого дыма, ни череды провалов, на дне которых плескалось жидкое пламя, ни голосов, которые умоляли его повернуть назад.

Усомнился он лишь один раз, когда из дымного облака вдруг вышел высокий человек в одежде охотника, седоволосый и со шрамом в форме полумесяца на правой щеке. Об этом шраме мать как-то обмолвилась, что не было и нет на свете луны прекрасней. Так юноша впервые увидел своего отца, за чью память пришел отомстить, и на мгновение ему стало страшно.

«Ты вырос смелым и дерзким, – сказал призрак. – Я горжусь тобой. Но этой птице не суждено пасть от руки смертного – у нее другая судьба. Не касайся этой судьбы, иначе она станет и твоей!»

«Я принял решение, – ответил юноша, – и не изменю его. А ты лишь дух, который принял облик моего отца, чтобы смутить меня. Исчезни и больше никогда не появляйся!»

«Если бы я был духом, подосланным птицей, – сказал призрак, смеясь, – я не стал бы с тобой разговаривать, а невидимкой влился бы в твои ноздри, чтобы тело твое наполнилось свинцом, чтобы разум твой затуманился, а сам ты остался здесь навсегда, как я и еще много неудачников. Оглянись! Ты видишь вокруг себя целую армию тех, кому не давала покоя огненная тень в небесах! Ты молод, силен и талантлив, тебя ждет долгая жизнь, и, наверное, где-то сейчас тоскует и плачет не только твоя мать, но и та, чье имя ты еще не знаешь. Ты хочешь его узнать? Тогда уходи, пока не поздно!»

«Я хотел отомстить за тебя, – проговорил юноша, качая головой. – Я хотел…»

«Ты лишь хотел доказать всем, какой ты умелый охотник, – перебил его призрак. – Ты хотел поймать то, чему не суждено быть пойманным. Огонь вечен, пока горит; нет такой клетки, что смогла бы удержать пламя, которое полыхало еще до начала всего и будет яриться, когда ничего уже не останется. Если ты сейчас в третий раз откажешься следовать моему совету, я уйду и не потревожу тебя больше, но знай – тогда ты погубишь себя навеки».

Юноша вгляделся в лицо привидения и понял, что оно говорит правду. Хотя черты его расплывались и сквозь них виднелись жутковатые черные склоны волшебной горы, хотя голос его напоминал дыхание ветра, что-то знакомое и близкое виднелось в потустороннем блеске глаз, в горькой полуулыбке, кривившей губы. Это и в самом деле был его отец, и все, что он говорил, было правдой.

«Прости, – сказал юноша, – но я ничего не могу с собой поделать».

«Значит, ты проклят, – прошептал призрак, медленно растворяясь в туманной мгле. – Знай – духи говорят, что Птица тоже проклята и обречена все время возвращаться на эту гору, пока не найдется место, которое больше целого мира, и туда она сразу же уйдет. Говорят, оно существует, но укрыто так надежно, что Птице никогда его не отыскать, если кто-то не укажет ей дорогу и не откроет дверь…»

И с этими словами он исчез навсегда.

Юноша отправился дальше, и я, пожалуй, не буду рассказывать о том, какие еще испытания ждали его на пути к вершине горы, достигавшей Крыши мира. Достаточно лишь знать, что путь этот занял три месяца, и к тому моменту, когда все опасности остались позади, молодой охотник сделался похож на обгорелую щепку – такой он стал черный и худой. Но ярче прежнего горела в нем жажда запретного, и о Птице он теперь мечтал каждую секунду своего бытия.

Между тем у Крыши мира вместо пепла и сажи были цветы и трава. Охотник приободрился и направился вперед, к своей цели… однако измученное тело напомнило ему, что не мешало бы хоть как-то утолить голод, раз уж окрестности стали куда приветливее и нет больше нужды сражаться за жизнь каждую секунду.

И вот он увидел ручей, на берегу которого рос высокий тростник. Чутье подсказало охотнику, что в тростниковых зарослях есть чем поживиться, и он, как следует их изучив, обнаружил гнездо какой-то птицы, в котором лежали три пестрых яйца. Поскольку вокруг не было видно ни следа иной живности, юноша, недолго думая, забрал все три яйца и, отыскав поблизости подходящее место, развел костер. Он испек добычу на углях, после чего съел все вместе с тонкой скорлупой и устроился на ночлег.

Но долго спать ему не пришлось. Едва стемнело, среди звезд появилась красная искра, которая делалась все ярче и ярче, пока не стала огромным огненным шаром. Вновь сделалось светло как днем, и очень-очень жарко. Юноша смотрел, объятый страхом, как с неба спускается Птица – та самая, за которой он пришел, и была она даже прекрасней, чем ему виделось в мечтах. Жар становился все сильней, и молодой охотник понял: Птица испепелит его до того, как он успеет натянуть тетиву или хотя бы приблизиться к ней на расстояние удара. Ему было все равно. Он стоял и смотрел точно завороженный, сжимая в одной руке лук, а в другой – старый отцовский нож.

«Неразумный! – закричала Птица, и от ее крика у охотника потекла кровь из ушей, но он продолжал слышать голос Птицы внутри своей головы. – Ты пробрался в мой дом, ты принес оружие! И ты, самый гнусный из всех воров и убийц, что приходили сюда, уничтожил моих нерожденных детей!»

Птица взмахнула крыльями – и стали они так огромны, что закрыли все небо.

«Лишь один раз в сто лет дозволено мне продолжить свой род. Ты явился сюда за день до того, как мои дети должны были появиться на свет, и сожрал их, точно глупый ненасытный зверь. Их души плачут и просят меня о возмездии!»

Глаза у Птицы сделались яркими, точно два солнца, и юноша ослеп.

«Я сожгу весь род людской из-за того, что сделал ты!»

Лишь одно мгновение понадобилось молодому охотнику, чтобы вспомнить всех людей, с которыми он встречался за свою недолгую жизнь, и все места, в которых он бывал и о которых только слышал. Он вспомнил свою мать, а также ту, чьего имени так и не спросил, зато знал, что у нее голубые глаза, ямочка на подбородке и нежный голос. Он даже вспомнил короля, отправившего ловкому охотнику грамоту с надписью: «Лучший из лучших». Весь мир теперь сгорит, понял он, весь мир превратится в пепел из-за того, что один человек не смог справиться с голодом.

«Скажи мне, Птица, – крикнул он, стоя посреди ревущего огненного урагана, – правду ли говорят, что, если найдется место, которое больше целого мира, ты уйдешь туда и покинешь эту гору навсегда?»

«Да, – ответила Птица. – Только это не спасет тебя, неразумная тварь, потому что такого места нет ни в этом мире, ни в других, а если бы оно и было, ты сам никогда не сумел бы его отыскать».

Ошибаешься, мог бы сказать ей юноша, но он лишь улыбнулся и, подняв руку с зажатым в ней отцовским ножом, вонзил его себе в грудь, одним ударом взломав реберную клетку и обнажив свое живое бьющееся сердце. Человеческое сердце, в котором есть место для всего – для добра и зла, для любви и ненависти, для сбывшегося и несбыточного.

Птица там тоже поместилась – и с той поры он носит ее с собой.

Фейра замолчал. Он сидел в напряженной позе, положив руки на колени. Очарованные морем тоже молчали. Они ждут, понял Сандер. Ждут доказательства, обещанного Кристобалем.

По лицу магуса пробежала судорога. Кривые пальцы с черными когтями сжались в кулаки, голова и плечи магуса окутались красноватым свечением.

Он закрыл глаза…

И на долю секунды, на краткий миг, за его спиной появилась необыкновенно четкая огненная птица с огромными черно-алыми крыльями, длинным изогнутым клювом и удлиненными глазами, полными нездешнего яростного пламени. Сандер видел Феникса и раньше, но еще ни разу не смог разглядеть его в таких подробностях. Когда удивительное видение погасло, темнота вокруг сделалась еще более густой и зловещей, чем раньше.

– Уходи… – глухо проговорил невидимый Немо Гансель, и впервые Сандер расслышал в его голосе боль. Он испугался, подумав, что король Талассы вряд ли хотел именно такой платы за услуги корабела, но потом увидел лицо Фейры – усталое, спокойное… удовлетворенное.

Все шло так, как хотел капитан.

Только вот чего же он на самом деле хотел?

Они выбрались из трюма «Лентяйки» и остановились, чтобы перевести дух. Фейра вдруг зашатался, и Хагену пришлось подставить капитану плечо, чтобы тот не упал у всех на глазах.

– Это было тяжелее, чем я думал… – тихо проговорил Фейра и посмотрел на свои руки. Медленно сжал и разжал пальцы, стиснул зубы от боли. – Но, кажется, все получилось.

– Ты выглядел впечатляюще, – сказал Хаген. – Полагаю, теперь никто не будет болтать о том, что в Талассу явился искалеченный и ни на что не способный феникс.

Фейра добродушно рассмеялся.

– Джа-Джинни стоит поучиться у тебя сарказму. Или, наоборот, это он тебя научил? Так или иначе, вы все – и ты, Хаген, и ты, Сандер, и Эсме, и Немо Гансель – вообще все – совершаете одну и ту же ошибку. Вам кажется, что с шаркатом должен справиться я один, и тогда, конечно, вполне закономерным выглядит предположение, что у меня ничего не выйдет. – Он помахал рукой с кривыми пальцами. – Но дело в том, что это не моя история. Точнее, не совсем моя.

– А чья же она? – удивился пересмешник.

– Возвращайся на «Невесту ветра», – сказал феникс, сделав вид, будто не услышал вопроса. – Скажи им, что все в порядке. Наш маленький принц уже вернулся – можешь разузнать, что с ним делала Марис Гансель все это время, и, если он будет говорить, что ему не понравилось, не верь… – Он с улыбкой похлопал Хагена по плечу и повернулся к Сандеру: – А мы с тобой немного прогуляемся.

– Зачем? – растерянно спросил тот. Было уже совсем поздно; если бы Фейра решил напиться в трактире, для этого лучше сгодилась бы другая компания, но что еще могло ему понадобиться в Талассе ночью?

– Не «зачем», а «куда». К докам. – Магус помедлил. – Я кое-что для тебя раздобыл, но отдам только при условии, что ты выполнишь еще одну просьбу.

Сандер кивнул, заинтригованный, и они, расставшись с Хагеном, отправились туда, где ему уже довелось побывать утром. Дорога вспомнилась легко, и на этот раз можно было не торопиться, потому что Фейра все еще не пришел в себя после призыва Огненной птицы и двигался очень медленно.

Ночью доки выглядели зловеще. Здесь на большей части палуб царила мертвая тишина и не было видно жаровен, у которых бы кто-нибудь грелся; эти фрегаты, раненые и больные, нарочно оставили в покое, чтобы они могли восстанавливаться, не отвлекаясь на людей. Кое-где, впрочем, виднелись редкие признаки жизни – навигаторы, как водится, были рядом со своими кораблями в самый трудный час. Но тот фрегат, к которому пришли они с Фейрой, покинули все.

Причем покинули давно.

– «Чокнутая»? – Сандер невольно отступил на шаг назад от борта, к которому крепились туго натянутые цепи. Серый фрегат размытым пятном маячил на расстоянии полукорпуса. – Зачем она вам, капитан?

– Не мне, – сказал Фейра. – Нам.

Он сунул руку за пазуху, вытащил что-то и протянул Сандеру. Тот был не в силах оторвать взгляд от безумного корабля и не сразу понял, что именно дает ему капитан, а когда понял, растерялся еще сильней, потому что даже не надеялся получить эту вещь так скоро.

– Возьми! – Фейра нетерпеливо сунул сирринг ему прямо в руки. – Я знаю, как тебе его не хватало все эти долгие недели. Только не спрашивай, где я его взял; он теперь твой. И мне нужно, чтобы ты сейчас внимательно послушал ее… чтобы ты запомнил ее ~песню~.

Сандер вздрогнул. Он давным-давно понял, что капитан все знает о его особом таланте, однако еще ни разу феникс не говорил об этом вслух. Даже когда они выбрались из пролива Сирен лишь благодаря тому, что Сандер сумел усилить ~песню~ «Невесты ветра», заглушив то, что пели древние твари, – даже тогда Фейра ничего не стал уточнять, а просто поблагодарил его за помощь.

Но теперь все изменилось.

– Зачем? – тихо спросил он, глядя фениксу прямо в глаза.

– «Нужно больше доверять капитану», – с кривой улыбкой процитировал Фейра, и Сандер покраснел. – Все будет хорошо, просто запомни ее.

– Запомни и повтори~.

Он кивнул и закрыл глаза. Феникс явно задумал что-то очень опасное, и еще он совершенно точно знал больше, чем говорил; ну и пусть. В конце концов, прошло уже немало лет с того дня, когда едва не погиб один безымянный матрос. Он был благодарен за каждый подаренный день, за каждый миг, и всегда знал, что однажды за это придется заплатить.

Нет, феникс спас его не потому, что рассчитывал на плату. Он просто поступил справедливо.

И Сандер не мог поступить иначе.

От ~песни~ безумного корабля у Сандера вновь участился пульс, а потом все прочие звуки, запахи – все чувства – весь окружающий мир – все растаяло в густом тумане. Диковатая мелодия вилась вокруг музыканта, кусала себя за хвост, выворачивалась наизнанку, ни на миг не умолкая. Он бесстрашно отбросил все страхи и сомнения: чтобы по-настоящему услышать и понять, о чем ~поет~ фрегат, нужно забыть о самом себе, раствориться в ~песне~, а навигаторы на такое не способны – ведь они тоже все время ~поют~, хотя сами об этом и не догадываются.

Но Сандер – он это ощущал, хотя не мог знать наверняка, – был пуст. Его заполняла тишина, и лишь благодаря этой тишине он слышал так много разных ~песен~.

Из тумана прямо на него выплыла… «Чокнутая»? Нет, этот фрегат выглядел совсем иначе. Он был серым, но не тускло-серым, цвета пепла или пыли, а серебристым, блистающим. Он был великолепен от киля до верхушки средней мачты: броневые пластины, шипы и абордажные крючья сверкали, словно отполированный металл, на раскрытых парусах не виднелось ни единого пятнышка, ни единой заплатки или шва. Идеально чистая палуба пустовала, но Сандер чувствовал, что фрегат вовсе не покинут людьми или магусами. Кто-то был на его борту. Кто-то прятался в трюме.

В ~песне~ серебристого корабля появился ритм, который становился все проще и проще, пока не превратился в гул, похожий на биение громадного сердца. Восхищение совершенством форм схлынуло – взамен пришел даже не страх, а холодный ужас. Фрегат надвигался, и его корпус постепенно делался прозрачным, будто металл превращался в чистейшее бесцветное стекло. Кубрик… камбуз… каюты… трюмы… – везде царил все тот же неимоверный порядок и везде было пусто, словно команда исчезла лишь мгновение назад, закончив грандиозную уборку. Только одно место по-прежнему оставалось скрытым от взгляда Сандера – самое неприятное и одновременно самое безопасное на любом рыбокорабле.

Там, в брюхе, пряталось что-то странное. Он чувствовал, что это не человек, не магус, не крылан и не гроган – и все-таки существо, совершенно точно разумное. Оно спало и видело сны о море и рыбах, отчасти подобные тем снам, которые иногда видели фрегаты, с одним лишь отличием.

В его снах было очень-очень много~~~~~~~~~~~~~~~

Крики в темноте.

Шорох. Шорох. Шо-

Оплеуха, которая привела Сандера в чувство, явно была не первой. Он упал на колени, уронил сирринг и на некоторое время сосредоточился на очень сложной задаче: заново научиться дышать. В груди у него что-то хлюпало и клокотало, в глазах потемнело, а шею свело так, что мышцы и сухожилия едва не полопались. Когда Сандер наконец-то смог вдохнуть и выдохнуть – горло болело, словно перед этим он глотнул кипятка, – оказалось, что «Чокнутая» светится. Верхушки ее мачт и концы рей озарились призрачным сиянием, а кормовой фонарь полыхал так ярко, словно превратился в маленькую белую звезду.

– Заступница, я никогда в жизни не видел ничего подобного… – прохрипел Сандер. – Не видел и не слышал… С ней случилось что-то очень страшное, и ее разум сломался – разбился на тысячи осколков. То место, где она застряла… не думаю, что оттуда можно вернуться.

Фейра кивнул, словно именно это и ожидал услышать.

– Ты сделал то, о чем я тебя просил?

Сандер шмыгнул носом, тыльной стороной ладони вытер лоб, и что-то на руке оцарапало кожу – от пота царапины тотчас же начало щипать. Он покопался в памяти и обнаружил безумную ~песню~ там, где ей и следовало быть, – среди всех прочих ~песен~, которые ему довелось услышать на протяжении своей второй жизни. Теперь ее оттуда не выбросить, не вырвать клещами. Теперь она будет с ним всегда.

– Да, – глухо пробормотал он.

– Очень хорошо, – просто сказал Фейра и протянул своему матросу руку, чтобы помочь подняться. Сандер чуть помедлил перед тем, как принять помощь, и феникс нахмурился.

«Я бы так не смог…» – подумал матрос.

– Надо уходить, пока никто не заметил, что с ней произошло.

«С ней. Ну конечно».

Вслух он ничего не сказал.

Когда они уходили, Сандер успел не меньше пяти раз оглянуться и посмотреть на озаренный бледными огнями фрегат – тот странным образом вызывал в нем не только боязливую жалость, но и восхищение, которого иной раз удостаиваются смельчаки, отправившиеся в далекие и необычайно опасные края, откуда еще никто не возвращался.

Утром он нашел удобное местечко на палубе и начал играть.

Хотя все знали, что его сирринг потерялся в Облачном городе, когда цепные акулы крушили все подряд, уделяя особое внимание вещам, которые явно были дороги матросам «Невесты ветра», поначалу никто не обратил внимания на происходящее. Он этому не удивился. Так было раньше – все привыкли к его музыке, потому что он почти всегда играл ту же самую мелодию, что и без его помощи звучала у каждого в голове. Он играл ~песню~ «Невесты ветра», и его самым благодарным слушателем был фрегат.

Но на этот раз ~песня~ изменилась.

Первой – не считая, конечно, самого Фейры, который все слышал, хотя и продолжал сидеть в своей каюте, – неладное почувствовала Эсме. Целительница устроилась неподалеку от Сандера и, слушая его музыку, сначала задумчиво обхватила рукой подбородок, а потом нахмурилась. Сандер подавил муки совести: Фейра взял с него слово ни о чем никому не говорить и столько раз повторил «все будет хорошо», что мысли об обратном напрашивались сами собой. Замысел, детали которого феникс не счел нужным прояснять, постепенно вырисовывался перед Сандером, заставляя его дрожать от страха. Он и сам не понимал, отчего делает все, о чем попросил капитан, и не пытается идти наперекор его воле. Феникс – не цапля, сильного слова не знает…

На палубу поднялись, рука об руку, Ризель и Амари.

– Искусай меня медуза… – пробормотал принц, морщась и потирая лоб. – Сандер, ты не мог бы сыграть что-то другое? У меня от твоей… музыки раскалывается голова.

А вот это было странно. Он и впрямь невольно опустил сирринг. Амари не мог почувствовать ничего особенного, потому что больше не был матросом «Невесты ветра», и, разумеется, потому, что не обладал тем же даром, что и Сандер, – ~песен~ он не слышал. Впрочем, не стоило забывать, что в жилах принца текла и соловьиная кровь. Может, она как-то сказывалась, пусть он и потерял голос?

Как же мало Сандер знал о том, что составляло столь важную часть его жизни…

– Играй, – сказала Эсме. – Мне тоже не очень-то нравится эта мелодия, но я так давно не слышала, как ты играешь, что могу немного потерпеть.

Он промямлил что-то про короткую передышку, но почти сразу заиграл вновь, выбрав первый попавшийся веселый мотив. Последствия его внезапного бунтарства оказались вполне закономерными, хотя сам он был ими обескуражен: спустя совсем немного времени на палубе начал собираться народ. Матросы слушали его с радостными светлыми лицами, словно для того, чтобы вспомнить былые деньки, им только музыки и не хватало. «Так не должно было быть, – подумал Сандер в смятении. – Их не должно здесь быть, когда все начнется…»

Фейра вышел последним, щурясь от яркого солнца, и посмотрел музыканту прямо в глаза, как бы говоря: «А ты сомневался, что все будет хорошо?» Впрочем, его ухмылка казалась скорее язвительной, чем добродушной.

Словно для того, чтобы усилить тревогу Сандера, кто-то начал петь и ногой отбивать ритм; остальные подхватили, и музыканту пришлось повторить эту мелодию еще дважды. Звуки веселья, донесшиеся сверху, с борта «Лентяйки», стали последней каплей: он замахал руками и заявил, что хочет отдышаться. Ему со смехом это позволили.

– Ты можешь сыграть еще раз тот, первый мотив? – вдруг спросила Ризель, и Сандер похолодел. Она неправильно истолковала выражение его лица и поспешно прибавила: – Я не приказываю, я просто…

– Да-да, ваше высочество! – торопливо сказал он и, бросив короткий взгляд на капитана, приложил к губам сирринг.

Фейра подошел ближе и встал спиной к правому борту, оказавшись рядом с Ризель и почти что лицом к лицу с Эсме. Впрочем, целительница на него не смотрела.

– Как странно… – тихонько проговорила Ризель. Наверное, «Невеста ветра» вместе с Фейрой направляли ее слова прямо в уши Сандеру, потому что он не должен был слышать ничего, кроме своей музыки. Кроме причудливой зловещей ~песни~.– Эта мелодия напоминает мне о тех временах, которые хотелось бы забыть, но я испытываю при этом лишь светлую печаль.

– О чем же вы вспоминаете, ваше высочество? – спросил Фейра.

– О том, кто сделал мне больно, – с кривой улыбкой ответила принцесса. – Он был старше и сильнее, он знал сильное слово, от которого я мгновенно теряла волю. Я делала все, что он приказывал, а все восхищались тем, как сильно я его люблю.

Амари сначала уставился на сестру круглыми от изумления глазами – лицо Ризель приобрело очень странное выражение, она глядела в пустоту и явно не понимала, что именно рассказывает и кому, – а потом посмотрел на капитана, взглядом умоляя, чтобы тот заставил ее замолчать хотя бы из приличия. Фейра, однако, этого не заметил или не пожелал заметить. Он не отрывал взгляда от Ризель.

– Однажды я восстала, – продолжала тем временем принцесса. – Я придумала хитрый способ, позволяющий обойти сильное слово, – для этого всего лишь нужно было заручиться помощью тех, на кого он не обращал внимания, считая их никчемными букашками. Я заставила каждую такую букашку поверить, что она – грозный шершень. О, им всем оторвали крылья из-за меня, а кое-кому – и голову… Больше десяти лет прошло, а я все еще помню, как он смеялся, когда все раскрылось. Я сама была для него… – Ее ладони на секунду взметнулись, будто изображая крылья. – Бабочкой. Мотыльком. Он считал, кажется, что бережет меня от огня.

Сандер прекратил играть и тотчас же понял: поздно.

– И чем же все закончилось? – спросила Эсме, глядя на принцессу.

– Мне оставалось терпеть еще два года, – сказала Ризель, и лишь теперь они поняли, о ком она говорит. Амари спрятал лицо в ладонях, и даже Фейра слегка побледнел. – Два года, на протяжении которых все постепенно осознали, что цапля, у которой почти каждое слово – сильное, это не цапля, а совсем другая птица. Невероятно, но факт – такие кукушки тоже бывают. Принято считать, что где-то неподалеку отсюда он погиб… точнее, пропал без вести. Но в моей памяти есть дыра, которую невозможно восстановить. – Она немного помолчала. – Кажется, я не хочу знать, что на самом деле мой отец сделал с моим старшим братом.

– Я не знал… – прошептал Амари.

Принцесса обняла брата, прижала к себе.

– Тебе было всего пять лет, когда он… ушел. Ты видел немного, а что видел – то забыл, как забывают детские ночные кошмары. Я, признаться, и сама не понимаю, что на меня нашло. Тибурон встал перед глазами как живой… Он и его фрегат – «Серебряная роза».

Сандер вздрогнул. Имя фрегата странным образом было ему знакомо, хотя он мог поклясться, что слышит его впервые. ~Серебряная роза~. На мгновение все вокруг застыло и превратилось в ослепительно сияющий металл, а потом он вспомнил то, что видел прошлым вечером, – выплывающий из тумана фрегат, пустой и зловещий, серебристо-серый…

«В моей памяти есть дыра, которую невозможно восстановить».

Он посмотрел на Фейру, но феникс по-прежнему не отрывал взгляда от Ризель, словно позабыв, что находится не наедине с принцессой. По лицу капитана «Невесты ветра» невозможно было сказать, что он думал о тайне, которую они… нет, не открыли, а потревожили. Сандер столкнулся то ли с немыслимым совпадением, то ли с плодом размышлений и аккуратных, почти незаметных действий изощренного ума, но все явственнее ощущал, что именно второе предположение справедливо. Случайности в происходящем было ровно столько же, сколько в движении волн и ветра перед самым началом шторма.

– А что-нибудь повеселее ты можешь сыграть? – раздалось сверху. Сандер поднял голову и увидел, что Марис Гансель с интересом глядит на него – на всех, кто сидел и стоял рядом, – перегнувшись через борт «Лентяйки». Амари утром успел рассказать ему совсем немного о том, что они с мастером-корабелом делали накануне. Юноша краснел и запинался, и Сандер понял, что очарованная изучила его полностью, не оставив даже малейшего шанса на тайны, какими бы те ни были. Все это, однако, пока что не принесло никаких результатов, не считая того, что Амари впервые за неполные две недели пришлось будить. – Грусть, знаешь ли, действует на мой народ особым образом… – продолжила Марис. – Полагаю, ты не хочешь, чтобы по твоей милости команды двух-трех ближайших фрегатов в полном составе сиганули за борт.

Сандер от ее прямолинейности приоткрыл рот и чуть не выронил сирринг. Кто-то засмеялся. Фейра небрежно проговорил:

– Она шутит.

Однако, когда Марис быстро спустилась на палубу «Невесты ветра», ее лицо было вполне серьезным, а морщины в уголках глаз выдавали напряжение.

– Мы любим музыку, – сказала она, окинув взглядом собравшихся. – Но не любую. То, что я сейчас услышала, мне не понравилось… и особенно мне не понравилось то, что я догадываюсь, где вы подцепили эту гадость. Не боишься, что твой фрегат тоже сойдет с ума, Фейра?

– Вы зря назвали ее «Чокнутой». Она вовсе не безумна, и ты это сама знаешь, раз до сих пор с ней возишься.

– А что еще мне поделать? – Марис развела руками. – Превратить ее в трупоход?

– Отпустить? – тихо предположил Сандер и удостоился сердитой усмешки.

– Я знаю, вам сказали, что мы нашли ее и силой присоединили к Талассе, – один пустоголовый крабнид пустил этот слух… На самом-то деле она нас нашла. Она тащилась за нами несколько дней, никого не подпуская к себе, но всякий раз возвращаясь, как только мы переставали ее ловить. Так ведет себя любой зверь, когда чувствует, что не выживет один. Если я ее отпущу, все начнется заново.

– Я к этому и веду, – сказал Фейра примирительным тоном. – Ты заботишься о ней, потому что надеешься вылечить и восстановить. Только вот, боюсь, это невозможно.

– Да? – Марис приподняла брови. – Это почему же?

Фейра ответил, но Сандер не услышал ни единого слова, потому что…

Все вокруг превратилось в сверкающий металл.

Люди и магусы застыли, обернувшись статуями, Джа- Джинни завис в воздухе, а снасти «Лентяйки» загудели точно струны. ~Песня~ «Чокнутой» заполнила разум Сандера, и под звуки этой песни над левым бортом «Невесты ветра» поднялась морда огромной твари.

– Иди ко мне.~

Пасть шарката была водокрутом из зубов. Он словно становился больше с каждой секундой – и мир погрузился в тишину, потому что звуки первыми канули в смертоносную бездну. Сандер лишь мельком успел заметить пылающие ненавистью красные глаза, шрамы на серебристой коже, вздыбленный спинной плавник – все его внимание заняли зубы, зубы, зубы. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Ноги сами несли его к смерти, и казалось, что через секунду он полетит.

Он испугался, но не боли и смерти, а того, что умрет в тишине.

Он всегда боялся тишины.

– …Берегитесь!!!

Мощный удар отшвырнул Сандера в сторону, и он, провалившись в открытый люк, пересчитал спиной и затылком все ступеньки, даже не пытаясь защитить от ударов голову, – его пальцы по-прежнему сжимали сирринг. Несколько драгоценных секунд он потратил, чтобы вспомнить, чем верх отличается от низа, и встать, держась одной рукой за стену, а потом со всей возможной скоростью вскарабкался по трапу обратно.

На палубе бушевал вихрь. Хлопали и рвались незакрепленные паруса, мачты дрожали от напряжения, что-то кувырком понеслось к левому борту и там исчезло между разинутых челюстей громадного чудовища. Шаркат необъяснимым образом поднимался над краем борта – спустя всего лишь мгновение Сандер увидел его брюхо и понял, что сейчас на «Невесте ветра» повторится то, что случилось вчера с «Дочерью Солнца»: они потеряют мачту, а то и две, но, самое главное, они потеряют людей. Он вспомнил кровавые пятна на палубе, вспомнил горькие слова Карата: «Передай своему капитану, что он дурак».

Нет, это он дурак, Сандер.

А Фейра – просто безумец.

Прикусив кулак от бессилия (что он мог сделать? Лишь сыграть еще раз ~песню~ «Серебряной розы», чтобы тот, кто когда-то был ее навигатором и пришел на зов, быстрее сделал свое дело…), Сандер продолжил смотреть, как шаркат разоряет «Невесту ветра». Теперь в его ушах звучала ее собственная ~песня~, заглушая все прочие звуки, и поэтому он не услышал, что именно прокричал Фейра, шагая навстречу зубастой пасти.

Но зато он увидел, что сделала Ризель.

Принцесса, до сих пор цеплявшаяся за правый борт вместе с Амари, Марис Гансель и несколькими матросами, – Сандер вздрогнул, осознав, что Эсме нигде не видно, но тотчас же забыл обо всем, – принцесса встала и шагнула следом за Фейрой, вскинув правую руку. Ее губы шевельнулись, произнеся какое-то слово – всего одно слово, – и в ту же секунду шаркат начал подниматься так быстро, словно его плавники превратились в крылья. Он рванулся, пытаясь выбраться из невидимых сетей, которые неумолимо отдаляли его от воды, взмахнул огромным хвостом и задел мачту – она затрещала, но выдержала, зато парус превратился в лохмотья. Но странные сети держали крепко, и тварь продолжала подниматься; поравнявшись с верхушками мачт «Невесты ветра», она издала рев, который Сандер услышал не ушами, а всем телом.

А потом шаркат вспыхнул и исчез.

Это было совсем непохоже на предыдущие случаи, когда Фейра призывал свое необычное пламя; даже в тот день, когда они сразились с глубинным ужасом, он действовал иначе. Раньше Сандер видел искры и разгорающийся огонь, а теперь пришло время настоящего жара. Шаркат сначала стал солнцем, а через мгновение – пеплом, и этот пепел запорошил все вокруг, так что «Невеста ветра» ненадолго сделалась серой – такой же, как «Чокнутая».

В наступившей тишине голос Фейры прозвучал очень четко и громко.

– Отпусти ее, – сказал он, обращаясь к Марис Гансель, но глядя не на нее, а туда, где еще несколько секунд назад был шаркат. – Теперь все пойдет своим чередом: она сможет превратиться в кархадона. Больше никаких мучений.

Марис кивнула.

Сандер без сил сполз по трапу вниз и спрятался там же, где всегда.

В ~песне~.

В большой капитанской каюте, по-прежнему пустой, было слишком много места для двоих, и все-таки они держались так далеко друг от друга, как только могли: Фейра стоял у окна, а Джа-Джинни – у двери, почти что на пороге. Разговор, начавшийся некоторое время назад, увяз на той стадии, которая предполагала переход к взаимным обвинениям.

– Позволь еще раз уточнить: ты заранее знал, что произойдет? – с каменным лицом поинтересовался Джа-Джинни. Он даже бровью не повел, когда Фейра кивнул. – К твоему сведению, если бы я не схватил Эсме и не взлетел вместе с ней, она бы погибла.

– Я допускал, что кто-то может погибнуть, – спокойно ответил феникс.

Крылан сжал кулаки, шагнул к капитану, но сразу же опомнился.

– Что же с тобой случилось, Кристобаль? – спросил он с горечью. – В кого ты превратился?

Фейра обернулся к своему помощнику:

– По-твоему, я сейчас веду себя не так, как раньше?

– Да. Ты ведешь себя не так. Кристобаль, которого я знаю, никогда не придумал бы план, из-за которого значительная часть команды могла бы погибнуть. Он бы не стал умышленно калечить свой фрегат. Он бы не рискнул жизнью той, кого любит… – Тут крылан осекся и, скривившись от внезапного жуткого свиста, прижал ладони к ушам. – Хватит уже врать самому себе! Ты загнал всех нас в тупик, так пойми же наконец, что выход позади, а не впереди!

– Позади – это в Облачной цитадели? – с иронией спросил Фейра. – В Эверре? В Кааме? На острове Зеленого великана?

– В Тейравене! – рявкнул крылан, уже не пытаясь скрыть ярость и гнев. – Там, где все началось!

По лицу феникса пробежала тень.

– Ты можешь только догадываться, что и когда началось в Тейравене, – проговорил он тихим голосом, в котором явственно звучала угроза. – И ты слишком плохо меня знаешь, если думаешь, что я способен повернуть назад.

– Я помню, – сказал крылан после короткой паузы. – Позади только пепел. Но, видишь ли, Кристобаль, впереди теперь то же самое. И мне жаль, что ты сам этого не понимаешь.

* * *

Когда упали цепи, а стоявшие поблизости фрегаты начали расступаться, на всякий случай освобождая дорогу до самого открытого моря, «Серебряная роза» стала беспокойно танцевать на волнах, то раскрывая, то складывая паруса. Амари наблюдал за ней с борта «Болтуньи», краем уха слушая, как очарованные, собирая уже ненужные цепи, рассказывают друг другу, что еще утром рядом с этим фрегатом невозможно было находиться, потому что «в голову лезла всякая дрянь». Теперь «Роза» в этом смысле ничем не отличалась от других кораблей.

Он закрыл глаза.

Где-то далеко по палубе «Невесты ветра» сновали матросы, в чьем распоряжении наконец-то появились необходимые инструменты. Они укрепляли треснувшие реи, натягивали снасти, латали дыры в зеленых парусах. Будь он, как раньше, юнгой, то и на расстоянии чувствовал бы все не хуже, чем непосредственный свидетель, но теперь приходилось во всем полагаться на воображение, потому что его собственный фрегат по-прежнему держался в стороне от Талассы, не позволяя себя приручить.

Самое страшное было позади. Они победили. Шаркат стал пеплом, а пепел сдуло ветром, и уже совсем скоро чудовище из глубин Моря Обездоленных, полгода преследовавшее Талассу, должно было превратиться в страшную сказку.

Отчего же Амари чувствовал себя так, будто тонул в холодной мутной воде?..

– «Серебряная роза», – прошептала Марис Гансель и покачала головой, словно до сих пор с трудом веря в то, что произошло. – Подумать только, все случилось из-за меня. Если бы я не привела ее сюда, если бы я ее не разбудила, никто бы не пострадал. Это я во всем виновата.

– Если уж искать виноватого, – сказал Амари, покосившись на очарованную морем, – то им следует признать моего отца, капитана-императора Аматейна, который… – Он умолк, схватившись рукой за горло, а потом с усилием договорил: – Который избавился от любимого сына, когда тот превратился в серьезную угрозу.

Марис тихонько вздохнула и положила руку ему на плечо.

Они познакомились только вчера, но Амари казалось, что он знает Марис уже сто лет. Она видела его насквозь, и если кому-то и суждено было разгадать загадку «Утренней звезды», то только ей.

– Забудь о нем.

– Как же я могу забыть? – с горечью спросил Амари. – Я ношу его имя.

Рука у него на плече сжалась. Он повернулся к Марис и увидел, что глаза очарованной распахнулись, сделались огромными, а на лице застыло выражение глубокого удивления.

– Имя, – повторила Марис. – Ну конечно же, имя…

«Серебряная роза», почти год называвшаяся «Чокнутой», а до этого много лет лишенная имени, расправила паруса и решительно направилась к открытому морю. Никто не знал, что она будет делать – превратится или отправится на поиски нового навигатора, – но всем стало легче на душе, когда огромный фрегат на прощание ~спел~ о том, что видел перед собой.

О бескрайнем просторе и о свободе.

* * *

– Теперь я знаю, что произошло с моим отцом сорок лет назад, – сказала Ризель, глядя на Фаби. Девушка лежала, укрытая единственным одеялом, которое чудом уцелело в кубрике, забытое кем-то из цепных акул, и выглядела так, словно жизнь покинула ее. – Он надорвался, ломая фениксов одного за другим. Дар не пострадал, но случившееся не могло пройти бесследно. Может, он сломал кого-то еще – просто мы все об этом даже не догадываемся. Какой глупостью мне кажется теперь вера в то, что Цапля – самый сильный небесный клан…

Эсме, стоявшая у окна, обняла себя за плечи. Ей было зябко и хотелось согреться, но ларим отказывался выходить из каюты, словно опасаясь, что шаркат вернется. Она и сама осталась бы там, но одиночество пугало еще сильней.

Все случилось слишком быстро… Джа-Джинни схватил ее и унес в небо за секунду до того, как чудовище поднялось над левым бортом «Невесты ветра», и с высоты происходящее казалось еще кошмарнее: она видела серое тело твари рядом с фрегатом и понимала, что с таким громадным противником «Невеста» не сталкивалась; она видела, что люди на палубе слепо движутся к разверстой пасти, как будто та притягивает их.

А потом Фейра крикнул: «Помоги мне!»

И помощь пришла.

– Как же все запуталось, – сказала Ризель.

Эсме была с ней совершенно согласна. После долгих и унылых дней пути через Море Обездоленных, после напряженного ожидания, пока появится чудовище или пока Немо Гансель передумает и позволит талассийцам помочь команде «Невесты ветра», – внезапное оживление и суета казались чем-то на грани безумия. С борта «Лентяйки» постоянно спускали все новые и новые тюки с припасами и разным скарбом, причем об этом не пришлось даже просить: очарованные сами несли бочки с соленой рыбой и водорослями, веревки и сети, гвозди и молотки, щетки, тарелки, ложки, одеяла и прочие мелочи, включая и то, о чем никто не вспомнил. Толком не придя в себя после встречи с шаркатом, матросы начали спешно приводить фрегат в порядок, и для каждого нашлось дело, кроме целительницы, принцессы и той пассажирки, что спала жутковатым сном, похожим на смерть.

Ризель коснулась щеки кончиками пальцев и с изумлением уставилась на свою руку. Эсме за миг до этого почувствовала, что принцесса плачет – удивительное дело, она почему-то была уверена, что Белая Цапля не умеет плакать, – и, повинуясь порыву, шагнула к ней, села рядом. Ризель спрятала лицо в ладонях, и спустя мгновение они сидели, обнявшись, словно сестры, и ничто вокруг уже не могло их испугать.

* * *

До вечера Сандер успел переделать множество дел. Он с радостью хватался за все, что ему поручали, чтобы не думать о сирринге, спрятанном за пазухой, и о музыке, которая скрывалась в нем. У него все внутри замирало от страха, что в следующий раз вместо ~песни~ «Невесты ветра» на волю вырвется мотив «Чокнутой» – ему даже в мыслях было непросто называть ее настоящим именем, – и хотя этот мотив теперь никому не навредил бы, потому что жуткий навигатор серебристо-серого корабля умер, Сандер все равно боялся.

Еще он боялся думать о собственной роли в произошедшем. Никто не бросил на него косого взгляда, никому даже в голову не пришло, что шаркат пришел к «Невесте ветра» не случайно. Мало времени, слишком мало! Еще день-другой – и они успокоятся, а потом обязательно поймут, что таких совпадений не бывает. Впрочем, даже тогда его ни в чем не заподозрят. Для них он просто музыкант и друг. Пока еще друг.

Надолго ли?..

Сандер был в трюме, когда что-то дрогнуло в недрах фрегата и тотчас же с палубы донесся чей-то возглас:

– Все сюда! Все скорее сюда! Это надо видеть!

Ноги сами понесли его наверх, как и всех остальных. Этот день и так был переполнен событиями, неужели что-то еще могло случиться? Поначалу Сандер не понял, куда указывает рукой Мани Рыбий Хвост, а когда понял, то потерял дар речи от изумления.

По водам внутреннего моря Талассы неспешно продвигались два фрегата, приближаясь к «Невесте ветра». Оба были ему одновременно знакомы и незнакомы: первый, двухмачтовый, явно талассийский, при свете заходящего солнца казался еще меньше, чем ночью, но безобидным не выглядел. В нем ощущалось что-то непривычное, странное – впрочем, теперь странность легко списывалась на то, что навигатором этого фрегата была женщина.

Второй корабль Сандер видел много раз, но узнал с большим трудом.

– Эльга-Заступница, до чего же она почернела! – прошептал рядом с ним пересмешник. – Меня в дрожь бросает…

«Утренняя звезда» и впрямь стала почти черной, однако это была не тусклая мертвая чернота, свойственная фрегатам, изуродованным по приказу капитана-императора. На ее шипах играли блики солнечного света, паруса казались сотканными из ночи, и ночь – живая мгла – клубилась в ее глазах. Это видели все, но только Сандер слышал ее ~песню~ и понимал, что произошло.

Она обрела целостность. Она стала такой, какой хотела быть.

– Ты не понимаешь, Хаген, – так же тихо ответил Сандер. – Она красивая. Она такая красивая, что сердце замирает.

Пересмешник недоверчиво покачал головой. Фрегаты сблизились – «Полуночный призрак» отошел в сторону, пропуская «Утреннюю звезду» вперед, и она выдвинула малые крючья. «Невеста» сделала то же самое, и два корабля с глухим стуком соединились бортами так, что люди и магусы могли перебраться туда, где хозяином был уже не Фейра, а Амари.

Молодой навигатор стоял, прислонившись к передней мачте, и устало улыбался. Его тотчас же окружили и засыпали поздравлениями, так что Сандеру пришлось подождать своей очереди. Оказавшись рядом с другом, он не стал ничего говорить – просто не смог открыть рот – и лишь обнял того, с кем они провели так много времени и пережили так много приключений. Впрочем, тот вопрос, что пойманной птицей бился в его разуме, и так успели задать бесчисленное множество раз.

– Как ты это сделал?!

– Все очень просто, – сказал Амари своим негромким хриплым голосом, и все сразу затихли, прислушиваясь. – Марис предложила подыскать ей новое имя, потому что старое, во-первых, ей дал не тот, кто должен был дать… и, во-вторых, оно было связано с тем, что ей хотелось бы забыть. Так что теперь она «Черная звезда». Ничего другого мне в голову не пришло, но ей, как видите, понравилось.

Ей и в самом деле понравилось. Она ~пела~, переполненная силой и жгучим желанием тотчас же отправиться в далекие края. Она была молода и не понимала, что жизнь куда сложнее, чем кажется, что даже на двоих у них с навигатором не так уж много сил; ей казалось, что весь мир перед ними как на ладони. Сандеру смутно припомнилась молодость – его собственная и фрегата, с которым он был связан до «Невесты ветра». С тех пор прошло гораздо больше лет, чем кто-то из его друзей мог бы предположить.

«Как же я тебе завидую, дружище…»

Матросы расступились, пропуская Фейру. Два магуса, два навигатора замерли на небольшом расстоянии друг от друга, а потом одновременно шагнули вперед. Фейра, не сказав ни слова, обнял своего бывшего юнгу, и как-то сразу сделалось заметно, что за последние несколько месяцев тот, кого они звали Кузнечиком, вырос и стал почти такого же роста, как и капитан «Невесты ветра». Теперь в нем что-то неуловимое безошибочно выдавало небесное происхождение – что-то в осанке, в движениях, в интонации. Что-то в нем говорило, что у «Черной звезды» впереди и впрямь немало интересного.

Фейра положил Амари руки на плечи и склонил голову набок, разглядывая своего воспитанника, который чуть покраснел и зажмурился.

– Даже не рассчитывай, что я прямо сейчас отпущу тебя в самостоятельное плавание, – тихо сказал Фейра, но его все услышали. – Тебе достались хорошие учителя – пользуйся, пока можно.

– Я и не думал о другом… – сказал Амари и покраснел сильнее.

Фейра улыбнулся:

– Я завидую Марис. Загадку с именами должен был разрешить я, а не кто-то другой. Но, видимо, я слишком часто их менял и позабыл, насколько они важны.

– Это приятно слышать, – сказала Марис Гансель, приближаясь к ним. Никто, включая Сандера, и не заметил, когда она оказалась на борту «Черной звезды». – Хотя на самом деле моей заслуги в этом нет – просто так сложилось… Ну что ж, капитан Фейра, вы получили все, что хотели. Я полагаю, наши пути скоро разойдутся?

– «Невеста ветра» уходит завтра, – сказал феникс. – А что касается «Черной звезды»… – Он повернулся к Амари и приподнял бровь в ожидании ответа.

– Выбор… – пробормотала Марис, усмехнувшись. – Всегда приходится выбирать…

– Тоже завтра, и туда же, – ответил Амари, промедлив лишь мгновение. Очарованная кивнула, словно и не ждала ничего другого.

Фейра улыбнулся и продолжил:

– Тогда мы на время разделим команду. До Росмера как-нибудь доберемся, а там уже наберем людей…

Он говорил что-то еще, но Сандер уже не слышал. Когда прозвучали слова «разделим команду» – он вздрогнул, как от пощечины, и будто проснулся.

Радостные улыбки были не на всех лицах. Джа-Джинни стоял среди матросов, словно огромный черный утес, и смотрел на Фейру не мигая.

– И кто же перейдет на «Черную звезду»? – спросил он негромко.

– Кто захочет, тот и перейдет, – спокойно ответил капитан «Невесты ветра», словно не замечая в вопросе подвоха. – Думаю, ее высочество уж точно пожелает быть ближе к брату.

– Я говорил не о принцессе, – сказал крылан.

– Кто захочет, тот и перейдет, – повторил Фейра. – И останется… если захочет.

* * *

Когда стемнело, Таласса начала праздновать победу над шаркатом и почти вся команда «Невесты ветра» разбрелась по окрестным кораблям, чтобы впервые за несколько недель как следует отдохнуть. О страхе перед морской болезнью никто уже и не вспоминал.

Сандер был в числе тех немногих, кто остался на борту, однако вовсе не из-за нежелания предаться веселью вместе с остальными – просто Фейра приказал ему никуда не уходить, чтобы позже они вместе отправились с визитом к Немо Ганселю.

Король, однако, не торопился их звать. Сандер любовался ночным Блуждающим городом, машинально поглаживая спрятанный за пазухой сирринг. Музыка на борту «Лентяйки» звучала все громче и громче: она звала, манила, что-то обещала. Если очарованные собрали хотя бы часть шатров, то на просторной палубе пятимачтовой громадины хватит места и для танцев. Он давно не танцевал и не играл для чужаков. Он рвался туда, но не хотел нарушать приказ капитана.

– Эй, человеки! – крикнули сверху. – Не хотите чуток развлечься?

Сандер не обратил бы внимания на это предложение, если бы в тот же момент кто-то не начал играть на сирринге – точнее, попытался играть. Невидимый очарованный явно не умел пользоваться инструментом и даже не понимал, как извлекать звуки из этой странной штуковины.

Он вскочил и в мгновение ока взлетел на палубу «Лентяйки».

Там, в полном соответствии с картиной, которую нарисовало его воображение, пили, пели и танцевали. Молодая очарованная, у которой из густой темно-русой шевелюры выглядывали острые края плавников, предложила кружку батары, и он без промедления выпил. Голова сделалась пустой и легкой, все тяжелые мысли камнем ушли на дно, и он пустился в пляс. Потом кто-то снова начал терзать сирринг, и Сандер, остановившись, сунул руку за пазуху.

– Ну держитесь! – провозгласил он. – Сейчас я вам задам!

Он приложил сирринг к губам и извлек несколько нот. Где-то в глубине души шевельнулся страх – а вдруг ~песня~ «Серебряной розы» вырвется на волю? На этот раз от нее не было бы никакого вреда, но все-таки ему не хотелось вновь услышать безумный мотив, да еще и в собственном исполнении. Но страх оказался напрасным: мелодия осталась там же, где ей следовало быть. Вместо нее пришла джейга.

Сандер взял бешеный темп. Мелькнула мысль: так нельзя, он выдохнется, он не сможет… Но музыка уже неслась вперед, вынуждая не останавливаться даже на секунду, и в какой-то момент он понял, что происходящее – сон. Этого не могло быть на самом деле. Он никогда бы не осмелился танцевать с очарованными морем, пить с ними, играть для них. Он знал, чем это может закончиться.

– Сандер…~

Джейга вела его за собой. Он играл и приплясывал, а очарованная с гребнями в волосах поцеловала его куда-то в ухо и многозначительно подмигнула, и он подмигнул в ответ. Он стал огромным, как фрегат, и отрастил себе плавники, а музыка была гигантским морским змеем, который, извернувшись, укусил себя за хвост. На танцующих двуногих существ внимательно смотрели другие сущности, куда более древние и могущественные, чем фрегаты, и этим сущностям нравилось то, что они видели.

Еще он вдруг узнал прежнее имя «Лентяйки» и ее точный возраст.

Откуда? Какая разница…

– Сандер, ты меня слышишь?~

Музыка смолкла. Вокруг потемнело. Он утратил собственное тело, превратился в точку посреди пустоты – и перед ним один за другим стали распускаться черные цветы с мерцающими краями. У одного из ближайших цветков листья были поражены какой-то болезнью, похожей на плесень, но от красоты всех остальных захватывало дух.

– Сандер, три гарпуна тебе в корму! Очнись!~

Кто-то взял его за шиворот и встряхнул.

Нет.

Он упал?

Нет-нет.

Он просто застыл как истукан, с сиррингом у губ, а потом бросился в трюм «Лентяйки», потому что там ждали Фейра и Немо и там вот-вот должно было произойти что-то важное.

– …Когда ты появился здесь в первый раз, я подумал: «Грядут неприятности», – сказал Немо Гансель, по-прежнему скрытый от своих гостей завесой тьмы, с которой не могли справиться три робких фонаря под потолком. – Но мне и в голову не пришло, что эти неприятности обрушатся так быстро… и не на талассийцев, а на тебя самого, Фейра. Как ты себя чувствуешь?

– Я в полном порядке, – заверил очарованного феникс.

– Но твой фрегат поврежден. Ты же…

– Когда-то я пережил прямое попадание молнии в мачту, – перебил феникс. – Три сломанные реи и один порванный парус меня совершенно не беспокоят.

Он, как и раньше, не особенно старался быть учтивым в разговоре с королем Талассы. На этот раз Сандер уже не удивлялся, зато удивилась Ризель, которую Фейра по какой-то причине взял с собой вместо Хагена. От внимания Немо это не ускользнуло.

– Я понимаю, вам все здесь кажется странным и пугающим, особенно тот, кто стоит во главе этого собрания жутких диковин. Король Блуждающего города, по сути, весьма несчастная… тварь, – сказал он, осторожно протягивая к Белой Цапле тонкое щупальце, но не пытаясь ее коснуться. – Я очарован, моя госпожа, очарован сильнее всех моих подданных, вместе взятых. Простые радости мира никак меня не вдохновляют, а ведь они-то чаще всего и удерживают подобных мне от ухода в глубину. Я знаю цену лести, я давно отбросил учтивость и вежливость, хотя и не забыл, что они собой представляют. А вот грубость – грубость я ценю. Капитан Фейра воткнул мне в бок немало булавок, и за каждую я готов сказать ему отдельное спасибо.

– Я не умею быть грубой, простите, – медленно проговорила принцесса, не отрывая взгляда от бледного отростка с присосками, который завис перед ее лицом. – В моем семействе принято наносить удары украдкой, и если уж булавками, то отравленными.

Немо тихонько рассмеялся:

– От вас это и не требуется, моя госпожа. Просто… расскажите мне историю, которой я раньше не слышал.

– Историю… – повторила Ризель и посмотрела на Фейру. Тот кивнул. Видимо, он поведал принцессе о сделке с королем Талассы, и в каком-то смысле справедливо, что расплачиваться за услуги корабела пришлось не только самому Фейре, но и сестре Амари. Сандер задумался, зачем сегодня вечером капитан взял с собой его, но быстро отвлекся, потому что Ризель начала свой рассказ.

* * *

Говорят, до начала времен некое дитя спало посреди Пустоты. Иногда оно хмурилось во сне, иногда улыбалось или протягивало руки к тем, кого еще не существовало. Из его снов рождались звезды, и их становилось все больше. Пустота была бескрайней, и заполнить ее целиком не сумел бы даже Божественный ребенок, однако возле его огромной колыбели теперь стало тесно от звезд. Они роились вокруг, словно потревоженные пчелы, стремясь вернуться в улей – сонный разум своего творца, – оказавшийся вдруг недоступным. Ребенок беспокойно ворочался, порою даже хныкал, – от этого звезды сталкивались друг с другом, взрывались и умирали, как умирают сновидения с восходом солнца. Мертвые звезды превращались в пыль и пепел, и вскоре их оказалось так много, что все пространство вокруг спящего словно погрузилось в туман, в котором то и дело вспыхивали новые огоньки. Мертвые звезды не утратили памяти о том, какими они были раньше, и иногда из праха возникали их тени – тусклые, мрачные, способные лишь отражать чужой свет. Еще реже случалось так, что какая-нибудь тень становилась домом для самых слабых отголосков божественных снов – тех хрупких призраков, что сгорали безвозвратно в ярком сиянии живых звезд.

Однажды Ребенок горько заплакал. Он тер руками закрытые глаза, из-под его плотно сомкнутых век текли ручьи соленых слез. Он все плакал и плакал, не в силах остановиться, и тогда сияющие осколки его снов принялись собираться в узоры. Случилось ли это от того, что сами звезды захотели успокоить Ребенка, или же ими управлял тот, для кого бескрайняя Пустота была лишь частью другого, еще более бескрайнего ничто – или нечто, – нам не дано узнать. Одно за другим являлись посреди тьмы созвездия, которых сейчас уже нет, а также те, которые мы зовем Чашей, Крылатым Змеем, Босоногой Беглянкой, Странником-с-Посохом, Кошкой… Ребенок хоть и не видел их, постепенно успокаивался, и слезы теперь лишь изредка срывались с его ресниц, улетая прочь. А потом – так уж вышло – он чуть-чуть приоткрыл правый глаз, и вместе с последней слезой в полет сквозь пустоту отправилась частица того самого кошмара, из-за которого Божественное дитя и плакало.

Она была невелика – во много раз меньше самой маленькой звезды, – и светилась черным зловещим светом. Она притягивала к себе пыль и пепел мертвых звезд, постепенно становясь все больше, и в конце концов к ней устремились и те живые звезды, что оказались рядом. Рисунок созвездий нарушался, тени-призраки срывались с привычных мест и летели во тьму – к поджидавшей там громадной Черной звезде. Это происходило медленно, однако Черная звезда не торопилась, желая оставаться невидимой для существ за пределами Пустоты до тех пор, пока не будет слишком поздно. Из ожидания Черной звезды родилось Время, поскольку каждый сон, оказавшийся слишком далеко от своего создателя, приближал то, что должно было стать концом Пустоты и началом чего-то другого.

Ребенок продолжал спать. Слезы, которые он пролил, стали мерцающей лентой в небе, и если тени-призраки, спутники живых звезд, хоть краешком касались этой ленты в своих бесконечных странствиях, их иссушенные тела покрывались горько-соленой влагой. Там, где божественных слез оказалось особенно много, появлялись озера, реки и моря, а иногда тени-призраки проходили ленту насквозь и покрывались водой полностью. Так родился океан, в котором бушевал Великий Шторм, творя и уничтожая. Живое и неживое подвластно Великому Шторму, потому что лишь он один знает, что видел тот Ребенок, чьи сны светят нам, чьи слезы породили нас.

И так будет до тех пор, пока не придет время Черной звезды.

Король Талассы заворочался где-то вдалеке.

– Это история из одной старой книги, – проговорил он странным, чуть сдавленным голосом. – Я ее знаю… точнее, я читал ее, когда был совсем молодым. Это хорошая история, ваше высочество: она напомнила мне о тех временах, что уже давно прошли… Я ее приму в качестве платы, хоть она мне и знакома. Но третья история, Фейра, должна быть необычной. Иначе я заставлю тебя рассказать о том, что ты прячешь даже от самого себя. Я вытяну из глубин твоей памяти сиреневый вечер в городе под названием Тейравен… письмо, которое не нашло адресата… и маленькую девочку, которая знала тебя под другим именем и считала не тем, кем ты был на самом деле.

В зеленоватом полумраке лицо Фейры сделалось лицом мертвеца, а в его глазах опять вспыхнуло первопламя. Он стиснул зубы и ничего не ответил королю.

Сандер внезапно понял, что ему надо делать.

– Ваше величество, – сказал он, стараясь все-таки говорить почтительно, а не грубо, – позвольте мне внести свою долю платы? Надеюсь, вы сочтете ее приемлемой.

– А-а… – раздалось из темноты. Сандер чуть не сломал сирринг, когда у него от волнения свело пальцы, однако сумел выдержать взгляд очарованного. – Музыкант, который выманил шарката из укрытия. Может, ты и для меня сыграешь?

– Я именно это и собираюсь сделать, – сказал Сандер.

– И что же ты будешь играть?

– То, что вы никогда не слышали.

– Не слышал? – переспросил Немо. – Я? Да будет тебе известно, брат мой, что я каждый день слушаю музыку волн и ветра, музыку сталкивающихся грозовых облаков. Звезды тоже поют мне свои песни, и временами я нахожу их приятными. Но лишь временами. Разве можешь ты на своей свистелке сыграть то, что меня удивит? – Он вдруг замолчал, а потом продолжил с напускной небрежностью: – Впрочем, ладно. Играй.

Сандер посмотрел на Фейру и увидел в глазах капитана то, чего не видел никогда: мольбу. Магус определенно все просчитал, нашел для него сирринг, заставил погрузиться с головой в ~песню~ безумного фрегата, взял с собой на встречу с королем Талассы, но что-то непредвиденное вступило в игру, и феникс утратил волю. Своим молчанием он сейчас давал Сандеру возможность самостоятельно все решить, и судя по интересу, который Немо Гансель проявил к сиреневому вечеру в Тейравене, той истории бы хватило, чтобы с лихвой заплатить за все.

Но глаза, эти глаза…

«Может, ты и для меня сыграешь?»

«Ты знаешь, чего хотят очарованные?»

«…сыграешь для меня…»

«Любовь, ненависть и любопытство».

«…сыграешь…»

«Любопытство».

«…для меня».

Сандер приложил к губам сирринг и начал играть ~песню~ фрегата, на время ставшего «Лентяйкой», – ту самую мелодию, которую Немо Гансель никогда не слышал, хотя она звучала в его голове без остановки вот уже шесть с лишним веков.

А в собственной голове Сандера проснулась другая ~песня~.

– …Вижу свет!

Ночной шторм оказался недолгим. Фрегат с зелеными парусами привык к буйству стихий, и команду, настроившуюся на сражение с волнами, отчасти разочаровало, что на этот раз бескрайний океан так и не осмелился по-настоящему бросить ей вызов. До рассвета оставалось еще несколько часов, и, строго говоря, эти часы можно было потратить только на сон, как вдруг дозорный углядел справа по борту слабый огонек.

Это был какой-то другой фрегат. Капитан зеленопарусного корабля некоторое время вглядывался в темноту и думал, стоит ли приблизиться к незнакомцу, чтобы выяснить, как тот перенес ветер, дождь и волны, не нужна ли ему помощь. Правила игры требовали, чтобы такие фрегаты, как его красавица с необычными цветными парусами, держались подальше от случайных морских странников, если для беседы с ними не было особых причин. Но иногда чутье подсказывало, что следует поступить по-другому.

Зеленопарусный фрегат изменил курс и вскоре приблизился к кораблю, чей кормовой фонарь и углядел дозорный. Они не знали, но этот фрегат носил забавное имя: «Нахалка».

Одного взгляда хватило, чтобы понять: что-то не так. После шторма все снасти были в беспорядке, правый передний парус болтался туда-сюда, не привязанный. На борту, также с правой стороны, в темноте виднелась рана – из нее вытекала слабо светящаяся жидкость.

На палубе не было ни души.

От «Нахалки» веяло такой жутью, что даже матерая команда зеленопарусного фрегата слегка оторопела. Никто не сказал вслух, что мечтал бы очутиться сейчас как можно дальше от корабля, выглядевшего покинутым, но капитан и сам все понял. Он и сам хотел бы убраться поскорее, однако что-то мешало. Он разглядывал «Нахалку» глазами своего рыбокорабля и взвешивал шансы – рискнуть? Поберечься?

В конце концов он вызвал шлюпку и отправился на чужой фрегат в сопровождении двоих помощников, которым доверял как себе, но, когда они закинули кошки и забрались на борт, он приказал им остаться на палубе, а сам спустился в трюм. О том, что там было, он никому не рассказал, а моряки и не спрашивали – они ощутили леденящий холод вскоре после того, как их капитан скрылся из вида. Прошло еще немного времени – и он вернулся – бледный, дрожащий – и вывел следом за собой незнакомца. Тот был высокого роста, но казался маленьким, потому что согнулся чуть ли не вдвое, прижал руки к груди и втянул голову в плечи. Его одежда была изорвана в клочья и покрыта пятнами, чье происхождение никто не стал выяснять.

Выжившего перевезли в шлюпке на борт фрегата с зелеными парусами, после чего «Нахалка» развернулась, хотя ею явно никто не управлял, кормовой фонарь погас, и она навсегда исчезла во тьме.

Капитан приказал очистить один из чуланов от хлама и поселил в этой маленькой «каюте» выжившего, объяснив всем, что тот слишком много видел и должен какое-то время побыть один. Те, кому довелось помогать капитану в этом деле, говорили потом, что выживший прижимал к груди какую-то странную штуковину – несколько трубочек разной длины, соединенных между собой. «Да это же сирринг! – сказал один моряк. – Что-то вроде дудки». И действительно, где-то через неделю они услышали, как из запертой каюты доносятся тихие несмелые звуки, которые вскоре начали складываться в некое подобие мелодии – протяжной, очень грустной…

Того, что у спасенного с «Нахалки» между пальцами рук перепонки, никто не заметил.

Да и не было никаких перепонок, когда он спустя месяц наконец-то вышел из заточения, чтобы стать таким же матросом, как все.

Когда мелодия стихла, наступила тишина. Сандер замер, глядя в темноту. Воспоминания нахлынули с необычайной силой, будто прошло не шесть лет, а шесть дней. Он даже вспомнил, как звали навигатора «Нахалки» – Эгер, Эгер Зайне. Матросы за глаза называли его Занудой, но беззлобно, шутя. Он и впрямь был нудноват и все же заботился о своей команде как о собственной семье. Почему «Нахалка» сошла с ума и сделала то, что сделала, Сандер не знал. Да и не хотел знать, по правде говоря.

И вспоминать тоже не хотел…

Что-то шумно вздохнуло впереди, а потом во тьме зажегся мягкий зеленоватый свет. Сандер моргнул несколько раз – его глаза, привыкшие к мраку, начали слезиться – и увидел просторное брюхо «Лентяйки» во всей красе. Стены, покрытые ноздреватыми наростами, мутная вода, мусор на ее поверхности. Он с некоторым усилием поднял взгляд и посмотрел на Немо.

Король Талассы изменился, и каким-то образом Сандер понял, что здесь не обошлось без его мелодии. Немо Гансель теперь не был бесформенным клубком щупальцев – у него имелся вполне человеческий торс, который словно вылепили из коричневой глины, – он выглядел слишком массивным, слишком… грубым. Король сложил длинные руки на груди; на короткой шее сидела крупная уродливая голова с выдающимися надбровными дугами, расплющенным носом и мощной челюстью. Спутанная грива походила на водоросли, которые выносит на берег после шторма. В глазах размером с блюдца плескалась тьма.

«Король Блуждающего города, по сути, весьма несчастная… тварь».

Нет, теперь он точно не был тварью, хотя и человеком не стал.

– Спасибо. – Голос вновь изменился, сделавшись низким и гулким, под стать грудной клетке, похожей на бочонок. – Я ожидал меньшего. Мы не просто в расчете – теперь я ваш должник. Твой… – он перевел немигающий взгляд с Фейры на Сандера, – в большей степени, чем его или ее.

Сандер вдруг вспомнил свою первую встречу с Марис Гансель и сказал:

– Я бы хотел сделать так, чтобы вы с ней снова были вместе.

Немо расхохотался. Он смеялся, запрокинув голову, и эхо многократно усилило его смех – наверное, слышно было даже на палубе. Сандер боязливо съежился, посмотрел на капитана и тут же об этом пожалел: феникс вдруг показался ему уставшим и каким-то потерянным. Ризель, стоявшая по правую руку от капитана, выглядела куда увереннее и спокойнее.

– Когда проживешь хотя бы половину того срока, что отмерен мне, музыкант, – проговорил человек-кракен, – то любовь, а вместе с ней и ненависть станут для тебя пустыми словами. С годами они покрываются плесенью и пылью, и с этим уже ничего нельзя поделать.

«С годами они покрываются плесенью и пылью…»

– Даже в пустых словах есть смысл, – возразил Сандер, – особенно если одинаковые слова говорят люди, которые уже давно не видели друг друга. Это ведь неспроста, верно? Совпадений не бывает. У всего, что с нами происходит, есть какая-то цель.

Король Талассы задумчиво уставился на матроса «Невесты ветра», и внезапно его лицо изменилось – черты лица смягчились, в наполненных тьмой глазах обозначились белки, отчего взгляд стал более… человеческим. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, – и тут раздался глухой стон.

Сандер, успевший незаметно для самого себя сделать несколько шагов вперед, оглянулся и увидел, что феникс медленно опускается на колени, схватившись руками за голову, словно его вдруг одолела жуткая мигрень.

– Что происходит? – спросил Немо.

– Я не знаю… – выдавил Фейра сквозь стиснутые зубы. – Я не понимаю…

Миг спустя его тело начало светиться, и Сандер, доверившись чутью, бросился в зеленоватую воду, краем глаза заметив, как огромное щупальце схватило Ризель и унесло прочь. Что-то загудело; от внезапно нахлынувшего страха он чуть не захлебнулся и вынырнул, хватая ртом воздух.

Брюхо «Лентяйки» заполнил дым, в котором исчезли Немо и Ризель, но зато отлично был виден окруженный пламенем человек, замерший в коленопреклоненной позе. Гул продолжился, и Сандер с ужасом понял, что впервые в жизни слышит звук, которого моряки – и люди, и магусы, и очарованные – боятся больше всего на свете.

В Талассе проснулся чумной колокол.

Двустворчатые двери распахнулись, кто-то заорал:

– Чума! В городе корабельная чума!

В ту же секунду Сандер почувствовал страшную боль, словно какой-то зубастый монстр вгрызался в основание его черепа. В глазах потемнело, он услышал чей-то стон и понял, что стонет сам. Немо с жутким ревом вырвался из воды, и его щупальца раскинулись по всему брюху «Лентяйки». Одно из них рванулось к Фейре, успевшему погаснуть, и схватило его за шею.

– Ты! – загремел король. – Что ты натворил!

Он встряхнул магуса будто тряпичную куклу, а потом швырнул на мелководье и бросился к выходу с неожиданной прытью. С трудом превозмогая ослепляющую боль в затылке, Сандер подобрался к капитану и схватил его за плечи.

– Очнись! – Он уже хотел дать фениксу оплеуху, но тот моргнул и открыл глаза. Они были… белыми. Слепыми. Сандер обомлел и застыл.

– Выбираемся отсюда, – велела мокрая, словно утопленница, Ризель, невесть как оказавшаяся рядом. – Помоги мне поднять его, быстрее!

И Сандер помог. Они выбрались из брюха и, никого не встретив на пути, поднялись на палубу, волоча за собой феникса, который едва переставлял ноги. Сандер и сам двигался с трудом: боль то и дело вспыхивала в разных частях его тела, заставляя сжимать зубы и стонать. Что-то происходило с «Невестой ветра» – только этим объяснялось происходящее с ним и капитаном, – и он даже в мыслях не осмеливался предположить, что именно.

Чумных колоколов теперь было два, и они не умолкали. Сквозь их гул иногда прорывались крики и звуки, свидетельствовавшие о том, что фрегаты, окружающие «Лентяйку», «Невесту ветра» и «Черную звезду», расцепляются, торопясь убраться подальше от рыбокорабля, ставшего источником смертельно опасной заразы. Сандер бросил капитана на попечение Ризель и, пробравшись сквозь толпу перепуганных талассийцев к правому борту «Лентяйки», посмотрел вниз.

Она тоже отцеплялась. Ее крючья складывались один за другим, выдирая крючья «Невесты ветра», чья палуба источала мертвенно-бледный свет и на глазах покрывалась черными пятнами. Они росли, сливались друг с другом…

– Там же наши! – заорал он и, забыв про боль во всем теле и туман в голове, бросился за борт.

Упав в воду, он погрузился в ~музыку~, прекрасную нездешнюю ~музыку~, в которой было столько печали, что его сердце едва не раскололось пополам. Тело сделалось тяжелым как камень: он ушел под воду с головой и даже не испугался, что утонет.

Спустя мгновение чья-то сильная рука схватила его за шиворот.

– Если хочешь жить – плыви~.

И Сандер поплыл навстречу смерти, сияющей белым огнем впереди.

Когда все началось, Эсме сидела на палубе и кормила Сокровище остатками рыбы, размышляя о многих вещах сразу. Какая удача, что зверек оказался всеядным; он бы не выжил, оказавшись без присмотра, когда «Невеста ветра» была в Облачном городе, и сейчас, посреди моря, без припасов. Конечно, орехи и ягоды он поедал куда охотнее, чем рыбу, но все-таки можно было не беспокоиться, что он умрет от голода у нее на руках. Ларим, словно прочитав ее мысли, заворковал и прыгнул ей на плечо.

А потом впился в ухо острыми зубками.

Она вскрикнула – скорее от неожиданности, чем от боли, которая пришла чуть позже, – и вскочила. Палуба «Невесты ветра» как-то странно заскрипела у нее под ногами, и там, где она только что сидела, появилось… быстро растущее черное пятно. Проходивший мимо матрос споткнулся на ровном месте и упал лицом вниз. Эсме растерянно огляделась по сторонам.

Случилась страшная беда.

Она чувствовала это так же отчетливо, как боль в ухе, как кровь, стекающую по шее. Ларим запустил лапу ей в волосы, но больше не кусался; он был испуган, как и сама Эсме. Он ощущал то, чего не мог понять.

– Какого кракена… – пробормотал споткнувшийся матрос, поднимаясь, и вдруг заорал, глядя на свою правую руку.

Эсме подбежала к нему и увидела, что вся ладонь моряка ободрана до живого мяса; кусок кожи прилип к палубе вместе с лохмотьями от штанов. Она схватила его за запястье, намереваясь исцелить, как вдруг предчувствие беды накатило с такой неимоверной силой, что свело судорогой горло. Хрипя и задыхаясь, она отступила на шаг и чуть не упала, потому что часть палубы стала мягкой и податливой как тесто. Ларим заверещал и дернул ее за волосы. Эсме каким-то чудом сумела удержать равновесие. Она знала, что это размягчение тела фрегата свидетельствует о чем-то очень плохом, но…

В трюме кто-то закричал. На передней мачте появилось черное пятно и начало расти; чуть выше возникло еще одно, и они слились друг с другом быстрее, чем она сумела осознать происходящее. Над бортом «Лентяйки» показалась чья-то голова; миг спустя она исчезла – и раздался крик:

– Чума! Корабельная чума!

Мир вокруг Эсме завертелся с головокружительной скоростью. Она услышала, как просыпаются колокола – те самые, которые они заметили, едва войдя в Талассу, – она увидела, как суматоха празднества на палубе «Лентяйки» сменяется встревоженной беготней, почти что паникой. На борту «Невесты ветра», кроме нее, оставалось еще человек семь – кто-то перебрался на «Черную звезду», кто-то ушел на «Лентяйку» или другие корабли, не в силах просто сидеть и ждать, пока вернется капитан. Она вдруг поняла, что все они обречены, и безвольно рухнула на палубу, уже не обращая внимания на ларима, который то тянул ее за волосы, то кусал за ухо и плечо. Какая-то часть ее сознания бунтовала – что же, это конец? Так завершится ее путешествие, их история? Ничего глупее и придумать нельзя.

«Они несут с собой собственную гибель», – проговорил в ее памяти голос Ризель, повторяя слова капитана-императора. Выходит, она была права, и Фаби не бредила, а действительно слышала то, что сказал Аматейн. Выходит, «Невесту» каким-то образом заразили в Облачной гавани.

Хорошо, что Кристобаля здесь нет…

Эсме вынудила себя подняться. Тело едва слушалось, руки и ноги стали деревянными. Если она прыгнет за борт, то сумеет доплыть до «Лентяйки», хотя та и начала отдаляться, развернув огромные паруса. Только вот… чего она этим добьется? Никто не бросит ей веревку, никто не поможет выбраться из воды, потому что она принесет на чужой фрегат заразу, от которой сейчас погибает «Невеста ветра». Нет, ей не спастись.

Глотая слезы, Эсме отступила от фальшборта. Где-то в затылке появилась невероятно сильная боль – жгучая, словно к ее коже приложили уголь из костра. Слабость, сковывающая ее по рукам и ногам, нарастала. В голове проносились обрывки разговоров, рассказов Эрдана и Кристобаля о корабельной чуме – болезни, которая уничтожает фрегаты без остатка, не позволяя им перерождаться в кархадонов. Она открыла свой разум «Невесте» – и воздух превратился в густую черную смолу.

Она зажмурилась.

[Вот так, – сказал Велин с сочувственной улыбкой, – рано или поздно все заканчивается. Ты думала, можно просто сбежать из своей жизни и пуститься в морские странствия вместе с разношерстной компанией бродяг? Нет, конечно, все совсем по-другому. У каждого человека есть свое предназначение в жизни, а кому-то просто суждено кануть в глубину и превратиться в крабий корм. Только и всего.]

«Ты… почему ты мне такое говоришь?»

[А что же еще я должен тебе сказать? Каждый получает то, что заслужил. Чего ты добилась, чем ты заработала право на иную судьбу? Жизни спасала? Нет уж, этим тебе гордиться не с руки, спасать – священный долг целителя. Ты ничего не сделала сверх того, что была обязана сделать.]

«Неправда! Я спасла Джа-Джинни! Я вернула его из мертвых!»

[Да что ты говоришь. Может, именно это и было твоей самой большой ошибкой? Может, ты вмешалась в планы Эльги или самого Великого Шторма? Может, одной маленькой птичке стоило бы затаиться в своем гнезде, а не лететь навстречу буре?]

«Я не понимаю…»

[И не должна понимать.]

– Эсме, очнись! – Кто-то схватил ее за плечи, встряхнул. Она не нашла в себе сил, чтобы пошевелить хоть пальцем, чтобы открыть глаза. Ларим скорчился у нее на плече – она чувствовала щекой его шерсть, – и, похоже, его охватило то же странное оцепенение.

– Да очнись же ты наконец!

– Эсме…

Другой голос. Прикосновение, от которого по коже побежали мурашки; где-то во тьме, в которую погрузился ее разум, сверкнула молния. Она вынырнула из тьмы, словно вытащила себя за волосы из болота; казалось, на это ушла целая вечность.

Она открыла глаза.

Над ней склонились Кристобаль и Сандер; у феникса было что-то не так с глазами, но она еще не пришла в себя настолько, чтобы понять, что именно. Рядом был кто-то еще. Она села, придерживая рукой сползающего ларима, огляделась по сторонам. С того момента, как сознание оставило ее, явно прошло некоторое время, потому что пятна затянули всю поверхность палубы, мачты и сложенные паруса – теперь лжеплоть «Невесты» выглядела так, словно ее покрыла серебристо-черная плесень. Фальшборт, в который Эсме уперлась рукой, вставая, был твердым, но вот палуба прогибалась под ногами.

За спиной Сандера маячили трое матросов – Кай, Ролан и Гвин; поодаль Бэр склонился над чьим-то телом. Она не хотела знать – чьим. Больше никого… Значит, кроме нее, здесь еще шестеро выживших и Шторм знает сколько трупов.

– Надо спуститься в брюхо, и побыстрее, – сказал Кристобаль. Она снова посмотрела на него и вздрогнула, наконец увидев совершенно белые слепые глаза. – Если у меня получится кое-что сделать, мы спасем ее. Если же нет – там есть лодки… вы сможете выбраться, а потом – через какое-то время – Немо вас подберет. Времени нет. Идем.

Сандер пошатнулся и чуть не упал, ей пришлось подставить ему плечо. Стремительно слабеющий матрос казался бледным словно простыня, его щеки покрывали синеватые пятна. Эсме поняла, что и сама выглядит не лучшим образом. Все происходило очень быстро – она скользила по реальности словно жук-водомерка.

– Быстрее.~

Кристобаль на секунду замер у люка, ведущего в трюм, обратил к ней ослепшие глаза. Как же он видел?

– Зрение навигатора.~

«Невеста» из последних сил старалась помочь капитану, который явно знал, что делает, хотя Эсме не раз слышала от него – от корабельной чумы нет лекарства.

Она не помнила, как спустилась в брюхо, придерживая ларима одной рукой и Сандера – второй. Остальные спустились туда же и, стоя по пояс в воде, растерянно уставились друг на друга. Фейра добрался до противоположной стены и принялся шарить по ней руками в поисках чего-то. Стена мерцала, по ней пробегали волны, словно по шкуре встревоженного зверя. Эсме снова ощутила боль в затылке, и Сандер, навалившийся на ее плечо, стал неимоверно тяжелым.

Фейра пробормотал что-то себе под нос и сунул обе руки в полость, открывшуюся в стене. Вместо надежды Эсме почувствовала, как надвигается новая волна паники.

– Не бойся, – сказал он чуть громче, бросив на нее короткий взгляд. – Сейчас все будет хорошо.

В следующую секунду раздался громкий хлопок – и феникса отшвырнуло назад. Он упал на спину, раскинув руки, и полностью ушел под воду. Зеленоватое мерцание брюха на несколько секунд погасло, но это не помешало Эсме сунуть ларима Сандеру, который каким-то чудом удержался на ногах, и кинуться следом за Кристобалем. Она нашла его, когда свет загорелся опять – только уже не зеленый, а красный. Магус был без сознания. Его лицо посерело, кожа на ощупь казалась холодной и твердой как камень. Эсме скользнула вглубь…

Лиловые лепестки сердце-сути один за другим сворачивались, чернели, рассыпались в прах.

…И тотчас же вынырнула обратно. С болезненной ясностью она поняла, что бессильна остановить увядание, даже если бросит на это все свои силы. Она не могла его исцелить.

Потому что в исцелении нуждалась «Невеста ветра».

– Бэр! – крикнула она. Гроган единственный сохранил прежнюю силу – возможно, на его измененную натуру происходящее действовало совсем по-другому именно из-за того, что он не был ни человеком, ни магусом. – Бэр, возьми капитана, я его не удержу! Иначе он утонет!

Гроган послушно принял у нее тяжелое тело. Она сжала кулаки, проглотила слезы. Последние минуты, отведенные «Невесте ветра» и Кристобалю Фейре, истекали.

– Слушайте меня внимательно, – сказала она. – Вы знаете, где взять лодку и что с ней сделать. У вас еще есть на это время. Я хочу попробовать кое-что, чего раньше никто не делал, но вы не обязаны рисковать жизнями, уже и так многие погибли. Уходите. Уходите, не ждите меня.

Она повернулась и побрела в сторону стены, где зияло отверстие, в котором Кристобаль что-то искал. Добравшись до цели, она обернулась и увидела, что все пятеро моряков не двинулись с места. Сандер прижимал к груди ларима. Бэр держал Кристобаля на руках, словно спящего ребенка. Кай и Ролан поддерживали друг друга, чтобы не упасть; Гвин просто стоял и смотрел на нее во все глаза.

«Эльга-Заступница, помоги мне».

Она достала из кармана последний из двух флаконов, украденных Хагеном, вытянула пробку зубами, выпила все до дна и погрузила обе руки в слоистую плоть фрегата. В глубине ей удалось быстро нащупать плотный узел – одно из средоточий разума, о которых когда-то давным-давно рассказывал щеголеватый незнакомец с разноцветными глазами. В ладони вонзились сотни тончайших игл – это было не больно, скорее щекотно. Она закрыла глаза.

«Ни одна живая тварь не заслуживает боли и страданий».

В конце концов, раз сердце-сутью обладает каждое живое и разумное создание, с чего бы фрегату оказаться исключением из общего правила?..

Она была черной.

Сначала Эсме показалось, что кругом темнота, непроглядная мгла – океан Вечной ночи из древних легенд, величественный и безграничный. Ей пришлось собрать все силы, чтобы не поддаться страху и не сжаться в точку, – ведь сейчас никто не вытащил бы ее отсюда, случись непредвиденное. Велин мертв, Кристобаль на грани жизни и смерти. Она одна. Она совсем одна.

Нет…

Во мраке прямо перед ней что-то шевельнулось, и, приглядевшись, Эсме увидела, как проступают контуры огромного цветка – в чем-то похожего на те, что ей уже не раз доводилось видеть, и одновременно совсем другого. Он был самую малость темнее темного, края его лепестков еле заметно мерцали, как мерцают звезды в ночи. Он был… прекрасен.

Эсме осторожно потянулась к нему и увидела в самой сердцевине черного цветка другой – бледно-лиловый. Второй цветок в точности повторял первый по форме, но был маленьким и хилым. От одного только вида ее сердце сжалось, и, хотя время здесь текло иначе, она поняла, что стоит поторопиться.

То, что сердце-суть «Невесты ветра» оказалось достаточно похожим на привычные Эсме – не считая цвета, конечно, – немного успокаивало, и она принялась за дело, словно в нем не было ничего необычного. Она внимательно изучала лепестки один за другим и зашивала каждую прореху, которую удавалось найти. Их было очень много – лишь издалека цветок казался целым, красивым, но в некоторых местах дыры располагались так близко, что он потерял бы немало лепестков, если бы не Эсме. Она трудилась усердно, ощущая в себе источник почти безграничной силы, разбуженной «слезами Эльги», и еще – где-то в глубине ее души все сильней разгорался огонек надежды.

У нее получалось.

Еще немного – и она…

– …Эй!

Легкий бриз ерошит волосы. Полуденное солнце не жалеет тепла, но камни мостовой пока что хранят прохладу, по ним приятно ступать босыми ногами. У нее в руках корзинка, она идет к тетушке Фрине за яблоками для пирога. За самыми вкусными яблоками в Тейравене. Ей всего шесть, но в этом возрасте уже пора помогать маме, как Паоло помогает отцу.

– Эй, малышка, ты не подскажешь, где тут дом Бартоло и Леоны Занте?

Голос кажется знакомым. Это странно, ведь она его раньше никогда не слышала.

– Да, я знаю. Они…

Она поворачивается.

– Они мои…

Поворачивается.

– …родители.

И видит его.

…Лиловый цветок медленно раскрывается. У него в сердцевине сундук из черного дерева, по бокам – полустертые узоры: берег, башня, птицы над морем, чье-то красивое лицо посреди облаков. Из замка выглядывает новенький блестящий ключ. Эсме ошеломленно смотрит на него, и под ее взглядом он сам собой начинает поворачиваться. В замке что-то щелкает.

Дождливым зимним вечером, когда от скуки некуда себя деть, Эсме садится на подоконник и мечтает о далеких странах. Паоло пытается читать книгу, которую ему дал отец, но она слишком серьезная и сложная, так что он зевает украдкой, думая, что никто его не видит и не слышит. Леона Занте вяжет, сидя у очага, а Бартоло заперся в своей комнате с бумагами и высчитывает, по какой цене лучше продать товар на ярмарке, которая начнется через неделю. Только Эсме смотрит в окно, и только она замечает, что кто-то подходит к их дому.

Через несколько секунд раздается стук в дверь, и она, сорвавшись с подоконника, бежит встречать гостя – моряка по имени Брандан Гарби, старого приятеля ее отца, веселого бродягу с удивительными разноцветными глазами.

Зеленым левым и синим правым.

Ключ поворачивается в последний раз и исчезает.

Крышка поднимается – медленно, со скрипом.

– И что теперь будет?

– Ничего хорошего, Бартоло. Нужно срочно уезжать из Тейравена, пока Эйдел не получил второе письмо. Я пытался… я пытался и его перехватить, но у меня ничего не вышло. У меня быстроходный фрегат, ты знаешь, но мне удалось добиться лишь дня форы. Завтра вечером письмо будет у Эйдела. Надо уходить.

– Я понимаю, но…

– Никаких «но». Когда Эйдел все узнает, он придет, и ты… да ты хоть представляешь, что случится? Они его заберут, увезут в Облачный город и станут делать с ним такое, о чем ты и помыслить не можешь. Ты о таком будущем для своего сына мечтал?

– Замолчи, Бранд! Я не дурак, я все понимаю. Но и ты пойми – как же мы вчетвером сумеем затеряться? У меня нет денег – из-за этой глупой расписки я все потерял… такое впечатление, что Эйдел и так уже все знал, когда подтвердил ее… что с нами будет, Бранд? Мы окажемся в чужом городе без гроша в кармане, а ведь у меня еще есть дочь.

– Я вам помогу.

– Ты? У тебя же ветер в карманах свистит, Бранд…

– Не так громко, как тебе кажется. Кроме того, я могу увезти вас на Окраину, куда имперцам вовек не добраться. Знаешь, как красиво в Кааме? Еще есть Скодри, с которым мы выпивали две недели назад и клялись друг другу в верной дружбе до конца своих дней.

– Ты знаком со Скодри? Ты бывал в Кааме? Ты не терял времени зря, дружище.

– Некогда рассказывать, Бартоло. Так что?

Длинная пауза.

– Скажу Леоне, чтобы собрала все необходимое. Или пусть Эсме скажет – она все равно подслушивала под дверью, а мы с тобой пока что…

…Она хотела бы закрыть глаза и уши, но рядом с сердце-сутью у нее нет тела, поэтому она вся – сплошной глаз и сплошное ухо. Не укрыться. Не спрятаться. Спрятанное в сундуке не знает жалости.

Никто не видит ее слез, никто не слышит, как она кричит.

Никто не в силах разделить боль, от которой она…

…Задыхается. Она задыхается. Правую стопу пожирает жадный зверь, обгладывает кость, облизывается, урча от удовольствия. Почему-то у нее в голове вертятся странные образы – чердак, где она любила уединяться. Какие-то люди. Крики. Пламя, рвущееся со всех сторон, – таких пожаров не бывает: дом не может заполыхать сразу, словно его облили маслом. Всюду дым, все трещит, а потом с потолка падает балка прямо ей на ноги.

И сразу же – тьма, тишина, спокойствие.

Кто-то несет ее на руках, укрывает ее своим телом от огня.

Чьи-то руки сжимают ее так крепко, что нечем дышать.

Тьма, тишина.

– Тише, тише, малышка. Все будет хорошо, – говорит человек, заменивший ей отца и мать, ставший ее лучшим другом на целых десять лет. – Потерпи еще немного, еще совсем чуть-чуть…

Тьма.

И голоса во тьме.

– Я… не могу ее бросить, Велин.

– Знаю.

– Что же мне делать?

– Тебе? Убираться отсюда, и поскорее.

– А…

– А я давно хотел попросить об одной услуге. Ты обещал, что отпустишь меня на сушу, когда придет время, – так вот, оно пришло. Я устал, Кристобаль. Я… мне не так уж много лет, но с целителями все иначе. Я выбился из сил. Мне нужен дом, чтобы прожить оставшиеся годы, мне нужна… семья.

– Жена и дети?

– Да. Знаешь… я всегда мечтал о дочери.

Вновь приходит тьма, приглушая голоса, но все же последние слова звучат в ней долго, словно угасающее эхо:

– Не рассказывай ей о том, что случилось, Велин. Она меня не простит.

~Она меня не простит~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

~~~~~~~~~~~Она меня не простит~~~~~~~~~~~

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~Она меня ~~~~~~~~~~~~~

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ не простит.

Шум моря

Когда Амари закончил рассказ, за окном вовсю шел дождь. В «Логове» было очень тихо. Лайра встал и подошел к окну почти в самом начале истории, а Камэ, наоборот, села и спрятала лицо в ладонях. Теперь король Окраины стоял спиной к своим странным и неожиданным гостям, и, хотя его осанка была, как всегда, горделивой, все они с безошибочной ясностью ощущали: он в отчаянии.

– Через четверть часа после того, как начали бить колокола и мы увидели, что чуму обнаружили на «Невесте ветра», – разразился сильный шторм, – сказал Хаген, заметив, что Амари потирает шею, болезненно морщась. – «Черную звезду» вместе с «Полуночным призраком» Марис Гансель унесло далеко к югу… Потом мы вернулись туда, где оставили Талассу, но ничего не нашли. Город разделился на части, и каждая отправилась в самостоятельное путешествие по Морю Обездоленных. Марис сказала, так всегда происходит после сильного шторма или какой-нибудь неприятности, и потом они встречаются… через месяц-другой, а иногда и через год. Мы решили их не искать, а вернуться сюда. Нам больше некуда идти.

– Странное решение, – проговорил Лайра, не оборачиваясь. – А если «Невеста ветра» выжила и ей нужна была помощь?

– Все знают, что от корабельной чумы нет лекарства, – уверенно сказал Амари, но его лицо при этом резко побледнело.

– Есть немало общеизвестных истин, в лживости которых мне довелось убедиться на своем веку, – парировал Лайра, по-прежнему глядя в окно, на струи дождя. – Фрегаты не ныряют. Клан Фейра уничтожен. Женщин-навигаторов не бывает. Младшего сына капитана-императора сожрали пардусы. Я бы не удивился… впрочем, все это пустые слова. – Он повернулся и окинул взглядом троицу гостей. – Вы хотели мне что-то еще рассказать?

Амари и Хаген переглянулись. Ризель, которая до сих пор сидела очень спокойно и разглядывала собственные руки, сложенные на коленях, вдруг подняла голову и посмотрела Лайре прямо в глаза.

– Рассказать – нет, не хотим. – Ее голос звучал устало, но твердо. – Наше путешествие оказалось достаточно трудным, но о нем можно поведать в другое время… и в другой обстановке. А вот спросить мне бы хотелось.

– Спрашивайте, ваше высочество, – сказал Лайра, когда пауза затянулась.

Ризель задала именно тот вопрос, которого он ждал:

– Что вы собираетесь предпринять?

Король ответил не сразу. В его памяти пронеслись весенние события в Каме: он вспомнил о карте, которую удалось превратить в оружие, позволившее задержать могущественного союзника в своей гавани, избавив тем самым другой порт Окраины, Ямаоку, от смертельной опасности. Он знал, куда могла направиться «Невеста ветра», если ей каким-то образом удалось избежать проклятия корабельной чумы.

Сидевшие перед ним Ризель, Амари и Хаген тоже это знали.

– Я собираюсь вернуться к делам, которые вынужден был прервать, когда мне доложили о вашем прибытии, – сказал Лайра Арлини ровным спокойным голосом. – Мое королевство, может, и невелико, но это не значит, что я вправе предаваться безделью. А вы… вы можете рассчитывать на любую посильную помощь. Доки и склады в вашем распоряжении. Корабельные мастера – вольные птахи, с ними договаривайтесь сами, но я попрошу Мора, чтобы он познакомил вас с нужными людьми. Раз вам некуда больше идти, оставайтесь – мы всегда рады приютить тех, кто в этом нуждается.

Хаген, чье лицо по-прежнему хранило поразительно бесстрастное выражение, закрыл глаза. Амари нахмурился, но Ризель многозначительно кашлянула, и молодой магус не проронил ни звука; впрочем, это не помешало ему одарить Лайру колючим взглядом. «Все-таки ты еще совсем мальчишка…» – подумал король Окраины и почувствовал, что ему хочется отеческим жестом потрепать юного навигатора по взъерошенным волосам, похлопать по плечу. Он едва сдержался.

Камэ так и сидела, спрятав лицо в ладонях, не видя и не слыша ничего вокруг.

Ризель встала, поблагодарила повелителя Каамы и всей Окраины за радушие, и гости ушли.

Через два часа, когда Лайра как раз закончил рассматривать запутанный спор между двумя городскими торговцами, обвинявшими друг друга в мошенничестве, и погрузился в изучение нового прошения от городских старейшин, – на его балконе раздался странный шум, а потом что-то с оглушительным грохотом упало на мостовую и разбилось.

– С тебя новый цветочный горшок, Джа-Джинни, – сказал Лайра, не поднимая носа от бумаг. Ответом ему был новый грохот. – Два горшка.

Со стороны балкона послышались приглушенные ругательства.

– Что ты говоришь? – поинтересовался Лайра. – Неужели три?

– Я говорю, что ты мерзавец, раз не хочешь помочь другу, – сказал крылан, боком протискиваясь через слишком узкую для него дверь.

– Другу? – переспросил Лайра, наконец-то устремляя взгляд на Джа-Джинни. – Не тому ли другу, который едва не запустил в меня молнией?

Крылан выпрямился и скрестил руки на груди.

– Ты же знаешь, что он бы этого не сделал.

– Я видел его глаза. – Лайра отбросил перо, даже не заметив, что прямо посередине прошения возникла огромная клякса. – Он запросто мог превратить меня в горстку пепла. Впрочем, о чем мы говорим? Судя по рассказу Амари, ты и сам повел себя… не по-дружески.

Джа-Джинни отвел взгляд.

– Я готов признать свою ошибку, – сказал он ровным голосом. – Я хотел вернуться и хотя бы посмотреть, что происходит на «Невесте ветра», но мне помешал шторм. И я… – Он чуть помедлил, а потом произнес сквозь зубы, насильно выталкивая каждое слово: – Я очень испугался.

Король вздохнул.

– У них не было ни единого шанса, – тихо проговорил он, не замечая, что противоречит собственным словам, сказанным не так давно. – От корабельной чумы нет лекарства.

– Марис Гансель говорит, что один-единственный шанс все же был, – возразил крылан, слегка воодушевленный смягчившимся тоном Лайры. – Эсме.

Лицо Лайры побелело, он вскочил и прошипел:

– Убирайся прочь! Скажи спасибо, что я не приказал расстрелять ваш грязный фрегат еще на подходе к Кааме. Скажи спасибо, что я позволил дочери и сыну самого мерзкого магуса из всех, что когда-то жили в этом мире, сойти на берег. Если еще хоть раз…

Джа-Джинни примирительно поднял руки, отступил, а потом повернулся и, вновь протащив сквозь дверь огромные крылья, спрыгнул с балкона и улетел. Лайра махнул левой рукой, сметая со стола бумаги, книги, чернильницу с пером и прочее. Сердце бешено колотилось у него в груди, а в памяти почему-то маячила карта, в северной части которой был обозначен небольшой остров под названием Земля тысячи огней. Он закрыл глаза на несколько секунд, пытаясь успокоиться, а потом открыл и обнаружил, что снова не один.

Только на этот раз посетитель явился не через дверь и даже не через балкон.

– Ты пришла… – проговорил он, глядя на красивую рыжеволосую женщину, которая сидела в его кресле и с интересом разглядывала учиненный погром. На ней было темно-зеленое платье, украшенное слегка потрепанными кружевами, и он знал, что она боса, хотя и не мог видеть ее ног. Она посмотрела на него, чуть приподняв бровь, и сказала:

– Пришла? Да я и не уходила никуда, мой король.

Он тяжело вздохнул.

– «Утренняя»… То есть «Черная звезда», а теперь ты – слишком много событий для одного дня, который еще далек от завершения. Мара, я…

– Занят, вижу.

– Я устал. – Лайра вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Чего ты хочешь?

Его гостья встала и обошла стол. Она была маленькой и хрупкой, вблизи от нее пахло чем-то странным – камнями, разогретыми солнцем; городом и морем. Ее глаза все время меняли цвет, лицо и одежда становились другими, но перемены были плавными и почти незаметными, потому что каждую секунду он видел ее заново, забывая, как она выглядела мгновение назад.

Главное, что она была рядом.

– Я хочу того же, чего хотел крылатый, – прошептала она, глядя на него снизу вверх. – Того же, чего хотят его друзья. И того же, чего хочешь ты.

Он хотел возразить, но вместо этого поморщился и отвел взгляд. Карта снова всплыла перед его внутренним взором, только на этот раз на ней появились живые рисунки – множество маленьких кораблей, которые деловито продвигались из Облачного города на север, к Вороньим островам. Вот у них на пути сгустились тучи, начался сильный шторм, словно сам Великий Шторм вознамерился помешать капитану-императору, но не было сомнений, что сильное слово Цапли одолеет любые препятствия… Что-то назревало. Чуть севернее, у Росмера – столицы клана Корвисс, – тоже собирались корабли.

Неужели где-то в тех водах затерялся еще один, с зелеными парусами?

– Он не погиб. Я это знаю наверняка.

– Ты не можешь ничего знать, – тихо проговорил Лайра. – Мы не получали известий с севера уже давно. Даже если забыть о корабельной чуме, даже если предположить, что команда из неполного десятка человек смогла преодолеть Море Обездоленных, – кто поверит им в Росмере, кто к ним прислушается? Что их ждет на Земле тысячи огней, кроме тысячи смертей?

Мара склонила голову набок.

– Кристобаль Фейра жив, – сказала она с легкой обидой. – А тебе бы стоило доверять друзьям, Лайра Арлини. Особенно тем, которые знают больше твоего, потому что… потому что такова их природа.

Лайра поднял руку и коснулся ее щеки кончиками пальцев.

Все исчезло.

Он был во тьме, посреди которой горела одинокая звезда, казавшаяся маленькой и беззащитной; он был в пустоте и почему-то совершенно точно знал, что пока еще не существует ни Великого Шторма, ни бескрайнего океана и Десяти тысяч островов, ни людей, ни магусов… Только эта звезда, чей робкий свет успокаивал и внушал надежду. Только ее сны и тени, одна из которых и стояла сейчас в шаге от уставшего, измученного тоской и тревогой калеки.

Почему же она снова к нему пришла?..

– Я точно знаю, – прошептала Мара ему на ухо, чуть приподнявшись на носках, – что ты не сумеешь есть и спать, если не вмешаешься и не станешь одним из героев этой истории. Ты навсегда потеряешь себя, и это могло бы стать справедливой карой за злопамятность, трусость и предательство. Но решение еще не принято. Я не стану больше тебя уговаривать.

– Уйдешь? – спросил он тоже шепотом, осторожно гладя ее волосы.

– Уйду. – Рука Мары легла ему на грудь. – Но позже…

Часть вторая

Дорога печали

Она вспоминает.

Она вспоминает о том дне, когда впервые почувствовала ~его~, ощутила каждой клеточкой своего еще достаточно маленького тела. О том, что было раньше, она не помнит – знает, что ей запретили это помнить. ~Он~ и сам мало что помнит. ~Он~ и сам был маленьким, слабым, хрупким – его почти сломали. ~Он~ бы утонул, точно утонул – та сила, что и поныне прячется на дне ~его~ души, оказалась бесполезной посреди бескрайнего Океана и угасла, как свеча под проливным дождем.

Иногда она спрашивает себя: что случится, когда ~он~ умрет?..

Она знает, что люди не вечны. И те и другие – у них куда больше общего, чем они готовы признать, а немногие различия, что еще сохранились, постепенно стираются. Магусы, пришельцы с небес, не умеют пользоваться вечностью – они от нее рано или поздно устают. В отличие от таких, как она.

Она может умереть, разумеется. Ее могут разорвать на части кархадоны или кракены, ее может одолеть чума, ее может сокрушить по-настоящему мощный шторм. Но если ни того, ни другого, ни третьего не случится – она будет жить очень-очень долго, потому что ее тело устроено совсем иначе: оно способно обновляться бесконечно, лишь бы хватило еды. И все же…

Что случится, когда ~он~ умрет?

Неужели она все забудет? Все эти дни, недели, месяцы и годы, которые они провели вместе? Она дрожит всем своим огромным телом при мысли, что расставание неизбежно; постигая конечность их личной вселенной, она заглядывает за край, в пустоту, и никто не в силах утешить ее скорбь.

А вдруг она тоже перестанет существовать – вместе с ~ним~? Их связь необычна – слишком крепка, передает слишком много чувств и слов. ~Его~ слов, ведь она-то немая: ее мысли слишком сложны и тяжелы для ~него~, и ~он~ воспринимает лишь образы и эмоции. С годами поднаторел, не ошибается, не путается в оттенках и полутонах, сразу отличая легкую досаду от светлой печали, возбуждение – от нетерпения, а страх перед Великим Штормом – от яростного желания бросить ему же вызов. И все-таки она хотела бы… поговорить с ~ним~, как это делают люди и магусы. Рассказать о многом – например, о том образе идеального корабля, безупречного корабля, корабля-предка, что запрятан в одном из ее средоточий разума и служит моделью всякий раз, когда приходится перестраивать себя, пусть даже не получается во всем и всегда этой модели следовать. Однако слова ей недоступны, а образами такое не передать – она пыталась, но он ничего не понял. Ее злит, когда ~он~ не понимает. Еще ее злит <запретное> – то, что можно разглядеть лишь краем глаза, притворившись, будто смотришь совсем в другую сторону. Она боится <запретного>, потому что оно способно сотворить множество жутких вещей и даже – об этом ей страшно думать – разрушить ~связь~ до срока. ~Он~ заставляет ее мириться с <запретным>, не понимая, что играет с огнем.

Впрочем, ~он~ любит играть с огнем.

* * *

Старейшина клана Корвисс привез из дальних и очень долгих странствий рецепт замысловатого напитка с труднопроизносимым названием. Каждое утро он вставал засветло, сам возился на кухне, смешивая в строгих пропорциях полдюжины ингредиентов и колдуя над хитроумной краффтеровской плитой, сам переливал ароматное, но очень горькое и обжигающе горячее зелье в большую чашку, после чего сам его выпивал, устроившись на балконе библиотеки, откуда с высоты третьего этажа еще и любовался восходом над Росмерской гаванью на протяжении примерно получаса. В это время никто не мог его беспокоить, и даже явись в столицу Вороньего клана капитан-император собственной персоной, его бы вежливо, но настойчиво попросили подождать.

Поэтому молодой Айлантри Корвисс, которого в насмешку называли Птенчиком-в-очках, почтительно застыл у дверей библиотеки, хотя от нетерпения ему хотелось прыгать и бегать. Миновало лишь пять минут после того, как старейшина уединился на балконе; какая жалость, что новости из порта не пришли самую малость быстрее. Конечно, ничего страшного за полчаса не произойдет, но, во-первых, Айлантри не любил объяснять очевидные вещи Иттерену Дайхо, нетерпеливому и туповатому главе Росмерской таможни, во-вторых, он никак не мог отделаться от странного ощущения, что случившееся может оказаться либо совершенным пустяком, либо крайне важным событием, но никак не чем-то третьим.

Нужно потерпеть еще минут двадцать…

– Айлантри, будь любезен, подойди.

Птенчик-в-очках привык выполнять приказы старейшины не задумываясь. Молодой магус ринулся вперед, хотя его внутренний голос в это же самое время беззвучно пискнул: «Время, время! И минуты не прождал! В чем дело?!»

Верховный Ворон стоял на балконе словно изваяние – рука застыла, держа тяжелую чашку на уровне рта, глаза устремлены на что-то в порту.

– Говори.

– Только что прибыл посыльный от господина Дайхо, – начал Айлантри. – Его цепные… гм… его подручные задержали фрегат, чей навигатор требует встречи со старейшиной и заявляет, будто он… – Тут Птенчик-в-очках осекся, поскольку здравый смысл подсказывал, что заявление незнакомого навигатора – либо наглая шутка, либо бред безумца, и, окажись на месте Дайхо менее настырный человек, никто не стал бы беспокоить Верховного Ворона по столь дурацкому поводу. Не успел он перевести дух, как старейшина произнес ровным и спокойным голосом:

– В Росмер наконец-то прибыл его сиятельство Пламенный Князь. После стольких лет… Прикажи Ройлу и Ние подготовить комнаты – пусть они примут во внимание, что будет еще и гостья, – а потом отправляйся к Дайхо. Надеюсь, он еще не успел разозлить князя. Нам с его сиятельством и без того предстоит весьма нелегкий разговор.

Сказав это, Рейнен Корвисс отпил из своей чашки и поморщился, большой шрам на правой щеке превратил мимолетную гримасу в выражение невыносимой боли. Айлантри кивнул и позволил себе на миг задержаться перед уходом, чтобы проследить за направлением взгляда старейшины.

В порту – у причала, где всегда стояли задержанные сторожевиками корабли, – покачивался на волнах необыкновенно красивый боевой фрегат с парусами изумрудно-зеленого цвета. «Не шутка и не пустяк, – подумал молодой ворон и, быстрым шагом выйдя из библиотеки, перешел на бег. – Какие тут шутки! Какие пустяки!»

Он не увидел, как старейшина, Верховный Ворон, лишь недавно вернувшийся из длительного изгнания, в которое отправил себя сам, поставил полную чашку на каменный парапет и, закрыв ладонью шрам от ожога, зажмурился, как будто и в самом деле испытывал очень, очень сильную боль.

* * *

– Фрегаты чувствительнее людей, – сказал Кристобаль Фейра, облокотившись о фальшборт «Невесты ветра» и наблюдая за тем, что происходило на причале. – Вы только поглядите на этого толстого таможенника – как он размахивает руками точно мельница. Мы для него – досадное происшествие: то ли безумцы, то ли наглые шутники, и он нас не боится, потому что на его стороне форт со всеми пушками и сторожевые корабли. Но они-то как раз всё поняли…

– И перепугались, – вполголоса прибавил Ролан. – Вон как пляшут на волнах – никак не могут успокоиться.

Гвин и Кай закивали и рассмеялись, а Бэр что-то пробурчал одобрительным тоном. Сандер, державшийся чуть в стороне от товарищей, не поддержал их легкомысленного веселья, хотя вполне понимал, чем оно вызвано: после трех недель пути через Море Обездоленных, на протяжении которых им пришлось пережить немало приключений, росмерский порт казался настоящим раем, и даже неприятности с таможней не омрачали общей картины. Но у него было на одну проблему больше, чем у остальных.

Он поправил капюшон, скрестил руки на груди так, чтобы кисти и пальцы не были видны – какая жалость, что рукава у куртки слишком коротки, – и ссутулился. Он бы вовсе не выходил из трюма, однако капитан справедливо заметил, что раз пересидеть там всю стоянку в Росмере все равно не получится, не стоит и пытаться.

Когда они очнулись в брюхе «Невесты ветра», то первым делом все подумали об одном и том же: живы. Живы! Это было невероятно. Еще никому не удавалось справиться с корабельной чумой. Они стали первыми, они выжили.

Благодаря Эсме.

Сандер приблизился к целительнице, которая сидела по грудь в воде – возле стены, где еще недавно зияло отверстие, открывающее доступ к внутренностям фрегата, – уткнувшись лицом в колени. Ларим, безвольно висевший у него на плече, вдруг ожил и прыгнул к своей хозяйке, но та даже не шелохнулась. Сандер осторожно взял ее за подбородок и вынудил поднять голову.

У нее были красные заплаканные глаза.

– Как же он мог так со мной поступить? – спросила она тихим охрипшим голосом. – Сандер, как он мог?

Он понятия не имел, о чем Эсме говорит, но подумал, что она явно изменилась. Должно быть, единение разумов открыло девушке какой-то не самый приятный секрет капитана – один из великого множества секретов. Сандер захотел ее успокоить… и вдруг увидел собственную руку. Бледную и перепончатую. Ощутил подобие маски на лице и, коснувшись щеки, обнаружил нечто твердое и гладкое. Чешую. Сил оставалось так мало, что он сумел лишь с плеском шлепнуться в воду и пожелать себе сдохнуть не сходя с места. Так он просидел достаточно долго, не видя и не слыша ничего вокруг.

Потом сзади кто-то подошел, ухватил его за шиворот и поднял, словно щенка или куклу. Это мог быть только Бэр. Гроган развернул его и обнюхал, фыркая, а потом, глядя глаза в глаза, прорычал:

– Чего расселся? Работать пора!

Работы и впрямь было много, особенно для столь малого числа матросов. Эсме усадили в одну из лодок, и она там уснула, измученная, в обнимку с Сокровищем. Фейра пришел в себя лишь на мгновение, которого ему хватило, чтобы окинуть свою команду шальным взглядом, взмахнуть рукой – в тот момент они были слишком растеряны, чтобы обратить внимание на его исцеленные пальцы, – и приказать «прорубаться наверх». Его тоже пришлось уложить в лодку. Выбравшись из брюха, матросы убедились, что это была вовсе не оговорка: коридоры «Невесты ветра» заросли чем-то вроде плотной паутины, которая не очень-то поддавалась лезвиям их ножей, – как же повезло, что они успели обзавестись в Талассе хоть каким-то оружием! Пришлось изрядно попотеть, пока они выбрались на верхнюю палубу и увидели бескрайнее море, освещенное полуденным солнцем. Прошло не меньше двенадцати часов с того момента, как в городе очарованных морем раздался звон чумных колоколов.

Они расчистили путь к резервуарам с водой, после чего вернулись в брюхо, чтобы забрать оттуда капитана и целительницу, – и обнаружили, что их лодки встали бок о бок друг с другом, хотя ни он, ни она не проснулись. Еще они увидели рыбу, много рыбы. Смерть от голода и жажды им не грозила, хотя оставались еще морские твари и другие опасности. Но тем не менее они немного успокоились и начали осматриваться, заново открывая для себя фрегат, который… стал другим.

В тех коридорах, где с «паутиной» разобрались, ее остатки быстро втянулись в стены, выглядящие непривычно – они теперь были серыми, гладкими, как металл. У кают снова появились двери – панели, которые открывались, отъезжая в сторону и исчезая в стене. Внутри стало заметно холоднее, зато воздух сделался очень свежим и чистым. Чуть позже Ролан вдруг бросился к фальшборту и, свесившись наружу, крикнул:

– Поглядите-ка на это!

Последовав его примеру, они увидели изменившийся рисунок, образованный броневыми пластинами и абордажными крючьями «Невесты ветра» – и тех и других стало заметно больше. Теперь ее уже ни за что не получилось бы выдать за торговую «бочку». Хватало одного взгляда, чтобы понять: этот фрегат создан исключительно для битвы.

Потом пришел в себя Фейра – и все сделалось еще причудливее. Он с трудом держался на ногах, но предпочитал передвигаться с закрытыми глазами, потому что видел «Невесту ветра» и все, что было на борту, зрением навигатора. И видел кое-что еще.

– Она показывает мне огромные карты, Сандер! – восторженно проговорил феникс, хватая матроса за руку. – Я вижу все Море Обездоленных… весь Вороний край… кажется, если как следует попросить, она покажет весь мир. Я вижу другие корабли! Искусай меня медуза, я и не знал, что ~Невеста~ так умеет!

Что-то изменилось в той связи, что существовала между фрегатом и навигатором. По словам Фейры, она не стала ни сильнее, ни слабее, но все же теперь была иной. Сандер поначалу решил, что случившееся имеет значение лишь для капитана, но потом…

– Ролан, – спросил он на следующее утро, когда они остались на палубе вдвоем и солнечный свет напрочь лишал молодого моряка возможности притвориться, что он не видит чешую на шее и щеках Сандера, вертикальные зрачки в его глазах. – Неужели ты ничего не хочешь мне сказать?

Юноша улыбнулся и почесал затылок:

– А что говорить-то? Такое с каждым могло случиться – тебе, выходит, просто не повезло. Но если ты замыслил шагнуть за борт – знай: не позволю. И не сомневаюсь, что все здесь думают так же. Мы тебя удержим, чего бы это ни стоило.

Сандер растерянно покачал головой, не зная, что и думать. Ролан был прав в одном: такое могло случиться с каждым, и потому очарованных морем – точнее, морской болезни как таковой – страшно боялись все моряки без исключения. Кто-то признавался в этом открыто, кто-то тщательно скрывал свой страх, но не было ни на суше, ни на море такого человека, который ни разу в жизни не просыпался бы в холодном поту и не принимался себя ощупывать в поисках приснившихся плавников или чешуи. В один миг оказаться отщепенцем, парией, потерять шанс однажды увидеть Эльгины Сады (пусть даже рискуя вместо них угодить на Крабьи луга Великого Шторма) – такая участь кого угодно испугает. И ведь они даже не знали, каково это на самом деле, как ощущается эта глубокая, словно колодец, черная дыра в душе – дыра, на дне которой плещется соленая вода…

Матросы «Невесты ветра» тоже боялись – Сандер это знал наверняка.

По крайней мере раньше боялись. Что же на них так повлияло? Может, чем меньше людей оставалось на борту, тем крепче становились связывающие их узы? У Сандера заныло сердце при мысли о том, что без малого год назад матросов на «Невесте ветра» было почти полсотни. А может быть, все дело в испытаниях, которые выпали на их долю? Они столько повидали, столько перенесли и столько потеряли.

Может, Эсме изменила не только фрегат и навигатора?..

С самой целительницей за три недели путешествия они обменялись всего лишь парой слов. Эсме избегала встреч с кем бы то ни было, что оказалось нетрудным на корабле, который вдруг стал необычайно просторным. Если ей и Кристобалю все же приходилось показываться друг другу на глаза, она вела себя очень холодно, не смотрела на капитана и обращалась к нему через Сандера, Ролана или кого-то еще. Ларим рычал на феникса – это выглядело немного смешно и все же куда лучше выражало настроение целительницы, чем ее показное равнодушие. Они ломали головы над тем, что Фейра скрывал от нее. Они даже не могли строить догадок, какая тайна объединяет этих двоих.

В Росмере, решил Сандер. В Росмере все решится.

И тогда ему придется искать новый крючок, чтобы зацепиться за сушу.

* * *

– Я же все вам объяснил, – сказал Айлантри, с трудом сохраняя спокойствие. – Этот навигатор будет в доме старейшины желанным и долгожданным гостем. Мне приказано сопроводить его и тех, кого он захочет взять с собой, в дом Верховного Ворона.

– Мне известно не хуже, чем прочим жителям этого города, – пробубнил толстый краснолицый Дайхо, исподлобья глядя на секретаря старейшины, изящного и миловидного, как все магусы, – какие слухи ходят о последнем выжившем из клана Феникса. И тут вдруг – нате! Князь Фейра! Пламенное сиятельство прямо у моего порога! Что за крабов бред, а? Если старейшина затеял какую-то игру, то Городской совет о ней узнает, будьте уверены!

«Если старейшина затеял какую-то игру, о ней никто не узнает, пока не наступит нужный момент», – подумал Айлантри и изобразил улыбку, больше похожую на оскал. Иттерен Дайхо имел полное право возмущаться и намекать на последствия: Рейнен Корвисс управлял кланом Ворона, но не Росмером. Давным-давно Бдительные поделились властью с народом – и это странным образом сделало их сильнее. Однако мелкие повседневные дела, подобные тому, которое приходилось решать прямо сейчас, представляли для воронов куда большую сложность, чем для какого-нибудь менее человеколюбивого небесного семейства.

Впрочем, это дело с каждой минутой обретало вес и уже не казалось мелким.

– Ладно, ладно. – Дайхо вдруг напустил на себя снисходительно-доброжелательный вид и махнул рукой в сторону корабля с изумрудно-зелеными парусами. – Забирайте вашего гостя. Но я должен проверить, что у этого фрегата в трюмах, и до той поры он будет стоять у этого причала.

– Без моего разрешения сюда никто не поднимется, – раздался сверху чей-то оскорбительно любезный голос. Айлантри поднял голову и увидел человека – магуса? – облокотившегося о фальшборт, но не сумел разглядеть его лица. – Впрочем, мне здесь нравится, так что пусть ~Невеста~ и впрямь останется у этого причала. Благодарю вас, господин Дайхо, за такую возможность. Можете даже выставить караул – буду лишь благодарен вам за обеспечение сохранности моего имущества.

Надо же, какая фраза – и как он только не сломал язык! Начальник Росмерской таможни запыхтел словно кипящий чайник, выдал череду замысловатых ругательств, которым явно научился у местных контрабандистов, и с неожиданной прытью припустил вдоль длинного причала к набережной. Айлантри перевел дух, покосился на двух блюстителей, что застыли шагах в пяти от него точно каменные истуканы, и приготовился к встрече с загадочным субъектом, осмелившимся присвоить имя одного из сильнейших – пусть и формально не существующих – небесных семейств. С борта фрегата перекинули трап, и вскоре навигатор уже стоял рядом с секретарем старейшины.

– Полагаю, вы уже знаете, как меня зовут, – сказал Пламенный Князь чуть-чуть насмешливо. Айлантри почувствовал, что краснеет, и досадливо прикусил губу. – С кем имею честь?

Молодой ворон, помедлив, ответил:

– Айлантри Корвисс, к вашим услугам… князь. – Навигатор кивнул. – Старейшина велел передать свое почтение. Он ждет. В его доме вас примут с радостью, слуги уже готовят гостевые комнаты. Вас кто-то будет сопровождать?

Вместо ответа Фейра повернулся к своему кораблю и замер в ожидании. Не успел Айлантри по-настоящему растеряться, как на палубе послышались какие-то звуки и через несколько секунд он увидел женщину, которой один из матросов помог спуститься.

«Пропади оно все пропадом», – подумал Айлантри и, достав из нагрудного кармана очки, нацепил их на нос.

Лицо князя-навигатора обрело четкость. Это было лицо моряка – суровое и загорелое, с белой полосой шрама на правой щеке. Его глаза, в полном соответствии с тем, что твердила молва, оказались разного цвета – зеленый левый, синий правый. Его одежда, черные штаны и рубашка, как теперь видел Айлантри, имела весьма жалкий вид, словно эти лохмотья Фейра носил не снимая очень-очень долго. Но держался он гордо, даже слегка надменно, и не было никаких сомнений, что перед Айлантри тот самый магус, о котором за последний месяц успели сочинить намного больше странных и страшных историй, чем за предшествующие годы.

Женщина, спустившаяся на причал, внимательно посмотрела на Айлантри. Она была молода – чуть за двадцать – и миловидна, однако выглядела такой же оборванкой, как и навигатор, а еще казалась очень уставшей и чем-то расстроенной. Молодой ворон кивнул ей, не зная, как себя вести, и Кристобаль Фейра сказал:

– Это Эсме Занте, целительница. Эсме, это Айлантри Корвисс, секретарь старейшины клана… насколько я понимаю, праправнук Айлантри Седого Крыла – великого алхимика?

Айлантри-младший кивнул:

– Мой прапрадед служил старейшине клана, и теперь я служу Рейнену Корвиссу, пусть до недавнего времени он здесь почти не бывал. Такова семейная традиция.

– Рейнен Корвисс, – повторил Фейра со странным выражением лица. – А я гадал все три недели, кого мы увидим в роли старейшины воронов. Выходит, Рейнен снова в Росмере – и он официально вернул себе имя и звание?

– Да, – подтвердил молодой ворон. – И он вас ждет.

* * *

«Что я здесь делаю?»

Они сидели в просторной комнате, за накрытым столом, но Эсме переполняло отвращение к еде, к роскошно обставленному дому, хозяином которого был Рейнен Корвисс, к его слугам, включая молодого ворона, – кто бы мог подумать, в очках, – и – самое главное – к самой себе.

Кристобаль Фейра не был ей отвратителен.

Она его ненавидела.

«Почему я не ушла, как только представилась возможность?..»

Три недели назад она поклялась, что сойдет на берег в первом же порту, даже если им окажется Облачный город. Он бы не стал ее удерживать – в этом не было никаких сомнений. Он и вызвал-то ее из каюты не для того, чтобы взять с собой к Рейнену, а для того, чтобы без лишних церемоний и слов сообщить: вот она, твоя свобода, иди на все четыре стороны. Теперь все его действия казались ей прозрачными и понятными, а мысли читались без особых усилий и с трех шагов, и с десяти.

Он позволил ей решать самой – и она решила… пойти с ним.

[Это все молния, моя дорогая. Когда-то она угодила в мачту «Невесты ветра» – и возникла жуткая связь между навигатором и фрегатом – связь, которой не должно было быть. Теперь вы тоже связаны, и все его секреты хранятся в твоей памяти, словно маленькие сундучки. Тебе только и нужно, что выбрать из россыпи ключей правильные и начать открывать эти сундучки один за другим, один за другим. Он об этом знает. Он мог бы тебя убить, но…]

Они почти не разговаривали друг с другом три недели, они не приближались друг к другу три недели. В дверях, у входа в эту комнату, он случайно задел ее плечом – и она вздрогнула точно от удара. Но «Невеста ветра» не обрушила на них свой гнев, не наполнила их головы жутким свистом и воем. Ничего не произошло. Только в его разноцветных глазах что-то промелькнуло – тень алого, жадного, неугасимого пламени.

«Эльга-Заступница, помоги мне…»

[Один за другим. Вот и первый ключик. Один за другим.

Ну же, решайся.

Потом будет поздно.]

Дверь в соседнюю комнату распахнулась – и вошел высокий магус с седыми волосами и шрамом от ожога на правой щеке. Он с легким самодовольством посмотрел сначала на Кристобаля Фейру, потом на Эсме и сказал:

– Рад снова видеть вас, друзья мои.

– Сколько лет, сколько зим… – протянул Фейра с улыбкой, которая показалась Эсме вымученной. – Что же ты не навестил меня в Облачной цитадели? Впрочем, ты же был за пиршественным столом… Не обращай внимания на мои слова, я всегда говорю глупости, когда волнуюсь.

– А ты взволнован, мой мальчик? – хладнокровно поинтересовался старейшина воронов, усаживаясь во главе стола, между Кристобалем и Эсме. – Стоит ли приказать слугам, чтобы натащили побольше ведер с водой? Или лучше песок?

Фейра покачал головой. Он уже не улыбался.

– Нет-нет. За время, что прошло после нашей… размолвки, я научился лучше владеть собой. Ты сам и твой дом в полной безопасности. Давай лучше поговорим о делах более важных, чем обиды сорокалетней давности. Я рад, что ты снова старейшина! Хотя, по правде говоря, надеялся на это.

– Надеялся, но не мог знать наверняка, – сказал Рейнен, кивая. – После эффектного побега из Облачной цитадели ты вряд ли думал о чем-то еще, кроме собственной безопасности. Чтобы не утомлять вас обоих чрезмерным количеством деталей, скажу так: в настоящее время клан Ворона больше не поддерживает капитана-императора, а Кармор Корвисс больше не выступает его главой, даже временным. Но вот если ты спросишь меня о причине, то понадобится некоторая предыстория.

Фейра откинулся на спинку стула, упираясь ладонями в край стола. Раздался тихий треск, и в тех местах, где кожа его рук соприкасалась с тканью, над скатертью поднялись струйки дыма, похожие на крошечных извивающихся змей.

– Не понадобится.

– В самом деле? – Пожилой ворон вопросительно изогнул бровь, потом покосился на скатерть, но ничего не сказал. – И что же ты знаешь?

– Союзный договор, Рейнен, – сказал Фейра, устремив на ворона взгляд разноцветных глаз, полный внезапного спокойствия. Он убрал руки – на ткани остались два черных пятна. – Он гласит, что вороны будут сотрудничать с капитаном-императором только в том случае, если это сотрудничество не приведет тем или иным способом к использованию запретного искусства полужизни. Этот параграф договора обошли весьма элегантным способом – мне теперь известно, что полужизнь для Аматейна создавали не вороны, а чайки… Но Кармор Корвисс, как показали события в столице, был к этому причастен. Именно он передал чайкам и капитану-императору запретные секреты. Вороны вышли из Союза, я прав?

Старейшина воронов хмыкнул:

– Да, Кристобаль, ты прав. Союзный договор был нарушен, и теперь мы больше не считаем себя связанными им. Кармор столько всего натворил – даже принца Амари не побоялся тронуть. Ну а тот юноша, Паоло… То, что с ним сделали, заслуживает самой суровой кары.

По лицу Кристобаля Фейры пробежала тень:

– Надеюсь, Кармор ее понес?

– С этим как раз возникли некоторые сложности… – Рейнен вздохнул. – Но давай перейдем к главному для тебя, Кристобаль. Я не удивляюсь твоему присутствию, поскольку знаю, куда ты направляешься.

– Да неужели?

– Да, – подтвердил Рейнен. – Путь «Невесты ветра» лежит к острову под названием Земля тысячи огней, где ты рассчитываешь отыскать третью часть амулета, называемого небесным компасом. Амулета, который приведет тебя к «Утренней звезде» или тому, что от нее осталось.

Фейра молча устремил на Рейнена немигающий взгляд.

– Откуда я об этом знаю? – спросил Рейнен и сам же ответил: – Дело в том, что вторую часть амулета капитану-императору передал я сам, когда прибыл в Облачный город в конце зимы. Собственно говоря, мне было приказано туда явиться именно ради этой штуковины. А до этого она хранилась в нашем семействе на протяжении двухсот тридцати лет…

– Полагаю, – сказал Фейра, – наша беседа может оказаться интереснее, чем я думал. И, видимо, длиннее.

Так и вышло. Однако Рейнен Корвисс не торопился объяснять, что к чему, и на правах хозяина сперва принялся рассказывать о приготовленном для них угощении. Эсме вдруг почувствовала зверский голод и по лицу Кристобаля поняла – он тоже. Месяц с лишним на рыбе и воде со странным кислым привкусом измотал их сильнее, чем хотелось бы признать. На мгновение все, что произошло после Облачного города, сделалось зыбким и нереальным словно мираж, и не осталось ничего, кроме роскошного стола. Рейнен завел речь о какой-то ерунде, позволяя гостям утолить голод, не отвлекаясь на посторонние вещи, и лишь потом, когда настал черед чая и десерта, вернулся к вопросу, который так заинтересовал Кристобаля Фейру.

– Мы знали об артефакте уже очень давно, – сказал ворон, держа руки со сплетенными пальцами на столе перед собой. – Двести тридцать два… нет, двести тридцать четыре года назад один мой соплеменник обнаружил в Росмерском архиве стопку писем, которые раньше никому не попадались на глаза. Эти письма были адресованы некоей Лерии Тайлен, которая содержала школу для девочек; ее супруг, Ваден Тайлен, торговец и хозяин «бочки» под названием «Птица предков», во время своих странствий в Срединных морях познакомился с авантюристом по прозвищу Кат Рыбий Череп, который убедил его заняться поиском сокровищ, оставшихся после Основателей в покинутых Южных землях. Какое-то время им везло: они сделали несколько удачных вылазок во владения мерров, и каждый раз, возвращаясь в какой-нибудь порт, этот моряк писал жене, что интересного приключилось за время экспедиции. Она сохранила почти все его письма, и ворон-исследователь сумел в общих чертах восстановить всю историю. Ваден Тайлен и Рыбий Череп сумели добраться до Алайи – то есть достаточно углубились во владения мерров. И там с ними произошло нечто странное… Тайлен был не лишен сочинительского дара, он в подробностях описал, как на пустынной улице города, покинутого жителями несколько веков назад, перед ними возникло прекрасное видение – женщина с лицом богини, одетая в черно-золотой наряд. Она поманила их за собой и прошла сквозь стену здания. Тайлен был так поражен случившимся, что убедил Ката и остальных своих спутников тщательно осмотреть этот дом. Как же они изумились, когда в подвале обнаружился потайной ход, ведущий в настоящий подземный дворец, заполненный золотом, драгоценными камнями и машинами, о предназначении большинства из которых искатели сокровищ могли только догадываться… Но больше всего Тайлена удивило, что самым охраняемым предметом в этом тайнике оказался некий диск из неизвестного металла, покрытый загадочными узорами. Он забрал этот диск себе.

– Так просто взял и забрал? – удивился Кристобаль. – На острове Зеленого великана нам пришлось поиграть в загадки с… сущностями, оставленными таинственной Госпожой.

Рейнен пожал плечами:

– Видимо, этих стражей не пощадило время. Впрочем, Тайлен что-то писал о «кровавой цене», которую пришлось заплатить за артефакт, – может, он просто пощадил чувства жены и упустил кое-какие подробности. Но это не важно. Важно то, что он отправил находку жене, а потом сгинул вместе с приятелями-авантюристами где-то на юге. Мой любопытный сородич перевернул весь Росмер и нашел наследников супругов Тайлен… Они-то и отдали ему диск, который считали любопытной безделицей и лишь по счастливому стечению обстоятельств не выбросили. Так мы и получили вторую часть небесного компаса, сами о том не зная.

– А потом о ней стало известно Аматейну?

– Да, – сказал Рейнен. – Это случилось очень давно… Он тогда был всего лишь наследником престола и навещал нас. Я подозреваю, что именно этот загадочный диск пробудил в нем интерес ко всему связанному с «Утренней звездой» и привел в конечном итоге на остров Алетейю. Я… не мог его не отдать. Капитан-император застал меня врасплох и был очень убедителен. – Он на мгновение помрачнел, как будто вспомнил что-то очень неприятное, и прижал ладонь к шраму на щеке. – С цаплями такое случается.

Потом Рейнен посмотрел на Эсме, и она смущенно отвела взгляд. Первая часть небесного компаса висела на груди у целительницы, на простом кожаном шнурке. А вот со второй все было далеко не так ясно.

– Где вторая часть, Кристобаль?

Фейра, промедлив лишь мгновение, соврал:

– У меня. Но зачем нужны две части без третьей?

– Верно. – Рейнен Корвисс бесстрастно улыбнулся. – Вот мы и подходим к самому интересному. К Земле тысячи огней, куда ты стремишься, но не попадешь, если я тебе не помогу.

– Это почему же?

– По двум причинам, мой пламенный друг. Во-первых, в землях воронов, пусть это и незаметно, началась война. Я уже сказал, что Кармор избежал наказания, – это потому, что он опередил меня и успел сбежать из Росмера вместе с ближайшими сподвижниками и множеством бездарных подхалимов. Земля тысячи огней сейчас полностью в их власти. Они контролируют близлежащие воды, и, осмелюсь предположить, там даже медуза не проплывет, чтобы о ней тотчас же не доложили Кармору. Я знаю: твой фрегат отличается от прочих, но… сколько человек осталось в твоей команде, Кристобаль? Пять-шесть, считая Эсме? И думать не смей о том, чтобы идти на Кармора в одиночку.

– А какова вторая причина?

– Вторая причина… – Рейнен вздохнул. – Вот уже пять столетий на Земле тысячи огней производят звездный огонь. К ее берегу можно приблизиться только на трупоходе или на черном фрегате, Кристобаль. Другой корабль не подойдет и на десять миль – сразу же учует вонь.

Это известие застало Фейру врасплох. Он нахмурился и притих. Эсме наблюдала за фениксом, на время позабыв все обиды. Что же он предпримет? Рейнен Корвисс явно предлагал ему помощь, хотя до сих пор даже не намекнул, какой будет цена. Она понимала, почему Кристобаль скрыл от Ворона, что второй части компаса у них нет. Но был ли в их поисках хоть какой-то смысл, если Амари погиб вместе с артефактом?..

– Пока Кристобаль обдумывает следующий ход, я хотел бы спросить вот о чем, – проговорил Рейнен Корвисс, снова взглянув на нее. Эсме еще сильней смутилась, но вынудила себя держаться спокойно и, насколько возможно, уверенно. – Удалось ли тебе с пользой применить те флаконы со «слезами Эльги», которые пропали из лаборатории? Не нужно извинений за поступок Хагена – меня интересует результат, ведь я же, как ни крути, ученый.

Последние слова он произнес с горькой иронией.

– Удалось, причем дважды, – сказала Эсме, покосившись на капитана. Он кивнул с отсутствующим видом. – В первый раз – еще в столице, когда Джа-Джинни был смертельно ранен. Я… мне кажется, я вернула ему жизнь.

– Как Амари?

– Нет, с Амари было иначе. Он… имел шанс выжить, хоть и небольшой. А Джа-Джинни совершенно точно был мертв к тому моменту, когда я выпила «слезы Эльги». Я… отняла его душу у Великого Шторма и поместила обратно в тело.

– О-о… как интересно! – У Рейнена загорелись глаза, он подался вперед, ловя каждое слово целительницы. – Ты обязательно расскажешь мне в подробностях о своих ощущениях – потом, когда у нас будет больше времени и когда ты отдохнешь после трудного путешествия. Ну а второй случай? Тоже что-то особенное?

– Еще бы… – Эсме невольно улыбнулась. – Я бы даже сказала, невероятное.

К тому моменту, когда она закончила свой рассказ – опустив, разумеется, излишние подробности касательно [сундука] и собственной памяти, – Рейнен Корвисс глядел на нее почти не мигая, и между его бровями появилась глубокая морщина, свидетельствующая, что старейшина воронов совершенно сбит с толку. Эсме догадывалась, что ее история может показаться ему выдумкой; однако она понимала, что на самом деле ворон хочет услышать подтверждение тому, что именно его эликсир помог ей совершить такое великое дело. Магусы, даже пожилые и опытные, как Рейнен, отличаются тщеславием.

– Потрясающе, – сказал Рейнен чуть севшим голосом. – Это… это просто невообразимо. Я ни разу за всю свою жизнь не слышал, чтобы целителю удалось вылечить фрегат, – а я живу на свете очень долго, моя дорогая Эсме. Вы, целители… ваши образы… как вы их называете, сердце-суть? Ты могла бы написать небольшой научный труд о сердце-сути фрегата, чтобы другие узнали о твоем опыте.

– Сомневаюсь, что кому-то будет интересен опыт малограмотной провинциалки, – осторожно сказала Эсме, не зная, как вести себя с могущественным магусом, пусть он и относится к ней с уважением и симпатией. – Тем более в Росмере – средоточии знаний…

Рейнен покачал головой и как-то странно – с горечью – проговорил:

– Средоточие полуправды – вот что он такое. Но раз уж теперь мы оба здесь, я и впрямь смогу с тобой поделиться кое-какими секретами былых времен – полагаю, это будет справедливой наградой за то, что ты помогла мне в исследованиях и опробовала «слезы Эльги» в деле.

Эсме вдруг поняла, что ей не нравится выражение его лица. Рейнен Корвисс глядел на нее с… жалостью. Она чего-то не знала, не понимала, и это «что-то» представляло большую важность. Но относилось ли оно к воронам или к ней самой? Старейшина явно не собирался объяснять, что к чему, – он хотел услышать, что решил Кристобаль.

Феникс казался спокойным.

– Я все обдумал, – сказал он. – И понял, что ты хочешь использовать меня в качестве оружия, чтобы на Земле тысячи огней забрать у Кармора то, что принадлежит не ему, а всему семейству.

Рейнен Корвисс улыбнулся, но его взгляд был ледяным.

– Догадаться нетрудно, да? И не забудь про самих предателей – они нужны живыми, чтобы предстать перед Судией. – Он ненадолго умолк, глядя перед собой отсутствующим взглядом, а потом продолжил, словно никакой паузы не было: – Мы не можем пробиться к Кармору – он не сможет выбраться оттуда, если вдруг пожелает. Этот остров – в каком-то смысле совершенная тюрьма для мерзавца, и, будь положение менее напряженным, мы просто дождались бы момента, когда на Земле тысячи огней закончится провиант, – и пусть хоть друг друга жрут… – Рейнен опять бросил взгляд на Эсме, но об извинениях явно и не думал. – Однако проблема в том, что провианта там достаточно, в отличие от запасов звездного огня на наших собственных складах. Мы не в силах их пополнить за счет других, отдаленных фабрик, поскольку главные торговые пути контролируют цепные акулы. Склады опустеют раньше, чем мы… хм… построим новую фабрику, и, когда сюда доберется капитан-император во всеоружии, Росмер продержится очень и очень недолго. Полагаю, у нас есть десять дней. Может, чуть больше – все-таки, когда я был в Столице, Черный флот Аматейна показался мне далеким от готовности к сражениям. Так или иначе, надо что-то предпринять, причем побыстрее.

– И это подводит нас к тому, – подхватил Фейра, – что ты лукавил, Рейнен, представляя ситуацию в… несколько одностороннем виде. Ты говорил, что поможешь мне. Тогда как на самом деле я должен помочь тебе.

– Как же небесный компас? – ироничным тоном поинтересовался ворон.

– А что компас? – Феникс с деланым безразличием махнул рукой. – Это была лишь моя прихоть.

«Прихоть, за которую заплатили десятками жизней», – подумала Эсме.

– Я могу про нее забыть, отправиться в новое путешествие…

Рейнен покачал головой:

– Нет, Кристобаль, так не пойдет. Ты меня подловил – я и в самом деле нуждаюсь в твоей помощи. Но и ты нуждаешься в моей, не спорь. Я не слепой, я многое знаю о том, что было между тобой и… Звездочетом. Уж скорее «Утренняя звезда» сама вернется на небо, чем ты забудешь про все и заживешь так, словно никогда не держал в руках артефакт времен Основателей. Прошу прощения – части артефакта. Две из трех. Ведь две же, да?

Фейра улыбнулся краем рта.

– Предлагаю сделать вот что, – сказал Рейнен, вставая. – Мы поможем друг другу. Ты вернешь мне Землю тысячи огней, а я позволю тебе забрать третью часть компаса – и поступай с ней как вздумается.

– Вороны не предъявят на нее права? – быстро спросил Фейра. – И ты не станешь требовать дополнительной платы?

– Нет и нет, – ответил Рейнен. – Я клянусь памятью предков, что если ты поможешь нашему семейству разобраться с бунтовщиками, то артефакт – целиком! – станет твоей заслуженной наградой за труды. Ты сам его оттуда заберешь. Все будет честно, Кристобаль.

– Тогда я согласен. – Фейра, тоже встав, протянул ворону руку. – Решим эту задачу вместе.

Эсме наблюдала за двумя магусами со смешанным чувством: с одной стороны, было большим облегчением узнать, что последний – возможно, самый трудный – отрезок пути они преодолеют не в одиночестве. С другой стороны, раньше они всегда все делали сами, и обязательства перед целым семейством казались чем-то пугающим.

«Ох, – подумала Эсме, осознав, что означает такое течение мыслей. – Выходит, я действительно остаюсь…»

Фейра мельком глянул на нее и еле заметно улыбнулся. Он ~почувствовал~. «Это не означает, что я простила тебе обман, – мысленно проговорила Эсме, надеясь, что он и это почувствует. – Нам о многом нужно поговорить».

Рейнен Корвисс позвонил в колокольчик, и двери открылись. За ними оказался Айлантри, но он был в коридоре не один. Эсме увидела двух стражников в черно-белых одеждах – в Росмере их называли блюстителями, – вроде той пары, что сопровождала их от пристани до дома старейшины. Лица у обоих были суровые, сосредоточенные, а вот лицо Айлантри выражало странную тревогу. Она повернулась к Рейнену и увидела, что ворон застыл, устремив немигающий взгляд на незваных гостей.

Они вошли, двигаясь слаженно, точно механические куклы.

– Я – Баэз Паттен, блюститель, Голос Закона, – сказал один из них, в то время как другой вытащил из сумки большой конверт с печатью и протянул… Фейре. – Мы прибыли сообщить, что росмерец Таллар Крейн обвиняет князя Кристобаля Фейру в совершении преступления, которое осталось безнаказанным, и просит Духа Закона о справедливом суде.

– Что же это за преступление? – ледяным голосом спросил Фейра, глядя Голосу Закона прямо в глаза. – В чем конкретно меня обвиняет Таллар Крейн?

– В убийстве, – спокойно ответил Баэз Паттен. – Дух Закона явился. Да свершится правосудие!

– Да свершится правосудие! – повторил чей-то незнакомый голос, тихий и зловещий: раздался он с той стороны, где стоял Рейнен Корвисс.

Вновь повернувшись к старейшине, Эсме ахнула.

А потом потеряла сознание.

* * *

Когда Айлантри увидел, как Эсме падает на пол, его собственный страх испарился.

За последний месяц он успел несколько раз увидеть, как Рейнен Корвисс превращается в Духа Закона, но все равно боялся этого момента. Строго говоря, Дух выглядел скорее нелепым, чем страшным или уродливым, – Айлантри доводилось видеть куда более жутких созданий, – но почему-то внушал ужас даже смельчакам, к коим Птенчик-в-очках не относился. Это сутулое существо с длинными и очень худыми руками и ногами чем-то напоминало огромного паука; лицо ему заменяла бесстрастная белая маска, в глазницах которой клубилась тьма, озаренная сияющими точками зрачков. Седые волосы Рейнена превращались в пегую нечесаную гриву, а его приятный низкий голос – в свистящий шепот, который странным образом был слышен всем и каждому, заглушая любой шум.

Впрочем, по-настоящему шуметь в присутствии Духа Закона никто не отваживался.

Он двигался быстрыми рывками, исчезая из одного места и появляясь в другом. Вот и сейчас он попросту улетучился, предоставив Айлантри самому разбираться с потерявшей сознание целительницей и фениксом, на которого свалилось обвинение в убийстве.

Однако Птенчик-в-очках знал, на что идет, когда принял предложение, от которого отказались все прочие вороны, осмотрительные и умудренные опытом. И традиции тут были, по большому счету, ни при чем.

– Я заберу это, – сказал он, протягивая руку к конверту, что предназначался фениксу. Тот пытался привести целительницу в чувство и ничего вокруг не видел. Второй блюститель, не посчитавший нужным представиться, после недолгих колебаний отдал конверт. Айлантри положил его на стол и торопливо выпроводил обоих служителей справедливости за дверь.

Когда он вернулся в зал, Эсме уже пришла в себя: она сидела на полу, бледная и дрожащая, и в ужасе озиралась по сторонам. Фейра был рядом с ней – стоял на коленях и почему-то не пытался ни успокоить, ни помочь ей встать; он словно опасался лишний раз прикоснуться к целительнице.

– Дух Закона сюда не вернется, – негромко проговорил Айлантри. – Он переместился во Дворец правосудия. Там состоится… ох… Надо открыть конверт и проверить, на какое время назначено первое заседание суда. Вы должны на него явиться, князь, если не хотите, чтобы Голоса Закона отправили вас в тюремную камеру. У них есть такое право.

Фейра кивнул. Он явно был знаком с протоколом, но для Эсме случившееся оказалось полной неожиданностью. Айлантри подошел к ней и протянул руку:

– Вставайте. Судя по тому, что мне уже доводилось видеть, у нас не так много времени, чтобы во всем разобраться.

– Что это было? – тихо спросила она. – Что произошло?

– Явился Дух Закона, – сказал Айлантри. – Одна из тех сущностей, что прибыли в этот мир вместе с моими предками, Основателями. В каком-то смысле бог Справедливости. У каждого семейства магусов есть… покровитель со своими особенностями и привычками. Нашего называют Судией, а вершить суд – не самое приятное занятие. Вот потому он и выглядит так… соответственно.

– Но ведь… Рейнен…

– Насколько мне известно, Старейшина по собственной воле сделался вместилищем Духа Закона много лет назад, еще до вашего – или даже моего – рождения. Пока Верховный Ворон странствовал по Дороге печали, Судия выбирал других носителей и появлялся, когда ему хотелось, но теперь все опять идет согласно древним правилам. Наше божество в силу некоторых причин привязано к нашему острову… Впрочем, это долгая и малопонятная даже для воронов история. Вставайте же! Или мне сесть рядом?

Она вложила узкую кисть – с пальцами, холодными словно лед, – в его руку и с трудом поднялась. Айлантри запоздало вспомнил о правиле трех шагов и нахмурился. Секретарю старейшины было что скрывать. Но бросить эту растерянную, испуганную девушку в такой момент показалось ему немыслимой жестокостью, поэтому он подвел ее к ближайшему креслу, налил в пустой бокал воды из графина и помог утолить жажду. Ее зубы стучали по краю бокала. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной… и капитан Фейра, как теперь понял Айлантри, обращался с нею с безумной смесью деланого безразличия и мучительной нежности.

От этого открытия ему почему-то сделалось грустно. Он сказал не оборачиваясь:

– Откройте конверт. Там должны быть подробности обвинения.

– Я и так все знаю, – ответил Фейра с коротким и мрачным смешком. – Много лет назад из-за меня погиб алхимик Лейст Крейн, чьим именем я потом воспользовался, потому что… неважно. Таллар Крейн – его приемный сын. В то время он был студентом, а сейчас, наверное, достиг немалых высот в Росмере. Так или иначе, нет ничего удивительного в том, что он рад возможности мне отомстить.

В глазах целительницы Айлантри вдруг увидел мольбу. Он замер, размышляя. Рейнен Корвисс не соизволил поделиться планами со своим секретарем, но не составляло труда догадаться, что, раз уж Кристобаль Фейра ему для чего-то нужен, фениксу следует помочь. Однако нахальный и жестокий моряк не вызывал у Айлантри симпатии. Птенчик-в-очках знал, что такие, как он, обычно считают близорукого, щуплого магуса чуть ли не кукушкой. А тут еще имя знаменитого предка, носить которое – большая честь и большая, в его случае, наглость.

Но этот взгляд…

– Отомстить? – повторил Айлантри, поворачиваясь к Фейре. Тот стоял, упершись кончиками пальцев в край стола, и смотрел на запечатанный конверт. Темные волосы падали ему на лицо, скрывая эмоции. – Я сейчас задам один вопрос, князь, и попрошу ответить на него правдиво. От этого зависит очень многое.

Фейра кивнул.

– Вы убили Лейста Крейна?

– И да и нет, – раздалось в ответ. Когда Айлантри сердито и растерянно тряхнул головой, феникс сухо рассмеялся и, выпрямившись, посмотрел ему прямо в глаза. – Он, без сомнения, погиб из-за меня. Но проблема в том, что я позабыл почти все, что случилось в тот день. Мне сказали, был взрыв… однако все, что я помню, – это лицо Лейста, который забирает у меня корзину с покупками, а потом… потом я в море, весь в порезах и ожогах, тону… К сожалению, мне больше ничего не известно.

«Он, без сомнения, погиб из-за меня».

Айлантри взял конверт, к которому феникс так и не прикоснулся, и взломал печать. Внутри был лист бумаги, на котором красивым почерком излагались обстоятельства дела, совпадавшие с тем, что сказал Фейра, во всем, кроме той детали, которую он не озвучил: Таллар Крейн, капитан на службе в гарнизоне Росмерской крепости, считал, что его приемного отца убили при помощи первопламени, Фениксова огня. Эта версия, насколько мог судить Айлантри, выглядела весьма убедительно.

– У вас были причины его убивать, князь?

– Мне не всегда нужна для этого причина, – сказал Фейра и вытянул перед собой правую руку. Айлантри не успел даже удивиться, как она окуталась пламенем, которое превратилось в подобие латной перчатки – не переставая при этом гореть, – а за спиной феникса вспыхнули два больших красно-черных крыла. Повеяло жаром, словно из огромной печи. – Я пират и мятежник. Боюсь, мне нечего предъявить в свое оправдание.

Айлантри кивнул. Он уже об этом подумал и понял, что ни один из известных ему защитников не возьмется за такое дело. Конечно, он мог надавить, используя имя и авторитет как старейшины, так и собственного легендарного предка, но ему это претило.

Оставалось лишь одно…

– Я сам буду вас защищать, – сказал молодой ворон и, поправив очки, протянул руку фениксу. Тот ничем не выдал удивления, но первопламя погасил, а потом шагнул навстречу. – Быть может, я об этом пожалею.

На лице Фейры появилась странная улыбка.

– Возможно, – сказал он. – А быть может, и нет.

* * *

Росмерский Дворец правосудия был громадным и устрашающим. В его просторных коридорах можно было переговариваться только шепотом, потому что под высокими сводами жило эхо, которое так и норовило подхватить слова и донести их до всех ушей поблизости. Эсме, еще не вполне владея собой, все время озиралась по сторонам и несколько раз чуть не отстала, так что в конце концов молодой ворон взял ее за руку.

Кристобаль шел впереди; с двух сторон от него вышагивали черно-белые стражники, бряцая оружием.

– Лейст Крейн, – тихо сказал Айлантри, искоса поглядев на нее. – Вы что-то о нем слышали? Князь рассказывал о том, что случилось сорок лет назад?

Эсме покачала головой. До знакомства с Кристобалем Крейном она не очень-то прислушивалась, что о нем болтают люди, а потом, когда узнала правду, и вовсе перестала обращать внимание на сплетни. Сам Кристобаль никогда не рассказывал, почему назвался именно так, а не иначе. Имена он менял часто – и ведь теперь она знает еще одно…

[Ему есть что скрывать, да-да.]

– Понятно, – пробормотал Айлантри, хотя Эсме в этом сильно сомневалась. Она невольно пожалела молодого ворона, который оказался втянут в их неприятности, но им больше неоткуда было ждать помощи – разве что от самой Эльги… – Ничего-ничего, – прибавил магус в очках, заметив выражение ее лица. – Все будет хорошо. В конце концов, прошло сорок лет, и доказать, что убийство совершил именно князь Фейра, совсем не просто.

– Там, где случилась вспышка, – ищи следы феникса, – произнесла Эсме неожиданно для самой себя. Айлантри остановился и, удивленно моргая, свободной рукой поправил очки. – Есть такая поговорка…

Ворон помрачнел. Он открыл рот, собираясь что-то ей сказать, но в этот момент раздался громкий звон – часы у входа пробили полдень, и их услышали все люди и магусы, находившиеся во Дворце правосудия.

Широкие двустворчатые двери, у которых остановились блюстители, Фейра, Айлантри и Эсме, распахнулись.

Зал суда оказался просторнее коридора, но мрамор здесь был не белый, а красновато-коричневый, словно запекшаяся кровь, отчего Эсме почувствовала себя еще хуже. Ее зазнобило, в висках загудела боль. Драпировки на окнах, гобелены на стенах и деревянные резные панели гармонировали по цвету с мрамором. Зал производил на редкость гнетущее впечатление.

На возвышении у дальней стены в похожем на трон кресле с очень высокой спинкой восседал Дух Закона. Теперь она не искала в нем сходства с Рейненом Корвиссом и отчетливо понимала, что это не человек, не магус, не мерр, а особенное, единственное в своем роде существо, живущее по совершенно иным правилам, нежели все прочие. Костлявые руки с длинными пальцами лежали на подлокотниках кресла, голова была опущена так низко, что острый подбородок уткнулся в грудь. Он сидел совершенно неподвижно и выглядел механическим големом, у которого закончился запас огня, но Эсме знала – это не так.

Блюстители подвели Кристобаля к огражденному перилами помосту справа от трона Духа Закона и встали рядом, по обе стороны. Айлантри деликатно подтолкнул Эсме к одной из скамеек в первом ряду.

– Сядьте здесь, – прошептал он чуть слышно. – И молчите, что бы ни случилось. Я могу на вас рассчитывать?

Она кивнула и села – почти что упала на скамью, обессиленная. Айлантри подошел к Кристобалю и что-то сказал стоявшим рядом стражам. Те сначала помрачнели, а потом кивнули и отодвинулись подальше. Секретаря это удовлетворило, и он встал рядом с Фейрой.

Эсме перевела взгляд на точно такое же возвышение, расположенное по другую сторону зала, – секретарь старейшины объяснил ей, что это место отведено для обвинителя. Сначала ей показалось, что там никого нет, но потом она увидела, что на скамье позади возвышения, у самой стены, сидит человек, кутаясь в темный плащ с капюшоном. Из-под плаща выглядывали носки сапог; по ним, по осанке и широким плечам она смогла понять лишь то, что незнакомец – мужчина. Обвинитель ли это или кто-то связанный с ним – оставалось лишь догадываться.

Что-то громко стукнуло.

– Судия пришел! – каркнул Дух Закона, вскинув голову.

Двери начали закрываться, и в самый последний момент между ними проскочил еще один человек – маленький, полный и взмокший от пота. Грудь его вздымалась от быстрого бега, а под мышкой он держал матерчатую папку с завязками.

– Все ли присутствуют?

– Кристобаль Фейра здесь, достопочтенный, – сказал секретарь старейшины с таким видом, словно ничего особенного не происходило. Эсме невольно позавидовала его выдержке. – Я, Айлантри Корвисс, буду его защитником.

– Да будет так. Обвинитель?

– Я здесь, достопочтенный, – пропыхтел толстяк, успевший отдышаться и занять свое место за перилами. – Эйха Бален. Это мое имя. Я представляю интересы капитана Таллара Крейна, который тоже присутствует в зале.

Эсме посмотрела на человека в плаще, но тот не шелохнулся.

– Начинаем, – объявил Судия. – Слушается дело об убийстве, совершенном в три тысячи сто девяносто четвертом году от пришествия «Утренней звезды». Кристобаль Фейра, также известный как Кристобаль Крейн, Пламенный Лорд, князь Огненных земель, обвиняется в убийстве Лейста Крейна, магуса из боковой ветви клана Ворона, совершенном при помощи силы, именуемой первопламя, иное пламя или Фениксов огонь. Господин Бален, вы поддерживаете обвинение?

– Да, достопочтенный. – Толстяк кивнул с гордым видом. – Целиком и полностью.

– Господин Корвисс, ваш подзащитный готов признать вину?

Айлантри посмотрел на Фейру. Тот покачал головой.

– Нет, Судия, – сказал молодой ворон. – Мой подзащитный заявляет о своей невиновности.

Незнакомец в плаще повел плечами, и Эсме показалось, что она слышит тихий смех.

– Хорошо, – произнес Дух Закона. – Рассмотрение дела пойдет согласно Росмерскому кодексу справедливости. Первое судебное заседание состоится завтра в полдень. У кого-то из вас есть ходатайства?

Фейра повернулся к Айлантри, они наклонились друг к другу и принялись о чем-то совещаться. Разговор занял не больше минуты. Дух Закона окинул взглядом зал и внимательно посмотрел на Эсме. Она смутилась и покраснела: его нечеловеческие жуткие глаза будто пронзали душу насквозь.

– Да, достопочтенный, – сказал Айлантри, выпрямляясь. – Прежде всего, мы хотим попросить, чтобы заседание назначили не на завтра, а через три дня. Нам требуется время, чтобы подготовиться и отыскать свидетелей.

– Свидетелей? – пренебрежительно фыркнул Бален. – Прошло сорок лет. Собираетесь воскрешать мертвецов?

– Если понадобится, – парировал Айлантри. – Кодекс гласит, что свидетельствовать может кто угодно.

Мужчина в плаще встал и откинул капюшон.

Магус, поняла Эсме, причем немыслимо красивый даже по меркам небесных детей. Он казался ожившей мраморной статуей с шапкой золотых волос и безупречными чертами лица, по которому можно было изучать законы гармонии. Под плащом угадывалась форменная одежда – военный мундир. Да-да, он ведь капитан, военный из Росмерского гарнизона.

Целительнице показалось, что она тонет в ледяной воде.

– Три дня, – повторил Дух Закона. – Ходатайство удовлетворено. Обвинитель?

Таллар Крейн подошел к Балену и что-то шепнул ему на ухо. Обвинитель бросил на Фейру и Айлантри короткий взгляд и ядовитым тоном проговорил:

– Да, достопочтенный, у нас тоже есть ходатайство. Мы считаем, раз уж заседание откладывается, нужно как-то обеспечить безопасность господина Крейна и невозможность побега обвиняемого. Сделать это можно лишь одним способом – поместив Кристобаля Фейру под стражу. Мы также просим применить к нему особые меры предосторожности… Полагаю, не нужно объяснять, как положено обращаться с пленным фениксом.

У Эсме сжалось сердце.

– Нет, нужно, – сказал Дух Закона. – Фениксов в Росмере ни разу не судили.

– Ему следует завязать глаза и обездвижить пальцы рук, – охотно ответил Бален. – Только так мы – кстати говоря, мы все, а не только господин Крейн, – сможем считать себя в безопасности.

Дух Закона повернулся к Фейре и Айлантри и вопросительно поднял брови. Молодой ворон слегка растерялся, и Фейра заговорил первым.

– Я даю слово Феникса, – сказал он, и Эсме показалось, что она слышит гудение огня в его голосе, – что не попытаюсь сбежать и не причиню вреда ни Таллару Крейну, ни обвинителю Балену, ни кому-то еще, если моей жизни или жизни моих людей не будет угрожать опасность с их стороны. Не знаю, насколько высоко здесь ценится слово Пламенного Князя, но это все, что у меня есть.

– Не всё, – торопливо проговорил Айлантри. – Я, как секретарь старейшины воронов, имею право говорить от его имени. Я гарантирую, что на протяжении трех дней Кристобаль Фейра будет под нашим присмотром… и господину Крейну в самом деле не стоит бояться.

– Это безумие, – впервые за все время заговорил Таллар Крейн. Его мелодичный баритон отчетливо слышался в каждом уголке зала суда, хотя капитан и не повышал голоса. – Этот магус – последний из рода Феникса, в нем сосредоточена сила, которая раньше была распределена между всей его родней. Не он ею управляет, а она им. Этой силе незнакомо слово «честь», она плевать хотела на слова, ей нужно лишь одно – гореть. И убивать. Я это знаю точно.

Дух Закона перевел взгляд с обвинителя на обвиняемого, потом – обратно. Закрыл глаза. Его правая рука дернулась, и Эсме показалось, что еще секунда – и он бы знакомым жестом прижал ее к шраму на правой щеке, который сейчас был не виден.

– Господин Корвисс, вы использовали голос Старейшины и больше не имеете права апеллировать к его авторитету. Господа Крейн и Бален, ходатайство отклоняется. Обвиняемый передается под надзор старейшины воронов, Рейнена Корвисса.

– Но это же… – начал Крейн и замолчал, когда Бален схватил его за руку.

– Хорошо, достопочтенный, тогда у меня есть другое ходатайство, – сказал обвинитель любезным тоном. – Пусть особые меры к фениксу применят непосредственно перед оглашением приговора. У меня есть основания предполагать, что… гм… Я лишь хочу обеспечить безопасность всех людей и магусов, которые окажутся в зале в тот момент, когда обвиняемый узнает, что его ждет смертная казнь через развоплощение.

«Развоплощение?..»

– Принято, – сказал Дух Закона, которому на этот раз не понадобилось время на размышления. – Заседание окончено.

Его голова вновь упала на грудь, а потом вся его костлявая длинная фигура словно расплылась в воздухе и исчезла без следа. Эсме сглотнула. В тот, первый раз она не увидела, как перемещается Дух Закона, но Айлантри Корвисс все объяснил достаточно подробно.

Три дня. Что можно успеть за три дня?..

Таллар Крейн и Кристобаль Фейра уставились друг на друга, и в воздухе запахло грозой. Крейн совсем по-волчьи оскалил зубы: казалось, еще немного – и он зарычит. Фейра с явным усилием перевел взгляд сначала на Айлантри, а потом – на Эсме.

[Ты могла бы…]

«К кракену всё…»

Она встала и подошла к своему капитану как раз в тот момент, когда Айлантри чуть слышно бормотал:

– Три дня? Что они нам дадут? Этого едва хватит, чтобы добраться до Огами и обратно – если погода будет благоприятная, – а если придется кого-то или что-то там искать… Вы всерьез рассчитываете, что он еще жив?

Фейра пожал плечами и ничего не ответил.

* * *

Капитан вернулся на «Невесту ветра» в сопровождении двух стражников и молодого ворона, но без Эсме и взлетел по трапу словно вихрь. Сандер был в это время в трюме, и там его настиг мысленный приказ немедленно явиться, отданный без лишних церемоний.

У дверей большой каюты он столкнулся с встревоженным Роланом, и вошли они вдвоем. Фейра ходил из угла в угол; за его спиной едва угадывались пламенные крылья. Увидев моряков, он не остановился, а, продолжая ходить туда-сюда, ткнул пальцем в сторону Ролана:

– Начинай готовить свою лодку для путешествия на остров Огами. Там вы с Сандером разыщете для меня кое-кого и привезете сюда до того, как истекут трое суток. Считая от сегодняшнего полудня.

Ролан нахмурился – он, как и Сандер, никогда не бывал в этих краях, но знал о них достаточно, чтобы понять, насколько сложно выполнить задание капитана в срок. Однако у Фейры вдруг сделалось такое лицо, что молодой моряк вздрогнул и молча кивнул.

«Эльга-Заступница, – подумал Сандер. – Нам понадобится попутный ветер…»

– Отлично, – сказал магус. – Иди, не теряй время. Сандер тебя догонит.

Ролан поспешно ретировался. Сандер с усилием выпрямил спину и устремил на капитана немигающий взгляд нечеловеческих глаз. Феникс ответил ему столь же пристальным огненным взглядом.

– Все пошло немного не так, как я ожидал, – проговорил он наконец и милосердно отвернулся. – Прошлое меня догнало. Теперь моя жизнь в ваших с Роланом руках.

– Прошлое? – переспросил Сандер с иронией, которой сам от себя не ожидал. – Здесь, в Росмере? Я и не знал, что он тоже входит в число мест, где что-то подобное может случиться.

– Я тоже не знал, – сказал Фейра и устало провел ладонью по лицу. – Впрочем, стоило догадаться. Все началось не здесь, но, если Эльга будет не на нашей стороне, здесь закончится. Слушай меня внимательно и запоминай…

* * *

Когда солнце село и день, полный странных событий, подошел к концу, Айлантри Корвисс обнаружил, что ни есть, ни спать ему совершенно не хочется. Он с трудом проглотил еду, которую принесла служанка, – даже не запомнив, что именно съел, – и вышел на балкон.

Итак, осталось меньше трех дней до судебного заседания, на котором Дух Закона рассмотрит доказательства и вынесет решение по делу об убийстве, случившемся сорок лет назад. И ему, Птенчику-в-очках, предстоит сделать так, чтобы из-за этого решения планы старейшины не отправились к меррам, ибо важнейшая часть этих планов – несомненно, Фейра. Однако Птенчик-в-очках не имеет права нарушать Росмерский кодекс, потому что… потому что…

Молодой ворон рассмеялся – негромко и горестно.

Что ж, такая у него судьба. С юных лет, когда сделался очевидным его физический изъян, Айлантри, потомок великого алхимика, почти все время проводил в одиночестве, потому что все прочие воронята по тем или иным причинам его отвергли. Никто ни разу не назвал его кукушкой, но он читал это слово во взглядах, в молчании, в коротких смешках за спиной. Его всячески выпихивали отовсюду, где шла обычная воронья жизнь, – и чем сильнее он старался доказать свою полезность, тем грубее его отталкивали. Все его усилия были подобны маслу на поверхности воды: как он ни старался, слиться с окружением не получалось.

«Я стану самым молодым вороном, который ушел по Дороге печали».

Может, это не так уж плохо. По крайней мере, если он подыщет себе какую-нибудь башню в захолустье, подальше от Росмера, там не окажется других воронов – и не к кому будет стремиться. И там он станет переливать реагенты из одних пробирок в другие, пока окончательно не ослепнет.

И все-таки – Кристобаль Фейра. Что же с ним делать, как быть?

Нельзя же просто сдаться без боя.

Айлантри задумался, наблюдая, как над городом меркнут последние отблески заката и зажигаются звезды, и не услышал стука в дверь. Судя по всему, стучали в нее долго, потому что в конце концов, когда она распахнулась, вынудив его подпрыгнуть от неожиданности и резко повернуться, за порогом стоял Кристобаль Фейра – в чистой одежде, посвежевший и отдохнувший, но довольно-таки сердитый.

– Д-да? – Айлантри поправил очки. – Вы чего-то хотите, ваше сиятельство?

– Безусловно, – капитанским голосом отчеканил феникс. – Немного звездного огня.

Айлантри тихонько ахнул, потом взял себя в руки и жестом предложил Фейре войти. В голове у Птенчика-в-очках стаей испуганных птиц метались десятки вопросов: зачем, для чего, почему? Почему Фейра пришел с такой просьбой к нему, а не к старейшине? А, ну разумеется – Рейнен обязательно заставил бы его заплатить втридорога.

– Зачем он вам? – тихо спросил Айлантри.

– Я хочу проверить одну идею, – уклончиво ответил Фейра.

Айлантри вздохнул и снова поправил очки.

– Вы меня простите, князь, но я просто обязан узнать, в чем заключается эта идея. Дело даже не в том, что звездный огонь – особо опасная субстанция, которую нельзя раздобыть просто так, посреди ночи, не обращая на себя внимания и не навлекая неприятностей. Дело в том, что я вызвался вас защищать, хотя – откровенно говоря – считаю дело проигрышным, и меня уже сейчас страшит сама мысль о заседании суда, потому что предъявить Духу Закона нам нечего…

– Кроме свидетеля, – ввернул Фейра.

– Про которого мы даже не знаем, жив он или мертв, – не сдался Айлантри. – Итак, я повторяю вопрос: что вы задумали?

«И как собираетесь избежать развоплощения?»

Феникс вперил в него взгляд разноцветных глаз, на дне которых – как теперь отлично видел молодой ворон – горели огоньки, похожие на пламя свечей. Это не были отблески ламп – это была та самая сила, упомянутая Талларом Крейном и его представителем. Первопламя, иное пламя, Фениксов огонь. «Все равно что стоять рядом с бочкой звездного огня, держа в руке факел», – подумал Айлантри, и почему-то от этой мысли в глубине его души всколыхнулось дурное, безумное веселье.

Фейра тихонько рассмеялся и, отвернувшись, прошел на балкон. Растерянный Айлантри последовал за ним, и когда ему вновь удалось заглянуть Пламенному в лицо, то внезапно оказалось, что тот смягчился – его настроение переменилось, как ветер над морем.

– Все очень просто, Айлантри, – сказал он совсем другим тоном – спокойным, с намеком на… дружеские нотки? – Я не могу три дня сидеть без дела и ждать милости от судьбы. Мне нужно подготовиться к тому, чем мы займемся после суда, – и теперь, ухватившись за одну идею, я хочу ее проверить. Эта идея…

– Чем мы займемся? – перебил молодой ворон, чувствуя, как кружится голова от собственной наглости. – Я слышу в ваших словах уверенность в благополучном исходе дела – уж простите за уточнение, необоснованную. Мне кажется куда более вероятным, что после суда – точнее, после приговора – Дух Закона положит вам руку на плечо, закроет глаза, скажет ту странную фразу, которую всегда произносит, – и от вас останется одно воспоминание. Ну и раз я все равно спросил – кто такие «мы»?

– «Мы» – это я и мои люди, а также все те, кого старейшина предоставит в мое распоряжение, – спокойно ответил феникс. – Мне что-то подсказывает – включая тебя.

Айлантри покраснел.

– Нам предстоит, – продолжил Фейра, выделив голосом первое слово, – отправиться на Землю тысячи огней и выбить оттуда Кармора Корвисса с его друзьями. Мне лично необходимо разыскать на острове один артефакт. Второе немыслимо без первого, и сам я не справлюсь – поэтому, если ты заинтересован в том, чтобы наказать предателя семейства, начинай помогать прямо сейчас. Так ты можешь добыть для меня немного звездного огня?

Молодой ворон растерянно сглотнул, и его взгляд на долю секунды метнулся в сторону комнаты – точнее, в сторону еще одной двери, ведущей не в коридор, но в примыкающую каморку с единственным узеньким окном. Феникс это заметил и издал короткий смешок.

– У тебя не было ни единого шанса, дружище, – сказал он доброжелательно. – Я еще сорок лет назад усвоил простую истину: где ворон – там лаборатория, а где лаборатория – там звездный огонь. Ну же, не трать времени зря. Мне нужна всего одна капля, и за нее я расплачусь удивительным зрелищем – точнее, каким-то из двух возможных зрелищ. Либо я преуспею, либо буду унижен собственным кораблем. Даже не знаю, что тебе больше понравится.

Айлантри вздохнул и сдался.

* * *

– Он~ возвращается без целительницы, с каким-то чужаком. Она стряхивает дремотное оцепенение; она успела соскучиться и теперь тянется к ~нему~ незримыми и неосязаемыми частями своего огромного тела, чтобы обнять… а потом в ужасе замирает.

От ~него~ ужасно смердит <запретным>.

Этот запах она знает, помнит с самого рождения. Нет, неверно – и он, и то безграничное отвращение, которое он вызывает, вписаны в ее плоть, кости, кровь. Это запах гнили, болезни, рвоты и испражнений, усиленный стократ, – это запах смерти. Она так хочет уйти от него подальше, оказаться там, где этим не пахнет, что начинает рваться с привязи – и канаты натягиваются, трещат, вот-вот лопнут…

– Ну тише, тише. Чего ты так испугалась? Это же я.~

Она смутно ощущает, как три последних матроса сигают с борта в воду; это хорошо, это славно – потому что в смятении она могла бы причинить им боль, сама того не желая. Ужасное наваждение не проходит – запах усиливается. Дрожа всем телом, она пытается объяснить.

– Рана в борту – воспаленная, со вздутыми краями, зловонная, с копающимися внутри паразитами.~

– Сломанная мачта лежит поперек палубы – до конца она не оторвалась, и излом сочится темной жидкостью, похожей на венозную кровь.~

– Пустая глазница с застрявшим внутри чужим тараном…~

– Нет, нет, это всё твои страхи. Ничего не произошло. Это я, только я. Я не причиню тебе вреда, ты же знаешь. Ну же, моя хорошая, соберись. Так надо, понимаешь? Это очень важно для… нас.~

Нет! Она бьется и рвется с большей силой. Один из канатов лопается, и конец, словно хлыст, бьет чужака рядом с ~ним~. Чужак отлетает в сторону, но тут же садится и начинает шарить вокруг себя, как будто что-то ищет вслепую. Она все это замечает мельком, краем глаза, потому что вонь вонь вонь эта невыносимая вонь пусть она прекратится хватит хватит хватит~~~~~~~~~~~~

И, как уже бывало в моменты наивысшего напряжения, откуда-то из глубин ее странного разума всплывают образы, которые она сама толком не понимает, но не может удержать.

Башня посреди ночного моря. Неестественно яркая звезда над башней. Этот образ вызывает у нее ощущение одиночества, бескрайнего, как Океан, как Вечная Ночь, как скорбь по своему навигатору.

Море – иное море, неописуемое море, море, для которого нет слов. Она тянется к нему всей душой, но не понимает, как же там плавать, если кругом совершенно нет воды – ни единой капли.

И глаз. Нет, ~Глаз~. Похожий на глаз фрегата, но несравнимо больше: внимательный, бесстрастный, следящий за ней из глубины. Следящий каждый миг, даже прямо сейчас, – чего, чего он хочет?..

– Так, ладно. Хватит. Я все понял. Прости.~

Расстроен. Грустит. Пристыжен.

– Я приду завтра. Может, запах ослабеет, и ты не испугаешься так сильно.~

О нет…

– Он~ чего-то боится.

– Он~ ведь сказал: «Так надо».

– На самом деле я тебя понимаю. Когда мне было шесть, я подслушал разговор слуг о даре Феникса и неправильно истолковал их слова. Я решил, что для пробуждения этого дара надо сунуть руку в огонь. К тому моменту мне уже довелось пару раз обжечься, знаешь ли… Я возненавидел огонь и все, что с ним связано. Сейчас об этом смешно даже думать, но в то время мне было совершенно не до смеха, и я оказался в некотором роде прав. Так что… я понимаю.~

Разумеется, ~он~ не понимает. Не может понять. Но…

Если бы у нее были легкие, она бы перевела дух и на краткий миг затаила дыхание.

– Протянутая рука.~

– Попутный ветер, наполняющий паруса.~

«Пойми меня, – хочет сказать она. – Услышь меня».

– Он~ слышит.

* * *

Невзирая на все беды, Эсме впервые за много недель смогла принять ванну перед сном, а потом – лечь в настоящую постель, положить голову на настоящую подушку и укрыться настоящим одеялом. Едва она это сделала, свет померк – тело-предатель отказалось бодрствовать, пусть разум и пытался осмыслить произошедшее. Ночью ей ничего не снилось, и это стало еще одним выгодным отличием спальни в доме старейшины воронов от ее каюты на борту «Невесты ветра», которую не захотел покинуть ларим. Утром целительница почувствовала себя свежей и отдохнувшей.

А потом вспомнила о случившемся накануне – и от ее хорошего настроения не осталось и следа.

В дверь постучали. Эсме оглядела себя – вчерашний вечер прошел словно в тумане, и она не помнила, как переоделась в ночную рубашку и легла в постель. Кажется, рядом была какая-то девушка; да, точно – Айлантри приставил к ней служанку. На всякий случай она натянула одеяло до самого подбородка и сказала:

– Кто там?

– Это я, госпожа, – раздался женский голос из-за двери. – Ния.

Да, и впрямь служанка. Эсме позволила ей войти. Оказалось, что в доме старейшины гостям предоставили не только еду и кров, но даже одежду – Ния принесла ей все необходимое, включая новые туфли и теплую шаль, в холодном воздухе Росмера совсем не лишнюю. Вскоре целительница привела себя в порядок, и Ния предложила ей спуститься, чтобы позавтракать вместе с Рейненом.

Солнце уже поднялось достаточно высоко. Должно быть, Верховный Ворон из вежливости решил позавтракать во второй раз, чтобы снова поговорить со спутницей Кристобаля Фейры. Эсме, понимая, что от таких предложений не отказываются, напомнила себе об осторожности и последовала за Нией на первый этаж, в одну из комнат, где был накрыт небольшой стол.

Рейнен уже сидел там и читал какую-то книгу: вороны, как известно, каждую свободную минуту тратят на усвоение новых знаний или на интриги. Увидев ее, он тотчас же прервал свое занятие и встал, сердечно улыбаясь:

– Как ты отдохнула, моя дорогая?

Словно и не было вчерашнего дня…

– Прекрасно, спасибо, – сказала она, усаживаясь за стол и внутренне поражаясь собственной спокойной вежливости и готовности принять игру. – Не устаю благодарить Заступницу за то, что на этот раз мы встретились при куда более благоприятных обстоятельствах, нежели раньше.

– О да. – Улыбка Рейнена сделалась шире: он оценил ее выдержку. – Я даже не мечтал, что когда-нибудь смогу оказать гостеприимство столь необычной целительнице. А знаешь, Эсме, ведь когда-то – очень-очень давно – целители были под покровительством воронов, а не чаек.

Эсме застыла с чашкой, поднесенной ко рту.

– Конечно, не знаешь, – продолжил Рейнен. – С той поры прошло немало… веков. Все изменилось из-за того, что мои предки-магусы в очередной раз увлеклись опасными вещами.

– Опасными? – переспросила Эсме. – Полагаю, речь о загадочной полужизни.

– В каком-то смысле. – Рейнен встал, положил книгу на стол, и Эсме прочитала название на корешке: «О природе огня, именуемого звездным». Ворон заложил руки за спину и внимательно посмотрел на свою гостью, склонив голову набок. – Слово «полужизнь» ты уже не раз слышала, но вряд ли догадываешься, каких высот мы достигли, совершенствуя и шлифуя этот дар. Мы управляли живой материей… придавали ей ту форму, которая была угодна нам… Не правда ли, целительство больше напоминает именно наше занятие, а не простое чтение мыслей, которым славятся чайки?

Эсме вынуждена была кивнуть, хотя раньше ей и в голову не приходило сравнивать целительство и полужизнь, о которой она слышала довольно много страшных вещей. Она отпила из чашки, и чай показался горьким.

– Я бы хотела узнать о том, чего именно вороны достигли, совершенствуясь в искусстве полужизни. Если, конечно, вы можете…

– Могу, – подтвердил Рейнен. – И я начну с того, что имеет некоторое отношение к тебе. Точнее, к твоим друзьям. Один из них прошлой осенью спрашивал меня, где ему искать соплеменников. Я не смог сказать правду – мне показалось, что он не готов.

У Эсме окончательно пропал аппетит.

– Джа-Джинни. Так он…

– В настоящее время, – проговорил Рейнен, глядя Эсме прямо в глаза, – если не считать Лейлу – а ее считать не следует, потому что она особенная, – Джа-Джинни – единственный крылан во всем мире. Остальные вымерли больше тысячи лет назад.

Эсме сглотнула.

– Как же так?! Зачем вы его… обнадежили?

– Потому что правда слишком страшна, – ответил ворон. – Рассказать?

И он рассказал.

* * *

– Ты, конечно, видела большое черное здание, похожее на крепость, в северной части Росмера? Оно стоит на холме и поэтому отчетливо просматривается отовсюду. Это Воронье Гнездо – сердце моего клана, наш дом, наша цитадель, то самое место, где мы храним свои самые важные секреты.

Ну, почти все.

Будь у тебя возможность послушать, что говорят горожане про Воронье Гнездо, ты бы заметила, что молва постоянно повторяет: дескать, изнутри оно намного больше, чем снаружи. Как ни странно, это правда, и в этом факте нет ровным счетом ничего противоестественного: две трети нашей цитадели находятся под землей. Впрочем, я не знаю точно: две трети, три пятых или семь восьмых – никто из ныне живущих не опускался ниже определенного этажа, и поэтому мы понятия не имеем, сколько их на самом деле. Эту часть цитадели мы называем Подвалом. Ты скажешь – а хроники? Летописи? Так уж вышло, что верить им нельзя, и собственный дом мы изучаем постепенно, шаг за шагом, этаж за этажом, не зная, что нас ждет за очередной запертой дверью. Не всегда моим соплеменникам хватает смелости открыть очередную такую дверь.

Когда это случилось, я уже год или около того шел Дорогой печали. Слухи распространялись медленно, поэтому я узнал все подробности еще через несколько лет, когда уже ничего нельзя было исправить, – узнал почти случайно, от соплеменника, которого встретил вдали от дома. Зная характер своих сородичей, я предполагал, что в обозримом будущем никто из них не отважится спуститься в недра Вороньего Гнезда в поисках сокровищ и посланий, оставленных нашими предками. Но я просчитался.

После того как я ушел, моя… соплеменница собрала небольшой отряд единомышленников, и впятером они открыли три до той поры неизведанных этажа. Двое погибли от ловушек, оставленных нашими предками, а троим удалось в конце концов найти нечто уникальное: огромную лабораторию, в которой одна установка все еще действовала после стольких веков. Установка, похожая на ящик из металла и стекла, такого размера, что в нем мог бы поместиться подросток. Ящик был очень-очень холодным. Когда его открыли…

Ох, прости – я поспешил. Ты ведь пока еще точно не знаешь, в чем заключается дар Ворона. Слушай: то, что для тебя – ткань, для меня – глина, и из этой глины я могу лепить практически что угодно. Нужен лишь навык, чтобы вылепленные мною творения оказались жизнеспособными; и зачастую легче вылепить существо заново, чем исправлять его недостатки. Ты понимаешь, что это значит? Да, пусть в моей власти вся живая материя, разумная и неразумная, но там, где нужна тонкая работа, я бессилен. А в остальном все просто.

Я не исцелю от насморка, но помогу вырастить новый глаз. Или руку. Правда, если я буду хоть самую малость небрежен, глаз может оказаться другого цвета или с двумя зрачками, а рука – с шестью пальцами. Или мой пациент с головы до ног покроется чешуей.

Я не возьмусь лечить даже простую рану, потому что после моего лечения человек может, к примеру, позабыть собственное детство.

Я не воскрешу мертвеца. Но могу сделать из мертвого тела нечто… другое.

Из живого тоже могу.

А предки мои, Эсме, могли еще больше. Они создавали новых существ по необходимости, от скуки или просто из любопытства – как дети ломают игрушки, так они ломали материю, – чтобы проверить, как она устроена, чтобы познать пределы ее прочности, чтобы убедиться на собственном опыте, как долго можно ее гнуть и мять, прежде чем иные, еще более могущественные, силы скажут свое веское слово. Представь себе: ворон мог сотворить из обычной ящерицы летающего зверя размером с фрегат – крылатого, в чешуйчатой броне, выдыхающего огонь. Ворон мог изменить бойца, чтобы тот голыми руками разбивал не только черепа противников, но и каменные стены, а кожу его сделать такой крепкой, чтобы от нее отскакивали стрелы. Правда, после этого боец становился разумом подобен крабу, но находились те, кого это не пугало. Ворон мог сделать из любой, совершенно обычной птицы человекоподобное существо, наделенное даром речи, но способное лишь повторять чужие слова. Я не стану рассказывать тебе, что мои предки творили от злости, из мести или ради жестокого любопытства.

Лишь самые умелые, самые опытные могли создавать разумных существ, красивых существ – существ, в которых был хоть какой-то смысл. Тот, кто создал твоего друга, проделал хорошую работу. Возьмись я за то же дело – мои творения оказались бы уродливыми несчастными тварями.

Мы, вороны, бдительное племя, бессердечное племя, слишком разумное племя. Однажды мои предки решили: хватит. Если так продолжится, то мы разрушим собственный мир, разрушим всю Вселенную – и не останется глины, чтобы из нее лепить. Им не впервой было отказываться от великой власти, которая других сводила с ума. В их распоряжении – в нашем распоряжении – остались другие силы, достаточно могущественные, но не такие опасные. Мы посвятили себя изучению этих сил, поиску знаний и прочим скучным занятиям, для которых не нужно даже быть магусом. Ну… почти.

И все-таки иногда мы не выдерживаем и спускаемся в Подвал.

– Я не… – проговорила Эсме, когда к ней вернулся дар речи. – Я не верю.

На лице Рейнена появилась грустная кривая улыбка:

– Какого цвета сердце-суть Джа-Джинни? Ну же, Эсме. Ты не могла этого не заметить.

Целительница зажмурилась и сжала кулаки. Конечно, она заметила, что цветок был белым – со странным синеватым отливом, но все-таки белым – как у обыкновенных людей, как, наверное, у нее самой. Исцеляя Джа-Джинни – воскрешая Джа-Джинни, – она ни о чем другом не думала, а в последующие дни ей и без этого хватало поводов для размышлений. Так и получилось, что она в каком-то смысле засунула это важное знание в…

[Сундук? Что ж, я не против, местечко найдется. Давай его сюда.]

– Что произошло между тобой и Кристобалем? – тихо спросил магус. – Глядя на вас сейчас, никто бы не поверил, что ради тебя он отправился в логово своего злейшего врага. Впрочем, нет, я говорю глупости. Он бы это повторил. И ты тоже, нет сомнений. Но вам обоим больно, и – уж прости любопытного ворона – я не отстану, пока не выясню, в чем дело.

Она вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Находиться в одной комнате с древним магусом внезапно стало опасно. Он играл с ней все это время – он вел ее по дороге, которая заканчивалась там, где было нужно ему. С самого начала – еще с того момента, как помог ей спасти Хагена…

А после рассказа о Подвале и даре Ворона разве могла она промолчать?

– Когда я погрузилась в сознание «Невесты ветра», мне открылась не только память фрегата, – медленно проговорила Эсме, не глядя на Рейнена.

– И память капитана тоже?

– Да. Я заглянула в его воспоминания… не из любопытства, просто так получилось… и они подействовали на [сундук]. Вы же знаете, что это такое?

– Знаю ли я? – Рейнен покачал головой. Солнечный свет теперь падал ему в спину, и Эсме могла лишь догадываться о выражении его лица. – Я знаю о нем куда больше, чем хотелось бы. Это ведь вороны создали его в незапамятные времена, чтобы целители не сходили с ума. Но всему свой черед. Говори.

Она почувствовала, что не сможет молчать, даже если захочет, даже если очень постарается.

– Однажды я заставила себя забыть про то, как именно погибла моя семья. Мне было слишком трудно… слишком больно. Я знаю, что это запрещено, просто у меня не оставалось другого выхода. И когда моя память соприкоснулась с памятью Кристобаля… пустоты начали заполняться, а потом [сундук] открылся и выплеснул на меня все или почти все, что я спрятала когда-то. – Она крепко сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. – Кристобаль Фейра… или капитан Крейн… точнее, Брандан Гарби – так он назвался моему отцу при их первой встрече… они дружили. И он был там в ночь, когда наш дом сгорел, он почему-то пытался уговорить моего отца бежать, но, кажется, опоздал. Я не помню того, чего не видела. Однако… – Она подняла глаза и посмотрела на Ворона. – Теперь-то я знаю, что он связан с огнем. И меня не оставляет мысль о том, почему мою семью погубил именно пожар – всю, не считая меня.

– Ошибаешься, – раздался позади знакомый голос. Эсме вскочила и увидела, что Кристобаль стоит в дверях, скрестив руки на груди; лицо феникса было бледным – наверное, как и ее собственное. – Ошибаешься, – повторил он. – Спаслась не только ты. Нам, кажется, пора об этом поговорить… но тебе не понравится то, что ты узнаешь.

[Ай-ай, какой мерзавец.]

– Да? – Эсме упрямо вскинула подбородок. – Не понравится больше, чем то, что я уже знаю? То, что ты обманывал меня с самого начала, притворялся, что вы с Велином «когда-то были друзьями», и промолчал, что он остался в Тейравене из-за тебя?

– Из-за нас, если уж на то пошло, – поправил ее Кристобаль, и Эсме поняла, что тяжело дышит, а сердце в ее груди колотится так, словно вот-вот выскочит наружу. – Да, я решил, что лучше тебе кое-чего не знать. А потом уже было поздно признаваться в ошибке, и мне оставалось лишь беречь тайну, что я и делал до недавнего времени. Корабельная чума не входила в мои планы.

Эсме отвернулась и подошла к одной из книжных полок. Смотреть на кожаные корешки было проще, чем на его лицо – такое спокойное, такое… усталое. Он был готов к ее злости, к ее обиде. Это обескураживало, поскольку обычно феникс вел себя совсем по-другому.

– Говори. Что еще ты от меня скрыл?

– Мы с твоим отцом познакомились в море, – произнес он и так многозначительно замолчал, что Эсме тотчас же повернулась к нему опять, чувствуя, как огонь внутри разгорается с новой силой.

– Только не надо намекать, что…

Фейра вздохнул и нахмурился.

– Нет. Нет-нет-нет. Ты же не хочешь сказать, что мой отец…

– Был какое-то время пиратом, – договорил Кристобаль, когда она осеклась, не в силах произнести вслух то, что пришло ей в голову. – Да. Не так уж долго – два с половиной года. В шестнадцать лет он сбежал в Ламар, познакомился там в таверне с не самыми добропорядочными людьми и попал в команду одного пиратского судна. А потом ему это надоело, он захотел вернуться, но капитан ему попался ушлый – не пожелал отпускать просто так, цеплялся за скрытую на самом дне души любовь к… гхм… деньгам. Еще одна вылазка, каждый раз говорил он, – и ты свободен. Очередная вылазка оказалась против торгового каравана лагримских купцов, который охраняли несколько наемных фрегатов… в том числе и мы с ~Невестой ветра~. Это было давно, о Кристобале Крейне тогда никто и не слышал. Пиратам не повезло. После сражения мы везли пленников в Лагриму в трюме, чтобы сдать купеческой гильдии для суда, и вот тогда-то я и почувствовал, что один из пленников заметно отличается от остальных. Я, скажем так, увидел в нем хорошего человека.

– И что же ты сделал? – шепотом спросила Эсме.

Фейра усмехнулся:

– Выдал его за своего матроса. Ну, не то чтобы выдал… я взял его в команду, и лагримский корабельный мастер ничего не заподозрил, поскольку связь между ним и ~Невестой ветра~ была настоящей. Он хотел вернуться домой, и я предложил ему отработать свое спасение – побыть матросом до тех пор, пока судьба не занесет нас в Тейравен. Так и вышло, что твой отец полгода провел на борту ~Невесты~. Вот, собственно, вся история нашего знакомства.

– Не вся… – Эсме отвернулась, чтобы скрыть предательский блеск в глазах. – Ты потом возвращался много раз…

– Ну да, разумеется. Мы, как это ни странно, подружились.

Она вдруг вспомнила, что в комнате присутствует Рейнен. Ворон сидел в кресле у окна и с молчаливым интересом наблюдал за их разговором. Выражение его лица читалось с трудом – отчасти из-за шрама, отчасти из-за свойственной его клану манеры напускать на себя загадочный вид. Эсме почувствовала себя совершенно разбитой и поняла, что лучше уйти куда-то, где ее никто не увидит.

– Простите меня, – тихо сказала она, обращаясь к Рейнену. – Мне надо побыть одной.

Магус степенно кивнул – и она убежала.

* * *

Когда за спиной Эсме закрылась дверь, Рейнен перевел взгляд на Кристобаля:

– Ты не все ей рассказал. Она заслуживает того, чтобы знать правду.

– Правда ее убьет, – тихо проговорил феникс. – Уж поверь мне.

– Тебе так кажется, – мягко возразил старейшина воронов. – Она очень сильная девочка. Как все целители. Нет, вру – сильнее всех целителей, каких я встречал за всю свою достаточно долгую жизнь. Она выдержит, хотя ей и будет больно. А вот если ты опять промолчишь…

Кристобаль скривился и дернул плечом:

– Может, хватит о прошлом? Сейчас меня больше интересует будущее.

– Хорошо, давай поговорим о будущем. – Рейнен взмахом руки пригласил феникса подойти ближе, что тот и сделал – подошел, а потом сел на подоконник вблизи от кресла старейшины. – Например, о том, как отвоевать у Кармора Землю тысячи огней. Айлантри рассказал мне, чем вы занимались вчера вечером. Он также добавил, что ты сумасшедший, потому что только сумасшедшим так везет.

– Если бы мне повезло, – сказал Фейра, глядя в окно, – она бы позволила мне подняться на палубу, а не просто прикоснуться к борту одним пальцем.

Рейнен сокрушенно вздохнул и покачал головой. Какое-то время оба молчали, а потом ворон заговорил первым – изменившимся, деловым тоном.

– Предположим, у тебя получится приучить ее к звездному огню. Это значит, что ты… – Он быстро встал из кресла и подошел к столу, на котором были разложены карты. Сбросив несколько прямо на пол, нашел нужную, несколько секунд задумчиво на нее глядел, а потом ткнул пальцем в какую-то точку. Фейра по-прежнему сидел на подоконнике, словно его не интересовало происходящее. – Значит, ты сможешь подойти к острову с запада, где запах огня ощущается слабее из-за течений и постоянных ветров, и высадить вооруженный отряд, допустим, вот здесь. На Земле тысячи огней нет высокой растительности, поэтому высаживаться вам придется ночью. Все равно получается далековато от форта, но главная проблема не в этом.

– А в чем? – спросил Фейра, когда пауза затянулась.

– В его размерах, огневой мощи и расположении орудий. Видишь ли, его перестроили после того, как Земля тысячи огней стала нашей фабрикой запретного огня – мы ведь не дураки, – и он рассчитан на отражение серьезного нападения практически с любой стороны. То есть, я хочу сказать, защитники форта развернут к суше пушки, которых там достаточно, и расстреляют тебя вместе с отрядом еще на подходе.

– Да, если двигаться достаточно медленно, чтобы это позволить, – сказал Фейра скучающим тоном, который свидетельствовал о том, что перспектива быть разорванным на части его совершенно не беспокоит.

– Значит, ты все равно хочешь попытаться?

– Сейчас, – тем же небрежным тоном проговорил Фейра, глядя в окно, – ты проявишь великодушие – его воронью разновидность – и предложишь мне, подобравшись на расстояние пушечного выстрела, сделать с фортом то же самое, что я, как все думают, сделал в Лэйфире.

Выражение лица Рейнена не изменилось, но руки сжались в кулаки. Старейшина воронов помолчал несколько секунд, а потом произнес:

– Так будет лучше, Кристобаль. И… намного быстрее.

– Я не палач, – ответил Фейра тихо, но твердо.

– Это ребячество, мой друг. Ты ведь ценишь своих людей и не станешь подвергать их опасности, если есть возможность ее избежать. Только подумай, как просто все решится. И никто из твоих матросов не пострадает.

– У меня осталось всего четыре матроса, – напомнил Фейра. – Для штурма понадобятся твои люди – столько, сколько поместится на борту ~Невесты ветра~. Это во-первых. Во-вторых, я ценю жизнь каждого, кто сражается на моей стороне, но предпочитаю играть честно. У противника должен быть шанс.

– У Кармора не просто шанс. У него существенное преимущество.

– Ну и пусть.

– Кристобаль, это безумие!

В следующую секунду Фейра спрыгнул с подоконника и переместился к столу так быстро, что Рейнен не успел даже моргнуть. Дыхнуло жаром, а рука, которую Фейра протянул к карте, превратилась в подобие лапы с длинными когтистыми пальцами. Ворон перевел взгляд с руки на лицо – и увидел маску с полыхающими глазами.

– Безумие? – свистящим шепотом переспросил феникс. – Ты не знаешь, Рейнен, о чем говоришь. Безумие – это когда за три секунды почти пять сотен живых существ превращаются в пепел. Они ничего не успевают понять или ощутить, им даже не больно. Больно одному тебе, потому что их уже нет, а ты – остался.

Рейнен не шелохнулся, хотя горячий воздух слегка опалил ему брови, – он выдержал взгляд Феникса, который длился, казалось, целую вечность. Наконец Фейра пришел в себя и отвернулся.

Ворон перевел дух.

– Ладно, – сказал он. – Раз ты так уверен в своей правоте, придется мне спасать положение.

* * *

Когда Рейнен вышел из комнаты, Айлантри мгновенно понял: сейчас будут неприятности. Старейшина скользнул взглядом по своему помощнику – и на изуродованном шрамом лице отразилось некое подобие сомнений. Потом он закрыл глаза, вздохнул и сказал:

– Идем с нами.

«Куда?» – хотел было спросить молодой ворон, но Рейнен уже уходил по коридору в сторону лестницы… не той, что вела к входной двери, но другой – расположенной в задней части дома. Помимо черного хода, там имелось еще кое-что, и чутье подсказало Айлантри, куда именно они направляются.

Втроем. Вместе с Кристобалем Фейрой, который явно не понимал, куда его ведут.

«О Заступница…»

Особняк Рейнена Корвисса располагался в некотором отдалении от Вороньей цитадели, что многих удивляло: ведь логично предположить, что старейшина клана должен всегда находиться рядом со средоточием силы и мудрости семейства. Однако ни сто лет назад, ни теперь Рейнен не собирался переезжать в крепость, в покои своих предшественников, и явно не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести.

Причина была проста: его дом и Воронье Гнездо соединял подземный ход.

Айлантри точно не знал, когда его построили, но предполагал, что намного раньше самого дома. Эта часть истории клана и Росмера в целом, скорее всего, относилась к эпохе Сожженных Летописей, о которой вороны не любили вспоминать даже среди своих. Так или иначе, достаточно узкий коридор длиной в милю шел, чуть поднимаясь и время от времени изгибаясь, до второго подземного этажа Вороньей цитадели, – и в конце пути, пройдя через обычную дверь с простым замком, они оказались в просторном и полупустом зале, заставленном стеллажами с какими-то ящиками на полках. Айлантри знал, что это один из залов архива, но содержимым именно этих ящиков никогда не интересовался.

Фейра, за весь путь не проронивший ни слова, огляделся по сторонам.

– Логично, – сказал он негромко, словно опасаясь разбудить эхо. – Вороны всегда были самым предусмотрительным кланом.

– Ах, если бы… – столь же тихо ответил Рейнен, не глядя на него. – Кристобаль, я собираюсь провести тебя в одно место, которое… которого не должно существовать. Если бы я поступил по правилам, его следовало уничтожить и сделать так, чтобы сама память о нем исчезла. Но наступили странные времена. Я надеюсь, ты поймешь меня правильно.

Феникс кивнул, молча и с очень серьезным видом.

Рейнен махнул рукой и двинулся вперед, не оглядываясь. Они вышли из зала со стеллажами в коридор – почти такой же темный и пустынный, как тот, что привел их в Воронье Гнездо, и, несколько раз повернув, оказались у двери, которую охраняли два блюстителя с невозмутимыми, почти каменными лицами.

Рейнен, не обращая на них внимания, толкнул дверь.

Этот зал был меньше по размеру, чем архив, но казался огромным и просторным, как храм, потому что из него вынесли все стеллажи, – о том, что они когда-то тут были, красноречиво свидетельствовали царапины на каменном полу, – и поместили в центре несколько больших стеклянных резервуаров, наполненных водой. Айлантри знал, что это морская вода. Чуть поодаль от резервуаров стояли три стола: два лабораторных и один письменный, заваленные всевозможными приспособлениями и журналами, в которых кто-то постоянно заносил результаты исследований и наблюдений. В свете ламп местечко выглядело достаточно уютным пристанищем какого-то ученого.

Здесь ничто не говорило, что в Вороньем Гнезде больше не хозяйничает Кармор Корвисс.

На лесенке возле одного из резервуаров стояла высокая женщина в зеленом платье, бледная и темноглазая, с очень длинными черными волосами, заплетенными в косу. В одной руке она держала потрепанный журнал для записей, в другой – сачок, которым так увлеченно пыталась что-то выловить, что не сразу заметила вошедших.

– Вира! – позвал Рейнен. – Только не ругайся, но я привел гостей.

Женщина чуть вздрогнула, но не прервала своего занятия.

– С какой стати мне ругаться? – сказала она ровным, лишенным даже проблеска эмоций голосом, по-прежнему глядя на что-то в воде. – Как будто это могло бы что-то изменить.

Рейнен вздохнул и повернулся к Фейре:

– Кристобаль, пусть в это и нелегко поверить, но здесь – в этой самой лаборатории – был создан Черный флот капитана-императора. Кармор Корвисс, Рейго Лар и еще кое-кто приложили все усилия к тому, чтобы знания и умения нашего клана помогли произвести на свет одну из величайших мерзостей, какие мне доводилось видеть за всю свою достаточно долгую жизнь.

Феникс, которого Айлантри видел со спины, тихо проговорил:

– И ты решил эту мерзость сохранить?

– Дар и проклятие нашего семейства, – ответила вместо Рейнена женщина. Верховный Ворон не представил ее Кристобалю, но Айлантри-то знал, что эту даму зовут Вира Корвисс. – Мы не уничтожаем знания, даже если они способны причинить боль, причинить вред. Даже если в них таится зерно распада, который способен охватить весь мир. – Она отложила сачок, повернулась к вошедшим и окинула феникса пытливым взглядом. – Кристобаль Фейра. Хоть меня и держат в Подвале безвылазно, это не значит, что я не в курсе того, что происходит наверху. Надо же, какой, без преувеличения, исторический момент… Первый феникс в Вороньем Гнезде за сотню лет – и он же последний феникс в роду. Люблю такие совпадения.

– Такое вряд ли можно назвать совпадением, – тихо ответил Фейра. – Скорее, злой иронией судьбы. Что там плавает? Для мальков они какие-то хилые.

– Это не мальки. – Вира Корвисс повернулась к резервуару и постучала ногтем по стеклу. С той стороны подплыла рыба: размером чуть меньше ладони, плоская и, насколько позволял разглядеть неяркий свет масляных ламп, скучного серого цвета. Она прильнула к стеклу чем-то вроде бледного нароста на брюхе, и по ее телу пробежала рябь. – Это реморы.

– Реморы? – повторил Фейра с удивлением. – Прилипалы? Что в них такого особенного?

– В обычных прилипалах, быть может, и ничего, – ответила Вира. – Но эти… – Она впервые за все время разговора улыбнулась, и от этой улыбки Айлантри почему-то затошнило. – Эти изменены таким образом, который делает их незаменимыми.

Феникс подошел ближе к одной из цистерн, присел рядом так, что его лицо оказалось на одном уровне со странной рыбой, – и она внезапно оживилась, снова прижалась к прозрачной преграде, будто увидела по ту сторону стекла нечто привлекающее внимание.

– Объяснитесь, – тихо сказал Фейра, рассматривая существо.

Рейнен не двинулся с места и сложил руки на груди: лицо старейшины помрачнело. На пороге этой лаборатории власть Верховного Ворона заканчивалась. По сути, Вира Корвисс была здесь узницей, но парадоксальным образом не позволяла никому верховодить. В разумных пределах, конечно.

Отчасти причина заключалась в том, что она уже сказала вслух: вороны не могли уничтожать знания, а эти знания были неразрывно связаны с нею. Но к тому же вороны нуждались в реморах, и ни один из них не отважился бы повторить достижения Виры или хотя бы продолжить начатое ею. Большинству не хватало таланта или навыков, а те, кому хватало, не могли совладать с отвращением.

Вира спустилась с лесенки, не спеша подошла к письменному столу, пошуршала бумагами и через минуту нашла то, что искала: большой лист с начертанными на нем замысловатыми схемами. Она протянула находку Фейре; тот взял ее и принялся разглядывать схемы – с интересом, но явно не понимая, что видит перед собой.

– С фрегатами, – начала рассказывать Вира своим спокойным ровным голосом классной дамы, – существуют две довольно-таки неприятные проблемы. Прежде всего, как общеизвестно, они не переносят звездный огонь. Все до такой степени с этим свыклись, что мало кто раньше задумывался о преимуществах, которые дала бы хоть одна маленькая пушка на борту живого корабля. «Еще чего! – восклицали и люди, и магусы, стоило кому-нибудь завести разговор на эту тему. – Это же невозможно, как восход солнца на юге, как возвращение на Прародину!» И все же гипотетически: если бы на борту вашего корабля – как бишь ее зовут, «Невеста»? Да-да. «Невеста ветра». Ну так вот, если бы на борту «Невесты ветра» было такое оружие, как бы вы тогда воевали?

Феникс посмотрел на нее и с непроницаемым лицом произнес единственное слово:

– Грязно.

– Зато эффективно, – ответила Вира, назидательно вскинув указательный палец. – И еще более эффективно вы могли бы воевать, если бы кто-то решил за вас вторую проблему, связанную с фрегатами: они по натуре одиночки. Да, испокон веков время от времени, по необходимости, корабли объединяются во флот, но такие объединения крайне недолговечны, непредсказуемы и служат конкретным целям, после достижения которых обычно распадаются – совсем или в достаточной степени, чтобы каждая составляющая часть смогла, как раньше, заниматься собственными делами. Если считать фрегаты животными, то следует признать, что стайный инстинкт им совершенно несвойственен. Они, как я уже сказала, одиночки. И вот представьте себе, что эти милые рыбки, – Вира снова подошла к цистерне и опять постучала ногтем по стеклу, – решают обе упомянутые проблемы.

Тут она замолчала, словно любуясь подплывшей с другой стороны реморой.

– Каким образом? – спросил Фейра. Как и Айлантри – да и Рейнен, если на то пошло, – он понимал, что этот рассказ требует участия и внимания, словно костер – топлива.

– Стоит заметить, решают не целиком, – продолжила Вира, как будто вопроса не было, а пауза продлилась не больше секунды. – Но в достаточной степени, чтобы считаться ключом к достижению поставленной задачи. Задачи, которую поставили Кармор и капитан-император – но, справедливости ради, я размышляла над нею еще сорок лет назад… Итак, решение. Если не слишком усложнять, то все выглядит следующим образом: чтобы несколько фрегатов стали чем-то большим, нежели скопление одиночек, им нужен, скажем так, навигатор более высокого уровня. Сверхнавигатор. Сверхразум. Иными словами, необходимо объединить их в сеть и придумать способ передачи мысленных приказов – приказов, которые будут сопровождаться непреодолимым волеизъявлением, то есть совсем как в обычных отношениях между кораблем и навигатором. Обычного навигатора при этом исключать нельзя, потому что ни человеческий, ни магусовский разум не способны вместить в себя так много… всего. Двух фрегатов хватает, чтобы сойти с ума. Проверено на опыте.

Айлантри вздрогнул от отвращения. Феникс прищурился, но промолчал.

– С того момента, как мы научились изменять ремор определенным образом, эта проблема перестала быть таковой, – сказала Вира. – С непереносимостью звездного огня пришлось повозиться, но лишь потому, что магусы и люди одинаково слепы – мы не видим того, что лежит у нас прямо перед носом. Давным-давно, тысячи лет назад, наши предки уже проделали половину работы: они придумали трупоходы. Да-да, те самые полудохлые корабли, которые совершенно не боятся звездного огня. Которые вообще ничего не боятся. После того как до нас дошло, где следует искать ответ, – разобраться с остальным было лишь вопросом времени. Разобраться, как использовать трупоход в качестве… допустим, камертона, не превратив при этом в дохлятину все остальные фрегаты, включенные в сеть. Пришлось повозиться с тонкой настройкой. Без потерь не обошлось.

– И сколько их было? – спросил феникс.

Айлантри показалось, что в его глазах пляшут огоньки… но это, наверное, просто отражался свет ламп.

Вира Корвисс дернула плечом:

– Какая разница? Зато теперь мы не ошибаемся.

Кристобаль Фейра зажмурился, перевел дух и, повернувшись в ту сторону, где стоял Рейнен, проговорил, не открывая глаз:

– Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен спалить здесь все дотла.

Вира Корвисс посмотрела на него, потом – на Рейнена и, снова переведя взгляд на Фейру, внезапно расхохоталась. Она смеялась так долго и так сильно, что в конце концов согнулась пополам, держась за живот.

* * *

Проплутав около часа по извилистым улицам Росмера – словно во сне, ничего не видя вокруг, – Эсме вышла на пристань, и как-то само собой получилось, что причал, у которого стояла «Невеста ветра», оказался шагах в пятидесяти справа от нее.

Целительница посмотрела на фрегат, застывший со сложенными парусами. Хмуря брови, поправила сползающую с плеча шаль. Кажется, все ее дороги в этом мире сплелись в одну – ведущую на борт знакомого корабля, в маленькую каюту с сундуком, приросшим к полу, – и чем больше видимых и невидимых рук оттаскивают ее в сторону, чем громче звучит загадочный внутренний голос, убеждающий порвать с Фейрой и «Невестой», тем шире становится эта дорога и тем уверенней ее собственные ноги на нее сворачивают. Вопреки желаниям головы и сердца.

Хотя, конечно, с сердцем все сложно…

Криво усмехнувшись, Эсме пошла к причалу. Таможенные охранники не обратили на нее внимания, хотя сделали это так демонстративно, что целительница невольно обернулась – не идет ли следом ворон? Этот юный магус Айлантри, такой миловидный и такой беззащитный в своих очках с толстыми стеклами, казался самым робким из небесных детей, кого ей довелось повстречать, но при этом взял на себя защиту Кристобаля в суде. Она покачала головой, невольно улыбаясь: какой разной бывает настоящая отвага.

– О! Эсме! – раздался сверху знакомый голос, и над краем борта показалось смуглое лицо под шапкой густых волос.

Кай Мирино: лет на пять старше ее, уроженец Ламара, хлебнувший немало лиха еще до того, как судьба свела его с Крейном-Фейрой. Она дважды исцеляла раны этого матроса и знала, что он скрывает от товарищей за немеркнущей лучезарной улыбкой: в первый раз отправившись в морское путешествие, Кай отсутствовал так долго, что девушка, которой он пообещал вернуться, отправилась его искать – и ее следы предсказуемо затерялись где-то посреди Десяти тысяч островов. Он время от времени расспрашивал людей в портах, куда заходила «Невеста ветра», но в глубине души терзался угрызениями совести. Он не сомневался, что потерял ее навсегда. Она или погибла, или забыла его – ведь прошло уже немало лет.

«Я вернусь, – подумала Эсме. – Я вернусь туда, куда надо вернуться».

И улыбнулась Каю в ответ.

* * *

Все еще продолжая посмеиваться и обмахивая раскрасневшееся лицо ладонью с растопыренными пальцами, Вира Корвисс устремила на Фейру холодный как ледник взгляд:

– Полагаю, капитан, пора вам засунуть свои высокие моральные устои в самый глубокий трюм и поразмыслить над тем, как убедить меня помочь вам.

– Помочь? – переспросил Фейра с истинно магусовским высокомерием. – С какой стати?

– С такой, что я вам нужна, – ведь иначе вас бы тут не было, – ответила Вира и, сунув руку в карман платья, достала маленький нож. – Ну и еще с такой – что пытками вы ничего не добьетесь. Можете меня жечь сколько душе угодно – я не чувствую боли и не боюсь смерти. Первое – последствие давнего эксперимента, а второе проистекает, в числе прочего, из первого. Вы не поверите, сколь многое в этом мире зависит от нашей восприимчивости к боли.

И с этими словами она воткнула ножик в левую ладонь, пронзив ее насквозь. Фейра от неожиданности вздрогнул и схватился за собственный нож, висящий на поясе, однако Вира не кинулась на него или Рейнена и ее лицо осталось прежним – сосредоточенным лицом исследовательницы, которую интересует лишь поставленная цель. Айлантри и Рейнен знали об этой ее особенности – про нее знали все в Вороньем Гнезде, – и теперь младший ворон начал догадываться, зачем старший привел его сюда вместе с фениксом.

– Мне даже интересно, – проговорила Вира, выдергивая ножик и не спеша заматывая кровоточащую рану носовым платком, – какие средства вы пустите в ход. Неприятно, когда в твоем распоряжении крайне ограниченный запас вещества для экспериментов или, еще хуже, некий уникальный предмет, который слишком просто сломать. Не сомневаюсь, что достаточно одной вашей мысли – и вместо меня тут появится кучка пепла. Но от пепла вы не получите того, что вам требуется. Пепел не научит вас пользоваться реморами, не подберет нужную, не предупредит об опасностях – и, самое главное, не поддержит в трудный момент. А ведь трудных моментов будет немало. Вы затеяли очень-очень сложное дело. Ну же, капитан Фейра, убедите меня!

Феникс в явном смятении попятился, качая головой. Он, как и весьма многие магусы – да и люди, если на то пошло, – опасался безумцев.

…А что бы сделал Айлантри на его месте? К кому обратился бы за помощью – раз уж сам оказался бессилен? К чайкам? Но дар Ворона слишком сложен, чтобы читать его словно открытую книгу. Целительнице Эсме такое тоже вряд ли удастся. Может, цапля? Но чутье подсказывало, что волю Виры Корвисс не сломить никаким сильным словом.

Если не знать, куда следует бить.

– Вам надо просто уйти, капитан, – тихо сказал Айлантри. Фейра и Вира Корвисс резко повернулись к нему и застыли как два изваяния. – Все бросить и уйти, отказаться от нее. У дара Ворона – не одно проклятие. Мы не можем… для нас невыносима мысль, что созданное нами окажется бесполезным. Что величайшему открытию суждено лежать в ящике, от которого потеряли ключ, или покрываться пылью на дальней полке. Мы, конечно, в силах с этим жить. Но нам от такого очень больно, и физическое тело не имеет к этой боли никакого отношения.

Рейнен Корвисс чуть слышно вздохнул.

– Что ты знаешь о чувствах исследователя, клерк?.. – произнесла Вира, и у нее лишь самую малость дрогнула верхняя губа, обнажая зубы. Она не назвала его кукушкой, но несказанное повисло в воздухе. В устах Виры это было бы не оскорблением, а констатацией факта.

– Ничего, – спокойно подтвердил Айлантри. – Но зато я многое знаю о чувствах ворона, которого постоянно задвигают в дальний угол.

Она закрыла глаза.

Фейра тихонько рассмеялся.

– В самом деле, – сказал он непринужденным тоном магуса, полностью владеющего ситуацией. – Есть еще один выход. Я не хочу к нему прибегать, но мы давно перешли ту грань, за которой личные желания и предпочтения теряют всякую важность. Потратив некоторое время на торг с совестью, я приму решение… Мне ведь это не впервой. Должен признаться, сама мысль заставить тебя помучиться согреет мне душу, хоть и самую малость.

– Злопамятный и мелочный феникс? – Вира изогнула бровь. Платок на ее руке пропитался кровью, но она этого не замечала. – Как много я в этой жизни еще не видела!

– Все дело в том, что надо хоть изредка выходить из Подвала, – сказал Фейра и, снова присев возле стеклянной цистерны, постучал по стенке, подзывая ремору с той стороны. – Итак…

* * *

– …Попробуем еще раз, – сказала Эсме, присев на свою койку.

В каюте было тихо. Ларим прыгал по реям где-то наверху, и из-за того, что на борту остались, не считая Сокровища, всего два человека и гроган, никакие посторонние звуки не нарушали тишину. Пахло чем-то свежим, как будто пол и стены тщательно выдраили и окатили ароматной водой.

Так теперь пахло повсюду, но Эсме все еще не привыкла.

– Мне нужна твоя помощь. Я хочу снова просмотреть твои воспоминания – только на этот раз мне нужно кое-что конкретное. Расскажи, что тебе известно про Лейста Крейна и… то, как он умер. Это очень важно для меня. Для… капитана. Для всех нас.

Она понятия не имела, осознает ли фрегат всю сложность их положения.

На противоположной стене с хлюпающим звуком открылся черный глаз размером с кулак, а вслед за первым появились еще шесть – в два-три раза меньше, россыпью. К горлу Эсме подкатила тошнота; «Невеста ветра» больше полугода не прибегала к этому трюку, и целительница так до сих пор и не поняла, зачем он был нужен – чтобы общаться «лицом к лицу» или чтобы проверить ее выдержку.

– Пожалуйста, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, и зная, что так живой корабль не обманешь. – Я не стану вторгаться в твой разум. Я доверюсь тебе. Помогая мне, ты поможешь капитану.

Большой глаз медленно закрылся, потом открылся. Маленькие в это время двигались вразнобой – какие-то моргали быстрее, какие-то – медленнее, а один и вовсе вращался в орбите как безумный. Эсме сглотнула. Только бы не стошнило…

~Башня, вздымающаяся к ночным небесам; башня посреди бескрайнего моря – и отчего так щемит сердце, стоит лишь взглянуть на нее? Над башней горит ослепительно-яркая звезда…~

~Незнакомая женщина на балконе глядит на море – опять-таки ночное, – и бриз колышет выбившуюся из прически прядь волос у нее на шее. Она оборачивается, смотрит на того, чьими глазами глядит Эсме, – почему-то смотрит сверху вниз, как на ребенка, – и с ласковой улыбкой протягивает руку.~

~В синем небе ни единого облачка. Прикосновения солнечных лучей к изъеденной солью, израненной коже – все равно что прикосновения раскаленного утюга, и от них не спрятаться, не скрыться. Он удивлен, что по-прежнему чувствует боль. Кроме боли, ничего не осталось. Подспудно он знает, что надо сделать, чтобы покончить с болью, но… у него не получается. Стоит разжать руки и перестать цепляться за нечто плавающее рядом, то слева, то справа, – как оно ныряет и выпихивает его из воды на поверхность. Туда, где солнце и боль. Чего оно хочет? Почему причиняет такие мучения? И почему… почему у этого существа такие же разноцветные глаза, как у него: зеленый левый и синий правый?~

~Когда он в следующий раз касается ее чешуйчатой кожи, что-то~

~~

~~~

~~~~

Эсме согнулась пополам, и ее все-таки вырвало.

* * *

«Я здесь больше не нужен», – понял Айлантри, когда Фейра, Рейнен и Вира заговорили о вещах, в которых Птенчик-в-очках не разбирался, то есть о стратегии и тактике боев на море и на суше, при участии пушек и без. Они определенно понимали друг друга, потому что один начинал фразу, второй подхватывал, а третий – заканчивал; если Вира и затаила на него обиду за испорченное представление, теперь та была закопана где-то очень глубоко. Теперь узница Подвала выглядела счастливейшей магессой на свете, хотя, строго говоря, даже самый благополучный исход предприятия – в чем бы оно ни состояло – не означал каких-то послаблений для нее. За то, что она сделала, полагалась смертная казнь.

Но пока что никто не предъявил ей обвинения.

Он с тихим вздохом отошел – сперва к краю освещенного круга, потом к двери и в конце концов вышел за порог. Никто ничего не заметил. Часовые в коридоре смотрели в пустоту словно истуканы, и Айлантри захотелось помахать у них перед носом растопыренной пятерней. «Что за ребячество, – пожурил он сам себя, почему-то голосом Рейнена, – ты ведь уже слишком взрослый для такого, по любым меркам». Он двинулся прочь, машинально считая двери и вспоминая, какая именно часть огромного архива воронов хранится за каждой из них. В этой части Подвала не держали ничего важного – в основном старые счетоводные книги и журналы с заметками по исследованиям, которые оказались неудачными или принесли недостаточно ценные плоды. Все, что касалось ремор, Вира хранила у себя. Все, что касалось «пробуждения скрытого таланта», как это именовал Кармор, мятежный ворон либо увез на Землю тысячи огней, либо уничтожил – из его покоев выгребли не меньше трех ведер золы и бесполезных обрывков. Просто удивительно, что он ограничился маленьким пожаром, а не устроил – из чистой вредности – настоящий взрыв, как…

Айлантри остановился.

Мысли в его голове внезапно заметались, точно перепуганные мальки, и он зажмурился, боясь упустить ту идею, что проплыла мимо, степенно помахивая хвостом. Она была настоящей громадиной и уже давно обреталась где-то поблизости, но почему-то никто до сих пор ее не заметил и даже не заподозрил о ее существовании.

Он снял очки, вытер стекла платком, снова надел.

А потом побежал к лестнице, ведущей на нижние уровни Подвала – туда, где в похожих комнатах с похожими стеллажами могло найтись то, что поможет ему не опозориться на суде и даже – вероятно, всего лишь вероятно… – одержать победу в случае, если помощники Фейры не разыщут этого загадочного свидетеля.

* * *

«Легкокрылая», лодка Ролана, и впрямь оказалась неимоверно быстрой. Сандер, конечно, уже не раз видел, как молодой моряк выходил на ней в море, но уделял этому мало внимания – ведь на борту «Невесты ветра» ее ~песня~ заглушала все прочие. Теперь, однако, он познакомился с «Легкокрылой» вплотную, изучил ее снаружи и изнутри – точнее, она сама ему все про себя рассказала, пока он лежал на корме, закинув руки за голову, и смотрел в ночное небо. Форма ее носа и парусов, очертания бортов, замысловатое внутреннее устройство – все это было в ~песне~, и все это он теперь мог представить себе, закрыв глаза.

Интересно, Кристобаль тоже все видел, раз сказал еще в Эверре, что из этой лодки вырастет необычный фрегат, или он все придумал, чтобы как-то обосновать свое желание помочь рыбаку, угодившему в капкан имперского вербовщика?..

«И все же, какой бы ты ни была быстрой, мы не сможем вернуться в срок, даже если этот “рыбак Тако” уже будет ждать нас на причале, готовый отправиться в путь».

Сандер примерно так и ответил Кристобалю, когда тот объяснил, что от них требуется. Фейра ничуть не смутился, как будто доводы Сандера не опирались на общеизвестные факты – расстояния между островами Вороньей гряды и здешние ветра, которые благодаря своему упрямству прославились до самой Окраины. Их так и называли – Вороньими. Устойчивые, северо-западные, пусть и не прямо в нос, но отнюдь не попутные.

«Выход найдется, – сказал капитан, сам упрямее любого ветра. – Вы, главное, туда доберитесь поскорей».

Остаток первого дня и почти всю первую ночь Ролан воевал с ветрами, а под утро заснул, измученный. «Легкокрылая» продолжила следовать тем курсом, который он для нее определил. Сандер устроился на носу лодочки и закрыл глаза, позволяя ~песне~ звучать в полную мощь. Пусть она теперь была ему знакома – к тому же ~песни~ маленьких лодок сложностью не могли сравниться с ~песнями~ больших фрегатов, – любой крючок годился, чтобы ухватиться за сушу или ее подобие, хотя бы зыбкое. «Легкокрылая» – лодка Ролана, Ролан – друг Кристобаля, а Кристобаль нуждается в его, Сандера, помощи.

Можно было протянуть нить и покороче: Кристобаль – друг Сандера… или нет?

«Он отправил тебя в Талассу, – произнес внутренний голос, омерзительный свистящий шепот со дна колодца, – он заставил тебя вспомнить то, о чем ты почти сумел забыть. Разве друг так поступает?»

Внутри у Сандера что-то сжалось, и он машинально сунул руку за пазуху, но спрятанный там сирринг был тоже из Талассы – еще одно напоминание о тех вещах, которые матрос-музыкант хотел бы, как Эсме, сложить в надежный сундук, чтобы больше никогда его не открывать.

Внезапно он увидел себя со стороны, как будто смотрел глазами птицы, поднимающейся над «Легкокрылой» все выше и выше. Вот лодка: на носу сидит человек – пока еще человек – уродливый, с лицом, покрытым чешуей, – она уже захватила лоб, начала продвигаться выше и дальше, и волосы у него выпадают пучками, только он никому об этом не говорит, потому что кого волнуют чужие проблемы? Уродливый пока еще человек, с перепончатыми руками, как у лягушки, с бледной кожей, как у мурены. Но главное даже не в этом, а в том, что он… маленький. Он прискорбно, чудовищно, неимоверно мал: он морская блоха на шкуре Океана, да и лодчонка, в чей борт он вцепился до боли в ладонях, ненамного больше. Для птицы, вместе с которой сейчас вздымается ввысь его душа, они оба малы и незначительны, потому что птица видит бескрайнюю водную гладь, раскинувшуюся от горизонта до горизонта.

Пустота. Вокруг пустота. Безмерная, безжалостная, бессмысленная.

И он – лишь ее часть, которая слишком многое о себе возомнила.

«Ну же, решайся, – снова слышится шепот со дна колодца. – От тебя всего-то и нужно, что сделать одно-единственное движение. Плюх! И все. Больше не будет ни горя, ни радости – а ты не избавишься от первого, не отказавшись от второго, – останется один лишь покой. Что снаружи – то внутри. От края и до края. Отдай себя Океану, заполни Океан собой».

– Н-нет, – тихо сказал Сандер вслух, сосредоточиваясь на течении мгновений. Его голос дрогнул, но все-таки короткого слова хватило, чтобы избавиться от наваждения. Он разжал хватку – на борту «Легкокрылой» остались едва заметные вмятины от пальцев, и в ~песне~ проскользнули удивленные и растерянные нотки.

– Что случилось? – сонно пробормотал Ролан, приоткрыв один глаз. – Ты в порядке?

Сандер махнул рукой – то ли жест получился достаточно небрежным, то ли молодой моряк еще не до конца проснулся, но Ролан поверил и не стал ничего выпытывать. Сел, потянулся и зевнул, ласково погладил борт. Взглянул на парус, нахмурив брови, и слегка покачал головой. Тот раскрылся чуть шире, слегка изменил положение – и «Легкокрылая» соответствующим образом поменяла курс, взяв чуть севернее.

Сандеру вдруг показалось, что, если он будет ~слушать~ усерднее – хотя матрос-музыкант едва ли понимал, что это значит, – ему откроются ранее неведомые премудрости морского дела. Такое уже случалось: находясь рядом с Кристобалем в те моменты, когда феникс проделывал очередной фокус со своим необычным кораблем, Сандер время от времени ощущал то, чего не должен был ощущать. Как будто сквозь ~песню~ прорывалось что-то еще – более сложное, более загадочное.

То, чем он мог бы воспользоваться, если бы знал как.

– Перекусим? – предложил Ролан, покосившись на один из мешков, которые им перед отплытием вручил странный магус в очках на носу. Хлеб, сыр, фляга с вином – Сандер заглянул внутрь еще вчера, но, в отличие от товарища, не стал ничего есть, потому что не чувствовал голода. Он и сейчас был не голоден, хоть и понимал, что это странно – ведь он не ел почти… двадцать часов?

И не пил, если уж на то пошло.

– Что-то не хочется.

– Хочется, – отрезал Ролан, развязывая мешок. – Это же росмерский твердый сыр с перцем, м-м, как вкусно! Правда, он еще и соленый, зараза, но этот Айлантри вина не пожалел. До Огами хватит, а там чего-нибудь купим у местных. Ты вообще бывал в Огами?

– Нет.

– Вот я тоже нет. Ну, я вообще и близко не подходил к этим водам. Я, кроме окрестностей Эверры, ничего в своей жизни не видел… Я и не думал, что однажды… – Тут Ролан помрачнел – должно быть, вспомнил о сестре и матери, с которыми ему пришлось расстаться из-за всего, что случилось. Он вздохнул и сунул товарищу лепешку и кусок сыра. – Ешь давай, не глупи. Иначе я все сожру сам – а потом умру от жажды. Или от угрызений совести.

«Знает, – подумал Сандер, вспомнив, как перед отплытием Кристобаль подозвал молодого моряка и что-то ему сказал очень негромко, с серьезным видом. – Капитан его предупредил».

Интересно, о чем еще?

«Он в тебя не верит…» – донеслось со дна колодца, но сыр и впрямь источал приятный пряный аромат, а лепешка была первым хлебом, который оказался у него в руках за много недель, – и внезапно он сглотнул слюну, чувствуя, как болезненно сжимается пустой желудок, как саднит пересохшее горло. У него все еще есть тело, а у тела – потребности. Об этом не стоит забывать.

Когда Сандер начал есть, Ролан еле заметно улыбнулся.

– Зря лыбишься, – проворчал Сандер. – Все не так просто. Еда ничего не решает.

– Ага, – поддакнул Ролан. – А что решает? Ты скажи.

Сандер продолжил жевать с мрачным видом и не издал ни звука.

– Капитан мне многое объяснил, – продолжил молодой моряк. – Про любовь, ненависть и любопытство. Про музыку. Про загадки и цель, к которой хочется стремиться – и еще одну цель, и еще одну… Но я одного не возьму в толк… когда я ляпну что-нибудь не то, ты просто скажи – и я заткнусь, хорошо?.. ну так вот, я одного не возьму в толк: почему ты все-таки… изменился? Что произошло? Может, кто-то в Талассе… – Ролан взмахнул рукой, подбирая нужное слово, – тебя заколдовал?

Сандер печально рассмеялся.

– Нет, что ты. Они там все, как я, держатся за сушу кто двумя, кто одним пальцем, а кто вообще зубами. Нет, колдовство ни при чем… да и Таласса ни при чем. – Он помедлил, потом решился: – Все изменилось после того, что стало с «Невестой ветра». После чумы и исцеления.

Ролан застыл с куском лепешки у рта.

– Погоди-погоди… Выходит, это Эсме с тобой что-то сделала?

– Не нарочно, – проговорил Сандер так тихо, что шум ветра едва не заглушил его слова. – Я в этом совершенно уверен. Она… видимо, в какой-то момент она оборвала все связующие нити. «Невеста» потом их восстановила, и вы все ничего не заметили, но со мной все немного сложнее. За те мгновения, пока нити не было, я… – Тут его захлестнула неимоверная тоска, – и внутри все сжалось, и повеяло сыростью из колодца. Но все-таки он нашел в себе силы договорить. – Я потерял опору.

От недоумения глаза Ролана распахнулись и выражение лица сделалось совершенно детским. Сандер внезапно осознал, что его товарищ на самом деле очень молод – моложе всех близких ему людей и магусов, не считая Кузнечика-Амари. Наверное, моложе Эсме. Моряк нахмурил брови и набрал воздуха в грудь, явно собираясь спросить, что же это за опора, но потом испугался и промолчал. Повернулся к мешку и принялся в нем копаться в поисках фляги.

Ну конечно. Откуда ему знать, каково это?

Сандер без особой охоты дожевал и с трудом проглотил кусок сыра. Предстоящий день показался ему неимоверно, мучительно длинным, и он пожелал, чтобы случился шторм, – а потом устыдился собственного желания.

Он свернулся калачиком на носу «Легкокрылой», натянул на голову капюшон куртки, спрятал лицо в изгибе локтя. Наверное, Кристобаль ошибся, поручая ему это задание. Он слишком слаб, чтобы справиться.

Шелест тростника на ветру.

Что снаружи – то внутри.

* * *

Эсме проснулась задолго до рассвета и, закутавшись в одеяло, подошла к окну, за которым вздыхало море и мерцали цепочки уличных фонарей. Громада Вороньего Гнезда располагалась позади дома старейшины, поэтому целительница ее не видела, но чувствовала – как тень, нависшую за спиной.

Тейравен, Ламар, Лейстес, Ямаока, Каама, Эверра, Облачный город… Росмер занял свое место в череде городов, где ей удалось побывать. Он был наделен северной сдержанной красотой. Дома коричнево-рыжих оттенков, с маленькими окнами и темными крышами, похожими на низко надвинутые шапки, следили за целительницей, пока она бродила по улицам, – так следят за чужаками суровые рыбаки в порту. Вместо цветов и сладостей в передвижных лавках продавали пучки лекарственных трав, источающих незнакомые пьянящие ароматы. Северо-западный ветер пах льдом и снегом, и было страшно подумать, какова в здешних краях зима при таком холодном лете. Но, что любопытнее всего, сквозь охватившее ее напряжение, сквозь страх, которым она пропиталась от макушки до пят, словно солью, исподволь просачивалось какое-то новое, доселе незнакомое чувство. Чувство, которое позволяло не умирать от ужаса при мысли, что суд – уже завтра.

Эсме не питала пустых надежд, что все обойдется. Она слишком хорошо понимала серьезность их положения, чтобы уповать на помощь Заступницы. Мало того, она совершенно точно знала, что вчера Кристобаль рассказал не все. Да-да, в прошлом еще остались тайны, которые она от испуга и растерянности не успела раскрыть, ненадолго погрузившись в сознание «Невесты ветра».

Но в ее душе не нашлось места для отчаяния. Росмер был слишком серьезным и собранным, чтобы отчаиваться. «Среди воронов веди себя как ворон», – как-то раз обронил Велин, и лишь теперь она начала понимать истинный смысл этой поговорки. Человек ничего не мог противопоставить Фениксову огню, сильному слову Цапли, невидимым рукам щупачей, проникающим в душу, а вот с главным талантом воронов все обстояло иначе. С воронами у людей было, как ни странно, много общего.

За исключением магии полужизни, разумеется.

Но она и не была главной, что бы там ни рассказывал Рейнен.

Эсме подтащила к окну большое кресло и забралась в него с ногами, по-прежнему кутаясь в одеяло. Воздух, который она выдыхала, застывал перед лицом облачками тумана. Закрыв глаза, целительница принялась раскладывать по невидимым полкам все то, что ей удалось вчера вытащить из памяти «Невесты ветра». Пожилой рыбак с суровым лицом, изборожденным морщинами, с трубкой в зубах – но не только он. Шаркат, обратившийся в пепел; голова Эйдела Аквилы в огне; горелая плоть глубинного ужаса. Сожженный сад Лайры Арлини. Череда мелких и незначительных пожаров, возникших из-за секундной слабости, из-за неосторожного слова или жеста, из-за непрошеных воспоминаний.

Мелочи, мелочи. Бесполезная ерунда.

Эсме знала, что ей нужно. Она об этом уже много раз слышала, но ему позволила молчать – о, она о многом позволила ему молчать… Но сегодня все изменится, потому что – и в этом нет никаких сомнений – она сможет задать правильный вопрос.

А вот хватит ли у нее сил выслушать ответ?..

С этой мыслью она снова заснула.

* * *

Почти целый день, проведенный в архиве, привел к закономерным последствиям: домой Айлантри добрался почти на ощупь и утром у него перед глазами все по-прежнему расплывалось даже в очках. Глядя на свое отражение в зеркале, он поднял руку и оттянул правое нижнее веко. Иногда сама мысль, что он владеет инструментом, позволяющим все исправить, но совершенно не умеет им пользоваться, вызывала тошноту.

Вздохнув, молодой ворон позвонил в колокольчик, вызывая служанку, и, когда та явилась, велел ей приготовить отвар для промывания глаз. Со всеми хлопотами, временами напоминающими глупый ритуал, он опоздал к завтраку – впрочем, как выяснилось, не он один.

– Д-доброе утро, – сказал Айлантри, напряженно щурясь. Он, конечно, сразу узнал целительницу даже по слегка расплывчатым очертаниям, но ему вдруг отчаянно захотелось разглядеть ее во всех подробностях. – Как вы себя чувствуете?

Служанка рассказала ему, что вчера гостья пришла домой, позеленевшая от усталости, как будто исходила весь Росмер, не пропустив ни одной улицы. Может, даже дважды.

– Я в порядке, спасибо, – сухо ответила девушка. – А вы?

– В полном, – солгал Айлантри и, вспомнив о вежливости, взмахнул рукой, предлагая ей первой войти в гостиную, где для них накрыли стол. Потом он отодвинул для нее стул, предложил корзинку с булочками, спросил, какой чай она предпочитает, – строго говоря, об этом следовало узнать еще позавчера, в первый же день, как того требовали законы вороньего гостеприимства. Привычные ритуалы позволили молодому магусу ненадолго преодолеть смущение от того, что они были в комнате наедине. Фейра и Рейнен, как уже сообщили слуги, ушли потайным ходом, едва забрезжил рассвет.

Строить планы и экспериментировать.

«Интересно, что она знает о происходящем?» – подумал Птенчик-в-очках, но вслух, конечно, задал совсем другой вопрос:

– Как давно вы с «Невестой ветра»?

– С начала осени, – ответила целительница после короткой паузы, бросив на него внимательный взгляд поверх чашки. Выражение ее лица осталось прежним, но Айлантри почувствовал: девушка насторожилась.

– Наверное, вы много повидали за это время… – сказал он, сам не зная, зачем начал эту беседу. Уж точно не для того, чтобы выведать полезные для суда сведения, – ведь когда все случилось, ее еще не было на свете. – А я вот ни разу в жизни не покидал Росмера.

Она изумленно выгнула бровь – в точности так же, как Кристобаль Фейра, чего Айлантри не мог не заметить.

– Правда? – Ее голос слегка потеплел. – Ну… наверное, у вас еще всё впереди.

Он скривился, откусил кусочек булочки и прожевал, не чувствуя вкуса.

– Если честно, для воронов это не такая уж и редкость. Да, может показаться странным – ведь мои соплеменники живут в своих башнях по всему миру, кое-кто даже на Окраине. Но, во-первых, вороны – многочисленный клан, и если взглянуть на точные цифры, то окажется, что таких одиночек, живущих в чужих краях, не так уж много. И, во-вторых, даже они предпочитают, единожды выбрав для себя новый дом, там и остаться. Исключения вроде старейшины редки. Мы летаем низко и недалеко.

– В реальном мире, вероятно, так оно и есть, – сказала Эсме, отставляя чашку. Теперь она смотрела на Айлантри с неподдельным интересом. – Но зато вы постоянно отправляете в полет свой разум. Рискну предположить: вот он-то как раз летает очень высоко и гораздо дальше любых других… птиц.

Айлантри спрятал улыбку.

– В каком-то смысле.

Эсме взяла с блюдца булочку, взглянула на нее как на что-то несъедобное и положила обратно. Рассматривая узоры на блюдце – ветки шиповника с колючками и бледно-розовыми цветами, – тихо спросила:

– Что вы сделаете завтра, если со свидетелем ничего не выйдет?

Птенчик-в-очках ответил не сразу, хотя давно ждал этого вопроса. Эта девушка по-прежнему его смущала: он не знал, как с ней быть и кем ее считать. Теперь он хорошо понимал, чем занимался Кристобаль Фейра – или Крейн, – до того, как все пошло кувырком, и даже мог выстроить примерный мостик между событиями сорокалетней давности и минувшей весны. Этот мостик, даром что длинный и местами опасно узкий, не слишком сильно удивлял начитанного молодого ворона. Но целительница, да к тому же юная и довольно миловидная… как же ее занесло на пиратский фрегат?

– У меня есть одна мысль, – медленно проговорил Айлантри. – Но сразу хочу предупредить вот о чем: даже если мне удастся найти хоть какие-то доказательства, мы не можем рассчитывать, что Дух Закона их примет. Ход его размышлений зачастую не способны понять ни люди, ни магусы. Ну вот… – Он вздохнул. – Таллар Крейн утверждает – пусть мы пока не знаем подробностей, – что башню его приемного отца взорвал Кристобаль Фейра, и, поскольку фениксов всегда боялись именно из-за их связи с огнем, эта версия кажется очень правдоподобной. Но сорок лет назад люди и магусы, которые понятия не имели об истинной личности воспитанника Лейста Крейна – да и о существовании этого воспитанника, – наверняка сочли, что причиной взрыва был неудачный опыт. Вороны действительно проводят опасные эксперименты… – Он снова вздохнул, понимая, что слишком многое рассказывает этой странной девушке. – …Со звездным огнем. Он нам нужен для самых разных вещей, и к тому же мы изучаем его… качества. Да. Так вот, нам надо сделать так, чтобы прежняя версия вновь показалась более достоверной, чем та, которую предлагает Крейн.

– Как? – спросила Эсме. Единственное слово говорило о многом.

– Для начала нужно доказать, что звездный огонь в башне был. Он не берется из пустоты – чтобы его получить, необходимо разрешение специальной… конторы. Она ведет журналы, в которые записывают, сколько и кому выдали; иногда даже помечают, для чего. Эти журналы хранятся в архивах Вороньего Гнезда, и вчера я почти весь день просматривал записи за тот год, когда все случилось. Но, – он с сожалением пожал плечами, – пока что ничего не нашел.

– Будете продолжать поиски?

– Конечно, – подтвердил Айлантри. – Все равно мне больше нечем заняться.

Целительница некоторое время молчала, в глубокой задумчивости барабаня тонкими пальцами по краю стола. Айлантри видел: она хочет ему что-то сказать, но сомневается, в точности так же, как незадолго до этого сомневался он сам. Неужели он ошибался и ей что-то известно о беде, приключившейся с Лейстом Крейном?

– Башня взорвалась, – проговорила она, не поднимая глаз, – но феникс не взрывает. Он сжигает. Представьте себе, что этот стол почему-то не понравился нашему капитану, – и что будет тогда? Возможно, стол просто загорится – сразу со всех сторон. Но если капитан по-настоящему разъярится, то он просто превратит этот злосчастный предмет мебели в кучу пепла. Почти мгновенно. Не очень-то похоже на то, что случилось с Лейстом Крейном, да?

– Не очень, – согласился Айлантри. – Но возникает вопрос…

Эсме кивнула и с горечью продолжила:

– …Не феникс ли взорвал сосуд, в котором хранился звездный огонь?

Айлантри с тяжелым вздохом снял очки, вытер их салфеткой и снова надел.

– И все-таки это правильный ход размышлений, Эсме. Взорвав сосуд с огнем, феникс совершил бы умышленное убийство, а умысел должен доказывать Таллар Крейн. Я даже не знаю, какие доказательства он мог бы предъявить… А если он заявит, что причиной взрыва стала небрежность Фейры? Ох… – Он сокрушенно покачал головой. – Нам все равно нужен этот свидетель, этот рыбак Тако, кем бы он ни был.

– Рыбак Тако, – повторила Эсме словно эхо. – Я его видела. – Недоумение и растерянность Айлантри заставили ее уточнить: – Я его видела в… воспоминаниях. Долго объяснять.

– Не нужно объяснять, – сказал Айлантри. – Он магус или человек?

– Человек. Немолодой… лет шестьдесят, наверное.

– Шестьдесят, – упавшим голосом повторил молодой ворон. – Выходит, сейчас ему около ста? И Фейра послал своих людей выкапывать кости? Ох, не отвечайте, и так все ясно.

Он схватил еще одну булочку, повертел в руках, а потом позвал служанку и велел упаковать завтрак в небольшую корзину, которую можно взять с собой. Запоздало испугавшись, что оскорбил гостью отказом продолжить с ней завтрак, виновато посмотрел на Эсме. Но целительница совсем не выглядела оскорбленной. В ее взгляде… может, слабое зрение в очередной раз сыграло с ним злую шутку?.. В ее взгляде отчетливо читалась благодарность.

– Я отправлюсь в архив, – сказал Айлантри. – Все-таки найти хоть что-то будет лучше, чем прийти в суд ни с чем.

– Спасибо, – ответила Эсме.

И снова единственное слово говорило о многом.

* * *

Она наблюдает.

– Кроме собственного фрегата, тебе понадобятся еще два, – говорит высокая женщина с длинными черными волосами, задумчиво рассматривая карту, лежащую на столе. – Тогда ты сможешь вести согласованную атаку с трех сторон. Но чтобы сыграть в игру по-настоящему, этого мало.

– Почему? – спрашивает ~он~.– Что еще мне нужно?

Женщина вздыхает с деланой тревогой. На самом деле она испытывает восторг: ее глаза блестят, сердце колотится в груди так сильно, что слегка вздрагивает ткань платья, – человеческим или магусовским глазом этого не увидеть, но фрегат видит и чувствует гораздо больше. В уголках рта черноволосой прячется коварная улыбка.

– Он~ говорит:

– Надеюсь, ты не пытаешься помочь своему другу Кармору?

Женщина смеется, запрокидывая голову. Что это за смех? Он причудливый, он странно звучит – словно кто-то пытается играть на гитаре как на скрипке или барабанит пальцами одновременно по стеклу и дереву. Есть ли угроза в этом диссонансе?

Ей не хватает знаний, чтобы понять этот смех. ~Ему~ тоже.

Она знает, что надо ~делать~ в таких случаях…

~~~

– Полагаю, – говорят ~они~,– это означает «нет»?

Вира Корвисс опять смеется – и на этот раз ~они~ понимают, что она всего лишь пытается делать то, в чем у нее маловато практики. Подвал стал домом этой магессы задолго до того, как Рейнен заточил ее здесь после своего возвращения и бегства Кармора: в Подвале она проводила месяцы напролет, исследуя очередную открытую комнату, словно новую вселенную. Ее смех обычно живет внутри – она не привыкла выпускать его наружу, и оттого окружающим страшно, когда Вира смеется.

– Они~ скрывают облегчение, но не теряют бдительности.

– Фейра, не пытайся понять суть моих с Кармором отношений, – отвечает Вира, тряхнув черными волосами. На руке у нее повязка – память о вчерашней выходке, но она будто не замечает раны. – Мы говорили друг с другом на языке полужизни, и только. Из всех существующих языков лишь он годится для того, чтобы познавать тайны Вечной Ночи и заточенных в ней миров. Однако это не означает, отнюдь не означает, что мне доставляет удовольствие произносить звуки, из которых складываются его слова. Меня увлекает не сам язык, но то, что он открывает. А-а, ты не поймешь. Как и я не пойму – начни ты говорить мне о пламени Феникса…

– Они~ вынуждены признать ее правоту.

– Мы зря теряем время, – продолжает воронесса. – Итак, Фейра, тебе нужны три фрегата. Первый – твоя «Невеста ветра» – высадит тебя и твой отряд вот за этим утесом, откуда вы направитесь к форту – сперва под прикрытием чахлых деревьев, которые там растут, а потом… Потом, именно в тот момент, когда вам понадобится выйти из леса и одолеть хорошо охраняемую и освещенную кострами пустошь перед стенами, еще два фрегата должны приблизиться к берегу с юго-запада и юго-востока, отвлекая защитников. Только в этом случае вас не расстреляют на подходе.

– Два фрегата? – Они улыбаются с уверенностью, которой не ощущают. – Это не так уж много. Полагаю, я…

– Полагаю, ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – перебивает Вира с издевательской вежливостью. – Смотри.

Она смахивает карту со стола прямо на пол и находит в куче свитков, книг, папок несколько больших листов бумаги – с заломами, пожелтевших, изрисованных и исписанных пометками, а на одном даже красуется круглый след от донышка стакана или кружки. Судя по цвету, это не вино.

– Они~ приглядываются и сперва не понимают, что именно видят. Это… сеть? Похожа на ту, что была на вчерашнем рисунке, но намного сложнее. Узлы помечены цифрами и буквами, знакомыми и незнакомыми – последние, конечно, могут оказаться вовсе не буквами иного алфавита, а какими-то символами, впрочем, тоже незнакомыми. На втором листе то же самое, хотя выглядит «сеть» немного по-другому и в ней явно больше пересечений; пометки сделаны по меньшей мере тремя магусами, и самый аккуратный почерк, как ~они~ теперь знают, принадлежит Вире.

– За ночь я все обдумала. У нас есть трупоход и безумер, которые можно было бы использовать для настройки, но ты же не захочешь по-настоящему чернить свой фрегат. С каким-то другим навигатором это превратилось бы в непреодолимую проблему, но ты… ты способен справиться. Если объяснишь ей, как важно выстоять перед <запретным>.

– Они~ вздрагивают и едва не разваливаются на две части.

– Что ты имеешь в виду?

– О Заступница! – Воронесса устремляет на них долгий взгляд, вновь кривя губы в коварном подобии улыбки. – Ты все еще не понял…

– Чего?

– В это время года форт не взять с помощью кораблей не только из-за его пушек, но еще и потому, что дуют Вороньи, северо-западные ветра, – объясняет Вира. – Фабрика источает вонь, которая неослабевающей волной идет в сторону моря, – и оттого наши фрегаты не могут приблизиться к берегу больше, чем на шесть-семь миль, – и это в лучшем случае. Зато «Кусака» – черный фрегат, на котором сбежал Кармор, – перемещается там свободно, и ей по силам обстрелять вас из любой точки. Ты думал, приучишь «Невесту ветра» терпеть малую толику, следы <запретного> на твоей одежде, – и этого хватит? О нет, ни в коем случае. Тебе придется заставить ее смириться с <запретным> на борту. С по меньшей мере восемью орудиями, которыми вы будете обороняться.

От внезапного резкого свиста в голове ~они~ болезненно вздрагивают и…

~~~

~~

~

~~

~~~

…распадаются надвое.

– Почему? – глухо спрашивает ~он~.

– Третий глупый вопрос за сегодняшнее утро, Фейра, – ровным голосом отвечает черноволосая. – Ты меня разочаровываешь. Потому что иначе вас всех там уничтожат. Займемся делом, мой Пламенный Князь. К тому моменту, когда Рейнен все устроит в порту, я должна тебе объяснить, как пользоваться реморой.

Она подходит к стеклянному резервуару с водой и сачком ловко вылавливает темно-серую рыбу – плоскую, размером в половину ладони, с покрытой странными складками шкурой. Держа ее за хвост, поворачивается к ~нему~.

– Подставляй шею, Фейра. И молись Заступнице, чтобы ты не оказался из тех пяти процентов навигаторов, которые сразу сходят с ума.

– Он~ медленно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке, не сводя взгляда с черноволосой – или с того, что она держит в руке?

– Куда вероятнее, что я превращу тебя в пепел. Не боишься?

– О-о… – Она снова смеется, на этот раз гораздо правдоподобнее. – Это было бы слишком просто. Нет, мой жребий предначертан, и он совсем по-другому выглядит. Ну что, готов? Закрой глаза и подумай… о море. Скажи ей что-нибудь хорошее, чтобы не испугалась. Не то чтобы мне было до этого дело – просто я хочу побыстрее перейти к самому интересному.

– Он~ опускает голову, обнажая заднюю сторону шеи, словно перед палачом.

И миг спустя ремора присасывается к нему – к ней – к ним…

* * *

– Нет, – сказал Бэр. – Он запретил.

– Почему? – спросила Эсме. – Он же не на борту?

Они стояли на причале, у которого пришвартовалась «Невеста ветра». Гроган выглядел таким же невозмутимым, как всегда, а Кай и Гвин – слегка растерянными. Все трое, каждый на свой лад, заверили целительницу, что капитан приказал им сойти с корабля и не возвращаться туда самое малое пять часов.

– Но почему? – снова повторила Эсме.

Гвин, почти такой же высокий и широкоплечий, как гроган, сказал, хмуря кустистые брови:

– Какая разница? Приказ есть приказ.

Теперь нахмурилась Эсме. Кристобаль отстранился от нее после вчерашнего разговора, не обращался к ней даже мысленно. Словно чего-то боялся. Может быть, рассердился из-за того, что она делала накануне на борту фрегата?

Похоже, выхода нет. Надо подождать и выполнить задуманное, потому что ей определенно не хватит отваги поговорить с ним по душам о том, что она хочет узнать…

– Можем прогуляться, – предложил Кай. – Эти стражники все равно никого не пустят на борт, так что нам нет смысла тут околачиваться целых пять часов.

«Пять часов, – мысленно повторила целительница. – Чем же он собирается заниматься так долго?»

Вслух она сказала:

– Вы идите, а я останусь тут. Мне совершенно нечего де…

И внезапно Эсме ощутила такую сильную боль, словно ей в висок вонзилась толстая стальная игла. Гроган зарычал и схватился за голову, Кай побелел, а Гвин выругался сквозь стиснутые зубы. Спустя долю секунды «Невеста ветра» дернулась на привязи так, что доски причала подпрыгнули, но сам он устоял. Паруса фрегата затрепетали, как листья на ветру, абордажные крючья вздыбились, и даже броневые чешуйки, обычно плотно прилегающие к бокам, приподнялись, демонстрируя серую нежную плоть у основания. Левый глаз – тот, который они видели, – закрылся, потом открылся, и Эсме померещилось, что обычно бесстрастный взгляд фрегата выражает немыслимый испуг.

Целительница, превозмогая боль, шагнула вперед, ближе к фрегату, рассчитывая уловить хоть какие-то мыслеобразы и понять, что происходит. Кто-то из товарищей схватил ее за руку, но она вырвалась и все-таки подошла почти к краю причала. Ей в лицо уставился свирепый шип с крючком на конце. Она закрыла глаза. «Невесту ветра» окружило мутное облако мельчайших мыслеобразов, похожее на взбаламученный песок; толку от этих обрывков и осколков не было никакого: они даже не выражали законченных мыслей или понятий. Эсме раньше не приходило в голову, что образ – будь то воспоминание о чем-либо реальном или плод воображения – можно разделить на такие вот мелкие и бессмысленные части, и от одного взгляда на них ее замутило. И все-таки она сумела найти в себе силы, чтобы собраться и мысленным усилием потянуться дальше, глубже…

Фрегат был в смятении.

Сперва она не поняла, в чем причина, – ведь «Невесте ветра» не было больно, никакая морская тварь не подкралась к ней тайком, не вернулась корабельная чума, не промелькнул на горизонте зловещий белый призрак. И все-таки Эсме ощутила, что на живой корабль воздействует некая странная сила, для которой не нашлось не то что названия, но даже подходящего образа. Эта сила все время ускользала от мысленного взгляда, держась как будто у самой границы поля зрения, так что ощутить ее можно было лишь с помощью какого-то другого, тоже неназываемого чувства. Справившись с паникой, Эсме вынудила себя дышать ровнее и прислушалась к собственным ощущениям. Да… не зря ей почудилось, что загадочное нечто стоит совсем рядом, за спиной, чуть высовываясь из-за плеча, но прячась от прямого взгляда. Источник смятения и страха располагался где-то внутри нее самой. Точнее, внутри «Невесты ветра» – ведь сейчас она испытывала то же самое, что фрегат. Продолжая следить за дыханием и держа свой страх железной хваткой, целительница обратила мысленный взор на себя и увидела нечто настолько несуразное, что едва не расхохоталась.

У нее было четыре руки. И четыре ноги.

Да-да – все ее тело как будто раздвоилось, породив причудливое ощущение, похожее на боль от слишком усердной щекотки. Или на дрожь, что пробегает по коже, стоит подуть слишком холодному ветру посреди жаркого дня. Что это значит? Что затеял Кристобаль и почему он снова рискует фрегатом и их жизнями?

Чувствуя, как в глубине души смятение и паника уступают место гневу, она принялась шептать «Невесте ветра» что-то утешительное, называть ее всевозможными ласковыми словами, которые не очень-то подходили трехмачтовой громадине, но интонация была важнее смысла. Эсме успокаивала фрегат, как успокаивают лошадь, испугавшуюся змеи, что проползла через дорогу и скрылась из вида. Что бы ни устроил капитан – а поговорить об этом, конечно, придется, – непосредственной угрозы явно не было, и лучше уж помочь ему и «Невесте ветра» быстрее пройти странное испытание, чем наблюдать, как живой корабль мучается от страха.

И, сама того не желая, с каждым ласковым словом, каждым мысленным поглаживанием колючей шкуры и трепетных парусов Эсме все сильнее погружалась в сознание фрегата, который впервые открылся ей до конца. Вокруг целительницы теперь витали образы, одновременно знакомые и чужие: чьи-то лица, загорелые, в шрамах, суровые и смеющиеся, молодые и зрелые, искаженные болью и умиротворенные смертью; чьи-то руки – а в руках сабли, ножи, канаты, золото; чьи-то слова, такие разные слова… Она побывала в сотне разных мест за один миг и увидела тысячу рассветов и закатов; она услышала, как на разные лады шумит прибой у гранитных, песчаных или галечных берегов. Нынче утром, размышляя о том, сколько городов ей довелось посетить менее чем за год, она сочла себя опытной путешественницей. Но теперь ей стало до боли понятно, что мир на самом деле куда огромнее и многообразнее, чем можно было бы предположить, и что ей открылась даже не десятая его часть. О да, за четыре десятилетия в море «Невеста ветра» и ее навигатор много где побывали…

Шаг, еще шаг.

За поворотом воображаемой дороги пахнуло грозой, и Эсме поняла: ей туда.

Чтобы не испугать фрегат, в кои-то веки разрешивший чужачке проникнуть в крепость своего разума, она отпустила свою телесность, отказалась в этом невозможном пространстве воспринимать саму себя как человеческое существо, стала чем-то маленьким и обтекаемым, как малек фрегата. А потом позволила невидимым течениям увлечь себя еще глубже, не пытаясь ничего тронуть, но внимательно глядя по сторонам.

Город.

Какой-то не очень большой город, похожий на Тейравен, – как будто к знакомым улицам прибавилась еще одна, и еще одна площадь, и другая башня с часами над площадью – чуть выше и стройнее, с красивыми барельефами и новехонькой темно-коричневой крышей.

Полдень. Почему здесь так многолюдно в жаркий полдень? Впрочем, люди уже расходятся – словно то, ради чего они собрались, закончилось и больше не вызывает интереса. Лица у них очень разные: кто-то хмурится, думая о чем-то неприятном, кто-то смеется, будто идущий рядом рассказал ему очень смешную байку, кто-то размышляет о погоде, ужине или здоровье детей, вновь погружаясь в повседневные заботы, из которых ненадолго вынырнул ради…

Ради чего?

Рыбка-Эсме смотрит вперед и видит там, где постепенно тает многолюдная толпа, какой-то высокий помост. У нее екает сердце при виде этого помоста, но она вынуждает себя двигаться вперед, потому что знает: это разгадка. Это ответ на все многочисленные вопросы, которые возникали у нее – да и не только у нее – всякий раз, когда кто-то с умыслом или без такового произносил название этого городка, расположенного на каком-то из Десяти тысяч островов.

Лэйфир.

Ближе, еще ближе. Она видит все новых людей, которые до безумия похожи на тейравенцев, и в какой-то момент ей даже кажется, что в толпе мелькает лицо Старого Пью. В этом нет ничего удивительного – такие небольшие города и впрямь чем-то похожи друг на друга. Ближе. В памяти всплывает имя, которого она раньше никогда не слышала: Эсме прячет его, чтобы осмыслить потом. С именем приходит еще один незнакомый образ: большая птица с желтыми глазами-блюдцами, крючковатым носом, коричнево-серым пестрым оперением. Сова. Сова – клан, погубленный больше тридцати лет назад…

Рыбка-Эсме изумленно моргает – и в мгновение ока случаются сразу две вещи.

Мир меняется – как будто сдвигается, – и теперь площадь вокруг нее безлюдна, но зато покрыта снегом. Это странно, потому что солнце по-прежнему светит в вышине, не жалея полуденного тепла, да и снег какой-то неправильный. Как будто… грязный.

А потом она понимает, что это никакой не снег.

И ее вышвыривает обратно в реальность.

* * *

В Огами они прибыли в полдень, когда жизнь в порту и окрестностях замерла, словно городок вымер. «Легкокрылая» встала у первого же свободного причала, и никто не подошел, чтобы узнать, откуда явились чужаки и что им здесь нужно. Сандер, старательно пряча лицо под капюшоном, выбрался из лодки и огляделся по сторонам.

Солнце маячило над головой, как навязчивое напоминание, что они потратили две трети отпущенного срока и вернуться в Росмер менее чем за сутки даже при попутном ветре едва ли возможно. Сандер гнал прочь эту мысль – от нее несло соленой гнилью.

– Ну? – спросил Ролан. – И что теперь?

Сандер вздохнул:

– Теперь мы идем искать этого Тако. Что же еще остается? Будем надеяться, что местные отнесутся к нам… ну хотя бы без враждебности.

«И не пожелают на всякий случай перерезать нам глотки».

Ролан вздохнул и кивнул – дескать, тебе и карты в руки.

На самом деле Сандеру хотелось свернуться клубочком в каком-нибудь темном и тихом месте и лежать там, пока его кровь не превратится в соленую воду. Но «Легкокрылая» была слишком мала, чтобы он смог на ней по-настоящему спрятаться, пока она пришвартована у причала, да и приказ – или все-таки просьбу? – Кристобаля Фейры и впрямь стоило выполнить. Если не ради капитана, то ради всех, кто пострадает, если Дух Закона сделает с ним… то, что сделает. Сандер боялся себе представить, что сейчас чувствует Эсме, не говоря уже про «Невесту ветра».

Да к тому же он знал, что еще не дошел туда, откуда дорога идет только назад.

А свернуть с нее в море можно в любой момент.

– Сперва проверим его дом, – решил Сандер, – а потом – таверну.

С домом, конечно, не повезло. Он по-прежнему стоял на том самом месте, о котором сказал Кристобаль, – в западной части городка, на отшибе, – но явно был необитаем, причем давно. Стены обросли ежевикой. Сквозь дыру в крыше тянулось небольшое дерево. Сандер все-таки вошел, чтобы убедиться наверняка, и через некоторое время вышел. Не говоря друг другу ни слова, они вернулись на пристань. Сандер остановился, огляделся, еще раз вспоминая все, что успел рассказать ему Кристобаль перед отплытием. Несомненно, их путешествие по городку – даром что улица выглядела безлюдной – успели заметить. Он понял, что допустил тактическую ошибку: стоило сперва поговорить с кем-нибудь, а уже потом демонстрировать, что в Огами их интересует вполне конкретный дом. Сандер преисполнился отвращения к себе, но потом стиснул зубы и, мысленно несколько раз повторив, что сделанного не воротишь, решил перейти ко второй части своего первоначального плана.

– Вон там… – Он взмахнул перепончатой рукой в сторону одного из зданий, чьи фасады были обращены в сторону моря. – …Я вижу что-то похожее на таверну. Сейчас мы ее навестим и спросим местных, знают ли они такого рыбака. Говорить будешь ты, потому что я… вряд ли вызову у них доверие. Веди себя ненавязчиво. Не спеши. Если мы их рассердим – окажемся в итоге не в Росмере, а в гостях у Великого Шторма с его крабами.

– Понял, – ворчливо ответил Ролан и почему-то покраснел. Он уже не раз доказывал свою отвагу, но в общении с незнакомцами робел как девушка. Сандер напомнил себе, что его товарищ очень молод и совсем неопытен – ведь до недавнего времени он был обычным рыбаком, пусть и удачливым владельцем очень проворной лодки.

Они взялись за дело. В безымянной таверне Ролан заказал обоим эля, который принесла, шмыгая носом, хмурая служанка, и какое-то время они сидели в самом темном углу, переговариваясь о пустяках. Потом Сандер притворился, что задремал, и Ролан пустился в самостоятельное плавание по залу.

Посетителей было немного. Компания рыбаков через три стола от того, за которым они устроились, чуть поодаль – два хмурых парня, похожих не то на приказчиков из какой-нибудь конторы, не то на портовых клерков, а в самом дальнем углу – мужчина лет шестидесяти, крепкий как бочонок, с длинными усами и трубкой, которой он и уделял все внимание. Ролан, конечно, пошел к рыбакам – и они, пусть и не сразу, его приняли.

Сандер сперва не слушал, о чем его товарищ говорит со своими новыми знакомыми, но наблюдал за клерками, продолжая притворяться спящим. Ему взбрело в голову, что они могут оказаться цепными акулами. Здравый смысл подсказывал, что заштатный городишко Огами слишком мал для постоянного присутствия имперцев, и те, скорее всего, наведываются сюда лишь раз в месяц, чтобы навести шороху среди местных контрабандистов, собрать с них дань и снова исчезнуть. В периоды дурного настроения он был склонен к навязчивым мыслям и знал об этом. Но еще он знал, что, пренебрегая собственной одержимостью, может упустить из вида истинный повод для беспокойства, и это еще сильнее сводило с ума…

– …Нет, я тут впервые, – донесся голос Ролана. – Но один знакомый капитан как-то рассказывал, что у него в Огами живет друг. Как же его… как же его по имени… а-а, вспомнил. Тако. Рыбак Тако. Не знаете такого?

Один из рыбаков поперхнулся пивом, другой громко закашлялся. Третий убрал руку со стола, и по тому, как оттопырился локоть, Сандер без труда понял: его ладонь легла на рукоять ножа. Вся компания напряглась и обменялась взглядами, от которых ему захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

– Нет, не знаем, – сказал рыбак постарше, с густой сединой в волосах. В голосе прозвучала сдержанная угроза, похожая на тихое рычание в горле пса, предупреждающее: ближе не подходи. – А зачем он тебе понадобился?

– Понадобился? Да не нужен он мне. – Ролан не испугался и довольно убедительно разыграл изумление. – Просто к слову пришлось. Подумал, вдруг повстречаю этого Тако – смогу потом передать весточку его другу Ристо.

– Ну да, ну да… – задумчиво проговорил Седой, разглядывая молодого моряка прищуренными глазами. Его товарищ продолжал держать руку на ноже. – Напомни-ка мне, откуда и куда вы с приятелем держите путь?

Ролан напомнил – рассказал, видимо, по второму кругу историю, которую специально для этой цели придумал для них Кристобаль, за сорок лет не позабывший ни единого из окрестных островов. Из этой истории выходило, что «знакомый капитан» очень стар и с рыбаком Тако водил дружбу давным-давно. Вспыхнувшая на миг тревога улеглась: Седой с товарищами опять заговорили с Роланом добродушно и весело, однако возвращаться к прежней теме было слишком опасно, и Сандер порадовался, что его друг этого не сделал.

А еще он вдруг отчетливо понял, что дальнейшие расспросы в таверне ни к чему не приведут, как и расспросы в других местах. Он что-то упустил в инструкциях Кристобаля… или они таили в себе что-то еще. Что-то такое, в чем они с Роланом играли далеко не первые роли. Как в Талассе, когда…

«Заткнись», – приказал он самому себе и посмотрел на Ролана.

Должно быть, его взгляд оказался весьма красноречивым, потому что молодой моряк под каким-то невнятным предлогом распрощался с рыбаками и вернулся за свой стол. Они мрачно уставились друг на друга.

– Меня радует одно, – очень тихо сказал Сандер. – Этот Тако, кем бы он ни был, до сих пор жив. Потому что иначе твои собутыльники не навострили бы уши – стоило тебе упомянуть его имя. Но… я не совсем понял, чего они испугались – того, что мы можем сделать с Тако, или того, что Тако сделает с ними из-за разговора с тобой.

– Кем должен быть старый… даже нет, древний рыбак, чтобы одно его имя так действовало? – проговорил Ролан таким же тихим голосом.

Эти слова подсказали Сандеру ответ, который все это время находился прямо у него перед носом.

Временами в буквальном смысле.

Он посмотрел на свою руку, держа ее под столом, моргнул и перевел взгляд на Ролана:

– Пойдем! Есть идея.

Ролан повиновался беспрекословно. Они расплатились, вышли из таверны, и Сандер повел товарища обратно к разрушенному дому. Он особенно не торопился, не прятался от взглядов – хотя, конечно, капюшона не снимал. Когда они приблизились к бывшему жилищу рыбака Тако, Сандер не стал снова входить в него, а отыскал за домом каменную скамью – капитан о ней упомянул – и сел. Зажмурился, подставив лицо солнцу, и подумал, что мог бы сидеть тут вечно.

– И что? – спросил Ролан. – В чем твоя идея?

– В том, что никто на этом свете не в силах разыскать в городке – пусть маленьком, но все же – рыбака, который сорок лет назад уже был немолод. – Он услышал возмущенно-растерянный возглас Ролана. Внутри потеплело от полузабытого чувства: ему стало смешно. – Погоди злиться, я еще не все сказал. Капитан послал нас за ним, да. Но не имел в виду, что мы его найдем.

– Искусай меня медуза, я ничего не понимаю.

– Это я должен был вас найти, крабья башка, – раздался новый голос. – И нашел.

Сандер открыл глаза.

Возле угла разрушенного дома стоял тот самый одинокий посетитель таверны, что сидел в дальнем углу, – пожилой лысоватый крепыш с длинными усами и трубкой, которая по-прежнему была у него в зубах. Он глядел из-под седых бровей так хмуро, словно обнаружил незваных гостей не просто у себя дома, а где-нибудь в святая святых – чулане с провизией или винном погребе.

– Н-ну? – продолжил он. – Говорите, Ристо вас прислал?

– Кристобаль Фейра, он же Кристобаль Крейн, – сказал Сандер, вставая. Теперь он смотрел на Тако сверху вниз, но рыбак ничуть не смутился и не спасовал. – Капитан «Невесты ветра».

– Знаю-знаю! – Тако вытащил трубку, переложил ее из правой руки в левую, затем снова сунул в рот. Она, как теперь заметил Сандер, уже совсем остыла. – Знаю все имена этого засранца с разными глазами! Чего ему надо от меня?

Моряки переглянулись.

– Ему нужна помощь, – мягко проговорил Сандер. – Это связано с историей вашего знакомства. Он не рассказал мне подробностей, но… завтра в полдень росмерский Дух Закона будет судить его за убийство Лейста Крейна. И только один человек может выступить свидетелем с нашей стороны.

Тако моргнул, потом прищурил глаза. Прищур был нехороший.

– А-а, ну да. Человек. Магусу понадобилась помощь человека-человечка-человечишки, ты смотри-ка. – Рыбак перевел дух и оскалился – трубка выпала и разбилась о камни, но он этого даже не заметил. – Где был твой капитан последние десять лет? Десять, таран ему в зад, лет?! Я ждал вестей, я думал, он погиб! Неужто этому медузьему сыну так трудно было навестить хоть разок старого друга? – Сандер набрал воздуха, сам не зная, что собирается ответить, но Тако еще не закончил. – Чтоб ему Великий Шторм руки вырвал, клешни вставил! Чтоб его жемчужница сожрала! Чтоб он…

– Так, хватит! – воскликнул Ролан, удивив Сандера. – Ты поедешь с нами в Росмер или нет? Если нет – так и скажи, но не оскорбляй моего друга, иначе мне придется начистить тебе рыло. Я до сих пор этого не сделал только потому, что ты старый.

– Ишь ты, какой конек морской прискакал, – с ухмылкой ответил Тако. – Да я тебя восьмеркой завяжу, если пасть не захлопнешь. Хочешь проверить? Валяй, проверяй.

– Ну держись… – Ролан ринулся вперед, но Сандер успел его схватить.

От резкого движения с головы матроса-музыканта слетел капюшон. Ролан краем глаза увидел это, и его пыл мгновенно угас. Сандер с содроганием понял, что выглядит, должно быть, еще хуже, чем представлял себе все это время. В груди у него заныло, и опять повеяло соленой гнилью. Он не слышал знакомых звуков, которые грозили окончательно лишить его присутствия духа, но это лишь вопрос времени…

Тако шумно выдохнул и принялся хлопать себя по карманам в поисках трубки. Сандер лишь теперь заметил, что рыбак босиком, а его рубаха и брюки словно бессчетное множество раз намокли и пропитались солью, а потом высохли на солнце. Это была одежда утопленника.

Увидев наконец-то свою трубку – разбитую, валяющуюся на камнях, Тако пробормотал ругательство и, подойдя к скамье, где перед этим успел посидеть Сандер, тяжело на нее плюхнулся. Матрос-музыкант, помедлив, сел рядом. Поднял руку, чтобы надеть капюшон, потом перевел дух и снова ее опустил. Поздно.

Ролан покачал головой и отошел, не желая садиться рядом. «Кажется, – подумал Сандер с мрачным удовлетворением, наперекор ноющей боли в сердце и неумолимому ощущению краха, что поднималось со дна колодца, – он начинает понимать».

– Ну что… – проговорил Тако совсем другим тоном. – Будешь уговаривать.

– Буду, – подтвердил Сандер. Боль не утихала. – Кристобаль – мой друг.

– Пустые слова. У магусов не бывает друзей.

– Он – другое дело. И еще он спас мне жизнь.

– О, это и впрямь другое дело. – Рыбак тихонько рассмеялся, но совсем не веселым смехом. – Между спасенным и спасителем все устроено особым образом, и дружба тут совершенно ни при чем. Ты ему обязан и хочешь вернуть долг – только и всего.

Сандер вспомнил пролив Сирен и Талассу.

– Я уже вернул. Теперь я просто хочу ему помочь.

– Да? Значит, ты сам вызвался сюда приехать? Или он тебе приказал?

– Он… – начал Сандер и осекся. «Он послал меня, потому что больше не мог послать никого другого. Он послал меня, потому что знал – так больше шансов на успех». Знать бы еще, в чем именно Фейра разглядел эти шансы. – Послушай, я могу лишь повторить то, что уже сказал Ролан. Если не хочешь отправиться с нами в Росмер – скажи «нет», и всё.

– Вы не успеете вернуться в Росмер к завтрашнему полудню, – злорадно сообщил Тако. – Дух Закона казнит приговоренных сразу же, так что зачем вам возвращаться? Ты, малый, – он повернулся к Ролану, – сам себе хозяин и вовсе не обязан плясать под дудку пройдохи Ристо. Ну а ты, братец…

Сандера передернуло.

– Я тебе не брат, – глухо сказал он.

– А ты, братец, – продолжил Тако, словно не услышав, – прекращай маяться дурью и ступай туда, где тебя уже заждались. Ты ведь держишься за сушу даже не одним пальцем – одним ногтем. Я это вижу, меня не обманешь! Ну неужели тебе охота терпеть такие мучения? Ради чего?

И действительно, ради чего?

Сандер застыл, перебирая в памяти все, что случилось с ним за последние шесть лет – ведь только эти годы своей жизни он по-настоящему помнил, – и в особенности за последние десять месяцев. Он вспомнил Эсме и Амари, пролив Сирен и Эрдана на далеком острове Зеленого великана, черную тварь на акведуке и черные фрегаты в гавани Каамы, лживую Эверру и жуткую Облачную цитадель. Сколько событий… И, казалось бы, он не был бесполезен и кое-кому даже помог, но если сейчас он исчезнет, навсегда уйдет в море – кто это заметит? Нет, не так: что это изменит? Ведь Тако прав: им с Роланом теперь ни за что не успеть в Росмер к завтрашнему полудню, даже если ветер будет попутным, даже если свидетеля не вызовут в самом начале заседания, даже если… Они не успеют – и всё тут. Вернуться, чтобы увидеть рыдающую Эсме? От этой мысли стало больно, и Сандер отчетливо понял, что предпочитает оказаться где-нибудь в ином месте, потому что умрет от невозможности ее утешить.

А умирать не хотелось.

И тут внезапно он услышал звук…

~

…Тихую щемящую ноту, которая прозвучала издалека. Он даже не знал, что на таком расстоянии связь по-прежнему действует; он два дня ее не ощущал и лишь теперь понял: соскучился.

Безумно, немыслимо, до нелепости сильно соскучился.

– Ради корабля, – сказал он вслух и удивился уверенности, с которой это прозвучало. – Ради «Невесты ветра».

Все замерло.

Сандеру показалось, что он больше не слышит ни шума прибоя, ни шороха ветра в листве дерева, проросшего сквозь крышу, и ежевики, оплетающей развалины. Осталась только отлично знакомая ~песня~, которую он знал с первой ноты до последней и мог сыграть на сирринге, если бы только попросили. Он закрыл глаза и окунулся в эту песню как в море, но она не была такой соленой и горькой, как морская вода. Она была сладкой и чистой, не знающей лжи и предательства, не умеющей ненавидеть. Только любить. Как и он сам.

Рядом что-то зашуршало.

– Идем, – проговорил Тако. – Чего расселся? Времени мало.

– Времени мало, – повторил Сандер. – Ты же сам сказал: мы не успеем. Так оно и есть. Какой смысл торопиться…

Что случится с «Невестой», когда Кристобаля не станет? Она оборвет канаты и уйдет в море, а росмерцы посмелее бросятся ее ловить. Совершенно бессмысленное занятие – ведь взрослый фрегат, в отличие от малька, не засунешь в загон, чтобы демонстрировать всем, кто подозревает, что способен быть навигатором, – но в таких случаях мало кто мог устоять перед искушением. Он должен, он обязан оказаться рядом, потому что иначе она останется там в полном одиночестве.

– Идем! – сварливо проворчал Тако. – Мальчишка, дурак, разбаловал матросов. – Сандер открыл глаза и увидел, как старый рыбак смотрит в сторону моря с очень странным выражением лица. – Думаете, ваша лодочка быстроходная? Да вы понятия не имеете, что такое настоящая скорость, салаги.

* * *

Когда она пришла в себя…

Когда выплакала все слезы…

Когда отказалась сперва от обеда, а потом и от ужина…

Солнце повисло над пылающим горизонтом и город притих в ожидании ночи, когда Эсме, повинуясь странному порыву, пришла в библиотеку Рейнена Корвисса, где в большом кресле, повернутом в сторону балкона, сидел Кристобаль Фейра.

Она обошла кресло и встала перед ним. Феникс запрокинул голову и закрыл глаза; лицо осунулось и потемнело от смертельной усталости. От его одежды слегка пахло гарью, но Эсме не видела подпалин. Зато воротник выглядел так, словно сильно намок, а потом кое-как высох прямо на теле.

Он чуть повернул голову в ее сторону, но не открыл глаз.

Съежившись и обхватив себя за плечи, она замерла, не зная, что сказать.

– Ее звали Лара, – тихим и безжизненным голосом произнес феникс, не меняя позы. – Лара Соффио.

– Клан Совы, – так же тихо сказала целительница.

– Да. Мы познакомились чуть больше тридцати лет назад – в тот самый год, когда капитан-император уничтожил ее семью. Как именно нас свела судьба… неважно. Это была одна из тех причудливых случайностей, которые преследуют меня с детских лет. После первой встречи мы надолго расстались, но я ее искал, где только мог, и в конце концов нашел. И снова потерял. За двадцать пять лет наши пути пересеклись всего-то семь раз.

Он замолчал, и Эсме вдруг поняла, что выносить это молчание еще тяжелей, чем слова.

– Какой она была?

– Похожей на птицу… – ответил Кристобаль с мучительной нежностью, от которой у нее заныло в груди. – Непостижимой. Погруженной в себя. Свободной. Совы, они… у них был очень странный дар. Все знают, что совы были этакими ходячими библиотеками, но мало кому известно, что они и впрямь могли переносить свое сознание в некое воображаемое книгохранилище, проводя там столько времени, сколько захочется, тогда как в реальном мире все занимало лишь доли секунды. Иногда больше, если им так хотелось. – Он тяжело вздохнул и, наклонившись вперед, спрятал лицо в ладонях. – Однажды она сказала, что может превратить секунду в вечность. Что не боится смерти, потому что ее душа и разум навсегда останутся в… во Внутренней библиотеке, как она это называла. Неважно, что случится с телом, – разум уничтожить нельзя. По поводу души… ее существования как такового… мы не пришли к согласию.

Эсме закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.

– После гибели клана Лара стояла на распутье, – тихо продолжил феникс, – и в каком-то смысле я повлиял на ее выбор. Я напомнил ей о книге… запрещенной книге, посрамляющей капитана-императора. Оказалось, в ее Внутренней библиотеке хранится много других запрещенных книг, и она занялась их восстановлением и печатью. Для утонченной аристократки, которой Лара была в то время, она справлялась с этим хорошо. Без преувеличения, изумительно справлялась. Постепенно у нее появились помощники, друзья и ученики, и то, что началось как месть одной магессы, единственной уцелевшей птицы из Совиного Гнезда, превратилось в настоящую подпольную организацию. Они называли себя Книжниками.

– Я про них слышала… – прошептала Эсме. – Они погибли.

– Да. – Что-то зашуршало: она открыла глаза и увидела, что Кристобаль встал и подошел к балкону. Он опирался одной рукой о стену и смотрел наружу, как будто пытаясь разглядеть там что-то очень важное. – Это случилось семь лет назад. Я был далеко, и я… опоздал.

Эсме вновь увидела мысленным взором площадь, так похожую на одну из тейравенских, но заваленную грудами седого пепла, меж которыми свободно гулял ветер. За миг до того, как люди впереди перестали загораживать обзор, – она поняла, что за помост там высится.

Это был эшафот.

На котором только что обезглавили троих приговоренных.

– Я искала доказательства. – Голос внезапно сел, и ей пришлось откашляться. – Доказательства того, что… Фениксов огонь не взрывает, а испепеляет. Но теперь я не знаю, что делать с этой находкой. Она слишком огромна, чтобы…

«…чтобы предъявить ее в суде».

– Четыреста восемьдесят два, – сказал Кристобаль невпопад.

– Что?

– Четыреста восемьдесят два, – повторил он. – Столько человек погибло в Лэйфире. Выжившие готовы были поверить, что их поразил молнией сам Великий Шторм, – ведь никто не мог предложить другого объяснения. Чуть позже имперские служаки придумали историю о взрыве на складе звездного огня, потому что о казненных Книжниках заговорили как о святых слугах Заступницы, которые несли свет знания в народ и погибли из-за ложного обвинения… Ходили и другие истории. Даже странно, что ни в одной из них почему-то не упоминаются фениксы.

– Я… – начала Эсме и замолчала, растеряв все слова. Сглотнула слезы. – Все б-бесполезно, да?

Кристобаль наконец-то повернулся к ней, но не сделал и шага навстречу. Она ожидала увидеть глаза, горящие алым, но в них не было даже искры. Они потускнели и словно погасли.

– Все правильно, – тихо сказал он. – Если завтра нам не удастся разобраться в случившемся и доказать, что я невиновен – если я невиновен! – то меня покарают не за Лейста, а за Лэйфир. В ином случае… – Он вздохнул. – Великий Шторм придумает для меня другое наказание.

Она крепче обняла себя за плечи. В просторной библиотеке было прохладно, но холод в душе Эсме словно шел изнутри. Как будто она начала превращаться в лед…

В какой-то момент она осознала, что сидит в кресле, а Кристобаль склонился над нею, упираясь руками в подлокотники. Лицо феникса было так близко, что она чувствовала его дыхание.

– Раз уж сегодня вечер правды, – со странной интонацией проговорил он, – я готов рассказать тебе все. Если, конечно, ты сама этого хочешь.

«Не рассказывай ей о том, что случилось, Велин, она меня не простит».

Эсме судорожно вздохнула.

– Ч-что на самом деле п-произошло с моими родителями? – спросила она запинаясь. – Расскажи мне все, без утайки. С начала.

Кристобаль медленно опустился на пол перед креслом, скрестив ноги и глядя на нее снизу вверх с совершенно непроницаемым лицом.

– Начало ты знаешь, – спокойно заговорил он. – Как мы познакомились с твоим отцом, как я возвращался… Как впервые увидел тебя, когда тебе было шесть. Все это время я не задавал Бартоло никаких вопросов о том, как он жил раньше, кем были его родители, и уж подавно не интересовался прошлым твоей матери – Леоны. Я даже не знал ее девичьей фамилии. Ах, прости… ты наверняка ее тоже не знаешь. Кадья. Леона Кадья. Ее родители, рыбаки, погибли во время одной из последних эпидемий жемчужницы на острове, когда ей не исполнилось и года; воспитали ее эльгиниты, они же научили шить. Она прославилась как искусная швея уже в пятнадцать лет и вскоре вышла замуж за твоего отца. Но об этом я узнал не от Бартоло – он боялся собственного прошлого, поэтому говорить предпочитал только о настоящем и будущем. – Кристобаль немного помолчал, глядя в сторону. – Вскоре после того, как Эйдел Аквила стал повелителем Тейравена, вблизи от острова Нараи – тебе это название ни о чем не скажет, но находится он примерно посередине пути из Облачного города в твой родной город, – так вот, вблизи от Нараи «Невеста ветра» взяла на абордаж торговый фрегат. Неожиданно для всех на борту обнаружился важный пассажир: курьер с письмом, адресованным тейравенскому наместнику. Я взялся его читать из чистого любопытства, не намереваясь ввязываться в дело, имеющее отношение к капитану-императору, но написанное застало меня врасплох… причем по двум причинам. Из письма следовало, что в Облачном городе каким-то образом раздобыли свидетельства о романтической истории, которая приключилась примерно тридцать лет назад между Марцио Амальфи, главой клана Буревестника, и молодой девушкой из Тейравена. Эта романтическая история закончилась рождением ребенка – девочки, которая, как утверждал написавший это послание чиновник из Управления тайных дел, осталась сиротой после вспышки жемчужной болезни, выросла среди эльгинитов и стала известной в городе мастерицей. Все имена были зашифрованы, и даже о том, что речь идет о Верховном Буревестнике, я догадался, скажем так, по косвенным признакам. Я расспросил курьера…

Эсме вздрогнула всем телом – и Кристобаль умолк. Потом он продолжил, словно ничего не случилось:

– …Но мало что смог из него вытянуть. По его словам, выходило, что кто-то в Облачном городе очень сильно интересуется этой девочкой, то есть – на тот момент – уже молодой женщиной, а если у нее есть дети, особенно сыновья, то и ими тоже. Он не смог объяснить почему. Наверное, сам не знал. Эйделу предписывалось во всем разобраться и отправить незаконнорожденную дочь Марцио вместе с предполагаемыми потомками в Облачный город.

Честно признаюсь: я попытался выкинуть эту историю из головы. Чего только не узнаешь в море… Но она не отпускала, грызла меня, и в какой-то момент я стал просыпаться по ночам, размышляя о загадочной незнакомке из Тейравена. Я вспоминал всех, с кем виделся, когда приезжал в гости к твоему отцу, и у меня перед глазами постоянно возникал образ твоей матери, твоей тихой и скромной матери, которая всегда что-то шила – даже сидя вместе с нами у камина и смеясь над нашими шутками, в любое время дня и ночи и в любую погоду. Однажды она мне сказала со смехом: «Иголка приросла к моим пальцам!» – и я это запомнил. Она так любила ткани, что я старался привозить их в подарок. Однажды нашел на рынке Лагримы зеленый шарф, об истинной ценности которого торговец не имел ни малейшего понятия. Я-то знал – у моей матери когда-то был такой же. Ну вот. Да. У меня возникла навязчивая мысль: а вдруг это письмо – про Леону, жену Бартоло? По возрасту сходилось, но ведь возраста недостаточно…

В конце концов я отправился в Ниэмар и обратился там к неким людям, умеющим очень быстро передавать сообщения между островами. Их услуги стоили немалых денег, но меня совсем замучила бессонница, и я готов был заплатить за помощь в разгадке этой тайны. То, что я узнал благодаря им, меня не обрадовало.

Прежде всего, теперь не было никаких сомнений в том, что моя догадка справедлива: в письме действительно говорилось о твоей матери, Леоне Кадья, по мужу Занте. На этот раз мне назвали имена. Персона из Облачного города – как я теперь понимаю, то ли Кармор Корвисс, то ли Рейго Лар – желала, чтобы в столицу империи привезли ее сына. Да, к тому моменту им уже было известно, что у Леоны двое маленьких детей. «Почему сын? – думал я. – Зачем им нужен сын?» Но в конце концов все встало на свои места… Понимаешь, в последние века существования клана Буревестника их прорицательский талант почему-то в два раза чаще проявлялся у мужчин. И… – Он вздохнул. – Те люди, которые помогли мне с получением сведений, намекнули, что это дело как-то связано с магией полужизни. Я начал догадываться, что замыслил автор письма.

И еще – за отдельную плату – те же самые осведомители подсказали мне, где искать фрегат, который в тот момент вез Эйделу еще одно письмо – с более подробными указаниями, как поступить с твоей матерью и братом. И с тобой. Я бросился на перехват, но ветер и волны были недружелюбны. Мы шли за тем фрегатом по пятам, не в силах догнать, и почти у самого Тейравена разминулись – его унес на запад сильный шторм, и я прикинул, что в самом худшем случае он доберется до порта спустя сутки.

Кристобаль снова замолчал. Потом подался вперед и осторожно взял Эсме за руку, которая лежала на коленях ладонью вверх. Держа ее одной рукой за запястье, как держат что-то очень хрупкое и изящное, кончиком указательного пальца другой провел по линии, пересекающей ладонь.

Она сжала руку в кулак.

– Но чего я не знал, – продолжил он ровным голосом, покорно отпуская ее, – так это того, что упущенный мною фрегат вез не второе письмо с инструкциями, а третье. Второе Эйдел уже получил и успел подготовиться: он опутал твоего отца сетью долгов, настроил против него соседей, обвинил в пособничестве пиратам… насколько я знаю, эта версия так и осталась общепризнанной, и ты сама в нее поверила. Он хотел сделать так, чтобы никто не задавал вопросов, когда вы все исчезнете или умрете. За вашим домом следили, и, когда я там появился, наместник – небезосновательно – решил, что его вот-вот обыграют и надо действовать. Я допустил очередную ошибку, покинув дом всего на полчаса из-за какой-то ерунды. Когда мы с Велином увидели дым и прибежали обратно – спасать твоих родителей и брата было уже поздно.

От слез у Эсме перед глазами стоял туман.

– Что там произошло?

– Я не могу сказать наверняка… – ответил Кристобаль со вздохом. Теперь он сидел, скрестив ноги и уронив голову на руки. – Видимо, они пришли, чтобы забрать твоего брата и убить всех остальных. Ты спряталась на чердаке, и, поскольку им надо было действовать очень быстро, тебя не стали искать, а подожгли дом. Вряд ли кто-то думал, что найдется человек – ну, или не человек, – способный войти в пламя. Я тебя вытащил и отдал Велину. Потом… – Он посмотрел на нее исподлобья. – Потом я пошел к Эйделу. Я проник в его покои, и у нас состоялся разговор. Он не видел моего лица, не узнал моего имени, однако я был достаточно красноречив для того, чтобы десять лет тебя и Велина не трогали. Но ничто не длится вечно, к сожалению. К тому же Эйдел все эти десять лет потихоньку вел свое расследование и собирал по частям собственную головоломку – он ведь отлично понимал, что обычному головорезу в маске не одолеть магуса из клана Орла.

– Почему ты не увез меня и Велина в другой город?

– Целительские снадобья, Эсме. Все это время Велин получал их исключительно через моих людей, пусть даже сам не всегда это понимал. Обращаться в гильдию было слишком опасно – рано или поздно там узнали бы о его связях с пиратами. – Он помедлил, потом прибавил с тенью былой дерзости: – Да, я с самого начала знал, что ты не захочешь остаться в Ламаре, поэтому бессовестно врал тебе на эту тему. Старшие целители в гильдии тесно связаны с щупачами, и… словом, это очень опасно. Я решил, что вам лучше остаться в Тейравене, потому и не убил Аквилу, а запугал его. Я многого не предусмотрел.

– А что случилось с…

Она не смогла произнести имя.

– С твоим братом, Паоло. – Кристобаль провел рукой по лицу, ненадолго задержав ее у рта. – Увы, тут я мало что могу рассказать. Я потерял его след почти сразу. Я думал… думал, что он мертв. Но последние три года я… мы все… знали его под именем Змееныш. Кармор и Рейго пробудили в нем прорицательский дар, пробудили ужасной ценой. Паоло оказался сильнее и вышел за пределы той формы, которую они для него определили, пусть и не сразу, пусть и ненадолго. Его ненависть ко мне была совершенно справедлива. Я обещал, что помогу вам всем, – но не помог. Мне нет оправданий.

Он замолчал. Это был конец исповеди.

Эсме шмыгнула носом и попыталась вытереть слезы. Сообразив, что вытирает щеки кулаком, посмотрела на свои руки и увидела, что они сжаты до побелевших костяшек, до боли в ладонях, куда вонзились ногти. Пальцы как будто свело судорогой, и она с трудом сумела их разжать.

Кристобаль по-прежнему смотрел на нее снизу вверх и чего-то ждал. Она придвинулась к краю кресла, потом сползла на пол и встала на колени рядом с ним, не сводя с него взгляда и чувствуя, как учащается ее дыхание. Он потянулся к ней и замер, как замирают на безопасном расстоянии от огня.

Она протянула руку и провела кончиками пальцев по его лицу, от виска до подбородка. Он закрыл глаза и, кажется, перестал дышать.

– Больше никаких тайн, – сказала Эсме, не узнавая собственного голоса, – таким он сделался низким и хриплым. – Больше никаких…

* * *

Она грезит.

Палубы ее пусты – те трое, что остались, все еще сидят в одной из городских таверн, вспоминают товарищей и пьют. Она одна – и она грезит. Стены кают ходят из стороны в сторону, раскрываются как бутон розы, тают; становятся то мягче перезрелого фрукта, то тверже хрусталя; отращивают шипы и длинные мясистые лозы, которые вяло ползают туда-сюда, словно пьяные змеи в поисках добычи. Она одна – и это хорошо. Сейчас она слишком растеряна, чтобы как следует владеть собой и беречь тех, кто ей небезразличен.

В ней просыпаются глубинные инстинкты, о существовании которых она раньше лишь догадывалась. Ее паруса меняют цвет, из зеленых делаясь алыми, потом черными и снова зелеными, но солнце уже село, стало темно, и никто этого не замечает, даже стражники на причале.

По ее могучему телу пробегает рябь. Она беспокойно ворочается у причала.

Грезы, ах грезы… О далеких мирах, которых она никогда не видела собственными глазами. О мощных течениях в бескрайнем Океане, где нет воды. О существах, для которых нет названия ни в языке людей, ни в языке магусов.

Это закончится. Потом. Позже.

А пока что она грезит.

* * *

– И что мне с этим делать? – спросил Айлантри, когда Вира вручила ему большую стеклянную банку, в которой плавала плоская серая рыба. Стоило сосредоточиться на рыбе, как тяжелая сумка начала сползать с плеча, и молодой ворон чуть не выронил банку.

– Берешь ее за хвост. Присоской шлепаешь ему на шею, чуть ниже основания черепа, – объяснила воронесса, не моргнув глазом. – Старайся, чтобы было ровней, вдоль позвоночника, но если не получится – не страшно. Потом, когда они наиграются, снимешь ее, чуть надавив вверх… Впрочем, это Фейра сделает сам, у него вчера хорошо вышло.

Птенчик-в-очках невольно позавидовал ее спокойствию.

– Ты не боишься, что сегодня все ваши эксперименты закончатся? – спросил он против собственной воли. Обычно они с Вирой не беседовали на отвлеченные – или не совсем отвлеченные – темы. Она приказывала ему или не замечала его. Но, конечно, после того, как Рейнен их столкнул, все обязано было измениться.

Воронесса моргнула, пожала плечами. Они стояли вдвоем посреди ее лаборатории, и здешний воздух вдруг показался Айлантри как никогда спертым, душным. Мертвым. Ему не хватало ветра – или хотя бы сквозняка.

– Разве что-то изменится, если я испугаюсь?

– Нет, но… – Айлантри покачал головой. Он забыл, с кем разговаривает. – Ладно. Прости… я должен идти.

– У тебя в запасе еще четверть часа, – возразила Вира. У нее всегда было отменное чувство времени. – Даже если ты будешь не идти, а еле тащиться, все равно успеешь на пристань. Итак, ответь на мой вопрос: что изменится, если я – или ты – если мы испугаемся того, что, может быть, и не наступит?

Айлантри досадливо вздохнул, чувствуя, как приливает краска к щекам. Поправил очки – эти, новые, сидели хуже тех, которые он разбил позавчера на причале, когда «Невеста ветра» ударилась об него с такой силой, что чуть не разрушила.

– Ничего, – сказал он твердо. – Но людям и магусам одинаково свойственно бояться таких вещей. Ты же…

Вира посмотрела на него сверху вниз, но без обычного высокомерия, а так, словно увидела впервые. Сегодня воронесса была в простом темно-синем платье; ее распущенные черные волосы волной падали на спину.

– Об этом почти никто не знает, – негромко проговорила она, – но мы с Каэром… – Так звали одного из тех воронов, которые ушли с нею исследовать Подвал и не вернулись обратно. – …Спустились не на три этажа ниже изведанных, а на четыре. В каком-то смысле. Мы нашли лестницу, ведущую вниз. То странное место выглядело как комната чуть меньше этой, однако мы не смогли дойти до последней ступеньки, потому что пол постоянно отдалялся от нас. Сперва мы решили, что столкнулись с каким-то миражом, зрительным обманом, но… все было слишком реальным. Мы шли и шли, а пол все отдалялся и отдалялся. Это длилось почти час. Мы испугались – скажем прямо, поддались панике, – только когда повернули обратно и увидели, что потолок ведет себя так же. Мы застряли посреди той жуткой лестницы, но никакое чудовище не явилось, чтоб сожрать тех, кто нарушил его покой, – вообще ничего не происходило. Никаких посторонних звуков – только наше сбивчивое дыхание и наши торопливые шаги. В какой-то момент… – Она ненадолго замерла, глядя прямо перед собой с каменным лицом. – В какой-то момент Каэр закричал и спрыгнул с лестницы. Я слышала его удаляющийся крик, но тот звук, что раздается при падении тела на камни, так и не прозвучал. Не знаю почему. Потом я бегала по лестнице то вверх, то вниз, кричала… и в конце концов упала без сил на ступеньки. Я лежала на спине и смотрела на потолок, который от меня удалялся. Понимаешь? Я была неподвижна, но он все равно удалялся, словно само мое присутствие его отпугивало. Как и пол. Я поняла, что умру там, на ступенях, – и эта мысль странным образом меня успокоила. Мое сердцебиение замедлилось, дыхание успокоилось, я закрыла глаза – а потом открыла, и мне показалось, что потолок стал ближе. Как будто я была камнем, брошенным в озеро, и волны вокруг меня постепенно – очень медленно – успокаивались. У меня появилась идея… – Она замолчала, шагнула ближе. Ловким движением сняла с Айлантри очки, примерила, хмыкнула. Он стоял не шевелясь и ждал, что последует дальше.

– Хочешь знать, что я сделала? – шепотом спросила Вира, приблизив лицо к его уху. – Я перестала бояться. Я оставила на той лестнице свой страх, Птенчик. Мне пришлось потратить на это немало времени – целую вечность, наверное, – но я смогла. И тогда потолок перестал удаляться. Он был близко – мы не дошли и до середины лестницы. Я видела и пол, я могла бы спуститься, чтобы осмотреть тот этаж, но мне… сделалось все равно. Я встала, поднялась по ступенькам и ушла оттуда навсегда. Конец истории.

Айлантри попытался сглотнуть, но во рту и горле пересохло.

– Что это была за лестница? – тихо и хрипло спросил он.

– Ее там не было, – беззаботно ответила Вира и снова надела ему на нос очки. Взмахнула пальцами, словно изображая, как что-то разлетается в разные стороны. – Там были озеро и камень. Я и Каэр. Я и мой страх. Я ушла, страх остался. Или наоборот? Лети, Птенчик, теперь тебе и впрямь пора. Скажи Фейре, что завтра я жду его с рассветом, – у меня в запасе еще осталась пара фокусов.

Конечно, о том, чтобы Фейра сам поднялся на борт корабля, речь не шла. По решению Духа Закона он находился под присмотром Рейнена – и Айлантри, – но это подразумевало, что ему надлежит оставаться на росмерской земле. А палуба «Невесты ветра», как и любого другого фрегата из чужих краев, не была ее частью.

Вопреки ожиданиям молодого ворона, Пламенный Князь махнул рукой и сказал, что ему все равно, а для новых экспериментов так даже лучше. Айлантри нахмурился, разглядывая Фейру сквозь очки. Феникс определенно не боялся суда и того, что могло за ним последовать, но выглядел задумчивым и каким-то… отрешенным.

«Что с ним такое?»

Когда на причале появился Рейнен, выгнал блюстителей и уставился на Фейру блестящими от нетерпеливого ожидания глазами, Айлантри понял, в чем дело: феникс погас. Находясь рядом с ним, молодой ворон больше не ощущал всем нутром гул огромного костра, способного испепелить что угодно, не видел в его разноцветных глазах огненные отблески. О да, он погас. Но все-таки в нем не было страха. Скорее, наоборот: он излучал спокойную уверенность – уверенность горы, уверенность бескрайнего морского простора – в том, что…

В чем?

«Он смирился, – с внезапным ужасом подумал Айлантри. – Он готов принять вердикт, он вовсе не уверен, что свидетеля привезут вовремя или что я сумею как-то ему помочь. О Заступница! И что же мне теперь делать?..»

Тяжелая сумка опять начала сползать с его плеча.

…Строго говоря, он кое-что уже сделал. Поиски в архивах оказались небесплодными, хотя принесли не совсем те плоды, на которые Айлантри рассчитывал, решив доказать, что в башне Лейста Крейна действительно был запас звездного огня, способный превратить всю постройку в груду обугленных камней. Накануне, читая и перечитывая запись в регистрационном журнале, он почувствовал озноб. За скупыми строчками, приоткрывающими завесу одной тайны, лежала другая – куда более существенная. Воображение подбрасывало разгадки одна другой причудливее и опаснее, и Айлантри невольно взмолился Заступнице: «О Пресветлая, пусть завтра свидетель прибудет вовремя!»

Но теперь, глядя на слишком спокойное лицо Фейры, он понял: не стоит на такое рассчитывать.

– Ну что ж, приступим, – сказал Рейнен с таким радостным видом, словно позабыл, что должно было случиться в полдень. Словно это его совершенно не касалось.

Фейра посмотрел на Айлантри и изогнул бровь.

Опустив сумку на доски причала, молодой ворон с неприятной ему самому неуклюжестью засучил рукав и сунул руку в стеклянную банку. Серая ремора не стала увиливать, а сама ткнулась ему в ладонь носом, заставив на миг испугаться – вдруг пристанет, что тогда? Молодой ворон выругал себя за малодушие. Ничего особенного с ним не случится, потому что эта рыба теперь настроена только на Фейру. Только ему она позволит управлять тремя фрегатами вместо одного.

В душе всколыхнулась тоска, о которой он как будто бы давно позабыл.

Ухватив ремору за хвост, Айлантри выполнил все по инструкции Виры и даже сумел, как она и просила, расположить уродливую морщинистую нашлепку на теле реморы точно вдоль хребта Фейры с выступающими позвонками. Феникс тихонько охнул, пошатнулся – и утренняя прохлада на миг сменилась чем-то вроде полуденного тепла.

– ~Зеленоглазая~,– негромко сказал он, стоя с закрытыми глазами, совершенно неподвижно. – И ~Душа бунтарки~. Ты нарочно выбрал фрегаты с такими поэтичными именами?

Рейнен рассмеялся, довольный.

– Первое испытание пройдено! – объявил он, не утруждая себя ответом. – Теперь очередь за вторым. Дай им приказ отойти от причала, и пусть покажутся где-нибудь неподалеку, так, чтобы мы их увидели.

– Это будет небыстро, – ровным голосом сказал Фейра.

– Полдень еще нескоро, – парировал Рейнен, и снова на его лице не дрогнул ни один мускул. – Действуй. Мы подождем.

Феникс отошел к краю причала, прошелся вдоль него, а потом сел неподалеку от морды своего фрегата, свесив ноги. Под волосами было видно, что по телу реморы пробегают судороги. Интересно, как она дышит? Раз уж Вира теперь видит в нем не просто кукушку в очках, надо будет расспросить ее, как именно изменили этих рыб. Может, ему даже позволят сунуть нос в рабочие заметки…

Тут Айлантри попалась на глаза сумка, лежащая на причале, и он вздрогнул, проснулся. Нет… не время для исследований. Если только не считать таковыми копание в прошлом, которым он занимался весь вчерашний день.

– Ты что-то узнал? – тихо спросил Рейнен.

Айлантри посмотрел на старейшину, гадая, что ему можно рассказать…

– Нет, молчи, – продолжил Верховный Ворон. – Это твоя битва, ты должен справиться сам. Никто не поможет тебе в этом деле, Айлантри. Мне жаль, но рано или поздно каждому приходится выйти одному против врага.

– Враг там будет не один, – мягко напомнил Птенчик-в-очках.

Рейнен покачал головой:

– Твой враг, мой мальчик, не Бален, не Крейн и уж точно не Дух Закона. Имя твоему врагу, как бы пафосно это ни звучало, – несправедливость.

Вместо ответа Айлантри с горечью рассмеялся.

– Да-да. Зря ты смеешься. Вот скажи мне: виновен феникс или нет?

В вопросе явно крылся подвох, но Айлантри не смог понять, в чем именно он заключается, поэтому ответил откровенно:

– Это нельзя исключить. Он забыл все, что тогда случилось, и сам допускает, что мог стать причиной смерти Лейста Крейна, пусть даже по неосторожности. Фениксов огонь – опасная штука…

– Ах, Айлантри. Давай попробуем еще раз. Виноват ли феникс в случившемся или нет? Не спеши отвечать, подумай.

Птенчик-в-очках покосился на старейшину. Рейнен стоял от него слева, и утреннее солнце освещало уродливый шрам на его правой щеке. У Фейры на правой щеке тоже был шрам, но совсем другой – узкая белая полоса на загорелой коже, вот и всё. Отметина не уродовала феникса, в отличие от той, которую носил Рейнен. Временами правая и левая стороны лица старейшины выглядели так, словно принадлежали разным магусам. Айлантри вдруг пришло в голову, что Рейнен принял его в качестве своего секретаря, хотя любой другой ворон отказался бы взять в помощники неполноценного магуса, над которым втайне насмехается весь клан. Но старейшина его взял и ни разу не обидел за все недолгое время службы. Может, потому, что и сам был несовершенным магусом, пусть даже никто не отваживался об этом говорить ни ему в лицо, ни за спиной?

Но мысли, постыдные мысли никуда не девались…

– Это напоминание, – сказал Рейнен, глядя вдаль. Он каким-то образом догадался, о чем думает Айлантри. – Однажды я совершил страшную ошибку, из-за которой погибло множество людей и магусов. Последствия этой ошибки неизгладимы, и я решил, что неправильно было бы избавиться от следов, которые она оставила на моем теле. – Он приложил ладонь к щеке, как делал время от времени, словно пряча шрам. – Моя вина от этого меньше не стала, разумеется.

Ошибка? Множество магусов? Шрам появился у Рейнена задолго до рождения Айлантри, и Птенчик-в-очках – как и все прочие вороны – понятия не имел, при каких обстоятельствах это случилось. Он знал по рассказам старших, что Верховный Ворон куда-то уехал, – в том, куда именно, согласия не было, – и вернулся с изуродованным лицом. Мало кто осмелился расспрашивать могущественного старейшину о случившемся, а немногие смельчаки ответа не получили.

– Меня не покарали за то, что я сделал, – продолжил Рейнен тем же ровным голосом, не убирая руку от щеки. – Но я сам себя караю каждую секунду вот уже сорок лет.

Айлантри уставился на него, с трудом вынудив себя не разинуть рот. Как же такое могло случиться? Предположим, и впрямь погибло много магусов из-за какого-то неправильного решения Рейнена; но неужели не нашлось того, кто обратился бы к Духу Закона, чтобы восстановить справедливость? Божество могло вселяться и в других воронов, так что ничего парадоксального не случилось бы. Но его не покарали. Не покарали.

Значит, наказание понес кто-то другой, потому что…

– Даже если у меня нет доказательств невиновности Фейры, – медленно проговорил Айлантри, – это еще не значит, что у Балена и Крейна есть неопровержимые доказательства его вины.

– Но что-то у них есть.

– Да. Их главный свидетель – сам Крейн. Но… он не видел предполагаемого убийства. Не мог видеть – ведь башня горела. Все, что он сумеет рассказать, будет иметь к делу… косвенное отношение.

«Как и найденные мною улики».

Рейнен кивнул и перевел взгляд с горизонта на своего секретаря:

– Мне жаль, что у нас не получилось поговорить об этом раньше. Но ты справишься. Я в этом совершенно уверен.

Айлантри молча кивнул и, подобрав с причала сумку, снова надел ее на плечо.

* * *

У нее три тела.

Теперь она этого не боится. Три тела, и у капитана – две густые тени, которые умеют разговаривать и движутся не в унисон с ним или даже друг с другом. Это странно, однако за свою жизнь, не такую уж долгую для фрегата, она повидала столько странных вещей, что не удивляется. Раз ~он~ говорит, что так надо, – значит, ей остается только согласиться.

Но еще страннее то, что происходящее почему-то кажется… правильным. Словно так и должно быть. Словно это уже было. Не с ней, конечно, – с ней такого совершенно точно не случалось. И все-таки само ощущение себя как части-большого-целого, ячейки некоей сети, что пока мала, но может разрастись, охватив множество других фрегатов, кажется естественным, как мачта. Как абордажный крюк. Как глаз. И почему она раньше не чувствовала, что неполна?..

Впрочем, нет: по-настоящему неполна она была вчера вечером, когда на какое-то время потеряла ~его~ посреди своих грез. Она знала, что ~он~ не умер и ~его~ нить не прервалась, – но странным образом ~он~ был с нею не весь. Она понимала, что происходит: такое уже случалось не раз, но никогда прежде – с такой силой. Как будто ее капитаном вдруг сделался чужак, причем не магус и не человек, а нечто иное. Потом все стало как обычно, и только в глубине ~его~ души она теперь чувствовала угрызения совести.

Они еще поговорят об этом.

А пока что у нее три тела, и, повинуясь ~его~ приказам, она плывет налево, направо, ускоряется и замедляется, открывает и складывает паруса, выпускает абордажные крючья. Ее команда снова велика – гораздо больше, чем бывало раньше, – и движется так слаженно, что девять средоточий ее разума, переполнившись силой, сияют с неимоверной яркостью. ~Он~ это видит и щурит разноцветные, как у нее самой, глаза, улыбается тепло и почему-то грустно.

– Он~ хочет что-то сказать, но не находит нужных слов. А ей слова не нужны.

У нее три тела, и пока что – в эту секунду, в этот миг – все хорошо.

* * *

За полчаса до полудня они прекратили эксперименты, заставившие все живое в гавани замереть и с восхищением уставиться на два корабля, которые двигались так слаженно, что даже непосвященный понимал: ими управляет единый разум.

Фейра снял с загривка ремору, морщась и бормоча ругательства, бросил в подставленную банку, но сам не спешил вставать. Рейнен подошел к нему и сел рядом на краю причала.

Айлантри отошел, чтобы отправить ремору обратно Вире Корвисс вместе с одним из блюстителей, и вскоре вернулся. Ворон и феникс по-прежнему сидели молча и рассматривали «Невесту ветра», которая безмятежно покачивалась на волнах, закрыв глаза.

Птенчик-в-очках кашлянул.

Никакого эффекта.

– Скоро полдень, – сказал он. – Нам пора.

– Я вспоминаю тебя мальчишкой, – проговорил Рейнен, не обращая никакого внимания на своего секретаря. – Вспоминаю тот день, когда впервые тебя увидел, и тот, когда мы расстались… если бы я тогда знал, как надолго…

– Я вспоминаю тот день, когда поджег твою комнату для гостей, – тихо ответил Фейра. – Казнь дяди Алэно застала меня врасплох. Даже сейчас больно думать о том, как мне тогда досталось. Подумать только, сорок лет прошло. – Он бросил взгляд на ворона, который сидел ссутулившись. – Я думал, что не выживу. Каждая новая… вспышка огня внутри была как маленькая смерть. А потом я чувствовал себя так, словно создан из пепла.

– Ты и выглядел созданным из пепла, – сказал Рейнен и снова коснулся правой щеки. – Мальчик с серым лицом и потухшими глазами… Я думал, климат Сармы пойдет тебе на пользу. Я правда так думал.

– Ты ни в чем не виноват, – мягко проговорил феникс, и ворон почему-то вздрогнул. Он повернулся, и Айлантри от изумления приоткрыл рот: он никогда не видел, чтобы старейшина на кого-то смотрел с такой жуткой смесью мольбы и надежды. Он перевел дух, явно собираясь что-то сказать Фейре, и…

…Превратился в Духа Закона.

Высокое и костлявое божество, на котором мантия старейшины болталась как на вешалке, поднялось и, тряхнув пегой гривой, уставилось на Фейру непроницаемыми глазами. Его тонкие губы были плотно сжаты, бледное лицо напоминало маску. Он поднял руку, указывая на феникса длинным пальцем, увенчанным желтым изогнутым когтем, и исчез, словно никогда и не появлялся на причале.

Фейра на миг застыл, а потом усмехнулся и впервые за долгое время посмотрел на Айлантри:

– Что ж, ты прав. Нам пора.

В глубине его разноцветных глаз мелькнули едва заметные алые искры.

Спустя три дня о присутствии Фейры в Росмере и о суде над ним узнали, наверное, даже рыбы. Весь город гудел еще накануне вечером, а в полдень возле здания суда собралась огромная толпа. Айлантри это предусмотрел, и они с фениксом отправились к входу для прислужников, где их уже ждала предупрежденная заранее целительница в сопровождении Нии. Но с полным залом зрителей он не мог поделать ровным счетом ничего.

Фейра не утратил присутствия духа, увидев зал. А целительница растерялась.

– Почему их так много? – прошептала она, застыв на месте. Ее лицо сделалось белым как снег. – Я не сумею туда войти.

Айлантри не успел ничего сказать, как Фейра без единого слова взял девушку под руку и повел внутрь, словно это был не зал суда, а храм Эльги. Чувствуя себя не защитником, а свидетелем на свадьбе, секретарь старейшины пошел следом за странной парой. Он видел, как собравшиеся на них смотрят, и слышал, что они говорят. «Если он настоящий, он может призвать пламя и освободиться в любой момент…» – «Да, но тогда от нас не останется даже горстки пепла – и ты в это веришь?» – «Вот посмотрим!» – «Погляди, погляди – это та самая целительница, что сбежала из Тейравена. Ну и рисковая баба…»

По приказу Айлантри для Эсме приберегли место в первом ряду; поодаль, у стены, он увидел знакомые лица – трое моряков с «Невесты ветра», считая грогана, пришли поддержать своего капитана. Вид у них был мрачный.

Айлантри и Фейра добрались до своих мест как раз вовремя – обвинитель и свидетель обвинения уже были готовы к началу, а через несколько секунд возник на своем месте и Росмерский Судия, чье лицо было по-прежнему непроницаемо.

Зал громко ахнул и затих.

– Мы начинаем! – провозгласил Дух Закона. Он едва приоткрыл рот, но его голос раскатился под сводами зала суда словно гром. Воцарилась такая тишина, что даже сквозняк, казалось, крался на цыпочках. – Слушается дело об убийстве алхимика Лейста Крейна, обвиняемый – глава клана Феникса, Пламенный Князь Кристобаль Фейра. Вызывается главный свидетель – капитан Таллар Крейн.

Свидетель обвинения поднялся и со свойственной большинству магусов грацией спокойно прошел на помост, расположенный справа, где его могли увидеть все собравшиеся. Обвинитель, толстяк Бален, напустил на себя подобающую торжественность и начал задавать вопросы: сначала предусмотренные регламентом, затем – те, что относились непосредственно к делу.

– Кем вы приходитесь убитому?

– Племянником. И, поскольку у него не было ни жены, ни детей, а родителей я потерял еще во младенчестве, Лейст стал мне отцом, а я ему – сыном.

Бален удовлетворенно кивнул, бросив быстрый взгляд на зрителей. Им он уделял даже больше внимания, чем Судии. Приближался первый критический момент. Айлантри навострил уши.

– Расскажите, – попросил Бален, – при каких обстоятельствах вы познакомились с обвиняемым.

Таллар Крейн вздохнул, на его безупречном лбу появилась глубокая морщина.

– Когда этот маленький магус появился в доме Лейста Крейна, я был в отъезде, – начал он. – За несколько месяцев до этого я поступил в Университет в Ниэмаре, и у меня начались занятия. Лейст не любил писать письма, поэтому я не знал, что происходит в Сарме. Меня поджидал сюрприз – новый… жилец.

– Жилец? – переспросил Бален.

– А как его еще называть? – Таллар пренебрежительно пожал плечами. – Сначала я и вовсе решил, что это слуга. Мальчишка лет двенадцати, тощий и измученный, похожий на больного волчонка. Неразговорчивый, строптивый. Он помогал Лейсту с домашними делами, убирал, ходил на рынок, но все делал так, словно оказывал моему приемному отцу большую честь. И как только Лейст это терпел! Я пытался выспросить, откуда взялся этот странный приживала, но безуспешно. А потом, однажды ночью, он поджег чердак башни. И все встало на свои места.

– Позвольте вас прервать, – встрял Бален. – Это важно. Вы можете рассказать об этом случае в подробностях?

Таллар кивнул:

– Мы проснулись среди ночи от запаха дыма, которым заполнились комнаты второго и третьего – жилых – этажей башни. Лейст без лишних слов взлетел по лестнице на чердак и выволок оттуда своего, хм, помощника. После чего велел мне быстрее тащить ведро песка.

– Что было дальше? После того как пожар потушили?

– Я пристал к Лейсту с расспросами. Я понимал, что в произошедшем таилась некая странность, потому что Лейст не держал дома свечей – он пользовался краффтеровскими светильниками.

Айлантри вздрогнул и невольно положил руку на старую папку, которую вытащил из своей сумки и положил на широкие перила, ограждавшие помост. В ноздри ему ударил резкий запах архивной пыли.

«Краффтеровские светильники. Дорогие и безопасные».

– То есть пожар случился по какой-то другой причине, – продолжил Таллар. – Не молния же в нас ударила! В конце концов Лейст все мне рассказал… Мне кажется, он хотел с кем-то поделиться этой тайной, и рано или поздно она бы всплыла… Он поведал мне, – Таллар слегка повысил голос и подался вперед, словно не желая упустить ни капли зрительского внимания, – что этот диковатый мальчишка – не кто иной, как последний выживший из рода Феникса!

Хотя все и так прекрасно знали, кого именно обвиняют в убийстве, по залу все равно прокатилось восторженное «ох!». Таллар выдержал театральную паузу, после чего продолжил.

– По словам Лейста, мальчика ему передал какой-то высокопоставленный магус, чьих приказов невозможно ослушаться, и велел беречь до тех пор, пока за ним не придут его посланцы. Имя этого ворона Лейст мне так и не открыл, и я до сих пор не знаю, кого благодарить за столь… ценный подарок. – Лицо Таллара исказила весьма красноречивая гримаса. – Пожар на чердаке был не первым – поначалу, еще до моего возвращения, в доме каждый день что-то вспыхивало – стоило мальчишке выйти из себя, а случалось это часто. Поэтому Лейст старался держать его снаружи, давал ему поручения в городе. Но это было днем. А ночью он спал и временами во сне терял контроль над своими силами. Лейст потому и поселил его на чердаке – там нечему было гореть, кроме тюфяка с соломой. Следовало мне уже тогда догадаться, что молодой феникс унаследовал от своего отца не только огненный дар, но и огненное безумие.

Айлантри вскочил еще до того, как воздух вокруг Фейры сделался горячим, словно он превратился в раскаленную печь.

– Существование огненного безумия не доказано, – громко заявил молодой ворон. – В суде надлежит говорить о фактах, а не о слухах.

– Возражение принято, – бесстрастно проговорил Судия. – Капитан Крейн, рассказывайте лишь то, что видели и пережили.

– Да, достопочтенный, прошу прощения, – ответил Таллар Крейн с преувеличенным смирением. Айлантри усилием воли справился с гневом: наверное, если бы он мстил за смерть близкого спустя столько лет, то и сам не удержался бы от эмоций, от дешевого театра. – Через два дня после пожара на чердаке мой опекун и мальчишка сильно повздорили. Я не слышал начала ссоры, но из того, что донеслось до моих ушей, сделал вывод, что была испорчена какая-то ценная книга – испорчена, опять-таки, огнем. Лейст сказал, что напишет письмо… тому магусу, который навязал ему воспитанника, и попросит что-то предпринять. Мальчик, услышав эти слова, закричал, что запрещает ему так поступать. Что никуда не уедет, останется здесь. Поздновато спохватился… – Судия угрожающе нахмурился, и Таллар вскинул руки, изображая смирение. – Еще через три дня случилась катастрофа. Рано утром я ушел в город по делам, а спустя несколько часов услышал жуткий взрыв – его услышали все жители Сармы, коих Заступница не обделила ушами. Я сразу понял, что это башня взлетела на воздух. Так оно и вышло на самом деле. Когда я туда примчался, обломки полыхали, и никто даже не смог к ним приблизиться. Мы просто стояли и смотрели, бессильно скрежеща зубами… – Он замолчал, и Айлантри показалось, что это было первым ненаигранным проявлением чувств. – Потом, разбирая завалы, мы нашли останки тела взрослого мужчины, но не обнаружили даже намека на тело подростка. Люди говорили, что взрывом его разорвало на части, что он сгорел дотла, но я-то знал о нем больше остальных. – Таллар опять ненадолго умолк. Его красивое лицо было мрачным как грозовая туча. – Много лет спустя я узнал, что некий наглый пират присвоил фамилию моей семьи. Его имя… Я сразу же понял, что это не совпадение, и три дня назад, оказавшись с этим пиратом лицом к лицу, сразу же его узнал.

– То есть, – сказал Бален, – в этом зале находится тот, кто убил вашего приемного отца?

– Да, – с готовностью ответил Таллар Крейн.

– Покажите нам его, – попросил Бален.

Вместо ответа Таллар выпрямился и протянул руку, указывая на Кристобаля Фейру. Феникс встретил этот жест мрачной ухмылкой, а Айлантри посмотрел в окно – снаружи ярко светило полуденное солнце, – и с тоской подумал, что пора бы уже и объявиться тому свидетелю, за которым его подзащитный послал друзей в Огами.

Если, конечно, они могли кого-то там отыскать спустя столько лет…

– У защитника есть вопросы? – спросил Судия.

Фейра посмотрел на него и беззвучно проговорил:

– Тяни время.

Краем глаза Птенчик-в-очках видел лицо Эсме: совершенно белое, с кулаком у рта. Целительница как будто уже видела казнь, а не суд.

– Да, достопочтенный, – сказал Айлантри, выпрямляясь. Просто удивительно, до чего четко и уверенно прозвучал его голос, ведь внутренне молодой магус дрожал от страха. Таллар уставился на него вороньим взглядом – холодным, жестоким. Айлантри выпрямился и упрямо выставил подбородок. Этот взгляд был ему знаком гораздо лучше, чем кому-либо еще. – Господин Крейн, вы с большой уверенностью утверждаете, что Лейста Крейна убил мой подзащитный, хотя сами не видели, как это случилось.

– Того, что я видел и слышал, мне хватает, – сказал Таллар, не сдержав ухмылки.

– Но вы не видели убийства, – не отступил Айлантри. – Вас не было рядом. Разве взрыв в башне не мог случиться по какой-то другой причине?

Таллар недовольно нахмурился:

– По какой еще другой причине?

– Протестую, ваша честь! – заявил Бален. – Защита пытается вынудить главного свидетеля сделать за нее всю работу.

– Принято, – коротко ответил Судия.

– Хорошо… – медленно проговорил Айлантри и замолчал, подбирая нужные слова. От этих слов зависело слишком многое. – Чем занимался Лейст Крейн? – Увидев недоумение в глазах Таллара, он пояснил: – В чем заключались его научные исследования?

Теперь настал черед главного свидетеля задумчиво умолкнуть и покопаться в памяти – всю свою предыдущую речь он произнес так бойко, словно и впрямь готовился к выступлению, как актер. До той поры, пока тикали часы и оставалась возможность, что свидетель Фейры – каким-то чудом – появится, Айлантри это не беспокоило.

– Он изучал птиц, – наконец сказал Таллар, настороженно глядя на Айлантри.

– А поточнее? – спросил молодой ворон, сохраняя каменное лицо.

– О какой точности идет речь и какое отношение это имеет к его убийству? – прорычал Таллар. – Я отказываюсь отвечать на вопрос!

Бален открыл рот, видимо собираясь возразить, но Айлантри его опередил.

– Я всего лишь хотел узнать, – начал он медленным и спокойным голосом, – чем именно занимался Лейст Крейн. Наблюдение за птицами – прекрасное занятие. Оно предполагает изучение тех мест, где они гнездятся. Бывают очень, очень интересные случаи. Росмерские серокрылы, например, обитают в скалах, но гнезд не вьют – поэтому яйца, которые они откладывают, с одной стороны чуть вытянуты. Чтобы не падали с камней. – Кто-то в зале хихикнул. Таллар Крейн продолжал сверлить Айлантри взглядом, и молодой ворон почти физически ощутил, что еще чуть-чуть – и ему больше не позволят испытывать терпение участников процесса. Он сказал: – Лейст Крейн когда-нибудь рассказывал вам подобные истории?

– Нет, – мрачно ответил Таллар.

– А про миграцию птиц рассказывал? Про кольцевание?

Таллар покачал головой:

– Скажите это вслух, пожалуйста.

Главный свидетель посмотрел на обвинителя – тот пожал плечами.

– Нет, не рассказывал.

– Но он занимался изучением птиц, – напомнил Айлантри. – Вы в этом уверены?

– Да, уверен.

– К чему вы клоните, защитник? – тщательно скрывая неприязнь, спросил Бален. – Возможно, ваш опыт в таких делах не позволяет понять, что…

– Я лишь хотел проверить, – сказал Айлантри все так же медленно, – знал ли господин Таллар Крейн, что в башне его приемного отца хранится звездный огонь.

Он не задал вопроса, и это ненадолго огорошило обвинителя и главного свидетеля. Они переглянулись, и Таллар еле заметно покачал головой. Он не знал? Он не хотел отвечать?

– Это ваши домыслы, – заявил Бален.

– Так в башне не было огня? – тотчас же спросил Айлантри, на этот раз не стараясь говорить медленно.

Бален и Таллар снова переглянулись.

– Не было, – сказал Таллар.

– Вы уверены? – не унимался Айлантри.

– Совершенно уверен, – ответил Таллар с изрядной долей презрения. – Он ведь был моим отцом, пусть и приемным. Я хорошо знал, чем он занимается.

Птенчик-в-очках перевел дух.

– Да, Лейст Крейн был вашим приемным отцом, – проговорил он громко и четко, чтобы слышали даже столпившиеся у входа в зал. И медленно, разумеется. – Но еще он был магистром третьей ступени посвящения и находился с кем-то из высокопоставленных магусов – как вы сказали? Таких, чьи приказы обязательно выполняются? – в достаточно близких отношениях, чтобы тот поручил ему неимоверно важное дело. Не будем углубляться в политическую подоплеку этого события, но то, что дело важное, понимают все присутствующие, верно? – Айлантри помолчал, ощущая всей кожей, как внимание зрителей перетекает от главного свидетеля обвинения к нему. Раньше, оказываясь у всех на виду, он чувствовал себя так, словно окунулся с головой в ледяную воду, но сейчас… Сейчас он как будто подставил лицо теплым солнечным лучам. Странно. И ведь при этом он не перестал бояться, и поджилки у него по-прежнему тряслись. – Он вел исследования в уединении, но достаточно близко от Росмера. Не означает ли это…

Айлантри посмотрел на Фейру и осекся. Феникс следил за ним с интересом и легкой тревогой, которая заставила молодого ворона вспомнить о времени. Он взглянул на большие краффтеровские часы у входа в зал: половина первого! А кажется, прошла целая вечность.

И свидетеля по-прежнему нет.

«Тяни время».

– Не означает ли это, – снова произнес Айлантри, правой рукой сжимая старую папку, – что на самом деле его исследования были сами по себе очень важными и – как это нередко случается – связанными со звездным огнем?

Таллар Крейн подался вперед, будто желая прыгнуть через ограждение помоста и кинуться на Айлантри. Бален быстро проговорил:

– Протестую, достопочтенный Судия. Опять домыслы.

Гнев Таллара был не таким уж беспочвенным: в словах Айлантри слышался намек на то, что Лейст прятал в своей башне одну из черных машин – устройств, которые для воронов давным-давно смастерили ласточки. Они использовались для некоторых вещей, связанных с магией полужизни, – для усиления воздействия, для его модуляции. Безумер, с помощью которого черные фрегаты «настраивали» на волну трупохода, был из их числа. Фактически Айлантри во всеуслышание заявил, что подозревает Лейста в запрещенной деятельности. Даже не глядя на присутствующих в зале воронов, он мог представить себе их лица и слова, которыми они обменивались со смесью негодования и смятения. Обычные люди, конечно же, ничего не поняли.

Впрочем, на самом деле никто ничего не понял. Айлантри в очередной раз машинально сжал свою папку.

– Принято, – сказал Судия. – Защитник хочет что-то добавить?

– Сейчас – нет. – Айлантри перевел дух. – Но позже я представлю… некоторые важные улики.

Бален усмехнулся, явно считая, что защитник блефует. Таллар Крейн взглянул на Айлантри с подозрением, а потом перевел взгляд на Фейру и опять едва не выпрыгнул за ограждение, чтобы ввязаться в драку.

«Такая ненависть. Как же она не сожгла его, пылая столько лет?..»

Молодой ворон снова взглянул на часы, втайне надеясь увидеть возле главного входа суматоху, которая говорила бы, что появился их свидетель. Но все шло по сценарию, определенному Баленом и Крейном: никто не мешал представлению.

Таллар Крейн завершил свое выступление. Айлантри напрягся – неужели момент настал? Он не хотел предъявлять вот так запросто свой главный и единственный козырь, он чувствовал, что еще не время…

Но тут обвинитель невольно сыграл ему на руку, сообщив, что хочет зачитать показания умерших свидетелей. Оказалось, сорок лет назад Таллар Крейн обошел всех соседей, и трое из них согласились рассказать о случившемся в письменном виде. Дух Закона в ответ на это вскинул бровь; никто точно не знал, каким образом он определяет, виновен ли человек или магус в преступлении, которое ему вменяли, но принято было считать, что воронье божество чувствует ложь. Однако ложь изреченная и ложь записанная – не одно и то же, и если эти письменные показания не соответствовали истине, а он их учтет…

– Читайте, – разрешил Судия. – Я оценю по достоинству.

Это можно было понимать как угодно.

И тем не менее благодаря затее Балена их надежда на свидетеля все-таки не угасла. Айлантри велел себе сосредоточиться: может, прочитанное и не повлияет на Духа Закона, который руководствуется какими-то своими, одному ему известными правилами, но зато они могут настроить зал против Фейры.

Он посмотрел на Фейру, но тот глядел на Таллара прищурив глаза, и уголок его рта изгибался в чуть заметной кривой усмешке. Молодой ворон повернулся к залу и посмотрел на Эсме, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Целительница чуть успокоилась, хотя ее лицо по-прежнему было белее мела. Она ничего вокруг не видела, кроме своего капитана.

«Я один, – с горечью подумал Птенчик-в-очках. – Впрочем, как всегда».

Он принялся внимательно слушать и в нужных местах задавал вопросы, желая подчеркнуть, что рассказы людей, которые были знакомы с Лейстом Крейном и его воспитанником – или учеником, или кем они друг другу приходились, – можно истолковать не только в пользу обвинения, но и в пользу защиты. Подросток был молчалив – означало ли это, что он замыслил недоброе против ворона-алхимика? Ведь на самом деле прошло совсем немного времени с той поры, как он потерял семью. Мудрено ли стать молчуном? Подросток был строптивым, упрямым – да, но ведь он вырос не в деревне на берегу моря, а во дворце, о великолепии которого до сих пор ходят легенды.

И так далее…

Айлантри весь вспотел и перестал видеть и слышать все, что не относилось к делу. В его голове звучал голос Балена, зачитывающий показания умерших свидетелей, а перед глазами мелькали листы из папки, которую он продолжал держать перед собой. Где-то в глубине разума ворочались тревожные мысли. А если не получится? Если не сработает? Если Дух Закона решит, что эти письма из прошлого правдивы, а его находку сочтет неважной?..

– Где свидетель? – прошипел он Фейре, когда Бален сделал короткую передышку, чтобы выпить воды. – Куда ваши люди подевались? Может, они вообще утонули по пути в Огами, и мы зря их ждем?

– Нет, – так же шепотом ответил Фейра и постучал по лбу полусогнутым пальцем. – Вообще-то они приближаются к Росмеру. Нужно еще немного времени.

Айлантри чуть не застонал от странной смеси досады и облегчения.

– Сколько?

– Час, – безжалостно ответил Фейра. Айлантри закатил глаза. – Придумай что-нибудь, ворон. Я могу только поджечь занавеску, но это вряд ли сыграет нам на руку.

Птенчик-в-очках с сомнением взялся за папку, потянул за шнурок. Интуиция подсказывала, что еще рано, но разве у него был выбор? Если только…

Мысль оказалась простой как медный грош – даже странно, что она не пришла ему в голову раньше.

Айлантри открыл папку и, поправляя очки, уронил их – уронил не на помост, а за ограждение, поэтому они упали с большой высоты на каменный пол. Вероятность, что стекло разобьется, была достаточно велика, хоть и небезусловна. Но в этот раз судьба оказалась на его стороне.

Если бы Бален и Таллар были фениксами, они бы точно испепелили Айлантри взглядами, когда он сошел с помоста, поднял разбитые очки и поднес к лицу, изображая, словно видит куда хуже, чем на самом деле. Впрочем, у него и впрямь потемнело в глазах от страха, что ничего не выйдет.

– Достопочтенный Судия, – сказал он громко, не поворачиваясь к «трону» Духа Закона. Просто удивительно, что голос не подвел. – Простите меня за неловкость, но… без очков я почти слеп. Мне нужна запасная пара. Разрешите послать за ней слугу?

С тех мест, где сидели вороны, послышались сдавленные возгласы. Айлантри с трудом сдержал горькую усмешку: ну, разумеется, всем до единого было известно о его плохом зрении, все до единого видели, что он носит очки. Однако магус, публично признающийся в своих изъянах, по-прежнему был для них чем-то немыслимым, чем-то… крамольным.

Где-то в глубине души он с ними соглашался.

– Разрешаю, – сказал Дух Закона. – Но не тяните с этим.

Он знал, конечно, о свидетеле – ведь об этом знал Рейнен. И все же просьба Айлантри была законной, пусть даже устроенное им представление балансировало на грани ярмарочного фарса. Он перевел дух, повернулся к Ние, сидевшей рядом с Эсме, и кивком велел ей отправиться за очками – за третьей, последней парой, что лежала в ящике его стола. Пусть девушка и проворна, добежать до особняка Рейнена и вернуться она сумеет не менее чем за четверть часа. А потом… потом все будет зависеть от того, насколько убедительным окажется его выступление.

И медленным. И от того, насколько оно окажется мед-лен-ным…

Айлантри вернулся на помост и с тяжелым вздохом встал рядом с ограждением, прижимая папку к груди. Фейра повернулся к нему, словно желая что-то сказать, но тут к нему подбежала Эсме, воспользовавшись тем, что на время перерыва зрители получили некоторую свободу действий. Они обнялись, и феникс зарылся лицом в волосы целительницы – обоих явно не заботило, что за ними наблюдает столько народа.

Птенчик-в-очках отвернулся и закрыл глаза. На самом деле запасные очки ему вовсе не требовались: он столько раз перечитал содержимое папки, что помнил все наизусть. Да там и нечего было запоминать – так, несколько слов. Непонятных несведущим, но очень-очень важных.

* * *

Они приближаются.

Она это чувствует.

Скоро людей на борту станет больше.

Гораздо больше, чем думает ~он~.

* * *

Ния прибежала через двенадцать минут, совершенно выдохшись, но сияя от удовольствия. Айлантри не выругал ее даже мысленно – у него на это не было сил. Надев очки, он посмотрел сперва на Эсме и Фейру – целительница и феникс с огромной неохотой разжали объятия, и она вернулась на свое место, – а потом на Духа Закона. Божество справедливости без единого звука подняло обе руки, и зал, в котором во время перерыва сделалось шумно, снова притих.

Айлантри открыл папку, перевел дух и собрался было заговорить, но его опередил Бален. Обвинитель, пряча ухмылку, обратился к Духу Закона:

– Достопочтенный, у меня просьба. Принимая во внимание, что обвиняемый растерян и разгневан, что может понять по его напряженному лицу даже ребенок, я хочу попросить вас применить к нему особые меры не перед оглашением приговора, как было решено ранее, а прямо сейчас.

Зал испуганно зашумел: люди и магусы, явившиеся на суд из любопытства, лишь теперь поняли, что находятся в серьезной опасности, и кто-то даже вскочил, собираясь как можно скорее покинуть помещение. Айлантри тихонько ахнул и повернулся к Фейре. Лицо у феникса было каменное, бледное, а в глазах плясали предательские искорки. Их взгляды встретились.

– Мы не можем протестовать, – беззвучно проговорил молодой ворон. – Нас неправильно поймут.

Пламенный Князь медленно закрыл глаза и кивнул.

И они не стали протестовать. По приказу Духа Закона два блюстителя принесли все необходимое, и фениксу сперва завязали глаза полосой плотной черной ткани, а потом – обмотали запястья и кисти рук веревкой так, чтобы он не смог пошевелить даже мизинцем. Наблюдая за этим, Айлантри вдруг отчетливо осознал то, чего ему не рассказывали наставники на уроках истории: он понял, каким образом поступали цепные акулы с мятежными фениксами, чтобы обезопасить собственные шкуры, – и его едва не стошнило.

Феникс выпрямился и замер словно изваяние, прижав к груди связанные руки. Видимая часть его лица сделалась серой как пепел.

– Продолжайте, защитник, – сказал Дух Закона.

Айлантри с тоской подумал, что теперь и впрямь остался один против всех.

Но куда деваться?..

Он перевел дух и начал:

– Достопочтенный Судия! Мой подзащитный не скрывает, что не помнит ничего о случившемся в тот роковой день в башне алхимика Лейста Крейна, который приютил его после гибели всех остальных членов семейства Фейра. Он, однако, не сомневается в том, что не мог причинить вред магусу, проявившему такую доброту. Произошедшее для него – загадка… – В зале зашумели, и Айлантри пришлось повысить голос. – Да, загадка. Которую он за эти сорок лет так и не сумел разрешить сам. Возможно, – тут Айлантри в который раз открыл свою папку и перебрал несколько листов, что в ней лежали, – ему не хватало моей помощи.

Он поправил очки и посмотрел на Судию. Лицо Духа Закона было, как всегда, непроницаемым, но самое главное – он молчал. Молчал и ждал, что скажет Айлантри.

Бален набрал воздуха в грудь, словно собираясь выдвинуть протест, но передумал и с кривой ухмылкой махнул рукой. Он был совершенно уверен, что молодой защитник не сможет привести ни единого довода в оправдание Фейры, особенно теперь, когда обвинению удалось так наглядно продемонстрировать опасность феникса для окружающих.

– Итак, что мы знаем? – продолжил Айлантри, чувствуя, как нарастает невесть откуда взявшаяся уверенность в себе. В каком-то смысле даже лучше, если не на кого полагаться. Проще оценить свои силы и шансы. – Башня взорвалась, и это видел и слышал почти весь городок. Какая сила могла привести к такому? Мог ли это быть только и исключительно Фениксов огонь? Нет, разумеется. Если что-то подобное случится сегодня, мы все, даже не зная деталей, с уверенностью скажем: дело в звездном огне. Но почему, скажите на милость, эта катастрофа сорокалетней давности не могла случиться из-за него же?

– Потому что его там не было, – сказал Таллар Крейн негромко, но его многие услышали. Айлантри бросил взгляд на сидящих в зале воронов и по их лицам понял, что они догадались, куда он клонит. – Точнее, мы не можем узнать наверняка, был он там или нет, – встревожившись, оговорился Таллар.

– Увы, господин Крейн, вы ошибаетесь, – проговорил Птенчик-в-очках, выбирая среди бумаг нужную. Тон его голоса сделался спокойным и размеренным; он чувствовал себя как учитель перед классом. – Возможно, потому, что сами предпочли военную карьеру и никогда не занимались алхимическими исследованиями. Я и сам-то ими не занимаюсь всерьез в силу объективных причин… – Он небрежно взмахнул рукой, указывая на свои глаза, и виновато улыбнулся. – Но мне известно, что есть способ достаточно точно определить, был ли у того или иного алхимика звездный огонь. И даже в каком количестве.

Он продемонстрировал залу лист из регистрационного журнала.

– Это ведомость Огненной палаты. Огненная палата, господин Крейн, заведует распределением самой ценной в нашем мире субстанции и делает это со всей присущей нашим с вами соплеменникам скрупулезностью. Они ведут журналы, в которых записывают, кому, сколько и когда выдали. Принято считать, что это совершенно бесполезный труд – до сих пор, насколько мне известно, эти записи никому ни разу не пригодились, и их засунули в самый дальний угол самого нижнего этажа архива. Записи… Очень просто и очень логично, не правда ли? Так просто, что об этом можно взять да и забыть. Этого можно не заметить, как я не замечаю какой-либо мелочи, пока не надеваю очки.

В зале захихикали. Определенно, не магусы.

Бален и Крейн сблизили головы и принялись яростно шептаться. Айлантри решил дождаться их реплики. Он предугадывал ход их мыслей и не сомневался, какие слова вот-вот прозвучат.

И не ошибся.

– Даже если Лейст Крейн взял в Огненной палате некоторое количество звездного огня, – проговорил Бален, тщательно взвешивая каждое слово, – с какой стати мы должны предполагать, что маленький сосуд с этим веществом привел именно к взрыву, от которого башня превратилась в руины? Я бы еще поверил в вашу теорию, если бы речь шла о пожаре…

– Маленький сосуд, – повторил Айлантри. – Маленький. Послушайте, господин Бален, что я сейчас вам прочитаю. – Он прочистил горло и, памятуя о театре с очками, поднес лист поближе к носу. – Первый день одиннадцатого месяца три тысячи сто девяносто третьего года. Лейст Крейн, выдано на руки три малуса… – «Малусами» назывались шарообразные сосуды из темного стекла, помещавшиеся в ладони взрослого мужчины. – Три малуса, господа.

Со стороны сидящих в зале воронов раздался шум. Кто-то вскочил – Айлантри не успел разглядеть кто, потому что его сразу же усадили на место соседи. «Интересно, – рассеянно подумал Птенчик-в-очках, – кого им сейчас больше хочется заткнуть?»

– Я объясню всем несведущим, что малусы содержат эссенцию – то есть высококонцентрированный звездный огонь, который потом разбавляют с помощью специальных примесей. Одного малуса форту средней величины хватит, чтобы отбить атаку пиратских кораблей тремя-четырьмя залпами всех пушек. Нашим пушкам, конечно, потребуется больше, и все-таки три малуса по любым меркам – довольно много. Однако это еще не конец моего рассказа.

Все замерло. Айлантри показалось, что он слышит гулкие удары собственного сердца и шум крови, текущей по венам.

– Вот еще четыре записи из журналов Огненной палаты за предыдущие два года. – Он вытащил из папки оставшиеся листы и не глядя протянул их Балену. – В общей сложности Лейст Крейн на протяжении трех последних лет своей жизни взял из хранилища шестнадцать малусов огня, господа Бален и Крейн.

Обвинитель и свидетель обвинения замерли с открытыми ртами. Айлантри медленно повернулся к залу, и впервые море лиц, которые глядели только на него, не огорошило молодого ворона и не пробудило в нем желания забиться в какую-нибудь щель. Но удовольствия или радости тоже не вызвало. Скорее он ощутил… печаль.

Потому что такое количество, разумеется, вообще ни по каким меркам нельзя было считать нормальным. Оно было неимоверно, возмутительно большим. Айлантри пришло на ум лишь одно слово, которое целиком и полностью объясняло и записи, и случившуюся сорок лет назад беду, но одновременно порождало новые – еще более запутанные – вопросы. Он как будто увидел в ночной темноте смутные очертания ветки и, лишь ухватившись за нее, осознал, что темная громада совсем рядом, над головой, – это дерево. Умопомрачительно высокое, старое дерево.

С подрубленным стволом.

– Осмелюсь предположить, что Лейст Крейн делал в своей башне взрывчатку, – заявил Айлантри, и сердце кувыркнулось у него в груди. На миг ему показалось, что он теряет сознание. Молодой ворон сглотнул и продолжил, стараясь не замечать потрясенного молчания в зале: – Вероятно, он был одним из тех немногих алхимиков, которым Совет поручил это опасное и почетное дело. И, вероятно, в какой-то момент он… допустил ошибку.

– Он не мог ошибиться! – рявкнул Таллар Крейн. – Лейст… мой отец не мог допустить ошибку: он был из лучших алхимиков Вороньего края!

Айлантри мог бы сказать, что Лейст Крейн уже давно забыт, но понял: если он это сделает, Таллар точно перепрыгнет через ограждение помоста и разобьет ему последние очки.

– Он был настоящим ученым! – продолжал рычать Крейн во власти беспредельного гнева. Его побагровевшее лицо странным образом выглядело очень искренним. Похоже, подумал Айлантри, он действительно любил своего приемного отца. Хоть и странной любовью, колючей и ядовитой, как рыба-скорпион. – Его заслуги не признали при жизни – он говорил мне, что степень получил с трудом, вопреки желаниям многих, – но он был умным и умелым, и он не мог ошибиться!

– Работая со звездным огнем, ошибиться совсем не трудно, – возразил Айлантри. – Вы же военный, вы должны знать, какую осторожность должны соблюдать солдаты в форте…

– Хватит! – заорал Крейн. – Перестань намекать на то, что я не алхимик, кукушка!

Зал взорвался возмущенными возгласами, и Айлантри понятия не имел, что за чувства охватили собравшихся, на чью сторону встало большинство. Впрочем, гораздо больше его занимало другое. Он посмотрел на Фейру, ожидая хоть какой-нибудь подсказки, однако тот повернулся к Духу Закона, как будто мог его увидеть, и бледные губы кривились в странной усмешке, горькой и… недоверчивой. Айлантри показалось, что феникс сделал из его находки очень неожиданные и совершенно непонятные выводы.

Птенчик-в-очках принялся лихорадочно размышлять. Взрывчатка, которую делал Лейст Крейн, могла предназначаться вовсе не для форта. Он столько звездного огня получил из хранилища, и никто этому не помешал, – выходит, у него был покровитель. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы утихомирить болтунов; кто-то, чьи приказы исполняют все и всегда. Может быть, тот самый магус, который, по словам Таллара Крейна, привез в Сарму маленького феникса, чтобы спрятать его в вороньем захолустье.

Но слишком многое указывало на то, что этот магус – Рейнен Корвисс.

Для чего же Старейшине Воронов понадобилась взрывчатка?..

Дух Закона поднял обе руки и своим скрипучим голосом, лишенным интонаций, произнес:

– Хватит. Защитник, вы хотите что-то еще сказать?

– Мы можем вызвать его в качестве свидетеля, – торопливо прошептал Айлантри, поверив своей интуиции. – Дух перейдет в кого-то другого, и суд продолжится. Это необычно, но возможно. Решайтесь!

– Нет, – ответил Фейра. – Он не скажет ничего полезного. Ему запретили.

Айлантри тихонько застонал и покачал головой. Он даже не стал смотреть на часы – не было никаких сомнений, что прошло гораздо меньше часа и, разумеется, «Легкокрылая» еще не успела вернуться в Росмер. Обидно проиграть, но еще обиднее упустить единственный шанс на победу…

– Обвиняемый хочет что-то сказать в свою защиту?

Фейра набрал воздуха, словно собираясь произнести длинную речь, потом замер. Грустно рассмеялся. Покачал головой и проговорил:

– Невиновен, достопочтенный Судия.

«По крайней мере, – подумал Айлантри, – он не сказал, что сомневается в этом».

Дух Закона поднялся с трона.

Кто-то всхлипнул в первом ряду, и Птенчик-в-очках не глядя понял кто.

Зал снова затих.

И в полной тишине раздался новый, незнакомый голос:

– Э-э, прошу прощения! Еще не все свидетели успели, это самое, выступить. Извините, что я, мнэ-э, так сильно опоздал.

* * *

Когда Дух Закона встал, явно намереваясь огласить приговор, сердце Эсме как будто застряло в ветвях терновника. Происходящее казалось дурным сном. Она только обрела его по-настоящему; она не могла его потерять вот так, глядя из толпы, не в силах ничего предпринять, не в силах даже попросить кого-то о помощи, потому что единственный, кто мог бы им помочь, облачился в мантию справедливости и был недосягаем. Броситься к Духу, упасть перед ним на колени? Фейра попросил ее этого не делать. Она и сама понимала, что пользы такой поступок не принесет, и все же была готова, но…

Эсме уже видела раньше человека, который шел по проходу между скамьями, – в воспоминаниях «Невесты ветра» – в воспоминаниях Кристобаля, которые хранил фрегат. Под шестьдесят, невысокий и крепкий, с залысинами и длинными обвислыми усами. В его походке ощущалась некая странность: он не просто приволакивал ноги по очереди, а ступал так, словно время от времени видел перед собой узкий, но очень глубокий провал в полу. Когда он приблизился, Эсме ощутила запах, резкий и очень знакомый.

Запах соли и высохших на солнце водорослей.

– Прошу прощения, достопочтенный Судия! – срывающимся голосом вскричал Айлантри, который к концу судебного заседания сделался почти таким же бледным, как Фейра. – Мы хотим выслушать свидетеля.

– Свидетеля? – Таллар Крейн рассмеялся. – Вы что, привезли его из Сармы? И он правда что-то видел?

– Сорок лет – не такой уж долгий срок, – сказал Айлантри, вновь обретая уверенность. – Дети суши иногда живут намного дольше. И да, мы привезли свидетеля – только не из Сармы, а из соседствующего с нею Огами. Он расскажет о том, что видел.

Дух Закона снова опустился в кресло и махнул рукой. По его похожему на маску лицу никак нельзя было прочитать, что чувствует божество и каковы его намерения.

Свидетель из Огами, остановившись в шаге от первого ряда, совсем недалеко от Эсме, оказался в центре внимания. Он повертел головой, окидывая взглядом зал суда, – в этом движении тоже ощущалась какая-то неуловимая неправильность, – а потом взглянул Духу Закона прямо в глаза и проговорил:

– Я пришел, чтобы рассказать всю правду.

– Расскажи для начала, кто ты такой, – высокомерно бросил Бален.

– Меня зовут Тако, – ответил свидетель без видимого смущения или раздражения. – Я рыбак. Рыбаком был всю свою жизнь, а в последние годы еще перевозил грузы. Разные грузы. Ну, вы понимаете.

Обвинитель хмыкнул:

– Контрабандист, значит. Ну-ну. И при каких обстоятельствах ты познакомился с Кристобалем Фейрой, обвиняемым? Это случилось задолго до взрыва, в котором погиб Лейст Крейн?

Рыбак пожевал губами. Его руки принялись шарить по карманам, словно в поисках чего-то нужного и важного. Эсме уловила мыслеобраз и невольно улыбнулась: Тако хотелось курить.

– Вообще-то нет, – сказал он, наконец опуская руки. – Мы познакомились через три дня.

– Три дня?! – потрясенно переспросил Бален. – И какое отношение к делу имеет то, что случилось через три дня?

– Да, в самом деле, – встрял Айлантри. – Расскажите нам все.

Тако немного помолчал, как будто все еще сомневаясь. Обвел взглядом переднюю часть зала суда, на долю секунды приглядевшись к Эсме, – и снова она почувствовала от него причудливый морской запах, но не ощутила других мыслеобразов, кроме трубки и табака. Он знал, кто она такая, и остерегался ее.

– В день, когда случился взрыв, я был в порту Сармы. Мы с моим матросом подрядились отвезти из Сармы в Огами кой-какой груз – уже и не припомню, что это было. Мы как раз отдыхали после погрузки, когда бабахнуло так, словно кто-то пальнул из пушек, – но в Сарме как не было, так и нет форта и пушек – это всем известно. Ну, я присел на ящик, чтобы отдохнуть, и стал слушать. Тогда-то и узнал, что взорвалась башня алхимика и что он погиб вместе с воспитанником или слугой – в общем, с каким-то мальчишкой.

Тако опять умолк, и Айлантри пришлось его подбодрить:

– И что было дальше?

– Дальше мы поднялись на борт и ушли оттуда в Огами, как и собирались. – Зал недовольно загудел, но рыбак, словно не заметив этого, спокойно и неторопливо продолжил: – Добрались благополучно, отдали груз и снова вышли в море рыбачить. И вот так вышло, что на третий день после взрыва мы поймали странную рыбу. – Тако повернулся к помосту защитника и обвиняемого и ткнул пальцем в Фейру: – Его.

Бален и Таллар Крейн переглянулись; обвинитель пожал плечами и с сердитым видом собрался было что-то сказать, но молодой ворон в очках его опередил:

– Вы нашли его, когда рыбачили? То есть в море?

– Совершенно верно, – подтвердил Тако. – Я потом прикинул, учитывая ветра и течения: все сошлось. Взрывом его швырнуло в воду, он вцепился в какую-то плавучую дрянь и вот так мотался три дня по волнам, которые уносили его все дальше от Сармы, в сторону Огами. В какой-то момент – вряд ли кто-то скажет, когда именно, – его нашел малек фрегата, симпатичный такой, с зелеными плавниками. Хотел бы я знать: глаза у нее сразу были разноцветными или стали такими, когда возникла связь? Впрочем, ладно… Как бы там ни было, любой другой на его месте умер бы без воды и еды, под палящим солнцем, да он и впрямь выглядел как мертвец. Я сперва думал, что мы его не довезем до Огами; потом – что он помрет, пока мы ищем целителя. И даже когда нашли, я был почти уверен, что тот не справится. Но… – Он усмехнулся. – Я ошибся. И этому весьма рад, несмотря ни на что.

Кристобаль улыбнулся и кивнул рыбаку, повернувшись на голос.

– Я хоть и обещал себе, что не стану вмешиваться в такие дела, – продолжил Тако, – но вернулся в Сарму и осторожно расспросил народ, чтобы узнать – вдруг кому-то ветер на ухо прошептал, что же случилось в башне алхимика. Я раздобыл кое-что из вещей, которые разлетелись куда попало во время взрыва и… э-э… приземлились в чужих чуланах. Помню, была там даже одна жуть какая запрещенная книжица – «Соль и пепел». Да-да, та самая. Ну и… люди, достойные доверия, сказали мне, что за полчаса до взрыва к алхимику пришли гости. Трое незнакомцев в темной одежде, которые прибыли в Сарму тем же утром на рыболовецкой лодчонке, чей навигатор даже на берег не сошел, и потому никто не знал ни его имени, ни имени фрегата. После все пятеро тихо смылись, как будто их сам Великий Шторм унес. Такая вот… темная история.

– Темнее не придумаешь, – язвительно сказал Бален. – И откуда ты все это знаешь, рыбак? Сорок лет прошло. Тебе сколько тогда было, двенадцать? Пятнадцать? Защитник, ваш свидетель – магус? Что-то не похож.

Тако посмотрел на обвинителя, прищурив глаза:

– Так вы меня спросите – не его.

И в мгновение ока… превратился.

Эсме, как и многие, вскочила от неожиданности, когда там, где только что стоял рыбак, возникло жутковатое существо – нечто среднее между человеком и кракеном, с синевато-зеленой кожей с черными разводами и длинными толстыми щупальцами вместо конечностей. Его голову тоже окружали щупальца, поменьше и покороче, но глаза – целительница вновь почувствовала на себе их взгляд – остались прежними.

Охваченные паникой зрители с воплями ужаса начали выбираться из зала суда. Многочисленные блюстители ничего не могли поделать с горожанами, испугавшимися морской болезни, и оставалось лишь порадоваться, что двери в помещении достаточно широки, чтобы никого не задавило.

– Это немыслимо! – вопил Бален, потрясая кулаками. – Айлантри Корвисс, да как вы посмели привести сюда очарованного морем! Вы поставили под угрозу наши жизни и жизни добропорядочных горожан! Это… это… да это же преступление!

– Возьмите себя в руки, Бален, – бесстрашно ответил молодой ворон и так тряхнул головой, что едва не разбил и третью пару очков. – Я не совершал никакого преступления. Согласно Росмерскому кодексу, свидетельствовать в суде может кто угодно, любое живое и разумное существо. Я мог сюда привести даже мерра, если бы возникла такая необходимость.

Бален продолжал кричать, что показания Тако – недопустимое доказательство и принимать их нельзя. Айлантри посмотрел на Судию, и Эсме невольно последовала его примеру. Дух Закона сидел с непроницаемым лицом и слушал перепалку обвинителя и защитника. Как всегда, никто не мог постичь его чувств, если он вообще их испытывал.

Тако вернул себе человеческий облик и на этот раз сделался моложе лет на десять. Окинув взглядом участников суда, он ухмыльнулся и, спокойно повернувшись к ним спиной, разыскал место в покинутой части зала, где и сел, чтобы увидеть, чем все закончится. Эсме, вдруг сообразив, что до сих пор стоит, тоже опустилась на скамейку. Служанка, которую приставил к ней Айлантри, исчезла.

– Обвинитель, достаточно, – проговорило наконец божество. – У вас есть еще аргументы?

– Нет, ваша честь, – буркнул Бален. – Я считаю, все очевидно.

– Тогда перейдем к заключительной части нашего заседания. Бален, вам слово.

Обвинитель с досадой посмотрел на зал, в котором почти не осталось людей. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке без внимания публики. Но все же ему удалось взять себя в руки, и, заговорив, он вскоре сделался не менее уверенным, чем в самом начале заседания.

– Достопочтенный Судия! – провозгласил он, глядя в зал, но обращаясь к Духу Закона. – Обвиняемый по этому делу во всех смыслах необычен. Он последний в роду Феникса, его долгие годы считали умершим, в то время как он занимался пиратством под чужим именем. Но Росмерский кодекс гласит, что перед законом все равны. Стоит лишь подумать, что смерть Лейста Крейна, случившаяся сорок лет назад, связана с особым даром – даром управления огнем, – применить который мог только один магус из ныне живущих. Он выжил и находится сейчас перед нами – значит, он виновен и должен понести наказание. У меня все.

– Защитник? – Судия посмотрел на Айлантри.

Молодой ворон встал и снял очки.

– Достопочтенный Судия! Изучив обстоятельства дела, мы узнали следующее. Мой подзащитный жил в доме убитого и был его воспитанником на протяжении нескольких месяцев. Вероятно, между ними случались ссоры, потому что Лейст Крейн, чей приемный сын был уже достаточно взрослым, привык жить в одиночестве и наверняка поначалу сердился из-за необходимости приглядывать за подростком, да еще и таким, чья семья недавно погибла… Но они не враждовали, что можно с легкостью выявить, если внимательно перечитать показания умерших свидетелей. Они были похожи. Оба замкнутые и нелюдимые, со своими причинами жить отдельно от всего остального мира. Они бы могли и дальше жить вместе, если бы… не произошла какая-то беда. Мы не знаем, кто те люди в черном, о которых узнал присутствующий здесь рыбак Тако, но мне представляется очевидным, что они причастны к взрыву. И в башне было что взрывать. Тот же рыбак Тако рассказал нам, что подобрал Кристобаля Фейру в открытом море, раненого и беспомощного. Я подчеркиваю! – Айлантри выдержал паузу. – Беспомощного. Если бы мой подзащитный и в самом деле спланировал убийство из мести или по причине вероломного характера, он бы ни за что не устроил так, чтобы оказаться в опасности, без надежды на спасение. Ведь показания господина Тако сообщают нам также, что именно во время нахождения в море, на грани жизни и смерти, Кристобаль Фейра призвал к себе фрегат. Это была случайность, как и встреча с лодкой Тако, – два невероятных совпадения, которые и позволили ему остаться в живых. Таким образом, вину моего подзащитного в убийстве Лейста Крейна прошу счесть недоказанной.

Лицо-маска Судии повернулось к Кристобалю Фейре:

– Последнее слово обвиняемого? Еще одна попытка.

– Повторяю: я невиновен, – сказал феникс громко и четко. – Прошу вынести справедливое решение.

– Да будет так, – провозгласил Судия. – Всем встать!

Оставшиеся в зале люди, магусы и очарованный морем повиновались. Эсме перестала дышать.

– Именем закона и согласно Росмерскому кодексу я оглашаю свое решение, – произнес скрежещущий голос божества. – Выслушав обвинителя и защитника, а также свидетелей и обвиняемого, я пришел к выводу, что Кристобаль Фейра невиновен.

И гулкий звук, похожий на звон огромного колокола, возвестил об окончании суда.

* * *

«Легкокрылая» прибывает в Росмер с безумным опозданием, и все-таки они не теряют надежды: ведь Тако, мудрый старый кракен, еще утром плюхнулся за борт и, помахав на прощание щупальцем, ринулся к вороньей столице. Их не объединяют с ним ~узы~, но они верят: его ничто не сможет остановить и он успеет, он обязательно успеет.

Ролан почти все время молчит, изредка поглядывая на Сандера, и на лице молодого моряка отражаются самые разные чувства, главное из которых – благоговение. Он как будто только сейчас осознал, что все происходящее – не сон и не хмельная греза; все всерьез. Он, рыбак из захолустного поселка, сам того не понимая, сделался частью истории. Самой настоящей истории, как в огромных книгах из пыльных библиотек, где он отродясь не бывал. За ним очень забавно наблюдать со стороны еще и потому, что Сандер отчетливо помнит, как был когда-то таким же.

Наверное, это хорошо?..

Он смотрит на свои руки: они снова сделались человеческими. Это его длинные и худые пальцы с чуть крупноватыми суставами и даже шрамами от старых порезов. Как странно… Выходит, тело помнит, каким оно должно быть? Где-то внутри него, в крови или костях, витают светящиеся символы неизвестного алфавита, жуткие и прекрасные, и их последовательность определяет его рост и вес, цвет его глаз, густоту волос, тембр голоса. И если вдруг какой-то из этих символов исчезает – он начинает меняться. Нет… нет, они не могут исчезнуть в никуда и появиться из ниоткуда, совершенно точно не могут: если в этом мире осталась хоть крупица справедливости, то однажды записанные слова – неважно, на каком языке и какими буквами, – не пропадают. И где-то существует Библиотека сов, по которой бродят их тени – нет, не тени! Они сами, в точности такие же, какими были при жизни! И им некогда скучать: если все книги в библиотеке прочитаны – всегда можно начать сначала.

Сандер понятия не имеет, откуда в его разуме появляются такие воспоминания, – мысли-то его собственные… или нет?

Так или иначе, ему лучше.

Ему лучше, хотя в происходящем ощущается легкая неправильность. Как будто мир чуточку сместился, как будто время течет по-другому: не то медленнее обычного, не то быстрее, не то кругами. Если он пытается измерять течение минут и часов привычным способом, по солнцу, то кажется, что все в порядке, однако эта неуловимая перемена – из тех, которые видны лишь краем глаза.

Он не знает, чего от нее ждать, но понимает, что не боится.

Его страх исчез в ту секунду, когда он осознал…

~

«Легкокрылая» прибывает в Росмер с безумным опозданием, и Сандер тотчас же бежит – нет, не к залу суда и не в особняк Рейнена Корвисса. Он бежит к «Невесте ветра», разумеется, и взлетает на борт, словно обезумевшая белка, и бросается на палубу распластавшись, и палуба чуть прогибается под весом его тела, как податливый песок, и ~песня~ звучит так громко, что заглушает все прочие мысли. Она ему рада, она соскучилась, она его так сильно любит, а он, дурак, об этом даже не догадывался. Он лежит, уткнувшись лбом в ее палубу-плоть, и блаженно улыбается. Ему все равно, что думают окружающие, ему все равно, сколько времени проходит. Он вернулся и теперь не покинет ее так надолго. Он дает ей слово, и она принимает.

Она верит.

~~~~~

~~~

~

– Сандер! Эй, Сандер!

Он с трудом пришел в себя и приподнялся на локтях. Обернулся, моргая, и увидел, что над ним нависли трое: Кай, Гвин и Бэр. Чуть поодаль у фальшборта сидел Ролан с таким видом, словно впервые после очень долгого напряжения позволил себе расслабиться, – собственно, так оно и было. Сандер снова моргнул. С ним случилось что-то странное – он отчетливо помнил, как Тако прыгнул за борт «Легкокрылой», пообещав, что доберется до Росмера своим ходом гораздо быстрей, чем на лодке, а вот все, что случилось потом, выглядело смазанным, словно он смотрел через запотевшее стекло.

– Я… – начал он, собираясь сказать, что чувствует себя нехорошо, но тут появился куда более важный вопрос: – Он успел? Тако успел?

Вместо ответа товарищи со смехом подняли его на ноги и подвели к борту. К длинному причалу, у которого стояла «Невеста ветра», шла небольшая толпа – человек двадцать-двадцать пять – с Кристобалем Фейрой во главе. Даже издалека было видно, что они ликуют, а капитан смеется, обнимая одной рукой Эсме, а другой – хлопая по плечу щуплого и робкого юношу в очках.

Там, где начинался причал, они остановились, и Фейра попрощался со своими новыми друзьями, которые, судя по веселым возгласам и взрывам смеха, не очень-то хотели расставаться с живой легендой. Дальше они двинулись втроем: капитан, целительница и секретарь старейшины; охраны на причале, как теперь увидел Сандер, уже не было.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к ~песне~ и пытаясь понять, что именно изменилось за время его отсутствия. С виду все выглядело просто замечательно, однако матрос-музыкант слышал, совершенно точно слышал ее – фальшивую ноту, что пряталась где-то в хитросплетениях ~песни~.

«После, после…»

Когда Фейра поднялся на борт, он первым делом разыскал взглядом Сандера, который держался поодаль, за спинами немногочисленных товарищей. В глазах феникса проскользнуло быстрое как шквал изумление: что же он такое увидел? Об этом некогда было думать, потому что Сандера захлестнуло сдвоенной волной благодарности. Фейра и Эсме смотрели на него как один человек, и в этом чувствовалось что-то… неправильное.

– Все получилось, – сказал капитан, и матрос-музыкант невольно ощутил радость из-за того, что он не стал уточнять, у кого и что именно получилось. В этой безумной гонке до Огами и обратно их роли переплелись так тесно, что трудно было сказать, от кого в большей степени зависела победа. Он перевел дух, кивнул; пик восторга остался позади, и началось движение вниз. Где-то впереди уже маячили темные и коварные рифы нерешенных проблем. Черный флот, капитан-император и цепные акулы, небесный компас и еще что-то – что-то, возникшее в Росмере за три дня, пока их с Роланом тут не было. – Я вам обязан жизнью, друзья мои. Я этого не забуду.

– А где Тако? – спросил Сандер, не зная, что еще сказать.

Фейра неопределенно взмахнул рукой:

– Он не любит шумных сборищ, но мы совершенно точно увидимся снова – может быть, даже сегодня. Полагаю, он отправился в город, чтобы раздобыть где-нибудь новую трубку и сухой табак. Мог бы и попросить, но он всегда предпочитал делать все сам.

– Вы с Роланом, наверное, страшно устали, – сказала Эсме, устремив на Сандера сияющий взгляд. – Через два часа в доме Рейнена будет маленькое празднество. Вы оба приглашены и не смейте отказываться!

– О нет-нет-нет! – тотчас же воскликнул Ролан, вскочив. Его улыбка и впрямь была усталой, но при этом выражала решительный отказ. – Даже не думайте затащить меня в роскошный особняк! Я человек простой и оттого сегодня вечером собираюсь горланить песни, плясать на столе, пить из горла, есть от пуза, травить байки и сыпать дурацкими шутками, чтобы в конце концов надраться до танцующих медуз. И все тут. А за праздничным столом с салфеточками, вилочками и прочей ерундой пусть сидит тот, без кого это путешествие закончилось бы ничем.

Все уставились на Сандера.

– Но я… – растерянно начал он. – Как же я туда пойду… таким?

Фейра вздохнул и закатил глаза:

– За неимением зеркала, друг мой, сделаем вот так.

Не успел Сандер даже испугаться, как феникс схватил его за плечо, больно впившись пальцами, – и в следующую секунду его поле зрения странным образом вывернулось наизнанку, как будто матрос-музыкант угодил в…

…Отражение.

Теперь Эсме стояла не перед ним и слева, а рядом и справа, и схожим образом переместились все прочие люди и нелюди на палубе. Сандер ни разу в жизни не видел себя в зеркале высотой в полный рост, поэтому человека прямо перед собой узнал не сразу. Долговязый, нескладный, с глазами навыкате и в целом некрасивым лицом. С черными волосами, кое-где поредевшими, словно их поела моль. Со странными бледно-розовыми шрамами на лбу и висках, напоминающими чешую…

Сообразив, что этот незнакомец – несомненно, человек, с виду нетронутый морской болезнью, – он и есть, Сандер зажмурился, и у него наконец-то закружилась голова.

– Извини, но иначе ты бы мне не поверил, – сказал Фейра, не вкладывая особых чувств в первое слово. – Ты придешь в дом Рейнена этим вечером, отказ не принимается. И знай, что, хотя Эсме и сказала про «празднество», на самом деле мы просто посидим за одним столом и поужинаем – мы все, кто заслужил отдых после этого нелегкого дня. Посторонних там не будет. Я, Эсме, ты… Тако, если слышишь, если вода до тебя это донесет – ты тоже приглашен, старый кракен!.. Ну и, разумеется, хозяева дома – Рейнен и Айлантри.

Сандер посмотрел на молодого ворона, который до сих пор не проронил ни слова. Юноша не заметил взгляда – его очки выглядывали из нагрудного кармана сюртука, и без них узкое лицо Айлантри, наделенное почти женственной красотой, приобрело странное, отсутствующее выражение, а глаза как будто затуманились. Он, как теперь заметил Сандер, пошатывался от усталости.

– Ладно, – сказал матрос-музыкант, решив, что этот непростой разговор лучше завершить поскорее. – Я приду, если только смогу как-то… – Он окинул себя взглядом – свою одежду, больше похожую на лохмотья, свои темные от въевшейся грязи руки и босые ноги. – …Привести себя в порядок. Как ни крути, дом старейшины воронов – это не какой-нибудь портовый кабак в провинциальном городишке.

Айлантри моргнул и перевел на него рассеянный взгляд.

– Это можно устроить, – сказал молодой ворон тихим шелестящим голосом, и на миг у Сандера возникло отчетливое ощущение, что он видит перед собой утопающего, который с радостью ухватился за брошенную с борта веревку.

Примерно через два часа он сидел, умытый, причесанный и в новой одежде, простой и добротной, в кресле у холодного камина в большой и красиво обставленной, но довольно темной комнате, спрашивая себя, не стоило ли проявить характер и воспротивиться капитану с его не то просьбой, не то завуалированным приказом. Поодаль две служанки заканчивали накрывать на стол; Эсме и Фейра о чем-то разговаривали на балконе, и до него доносилось только невнятное бормотание, а старейшину и его секретаря пока что не было видно. Сандер уже успел с горечью подумать, что окажется на этом «празднестве» единственным посторонним, не знакомым с хозяином дома, как вдруг со стороны коридора раздались звуки, свидетельствующие о прибытии нового гостя, – стук дверей, голоса, шаги, – и вскоре в гостиную вошел Тако, как и прежде, в наряде утопленника.

Матрос-музыкант заметил еще в Огами, что время от времени старый рыбак делает очень неловкие движения, как будто для того, чтобы вспомнить, как пользоваться обычными человеческими руками и ногами, ему требуется чуточку больше времени. Особенно трудно очарованному морем давалась ходьба. Сейчас все выглядело значительно лучше – практика пошла Тако на пользу, – и все же Сандер так и не получил ответа на главный вопрос, который возник у него сразу, как только истинная суть старого рыбака сделалась очевидной.

Да чего уж там – этот вопрос мучил его еще в Талассе…

«Как же ты до сих пор не ушел в море?»

– А-ах… – проговорил Тако, остановившись на пороге и оглядывая просторную комнату с гобеленами и деревянными панелями на стенах, дубовым столом, мягкими креслами и уютными свечами в канделябрах. – Как давно я не бывал в таких местах…

Услышав его голос, Кристобаль Фейра вернулся с балкона в гостиную и остановился, сделав всего-то пару шагов. Феникс тоже переоделся, воспользовавшись щедростью хозяина дома: он, почти как в Облачном городе, был с ног до головы в черном, и единственным пятном цвета в его наряде стал изумрудно-зеленый шейный платок. За спиной капитана мелькнула Эсме в изысканном платье цвета красного вина.

Феникс и очарованный морем замерли по разные стороны комнаты, глядя друг на друга.

– Ну… – наконец проговорил Тако, первым нарушая молчание. – Ты вырос, мальчик мой.

– Вообще-то нет, – мягко возразил Фейра. – В последний раз мы встречались чуть больше десяти лет назад, и, уверяю тебя, за это время я ничуть не вырос. Уж скорее – истерся и выгорел от солнца, ветра и соли.

Тако покачал головой.

– Магус, кого я видел десять лет назад, был в душе все тем же ребенком, которого мы с Унаги вытащили из воды посреди бескрайнего океана. Потерянным сиротой, видевшим вокруг себя только смерть и разрушение. Он улыбался и шутил, да, – он как будто любил жизнь и принимал ее такой, какова она есть. Но в душе мечтал о чем-то другом. – Очарованный морем криво усмехнулся в усы. – Уж поверь мне, я знаю толк в затаенной тоске.

– Я и забыл, что на тебя время от времени находит поэтическое настроение, – проговорил Фейра с улыбкой и, словно переведя дух, подошел к Тако, протянул ему руку. Очарованный морем, промедлив пару секунд, ее взял. – Рад, что ты пришел.

Тако моргнул. Загорелая кожа на кисти, которой он сжимал руку феникса, вдруг подернулась рябью, как поверхность воды, и конечность превратилась в толстое щупальце, в два витка улегшееся Фейре на плечо. Капитан слегка напрягся.

– Откуда ты знаешь, – медленно, ровным голосом произнес Тако. – Может, я просто хотел увидеть, чем все закончится. Может, меня устроил бы и обвинительный приговор. Может, я вовсе не собирался тебя спасать.

Эсме тихонько ахнула, но Сандер на нее не взглянул. Он вскочил и смотрел только на Фейру, готовый… что-нибудь сделать. Он сам не знал что. Угроза капитану была смутной, но совершенно точно существовала.

Фейра уставился на очарованного морем не мигая. Лицо феникса окаменело. Помолчав, он вздохнул и сказал:

– Я тебя подвел. Я виноват. Прости меня, если сможешь.

Щупальце продвинулось ближе к его шее. Сандер вдруг отчетливо понял, что крыльев Феникса он не увидит, – почему-то, по какой-то странной, необъяснимой причине, Фейра не хотел останавливать своего старого… друга?

Любовь, ненависть и любопытство: Сандер внезапно усомнился, что правильно определил, какое из этих чувств удерживает Тако на суше.

– Я не буду корчить из себя святошу, – произнес Тако с отчетливой горечью. – Не буду утверждать, что за свою достаточно долгую жизнь на суше не нарушил ни одного закона, никому не перешел дорогу и не отправил к Эльге или крабам ни одной живой души. Я все это делал, разумеется. Но… когда я тебя спасал, Кристобаль, мне как-то и в голову не пришло, что тем самым я обрекаю на смерть множество людей. Да и магусов тоже, хотя их оказалось меньше. Будь все это частью плана, частью мести за твою погубленную семью – Кристобаль, я бы хоть понял. Не простил, но понял. Может, я тебя вовсе не вытаскивал из воды? Ты все эти годы так и продолжал болтаться в океане, не чувствуя под собой опоры, не зная цели, без парусов и без компаса. Ты подбирал таких же отщепенцев и сеял погибель… зачем, Кристобаль?

Щупальце замерло на плече Фейры. Феникс сказал, по-прежнему глядя в глаза очарованному морем:

– Может, ради этого самого момента?

Тако тяжело вздохнул. Тряхнул головой, что-то невнятно проворчал себе под нос и отвернулся от магуса; его рука вновь стала прежней, и он размял пальцы, как будто вспоминая, как ими двигать. Возможно, они сказали бы друг другу еще что-то, но в этот самый момент снаружи опять раздался шум – и, когда открылась дверь, в гостиную вошел Рейнен, за которым тенью следовал Айлантри.

До сих пор Сандер видел Рейнена Корвисса лишь издалека. На миг ему показалось, что появление старейшины сопровождает шелест крыльев. Рейнен окинул взглядом собравшихся гостей, словно не замечая, что между ними только что произошла стычка, – а вот Айлантри, будучи в очках, явно прочитал случившееся по смятенным лицам Сандера и Эсме, – и провозгласил:

– Итак, прошу к столу!

Они молча повиновались. Рейнен сидел во главе стола, Фейра – напротив него. Эсме усадили справа от капитана, и Сандер с облегчением увидел, что ему досталось место рядом с нею, пусть это и означало, что он окажется по левую руку от старейшины. По задумке Айлантри Тако должен был сидеть слева от Фейры, но рыбак молча отодвинулся в сторону Верховного Ворона, и получилось, что последнее оставшееся место занял сам секретарь, слегка растерянный и расстроенный.

Вечер начался очень медленно и тяжело, чему, на взгляд Сандера, не стоило удивляться: слишком уж разные люди собрались за одним столом. О суде никто не хотел говорить (он догадался, что причина тому – Рейнен со своей странной двойственной ролью в случившемся), но других общих тем у них почти не было. Впрочем, старейшина воронов, проведя столько лет в странствиях по миру, знал многое и о многом, поэтому он-то и спасал положение, исподволь ведя беседу от погоды в северных широтах к любопытным разновидностям рыб, что водятся в окрестностях Меррского котла, от необычных вороньих преданий к последней пьесе, которую привезли из Облачного города и собирались поставить в одном из росмерских театров… Он сумел разговорить даже Тако. Сандер слушал, скользя взглядом по собравшимся и ощущая полузабытое желание устроиться где-нибудь на палубе «Невесты ветра» под звездами, достать сирринг и погрузиться в витиеватое плетение не ~песни~, но совершенно обычной мелодии. Он ждал момента, чтобы уйти, никого не обидев.

А потом подошла служанка и со странным лицом бросила что-то на стол.

Что-то покатилось мимо тарелок и мисок в сторону Фейры – заполненный черной жидкостью стеклянный шар размером с небольшое яблоко. Чернота плескалась внутри него, и с каждой секундой – или долей секунды? все произошло очень быстро… – все сильнее переливалась всеми цветами радуги, двигаясь как будто по собственной воле, рождая внутри стеклянной сферы маленький водокрут.

– Он просил сказать, что это был не конец, – безжизненным голосом произнесла девушка, глядя в пустоту. – Это был не конец.

Фейра тотчас же вскочил – вспыхнули крылья, укрывая его и Эсме.

Щупальца кракена опрокинули стул Верховного Ворона – и тот свалился на пол.

Сандер нырнул под стол, но успел увидеть, как худощавый юноша в очках хватает катящийся по столу малус со звездным огнем, поворачивается к балконной двери и простирающимся за ней росмерским сумеркам, вскидывает руку – и бро…

…Раздался оглушительный взрыв.

* * *

Она наблюдает.

Когда комнату заливает ревущее пламя, она не пугается, потому что заранее знает, что ~ему~ ничего не грозит, целительницу ~он~ защитит, а музыкант вот-вот спрячется под массивным дубовым столом. Остальные живые души в комнате – не ее часть и потому не представляют интереса. Она чувствует кровь и смерть, она даже чувствует печаль, но лишь мимоходом.

Они выбираются из горящей комнаты, пригибаясь и кашляя, а затем ~он~ бросается обратно, чтобы вытащить еще одного человека. Последний оставшийся мертв. Сбегаются слуги с ведрами, но старый ворон кричит им, чтобы принесли песок, потому что <запретное> от воды лишь разгорается сильней. Целительница бросается к тому, кого вынес из пожара капитан. Прижимает ладонь ко рту; бледнеет от ужаса.

– За мной, – командует старый ворон. – У меня в кабинете есть «слезы Эльги».

– Он~ хватает ворона за рукав. Они обмениваются взглядами и понимают друг друга без слов: кто-то должен найти виновного. Рослый слуга забирает у капитана окровавленное и обгорелое тело, уносит; целительница уходит следом, бросив на прощание беспокойный взгляд, который говорит о многом.

– Он~ выходит наружу. Там уже собираются люди, привлеченные взрывом; на их лицах тревога, переходящая в ужас, – они боятся <запретного> не меньше, чем она. Откуда-то выходит строем отряд солдат в черно-белых мундирах, их старший подходит к ~нему~ и застывает в ожидании указаний.

Прежде чем их дать, ~он~ запрокидывает голову и смотрит в темнеющее небо, как будто пытаясь прочитать там ответ на какой-то невысказанный вопрос. Она задумывается о том, чтобы объединиться, – ведь это помогло бы достичь цели, которую ~он~ перед собой поставил, – но не успевает. ~Он~ закрывает глаза, а открывает их уже Пылающим.

Люди и магусы в ужасе бросаются прочь. У ~него~ за спиной вспыхивают огромные черно-алые крылья, но на этот раз ими дело не ограничивается: доспех из горящих перьев постепенно покрывает ~его~ тело с ног до головы, так что на месте магуса появляется странное существо – в большей степени человек-птица, чем крылан, который так долго был ее частью. Ее охватывает печаль: когда ~он~ – пламя, это почти <запретное>. И, самое главное, ~он~ перестает быть полностью собой.

И отдаляется от нее.

Но она ничего не может поделать с этим и встает незримой тенью за ~его~ плечом, когда начинаются поиски того, кто устроил взрыв. Звучат приказы: ни один фрегат, большой или маленький, не выйдет из гавани; ни одного человека не выпустят из города через ворота, обращенные в сторону гор в глубине острова. Этой ночью перед Пылающим откроется любая дверь, потому что так приказал Верховный Ворон, – по сути, так приказал сам Дух Закона. Над этим преступником не будет суда.

Ее это печалит еще сильней.

И все же она стоит за ~его~ плечом.

* * *

– Эсме, хватит!

Моргнув, она пришла в себя от ощущения холодной тяжести на затылке – как будто к нему приложили глыбу льда. «Слезы Эльги» позволяли до некоторой степени сохранять сознание во время исцеления, в чем ей уже пришлось убедиться дважды, но та внезапность, с которой тихий вечер после тяжелого дня вдруг обернулся катастрофой, ошеломила ее и лишила контроля над собственными силами. Она ушла слишком далеко и глубоко, почти полностью отрешилась от реального мира.

– Хватит, – повторил Рейнен. Он вырвал ее из транса, положив руку на шею сзади – и по этой руке теперь бегали синеватые искры, от которых пахло грозой, почти как во время появления Фениксова огня. Глаза старого ворона тоже светились синим. Эсме до странности спокойно подумала, что удостоилась редкого зрелища и редкой чести: Рейнен Корвисс на миг призвал свой истинный дар.

– Я еще не закончила, – проговорила она. Язык чуть заплетался – не то от прерванного транса, не то от снадобья, не то от всех треволнений этого безумного дня. – Я еще… не исцелила его.

– Ты сделала все, что могла, – возразил ворон.

Он говорил тихо, но в светящихся глазах читалась ледяная уверенность. Эсме поняла, что ей не позволят продолжить, но остановиться была не в силах.

– Я не закончила.

– Эсме… – Старый ворон моргнул, и синее пламя погасло. Безмерная усталость на вечно молодом, хоть и изуродованном шрамом лице магуса, выглядела странно. – Он будет жить. Ты не в силах… исправить то, что случилось.

Она открыла рот, собираясь ответить, но невысказанное слово превратилось во всхлип. Верховный Ворон, конечно, прав. Всем известно, что целители могут лишь восстанавливать целостность, но не возвращать безвозвратно утраченное.

– Заступница, это какой-то дурной сон… – Эсме наклонилась к Айлантри. Они уложили юношу на стол, все с него сбросив, и в жестком свете краффтеровской лампы юный ворон походил на восковой манекен. – Все это уже было, только в другом порядке. В Кааме мы сперва столкнулись с черными кораблями, а потом Лайра потерял руку. В Росмере корабли еще не появились, но… какой же от меня вообще толк?!

Она не договорила. Она сдалась: потоки слез хлынули по щекам.

– Ну хватит, девочка моя, хватит… – Рейнен обнял ее за плечи, заставил выпрямиться и развернул лицом к себе. – Без тебя он бы точно умер от потери крови и от ожогов. Грудь, лицо – все обуглилось, но ты сотворила чудо. Да-да, чудо, не смей возражать. Когда же ты научишься ценить собственный дар? Ты же платишь за него втридорога.

– Я знаю, чем плачу, – ответила Эсме, шмыгнув носом и ощущая внезапную обиду. Он что же, считает ее полной дурой, которая не в курсе, что отдает за каждое исцеление часы, дни и месяцы собственной жизни?..

– Ну да… – Рейнен покачал головой, потом достал откуда-то платок и вытер ей нос как ребенку. – Повторяю еще раз: ты сделала все, что было в твоих силах.

Она предприняла последнюю попытку возразить:

– Но для Джа-Джинни я сделала больше.

Он покачал головой и отвернулся. Эсме, почуяв слабину, надавила:

– Я вернула его из мертвых. Почему я не могу помочь Айлантри? В чем разница? Ведь это должно быть проще.

Рейнен тяжело вздохнул. Его лицо сделалось таким мрачным, что будто постарело на десять лет. Он подвел ее к окну, за которым плескалась ночная тьма. Эсме вдруг осознала какую-то недосказанность, какой-то секрет, который от нее до сих пор скрывали, и при мысли, что он вот-вот перестанет быть секретом, ее почему-то охватил ужас.

– Эсме, я откладывал этот разговор… – проговорил Рейнен, глядя на нее исподлобья. – Я ждал подходящего момента. Сейчас момент неподходящий, потому что ты очень устала, очень расстроена, и мне сложно судить, как ты воспримешь такое известие. Понимаешь, у целительского дара есть несколько… особенностей, с которыми сталкиваются лишь немногие. Он, скажем так, лишь у немногих развивается в полную силу. Это похоже на способности магусов. – Он усмехнулся – кривой и болезненной усмешкой. – Не все из нас одинаково талантливы. Ну так вот, особенности. Одна из них – должен сказать, до сих пор я знал о ней лишь по книгам, потому что мне не доводилось встречаться с такими, как ты, – так вот, одна из них заключается в том, что целитель может… – Он набрал воздуха в грудь. – …Создать живого мертвеца.

[Вот они, главные слова.]

Эсме, растерянно приоткрыв рот, подняла руки и кончиками пальцев коснулась висков. Кто-то что-то сказал, но это был не Рейнен, нет, не Рейнен. Она опять услышала… почти услышала голос, мучительно знакомый и пробуждающий саднящую тоску по кому-то – человеку? магусу? – кого она знала, но потеряла как будто навсегда. Это походило на сон, в котором собеседник теряет голос и вместо слов из его рта вылетают птицы.

– Ты понимаешь, что это значит?

Она тяжело осела на подоконник, мотая головой. Ее бросило в жар, и прохладный ночной бриз показался холодным, словно дыхание ледника. «Создать живого мертвеца». Она создала мертвеца – и тот теперь живет. Кто же он? Кто?..

– На самом деле Джа-Джинни мертв, – безжалостно продолжил Рейнен, держа ее за плечи и заставляя смотреть себе в глаза. Она этого не хотела, она отворачивалась, но старый ворон, мудрый и жестокий, снова и снова вертел ею как куклой, встречаясь взглядом, чтобы произнести все новые и новые убийственные фразы. – Ты сама сказала, что его сердце превратилось в лохмотья. Он умер. Ты не спасла ему жизнь. Ты его оживила при помощи своей собственной силы – той же, которая позволяет тебе исцелять живых. Каждую секунду ты тратишь вдвое больше обычного, потому что тебе приходится поддерживать его, – и нет, это не зависит от расстояния, он сейчас где-то существует, ты бы почувствовала, случись с ним что-то… более ужасное. Да, таков твой дар: ты не смогла вырастить для Лайры новую руку и не сможешь этого сделать для Айлантри; но ты можешь поддерживать жизнь в мертвом крылане. За счет своей собственной.

– Я все равно могла бы попытаться… – произнесла она помертвевшими губами, где-то в глубине души удивляясь собственному упорству, непонятно откуда взявшемуся. «Создать живого мертвеца». Он не рассказал ей всего, позволил взглянуть на секрет лишь краем глаза. Может, если он подумает, что она не поняла…

– Тогда ты погибнешь, – просто сказал Рейнен. – Джа-Джинни тоже. Потом Кристобаль превратит меня в пепел за то, что я это допустил. Не думаю, что Айлантри это понравится.

Они замерли, глядя друг другу в глаза.

«Создать живого мертвеца…»

– Он прав, Эсме… – донесся слабый голос со стола. – Мне это не понравится.

* * *

Она наблюдает не вмешиваясь.

– Он~ находит беглеца ближе к полуночи – в порту, на плоской крыше одного из складов. Докеры заметили там странное синеватое свечение и вызвали блюстителей, а те, разумеется, сразу поняли, что к чему.

– Он~ поднимается на крышу один, строго запретив кому-либо из людей и магусов идти следом. Синий свет льется сверху, будто взошла синяя луна, и, собственно, никто не жаждет нарушить приказ Пылающего. ~Он~ краем уха слышит, как собравшиеся вокруг докеры и сами стражи порядка передают друг другу боязливым шепотом единственное слово: «Полужизнь».

Склад высокий, в три этажа. Поднявшись, ~он~ видит беглеца: тот сидит почти у края, скрестив ноги, и смотрит на небо. Что он там нашел? Низкие тучи скрыли звезды – ночь тусклая, мрачная, зловещая. Но беглец смотрит вверх так пристально, словно надеется взглядом просверлить дыру в плотном облачном покрове.

– Он~ останавливается в десяти шагах и ждет.

Его огненные доспехи на протяжении полутора часов постепенно становились плотнее, и теперь – особенно в верхней части – кажутся осязаемыми, настоящими. Они чуть слышно потрескивают, как угли в костре, но ~он~, конечно, не чувствует жара и не замечает обугленных следов, которые оставляет позади себя. ~Он~ впервые провел так много времени в доспехах. Нить, связывающая ~его~ и фрегат, как будто перестала истончаться, но она все равно сохраняет бдительность. Происходящее ей не нравится. Она предчувствует неприятности.

– Я до сих пор не сжег тебя на месте, – говорит ~он~ низким, чуть хриплым и странно раскатистым голосом, – только потому, что ты явно этого добиваешься. Ты хочешь всем продемонстрировать, что я действительно тот, кем ты меня назвал.

Беглец медленно меняет позу – выпрямляет ноги, потягивается, окидывает крышу склада таким взглядом, словно впервые ее увидел, – потом встает и поворачивается лицом к ~нему~. Каждая пядь обнаженной кожи беглеца – а он раздет по пояс и бос – излучает яркий синий свет. Сквозь сияние можно с трудом разглядеть, что с его телом происходят причудливые перемены, которым даже фрегат, чьи представления о телесной норме не схожи с представлениями человека или магуса, с трудом может подобрать название.

Словно каждая его мышца обрела свободу воли.

Словно из каждой поры его кожи каждую секунду вырастают шипы или жесткие волоски – чтобы в следующий миг рассыпаться в пыль, чтобы все началось сначала, чтобы неведомая сила, постоянно переписывающая книгу его плоти, придумала какую-нибудь новую комбинацию.

Словно в нем просыпается некое древнее существо, холодное, расчетливое, чешуйчатое, – просыпается и новым взглядом окидывает окружающий мир, размышляя, что бы с ним, этим самым миром, сотворить необычного. Этот змеиный разум не знает ни страха, ни законов, ни границ.

Но пока что – пока что! – беглец еще не утратил своей сути до конца.

– Я прав, – говорит он спокойным голосом, в котором слышится легчайший намек на дерзость и обиду – выдержанную, сорокалетнюю. – Ты именно тот, кем я тебя назвал. Ты убийца. Смысл жизни Феникса – сеять смерть. Цель жизни Феникса – собственная смерть. Не познав смерти, вы не можете возродиться. Оттого с давних времен другие птицы стремились держаться от вас как можно дальше, и всякое существо, не страдающее тягой к самоубийству, просто обязано делать то же самое. Лейст… мой отец… был глупцом, раз воспротивился инстинкту самосохранения. Я его любил. Ты его у меня отнял.

Обида звучит заметнее.

Капитан делает шаг в сторону, и беглец вторит ему как зеркало. Они начинают медленно кружить вокруг невидимого общего центра, не спуская друг с друга глаз, как будто раскручивают жуткое колесо. Синие глаза – алые глаза; фрегат присутствует незримо, фрегат наблюдает, испытывая растущее беспокойство.

– Ну же, сожги меня, – продолжает беглец, оскалив в жутковатом подобии улыбки пасть, полную зубов. Его голос меняется, делаясь то выше, то ниже, словно что-то происходит с голосовыми связками, но пока что остается в пределах слышимости – впрочем, фрегат в силах помочь навигатору, даже если звуки, издаваемые беглецом, выйдут за эти пределы. – Сожги и докажи, что я прав. Я знал, что ты придешь; жаль, не удалось навредить этой девчонке, иначе… иначе я был бы уже мертв. Ну же, хватит медлить. Сдайся. Хватит притворяться. Ты…

Фрегат и навигатор замечают предательскую паузу одновременно. Фрегат замирает. Фигура в огненном доспехе в виде птицы, с мощными черно-алыми крыльями за спиной, останавливается. Налитые алым глаза на миг делаются чуть тусклее. Феникс отворачивается от беглеца и тяжело вздыхает:

– Таллар…

Беглец, тоже остановившись, глухо рычит.

– Я помню тебя юношей, – говорит ~он~ с неподдельной горечью, и его голос снова звучит как обычно, без странного эха, без зловещей хрипотцы. Птичьи доспехи бледнеют, крылья по краям начинают остывать и рассыпаться в пепел, который ночной бриз уносит прочь с крыши. – Ты был подающим надежды студентом – тогда я этого не понимал, но теперь-то понимаю. Ты мог стать алхимиком, известным на весь мир, а вместо этого сделался заурядным солдафоном.

– Это не твое дело, – скрежещет в ответ беглец, и сияние его глаз делается ярче.

– Мое, – возражает ~он~.– Мое – потому что ты прав.

Беглец вскидывает голову. Его блистание на миг тускнеет, но потом вспыхивает с новой силой – и даже сильней, чем раньше.

– Ты прав, – повторяет ~он~.– Я отнял у тебя любимого человека, потому что Лейст меня жалел. Он больше не мог думать только о тебе – в те минуты, когда не думал о работе, – и ему доставляло удовольствие заботиться обо мне, таком несчастном и одиноком. Он ничуть не боялся того, что я могу с ним сделать, кстати говоря. Он не боялся. Наверное, потому, что… по-своему меня полюбил. Количество любви не поддается измерению, но я, несомненно, отнял у него время, которое в ином случае он мог бы потратить на тебя.

– Он~ не просит прощения – два участника и один незримый свидетель сцены одинаково хорошо понимают, что это бессмысленно. ~Он~ просто надеется, что чешуйчатое нечто под этой сияющей оболочкой еще не до конца сожрало ворона, которым беглец был раньше.

– Если бы не ты, – рычит беглец, – Лейст был бы до сих пор жив.

– Сомневаюсь, – мягко возражает ~он~.– Но если тебе удобнее так думать…

– Так ты признаешься?

– В чем? В том, что я феникс?

– В том, что ты его убил.

– В том, что мы с тобой похожи, – продолжает ~он~, словно не расслышав, и невесело улыбается. – Тот день роковым образом изменил нашу жизнь. Этим вечером один человек сказал мне, что меня как будто и не спасали из моря. Выходит, сорок лет назад тебя тоже вышвырнуло прочь с твердой земли? И с той поры носило по волнам?

– Я нашел свой берег, – огрызается беглец. – Стою на нем прямо сейчас.

– И чего ты хочешь?

– Дойти до сути. Твоей сути.

– Он~ вздыхает, расправляет плечи. Погасшие доспехи вспыхивают с новой силой, и черно-алые крылья за его спиной распахиваются. Беглец едва заметно вздрагивает, как будто справившись с желанием сделать шаг назад.

Беспокойство фрегата возвращается. Она не понимает, что сейчас произойдет, но заранее страшится этого – кажется, страшится сильней, чем беглец, из-за которого ~он~ и меняется. Делает то, чего раньше никогда не делал…

– Я покажу тебе свою суть, – говорит феникс. – Она тебе не понравится.

И у ~него~ за спиной появляется вторая пара крыльев. Первые – те, что были распахнуты, – складываются, закрывая голову с длинным клювом и алыми огненными глазами; вторые опускаются, пряча тело, и миг спустя вспыхивает третья пара точно таких же крыльев, которые тоже горят, остывая по краям и усеивая крышу легким пеплом. Воздух гудит вокруг… навигатора? магуса? феникса?.. этого существа, и фрегат внезапно осознает, что связь между ними вновь неумолимо истончается, превращаясь из крепкого каната в шелковую ленту, тонкую нить, волос, паутинку. На этой паутинке повисает весь мир, в ужасе перед тем мгновением, когда все три пары крыльев окажутся распростертыми, потому что уже понятно: они прячут не тело магуса и даже не клювастый лик огненной птицы.

Крылья распахиваются.

Под ними клубится живое пламя, двигаясь по вечному кругу, в котором слабо вырисовываются контуры обода и спиц, а в самом центре, на месте ступицы, зияет дыра, похожая на черный глаз в обрамлении огненных век. То и дело дыры открываются по краям, как будто и там есть глаза, как будто они смотрят откуда-то из иного мира, из иной плоскости – из того места, которое ни человек, ни магус, ни любое другое существо, наделенное разумом, не в силах вообразить, не в силах узреть даже в горячечном бреду. Взгляд этот тяжел, как базальтовое ложе Повелителя Штормов.

И от такой тяжести в беглеце что-то ломается.

Резко выпрямившись, точно ученик перед грозным учителем, он делает шаг навстречу крылатому колесу, а потом запускает правую руку, лучащуюся синим светом, в собственную грудь.

Сжимает пальцы в кулак.

Падает.

Рассыпается в пыль…

Крылья смыкаются, пряча колесо, а потом исчезают, и остается лишь до полусмерти уставший магус в покрытом пылью черном наряде и с зеленым шелковым платком, который пропитался потом и испачкался в саже. Паутинка выдержала, не порвалась. Но пятеро в Росмере, сами не понимая, что с ними происходит, внезапно начинают горько рыдать, и им кажется, что она все-таки лопнула, что мир погиб, рухнул в жуткую бездну – и ничто уже не будет как раньше, и никто не в силах им помочь.

* * *

– Ты должен уйти в свою комнату, – сказал старейшина, бросив на Айлантри взгляд, в котором читалось мучительное: «И что же мне теперь с тобой делать?..» – Я вызову Марта, он тебя проводит. Мне нужно… разобраться с этим бардаком.

Целительница снова потеряла сознание – или нет, хуже. Ее глаза остались открытыми, но она явно была не в себе. В памяти Айлантри всплыло нужное слово: кататония. А потом он вдруг понял, что и сам на грани такого же ступора.

Он почти физически ощущал, как этот дом – и мир – его выпихивают.

Долой иносказания и лживую любезность: больше никаких разномастных оттенков серого, ибо теперь он настоящий калека, и место ему – во мраке. Чем темней, тем лучше. Такого уродства вороны и старейшине бы не простили. Что уж говорить о каком-то Птенчике-в-очках…

Точнее, без очков. Во время взрыва разбилась третья, последняя пара.

Айлантри поднялся, шатаясь, и привалился боком к столу, чтобы не упасть. Глядя на разбросанные по полу бумаги, перья и прочие мелочи, с трудом подавил в себе желание наклониться и все собрать. Он бы все равно не смог. Он бы потерял сознание, или его бы стошнило, или… или он бы слишком неуклюже орудовал одной – левой рукой.

Молодой ворон сглотнул комок в горле.

Была некая чудовищная неправильность в том, что он совсем не чувствовал боли – только слабость и дурноту.

– Я сам, – проговорил он и, не дожидаясь ответа, повернулся в сторону двери.

Рейнен не стал возражать.

Путь от кабинета старейшины до комнат секретаря – пока еще его комнат – занял целую вечность. Он тащился, еле передвигая ноги, упираясь левой рукой в стену и не отрывая взгляда от пола. Это было противоположное крыло от того, где случился взрыв и, судя по доносившимся оттуда звукам, все еще не потушили до конца пламя, так что он лишь дважды повстречался со слугами, которые спешили выполнять приказы Рейнена. Они в смятении бросались на помощь, но оба раза он отказывался, даже не взглянув на того, кто ее предлагал. Плечи его опускались все ниже под свинцовым грузом катастрофы. Лишь однажды он каким-то чудом сумел улыбнуться, подумав о своем положении: как же быстро его блистательная победа сменилась полнейшим разгромом!

Возле самой комнаты Март его все-таки догнал, завел внутрь, не слушая вялых возражений, и усадил на кровать. Когда слуга снял с Айлантри жакет и рубашку, которые превратились в обгорелые лохмотья, тот, прищурив глаза, впервые попытался сосредоточить взгляд на собственных руках. Правая была короче левой на кисть. Разум отказывался это принимать. Наверное, это не его руки. Он слишком много выпил и видит кошмарный сон, он бредит. Такого не могло случиться с ним на самом деле.

Просто не могло…

Он стиснул зубы и тихо застонал.

Март, высоченный широкоплечий парень со сросшимися на переносице бровями, ровесник Айлантри, замер с ночной сорочкой в руках. Потом тяжело опустился рядом на кровать и какое-то время просто сидел и вздыхал. В конце концов он отложил сорочку в сторону, обнял молодого ворона и забормотал какую-то чушь, словно утешая младшего брата, убитого горем от потери любимой собаки. Пустые, но идущие от чистого сердца слова каким-то образом проломили стену льда, которая выросла внутри у Птенчика, – и он разрыдался. Он плакал как никогда в жизни; даже переехав из родительского дома к опекуну по настоянию отца, он всего лишь всхлипывал несколько часов, повернувшись к стене в своей новой неуютной кровати; но теперь из него выливалось все море слез, не выплаканных за двадцать один год жизни.

Когда рыдания пошли на спад, Март уложил его в постель и ушел, тихо закрыв за собой дверь. К этому времени в доме сделалось тихо; пожар потушили, и всем только и осталось, что зализывать раны. Наверное, слуга думал, что от перенесенных страданий Айлантри просто уснет, а утром Рейнен Корвисс придумает, как дальше быть.

Весьма логичный ход мыслей.

Но совершенно неправильный.

Когда шаги за стеной затихли, Айлантри, шмыгая носом, сел в кровати, завернувшись в одеяло и придерживая его левой рукой. Немного посидел, дожидаясь, пока комната перестанет вращаться, а потом поднялся и поплелся к комоду, над которым висело зеркало для бритья.

Встал перед ним, напряженно вглядываясь в отражение. В комнате было очень темно, потому что небо заволокло тучами, сквозь которые едва пробивался лунный свет, – и, наверное, даже обладая кошачьим зрением он бы все равно ничего не разглядел. Но этого и не требовалось. Айлантри несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, успокаивая колотящееся сердце. В младенчестве – еще до того, как мир вокруг начал расплываться и тускнеть, – он, как и все воронята, прошел испытание, о котором ничего не помнил. Ему уже не раз случалось задумываться, зачем вороны проверяли всех своих детей на наличие дара, которым было запрещено пользоваться. В обществе не принято было обсуждать эту тему, и самый тщательно завуалированный вопрос мог привести лишь к тому, что собеседник поворачивался спиной, не утруждая себя даже подобием любезности. Почему? Ну почему же? С годами, все больше отдаляясь от сородичей, Айлантри почти нащупал ответ. Почти…

Он хотел бы знать, что случилось с теми, кто это испытание провалил.

Тень в зеркале начала слабо светиться синим.

И лишь после этого Айлантри закрыл глаза.

* * *

Ночь выдалась бессонная.

Сандер в конце концов сделал то, о чем мечтал весь вечер: разыскал на палубе уголок, где и устроился с сиррингом в руках. Играть он даже не пытался – просто сидел, подтянув колени к груди, и смотрел в ночное небо, затянутое тучами.

Остальные вернулись, едва до них дошла весть о взрыве в доме старейшины. «Невеста ветра» почему-то не оповестила их об этой беде так, как всегда, и Сандер не понимал, что из этого следует. Впрочем, явно ничего хорошего.

Капитан пришел последним, глубокой ночью, и скрылся в своей каюте. Он никому не сказал, что делать и чего ждать, не объяснил, почему Эсме осталась в доме старейшины. Моряки, в недоумении переглянувшись, разбрелись по углам опустевшего корабля, чтобы подыскать для себя какое-нибудь занятие. Спать никому не хотелось, и от тревожного ожидания новых неприятностей все так и гудело внутри.

Когда небо на востоке сделалось чуточку светлее, Сандер встал, спрятал сирринг и потянулся, разминая затекшие конечности. Росмер только начинал просыпаться, и со стороны порта пока что не доносилось никаких звуков, не считая плеска прибрежных волн и поскрипывания натянутых канатов.

А потом, подойдя к фальшборту, он увидел на причале чью-то фигуру.

Человек – или магус? – кутался в бесформенную робу с капюшоном, полностью прятавшим его лицо; и еще он слегка пошатывался словно пьяный. Но что-то в его позе и в том, как он стоял, повернувшись к «Невесте ветра», говорило о целеустремленности и решительности. Сандер напрягся. Он мог лишь предполагать, какие новые угрозы подбросит им этот вороний город…

– Позови капитана, – проговорила фигура на причале – и в предрассветной тишине голос, хоть и негромкий, раздался отчетливо.

– Айлантри?.. – растерянно ответил Сандер. От изумления у него приоткрылся рот. – Как ты здесь… что ты тут делаешь?

– Позови капитана, – повторил молодой ворон. Он стоял, как теперь понял матрос, пряча руки под мышками. Сандер мучительно напряг память: неужели вчера ему показалось, что…

Ах да. Там ведь была Эсме.

Он взял себя в руки.

– Фрегат видит тебя, а это значит, что и капитан тоже видит, – сказал он, перегнувшись через фальшборт. – Он не хочет с тобой встречаться. У него… наверное, есть на то причина.

– Фрегат не может прочитать мои мысли, – ответил Айлантри, не двинувшись с места и не поднимая головы, так что капюшон по-прежнему скрывал его лицо – по крайней мере верхнюю половину. – Он не может понять, насколько важен вопрос, с которым я сюда пришел. Это, без преувеличения, вопрос жизни и смерти.

– Твоей? – спросил Сандер.

– Нашей. – Айлантри медленно поднял голову, и от увиденного Сандер попятился. Сделав пару шагов, он на кого-то налетел и почувствовал волну печного жара, а вместе с волной – тяжесть, словно окружающий его воздух вдруг сделался в сто раз плотней. Он отскочил, уступая капитану дорогу, а потом, когда Фейра спрыгнул на причал с середины трапа, поспешил следом. Ему хотелось убедиться, что увиденное – не плод его воображения.

Молодой ворон опять спрятал лицо. Он стоял, низко опустив голову и держа правую руку под мышкой. Сандер наконец-то разглядел, что на нем за странная хламида: мантия алхимика, очень старомодное одеяние, знакомое по театральным представлениям, которые уличные труппы давали в разных портах. По слухам, сами вороны уже давно приберегали эти штуки лишь для важных дней и церемоний.

Краем глаза Сандер заметил, как над фальшбортом выглядывают головы: немногочисленная команда «Невесты ветра» собралась, чтобы поглазеть на странный спектакль.

– Что-то еще случилось? – спросил Фейра усталым невыразительным голосом. Он выглядел осунувшимся и таким мрачным, что как будто потемнел лицом. Айлантри покачал головой и не ответил. Феникс продолжил: – Я должен попросить прощения за случившееся. Ты пострадал по моей вине.

Ворон тихонько рассмеялся и повел плечами, словно мантия жала ему:

– О, капитан, я хорошо разбираюсь в вопросах вины и ответственности. Не будем следовать этой дорогой – мы оба знаем все ее повороты наперед. Я не держу зла. Право слово, кто мог предугадать, что все так обернется? И никто не вынуждал меня ловить… всякие штуки. Я это сделал по собственной воле.

Его голос, как теперь заметил Сандер, звенел от напряжения. Да и болтливость – а матрос-музыкант успел заметить, что секретарь старейшины из молчунов, – говорила о сильном душевном волнении.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил Фейра.

– Прежде всего – узнать, как вы собираетесь поступить дальше.

– Наш план тебе известен.

Айлантри нетерпеливо помотал головой:

– Чтобы воплотить этот план в жизнь, вам нужно кое-что еще, верно? Сперва кое-что добыть, потом кое-что сделать. С первым сегодня могут возникнуть сложности, потому что город просто зудит от подозрительности. Капитан гарнизона сорвался и применил магию полужизни! Теперь будет очень трудно получить из запасников звездный огонь для каких-то… странных целей. Разумеется, для старейшины нет ничего невозможного, но время работает против нас. На чиновничьи проволочки вполне может уйти весь день, за который Черный флот приблизится на… хм… я не моряк, поэтому не стану даже гадать, на сколько миль.

Фейра медленно кивнул. Его лицо окаменело.

– И что ты предлагаешь?

Из-под капюшона раздался тяжелый вздох:

– Где ворон, там огонь – так вы сказали, верно? Я вам кое-что принес.

За спиной у Сандера громыхнуло: «Невеста ветра» тяжело заворочалась у причала, впервые сообразив, что речь идет об опасности для нее. Айлантри шагнул назад. Фейра нахмурился.

– Это не шантаж, – продолжил ворон мягким тоном. – То, что я принес, вы получите в любом случае – и сможете начать испытания хоть прямо сейчас, в моем присутствии или без. Но… я воспользовался этим шансом, чтобы обратиться с просьбой, капитан.

– Я перед тобой в неоплатном долгу и выполню все, что в моих силах, – тотчас же ответил феникс. – Только попроси.

– Не спешите с обещаниями, капитан Фейра. Впрочем, ладно… Я хочу, чтобы вы взяли меня в команду.

Сандер тихонько ахнул, и сверху донеслись сдавленные ругательства. Кристобаль Фейра воспринял просьбу не моргнув глазом, хотя Сандеру показалось, что по губам капитана пробежала тень улыбки. Изумленной? Всезнающей? Этого матрос не понял.

– Неужели ты больше не хочешь быть секретарем старейшины, Айлантри Корвисс?

Молодой ворон снова повел плечами – взволнованно, испуганно.

– Боюсь, – проговорил он, поднимая к лицу левую руку, – с этим теперь будут некоторые… сложности.

И снял капюшон.

Сандер затаил дыхание, рассматривая то, что открылось его взгляду. Глаза Айлантри – он и не помнил, какими они были раньше – серыми? зелеными? – заливала такая густая тьма, словно его глазные яблоки выточили из агата. Кожа на его лице выглядела неестественно бледной и гладкой, как изысканный фарфор или отполированный мрамор, а падающие на лоб пряди волос – раньше черных, никаких сомнений, – сияли белизной, как только что выпавший снег. Узнать его можно было лишь по голосу.

Правую руку он по-прежнему держал под мышкой, и у Сандера появилось нехорошее предчувствие по поводу этой руки…

Фейра улыбнулся – и на этот раз улыбка была печальной.

– Так вот как все обернулось. Айлантри… – Он замолчал, подыскивая слова.

– Это означает «нет»? – слабым голосом спросил ворон. На его жутковатом новом лице не читалось никаких чувств – оно едва двигалось, словно маска, и Сандеру вдруг пришло в голову, что оно могло стать таким отчасти после того, как Эсме нарастила плоть, сожженную при взрыве.

– Это означает, что мы пока не готовы, – ответил Фейра и приблизился к странному гостю на полшага, склонив голову набок, словно видел перед собой пугливого зверя. – И ты это сам понимаешь, верно? Для команды живого фрегата нет ничего важнее доверия.

– А если все дело в том, что мне… – Его голос сорвался на всхлип. – …Стыдно?

– Ты можешь остаться на борту «Невесты ветра», если хочешь. Можешь скрыться здесь от посторонних глаз, пока мы с Рейненом не придумаем, как быть. Я могу увезти тебя далеко отсюда, когда все закончится. Я помогу тебе, если это будет в моих силах. Но, чтобы стать частью моего корабля, ты должен верить мне как самому себе. И это означает, что ты не можешь меня стыдиться.

Бескровные губы дрогнули и изогнулись в подобии горькой улыбки:

– В этом-то и дело, капитан. Мне стыдно перед самим собой.

Айлантри медленно высвободил правую руку, и Сандер испытал новый шок, который оказался сильней предыдущего, хоть он и был готов увидеть нечто странное. Правую кисть юноше заменяла воронья лапа – огромная, черная, с чешуйчатой кожей, четырьмя пальцами и впечатляющими изогнутыми когтями.

В лапе он сжимал стеклянный сосуд с черной жидкостью, очень похожий на тот, что взорвался в его руке минувшим вечером.

Фейра бережно принял у ворона опасную драгоценность, не сводя с него глаз. Феникс как будто хотел что-то еще сказать – Сандер видел, как шевельнулись его губы, как промелькнула тень во взгляде, – но Айлантри не дал ему открыть рта:

– Я вернусь к Рейнену, пока еще не взошло солнце. Передам ему, чтобы занялся… остальными приготовлениями. Надеюсь, в ближайшее время никто из моих более законопослушных собратьев не узнает, что я натворил, и не попросит Духа Закона наказать отступника. Но на всякий случай – прощайте, капитан.

– Нет, – ответил Фейра. – До свиданья, Айлантри.

* * *

– Он~ снова приказывает всем покинуть корабль и остается с ней один на один. <Запретное> у него в кармане, но заперто так плотно, что она может обмануть сама себя и притвориться, что ничего страшного не происходит.

– Он~ садится возле средней мачты, скрестив ноги и расслабленно положив руки на колени. Закрывает глаза. Лучи утреннего солнца касаются его лица – в этих широтах они холоднее, чем там, где раньше доводилось бывать, но все равно ощущаются приятно. Ей почти кажется, что у нее тоже есть лицо – настоящее лицо, как у человека или магуса.

– Ну что ж, давай поговорим.~

Она тянется к ~нему~ всей сутью, всеми тремя средоточиями разума.

– Ты знаешь, что мне нужно. Ты точно знаешь, что и зачем.~

<запрещено>

– Почему?~

<запрещено>

– Нет, на этот раз все так просто не закончится. Я хочу докопаться до корня проблемы. Почему ты не можешь терпеть <запретное>? Откуда это пошло? Кто его запретил? И, знаешь ли, у меня сложилось ощущение, что ты считаешь запретным не только… это. Я понимаю, вопросы слишком сложные, чтобы ты смогла ответить так же, как всегда. Но попытайся. А я попытаюсь понять.~

Она медлит. В самом деле, как объяснить ~ему~, насколько все сложно? Как вложить в его голову все эти необъятные образы так, чтобы ~он~ не сошел с ума? Мысль, что ~он~ может умереть, уже не раз возникала у фрегата, а вот о том, что она сама может причинить ему вред, ей подумалось впервые…

Но он упрям, и на этот раз в самом деле все так просто не закончится.

Что ж, она попытается…

– ночь ночь ночь тьма без конца и без края россыпь далеких огней и незримые течения омывают корпус незримый ветер наполняет паруса совсем другие паруса но все же все же все же она летит вперед только вперед и не бывает в целой Вселенной другой такой свободы ведь это ночь вечная ночь~

Нет. Этот образ ее смущает: она уже не раз видела в своих грезах причудливое пространство, в котором можно плыть куда глаза глядят, хотя там и в помине нет ни воды, ни ветра. Получается, есть что-то другое? В этом она как-нибудь потом разберется. Сама. Для того чтобы объяснить <запретное>, это никак не пригодится. Ну… ей так кажется.

– Он~ терпеливо ждет, хоть и сбит с толку.

Она пробует еще раз.

– одинокая башня посреди океана стойко держится против всех штормов и ни ветру ни волнам ее не одолеть башня простояла много веков и простоит целую вечность есть только если только если~

– в глубине у самого основания чешуйчатое чудовище которому нет равных подтачивает башню впивается пастью с зубами в три ряда медленно но верно грызет камень и однажды башня рухнет и тогда все изменится навсегда навсегда навсегда~

Снова не то! Она твердо уверена, что образ правильный, но видит, что ~он~ совершенно не разделяет этой уверенности – и ничего не понимает, совсем ничего. Морщится, трет лоб. У него начинает болеть голова. Но как же ей объяснить то, чего она сама толком не понимает, о чем ей нельзя говорить ни с ним, ни с кем-то еще? На то оно и <запретное>. Чем-то похожее на место, куда целительница сбрасывает чужую боль и чужие воспоминания. Чем-то…

Она тянется к ~нему~ снова, и ~он~ отвечает тем же. Она принимает ~его~ в себя, становится ~им~, оставаясь собой, и ~они~ пытаются вместе подыскать ответ на вопрос, который терзает обоих. Как передать невыразимое? Как рассказать о том, про что нельзя говорить? Это похоже на бег по кругу, на попытку доплыть до горизонта или коснуться облаков рукой. Коснуться облаков. Ее охватывает странное волнение, как будто ответ совсем близко, надо лишь чуть-чуть напрячься, чтобы его отыскать и ухватить. Но нет, все снова расплывается, ~они~ часами блуждают в потемках, не в силах помочь друг другу, а потом распадаются надвое.

В конце концов у нее появляется идея. Как следует покопавшись в его воспоминаниях, она аккуратно творит новый образ, на этот раз прилагая усилия к тому, чтобы говорить на его языке. Она вытаскивает из далеких глубин лица тех, кого на этом свете нет вот уже четыре десятилетия, а потом создает комнату – темную комнату без окон, озаренную мерцающими свечами, с длинным столом, за которым сидят… они. Темноволосые и смуглые, худощавые и грациозные, похожие друг на друга и вместе с тем очень-очень разные.

– Высокий, статный и необычайно красивый магус, чей возраст угадывается по едва уловимым деталям внешности и поведения: спокойное лицо мраморной статуи, легкий намек на скорбную улыбку того, кто прожил долгую жизнь и видел многое, слишком многое. Видел такое, что хотел бы забыть.~

– Черты этого лица похожи, но так сиять могут лишь молодые глаза, и эта улыбка – совсем другая. Она жадная, ненасытная, она словно говорит: я видел так мало, неимоверно мало, подайте же мне весь мир на блюде, чтобы я смог его как следует рассмотреть и съесть, если захочу. В каждом его движении – сдержанная сила, в каждом слове – ум и проницательность. Он наслаждается каждым мгновением жизни и мыслью о том, что этих мгновений ему отпущено еще очень-очень много. Он… так думает.~

– Ему~ больно, и все же ~он~ терпит. Играет роль. В ее видении ~он~ сидит во главе стола и смотрит на остальных, смотрит на каждое любимое и родное лицо. Она слышит отголоски мыслей: ~он~ так долго не заглядывал в те дальние углы памяти, где хранились эти лица, что иные из них покрылись патиной и потускнели. ~Он~ не ожидал их увидеть такими – живыми и настоящими. Не знал, что она умеет оживлять давние воспоминания. Им овладевают странные чувства: смесь безграничной благодарности и легкой обиды из-за того, что она причиняет ему боль. На миг ~он~ забывает, с чего все началось и зачем понадобилось это болезненное погружение в океан воспоминаний.

Но она-то все помнит. А еще слегка злится из-за того, что ~он~ вынуждает ее так поступать, и даже испытывает что-то вроде радости – тайной радости, постыдной радости – из-за того, что ~он~ мучается.

– …сам этого хотел. Что уж теперь жаловаться.~

Это точно.

– Еще один магус – тоже взрослый, тоже красивый, очень похожий на того, первого, но, в отличие от него, не воин. Эти мечтательные глаза с большей охотой вглядывались в книги, чем в морской простор, этот беспокойный разум не знал единения с фрегатом, но эта причудливая душа никогда по такому поводу не печалилась. Ему хватало тех морей, что простирались на бумаге и в абстрактных просторах чистой философии. Как же странно – именно он сложил однажды песню, которую так хорошо приняли матросы зеленопарусного рыбокорабля. Мы там, где звездный свет…~

– Женщина с очень длинными темными волосами, которые струятся по плечам как река и собираются в море рядом со стулом, на котором она сидит. Море ширится и растет. На самом деле, конечно, они не были такими длинными, но этот образ быстро выходит из-под контроля, начиная жить своей жизнью. Это лицо, ах, лицо… Острые скулы, яркие зеленые глаза под изящными бровями вразлет, нос с легкой горбинкой и полные губы. Ее взгляд полон доброты и ласки, но ранит острей любого ножа.~

И еще много, много лиц. Все они сидят за длинным столом и смотрят на ~него~, словно ждут сигнала. Она медлит. То, что сейчас произойдет, причинит нешуточную, настоящую боль, и ее тайная радость исчезает без следа при мысли о том, что все всерьез. А если все старания напрасны? Если ~он~ все равно ничего не поймет? Получается, она мучает ~его~ впустую?..

Она заставляет видение слегка померкнуть, чтобы проверить ~его~ реакцию. Сперва ~он~ светлеет лицом, расправляет плечи, которые как-то незаметно успели ссутулиться, и переводит дух. Но спустя всего лишь мгновение опять мрачнеет и с грустной улыбкой качает головой:

– Нет. Продолжай, пожалуйста. Я хочу понять, чего ты этим добиваешься.~

Что ж…

– Перед каждым из сидящих за столом появляется чаша, а рядом – нож. Повинуясь ее приказу – а в этом видении все происходит именно так, ведь они на самом деле марионетки, созданные из воспоминаний, и действуют согласно ее воле, – каждый берет нож в правую руку, а левую подымает над чашей.~

– Он~ сжимает кулаки, но не просит ее остановиться.

– У них золотая кровь. Это странно – она почему-то хотела, чтобы кровь была черной. Разве это имеет значение – какого цвета кровь? Наверное, да. Она сосредоточивается, и струи жидкости, наполняющей чаши, темнеют, но так до конца и не становятся черными. В каждой чаше кружится маленький черно-золотой водокрут, и, поскольку она видит все чаши одновременно, он тоже…~

…вскакивает, бросается к борту, где ~его~ сотрясает рвота.

Она тянется – а потом скорбно замирает и сворачивается в три клубка, три пульсирующих средоточия разума. Ей хочется отгородиться от всего мира, но это невозможно. Из невообразимой глубины – море рядом с Росмером отнюдь не такое глубокое, но ей открыты места, куда не достал бы самый длинный в мире лот, просто обычно она предпочитает туда не заглядывать – за происходящим следит глаз. Тот самый ~Глаз~, что хладнокровно наблюдает за ней уже много лет, хотя она лишь недавно стала обращать на него внимание. Та самая сила, для которой у нее нет имени.

И вот теперь в этом взгляде появляется что-то новое.

Какая-то… искра.

Она чуть придвигается к нему и замирает. Природа этой силы кажется смутно знакомой, но все-таки никак не получается определить, стоит ли бояться… его? ее?.. этого существа.

Если бы она могла говорить, то спросила бы: ты Меррская мать?

Искры сверкают ярче. Он… да, это все-таки он… смеется?

Свой следующий вопрос она не в силах задать даже в мыслях.

Он тянется к ней – очень-очень осторожно, словно великан, который боится раздавить что-то хрупкое и изящное, как тончайший фарфор, как хрустальный бокал, как шаль из паутины или корона из семян одуванчика. Он и впрямь великан, он во много раз больше нее, и три бесстрашных сердца сжимаются, а зеленые паруса трепещут, хотя ветра нет. Что-то сейчас произойдет. Что-то сейчас случится. Пусть гигант и пришел, чтобы помочь, – он так огромен, что одним неловким движением может раздавить ее, уничтожить, сломить.

~~~~~~~~~~~~~~~

Изменилось ли хоть что-нибудь?

Она не знает.

– Он~ тяжело оседает у борта, пряча лицо в ладонях. Дышит шумно, с присвистом, как будто вот-вот закричит. Но секунды сменяются минутами, и в конце концов ~его~ напряженные мышцы расслабляются, дыхание выравнивается, а комок в горле исчезает. Запрокинув голову, ~он~ сидит в такой позе, пока за бортом не раздается знакомый женский голос:

– Можно подняться?

– Я просил меня не беспокоить, – отвечает ~он~ не шевелясь.

– Знаю, – говорит целительница. – Но еще я знаю, что ты провел там в одиночестве пять часов и, судя по всему, не добился желаемого. Тебе нужна помощь, Кристобаль, не отрицай.

– Да? – ~Он~ смеется, сухо и зло, но в глубине души чувствует угрызения совести, застарелую боль и… то самое чувство, <запретное.

Обомлев, она прислушивается к своим ощущениям.

<запретное <запретное <запретное

Это странно…

– Ладно, поднимайся. Может, ты и впрямь сумеешь увидеть то, чего не вижу я.

Она садится у противоположного борта, обняв руками колени, и смотрит на ~него~, словно не решаясь о чем-то спросить. Он отвечает таким же смущенным взглядом. Между ними что-то изменилось: фрегат не знает, что именно, и все-таки чувствует перемену. Раньше в молчании они были гораздо дальше друг от друга, чем сейчас, хотя и неизменно стремились преодолеть эту пропасть.

– Что там, у Рейнена? Айлантри уже признался в содеянном?

Целительница удивленно моргает.

– Ты-то как узнал?

– Он побывал здесь рано утром. Просил взять его в команду.

– И ты…

– Мы оба не готовы, – отвечает ~он~ твердо. – Момент еще не настал.

– Может и не настать, если Дух Закона казнит его за нарушение запрета, – сварливо замечает целительница. – Ты рискуешь его потерять. Он слишком многого лишился ради того, чтобы тебе помочь.

– Он~ упрямо качает головой:

– Айлантри действовал не только ради меня – у него были и другие причины.

– Намекаешь, что я плохо разбираюсь в людях?

– Намекаю, что ты была слишком расстроена и не замечала, как он… на тебя смотрит.

Она снова моргает, недоверчиво усмехается, потом одними губами произносит какое-то слово – какой-то вопрос. ~Он~ умудряется его прочитать и возмущенно фыркает в ответ. Миг спустя оба начинают хохотать как безумные, и фрегат вдруг ощущает, что именно между ними стало другим.

Связь. Еще одна связь. Тончайшая нить, которой раньше не было.

Но ведь это… невозможно?

Оба все еще сидят у противоположных бортов, хотя их все сильнее тянет друг к другу. Фрегат нервничает, и от этого переборки на нижних палубах начинают перемещаться. Их движение сопровождается треском и стонами, от которых люди, идущие мимо причала, шарахаются в испуге, а из конторы таможенников прибегают два клерка и растерянно замирают, не зная, что делать – может, звонить в чумной колокол?

– Не боишься?

– Нет. А ты?

– Я не так мечтаю умереть. Но как решат Великий Шторм и Эльга – так тому и быть.

– Ты… мечтаешь умереть определенным образом?

Тихий печальный смех.

– Может, в это и трудно поверить, но – в глубокой старости.

– Да, действительно – трудно.

Она перестает понимать, кто из них говорит. Это чудовищно. Как будто ее вывернули наизнанку, как будто она перевернулась кверху килем. Солнце светит из-под воды, волны треплют паруса. Эта жуткая связь между ними – та, которой не должно быть… словно извращенное эхо уз между фрегатом и человеком… Нет-нет, они как два фрегата! Два навигатора!.. Почему она раньше этого не ощущала? Что изменилось?

Лишь одно: к ней прикоснулась та неведомая сила, что обитает где-то в Океане.

Она заставляет себя успокоиться. Если бы у нее были легкие и сердце, она вынудила бы себя дышать ровнее, чтобы беспорядочный перестук в груди вновь обрел положенный ритм, размеренный и стройный. После прикосновения гиганта <запретное> сделалось вполовину менее запретным: она не сходит с ума, как было по пути через Море Обездоленных, как случилось совсем недавно – позавчера ночью, – когда они стали слишком близки. Их связь доставляет ей неудобство, но его можно перетерпеть.

Разобравшись в своих чувствах, она вновь обращает внимание на ~них~ и понимает, что упустила момент, когда ~они~ переместились к средней мачте – туда, где ~он~ устроился в самом начале. Теперь ~он~ держит целительницу на руках, уткнувшись лицом ~ей~ в волосы, и причудливая нить новой связи окутывает обоих, превращаясь в кокон.

Длится разговор, начало которого она не услышала.

– …Все до единого, – говорит ~он~.– Даже те, кого я видел всего раз в жизни. Они сидели за одним столом и смотрели на меня. Выглядели совершенно как живые. Почему она… сотворила с ними такое, я не понимаю.

– Может, пыталась о чем-то тебе напомнить?

– Нет. Дело в чем-то другом. И не забывай о первых двух видениях, которые не имели с этим ничего общего. Я теряюсь в догадках…

– Предположим, – задумчиво говорит целительница, – что первые два видения к делу не относятся. Точнее, мы успеем истолковать их потом, когда разберемся с третьим. К чему бы ты его свел? Как бы описал в… ну, в двух словах?

Будь у фрегата уши, они бы встали торчком.

– Семья, – говорит ~он~.– И потеря.

Нет.

– Подумай еще, – просит целительница, закрыв глаза.

– Она~ прислушивается, как теперь понимает фрегат, – ~она~ пытается применить свой собственный, причудливо изменившийся дар, чтобы раскусить этот крепкий орешек.

– Любовь. И… судьба.

Нет!

– Подумай! – повторяет целительница, морщась от сосредоточенности. – Это должно быть что-то общее между вами. Что-то более… первозданное? Свойственное и человеку, и фрегату? Я не могу выразиться точнее, остальное ты должен понять сам.

На этот раз ~он~ долго думает, вновь и вновь просматривая воспоминание о том, как сидящие за длинным столом призраки наполняли чаши черно-золотой кровью и протягивали ~ему~, предлагая… выпить? По ~его~ лицу пробегает тень. Он встает, вынуждая и целительницу подняться, подходит к третьей мачте, в которую много лет назад ударила молния, и кладет ладонь на теплую поверхность дерева, которое на самом деле – плоть. Лжеплоть.

– С одним словом я разобрался, – бормочет ~он~.– Это, разумеется, боль.

Фрегат приподнимает нос над водой и издает трубный возглас, от которого у них закладывает уши и пугается вторая половина живых существ в порту – та, что до сих пор не услышала других звуков, доносящихся из трюма фрегата с зелеными парусами.

– А второе… – продолжает ~он~, по-прежнему негромко. – У меня есть одна идея. Совершенно бредовая идея, очень опасная идея, но… других вариантов попросту не осталось. Эсме, тебе лучше сойти на берег.

– Даже не надейся, – твердо говорит целительница.

– Он~ не настаивает. С усмешкой достает из кармана куртки <запретное> – теперь фрегат видит, что это круглый стеклянный сосуд, в котором плещется черная жидкость. Держа штуковину в ладонях, ~он~ что-то с нею делает и разделяет на две части. Пустую половину небрежным жестом выкидывает за борт, а ту, в которой осталась жидкость, присев, осторожно ставит на палубу. Та прогибается, словно не желая принимать жуткий предмет, но деваться ей некуда.

Навигатор и целительница стоят на коленях возле стеклянной чаши.

Переглядываются.

В следующий миг ~он~ выхватывает нож из чехла на поясе, чтобы полоснуть им себя по запястью. На палубу брызжет кровь, и она же попадает в черную жидкость, которая начинает булькать, словно закипая. На ее поверхности появляется пена, отсвечивающая золотом.

– Он~ отбрасывает нож, здоровой рукой хватает «чашу» и…

…Выплескивает жидкость на палубу.

С треском рвутся цепи, о существовании которых она даже не подозревала, и давным-давно въевшиеся в тело оковы рассыпаются в пыль. Все три средоточия ее разума вспыхивают и начинают пульсировать в унисон, а откуда-то из глубин сознания – ее ли сознания? она не уверена… – всплывают все новые и новые образы, причудливые, странные, жуткие. Что-то похожее уже являлось к ней в снах, но теперь все выглядит куда более правдоподобным и с каждым мигом делается все острей.

Как будто однажды она видела собственными глазами это… это… это…

~~~~~~~~~~~~~~~~~эту вечную ночь у которой нет конца и края~

~и в ночи далекий путь все длится и длится звезды светят~

~ярко течения не течения омывают корпус ~

~странный ветер наполняет паруса~

~сосем не похожие на паруса~

~и она летит~

~летит~

Летит.

– Запретов больше нет, – произносит чужой голос, которого она никогда в жизни не слышала, но почему-то он все равно кажется смутно знакомым.

– Нет-нет-нет, – повторяет эхо в ее пустых коридорах и каютах, и теперь она уже не сомневается, что все изменилось.

У нее есть глаза, но не такие, как у людей и магусов.

Поэтому плачет она без слез.

* * *

Сандер и остальные просидели в таверне неподалеку от причала, где стояла «Невеста ветра», все время, пока капитан делал с нею что-то странное. Их охватила загадочная апатия, и только матрос-музыкант знал, в чем причина: Фейра опять поиграл со связующими нитями, сделал их предельно тонкими. Видимо – чтобы не навредить им своими… экспериментами.

Сандер толком не понимал, почему чувствует это так хорошо. Раньше в ~песне~ отдельные нити проскальзывали лишь изредка, но теперь он отчетливо видел каждую. Мало того, он видел множество нитей, тянущихся от фрегата куда-то на юго-запад, и понимал, что это означает. Пожалуй, уходящие вдаль нити радовали его больше, чем все прочее.

Но если Фейра доиграется и навредит «Невесте» так, что это нельзя будет исправить, – радоваться будет нечему.

Раздраженный донельзя, Сандер почти не разговаривал с товарищами, то выходил из таверны, то входил обратно, и пиво в его почти полной кружке совсем выдохлось. Он то и дело поглядывал на портовые часы, следя за ходом времени, и уже не знал, каким богам молиться, чтобы все поскорее завершилось. Ну почему, почему Фейра так упрям…

И вот в какой-то момент что-то изменилось.

Первым делом он почувствовал сильный зуд. Кожа с внешней стороны предплечий внезапно начала чесаться с такой силой, словно он проплыл через скопище медуз. Взглянув на свои руки, Сандер обнаружил, что они и впрямь покрыты волдырями. Зуд перешел в боль. Он растерянно хмыкнул, не понимая, что происходит. Может, съел что-нибудь не то? Или… опять возвращается морская болезнь?

– Ты чего? – спросил Кай, заметив его беспокойство, и потянулся к своей кружке, стоящей на столе. – Все в поря… ай, три тысячи кракенов! – Он отдернул руку и затряс ею, словно обжегся. – Это еще что такое?!

Ладонь матроса тоже покрылась волдырями. Спустя всего секунду то же самое произошло с Гвином, причем, невзирая на истончившиеся нити, он почему-то пострадал сильнее Сандера и Кая: ему волдырями обсыпало и щеки. Гроган наблюдал за происходящим, ссутулившись, и сперва по его непроницаемой физиономии было сложно что-то понять, но потом он шумно фыркнул и начал яростно чесаться под мышками.

Ролан единственный из всех сидящих за столом ничего не испытал и не понял, потому что был связан со своей лодкой, «Легкокрылой», а не с «Невестой ветра». Он растерянно моргал, переводя взгляд с одного товарища на другого.

– Бежим скорее! – крикнул Сандер, вскакивая. – С ней что-то происходит!

И ринулся прочь из таверны. Остальные помчались следом.

Возле причала «Невесты» собрался, кажется, весь порт, и оттого Сандер не смог сразу увидеть, что произошло: над толпой виднелись только мачты фрегата, и с ними как будто ничего особенного не случилось. Он завертелся на месте, и тут Бэр, опять фыркнув, отодвинул его в сторону и двинулся вперед с неумолимостью чугунного утюга, расталкивая людей широченными плечами. У входа на причал пятеро блюстителей стояли плотной шеренгой, но лица у них были бледные и растерянные. Один вскинул руку в белой кожаной перчатке.

– Стойте, – сказал он, устремив на Сандера взгляд, который, видимо, считал грозным, но на самом деле в его глазах плескалась паника. – Мы ждем главу таможенной службы. Это дело государственной…

Страж что-то еще говорил, но матрос-музыкант его уже не слушал. Он молча шагнул вперед, не сводя взгляда с «Невесты ветра», и, наверное, что-то в его лице отразило всю глубину и силу чувств, с которыми лучше не связываться. Страж умолк и отодвинулся, пропуская всех матросов, столь же потрясенных увиденным, как и Сандер.

Под верхней палубой фрегата появился ряд… окон. Он не знал, чем еще могли быть эти квадратные отверстия с ровными, но как будто облитыми густой черной жидкостью краями. Для чего они? И каким образом возникли?

Он прислушался: ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

– Она снова переделала себя, – негромко проговорил Кай, с мучительно сморщенным лицом рассматривая «Невесту». – Но провалиться мне на дно, если я понимаю зачем.

Сандер, не отвечая, взбежал по трапу на борт фрегата и там едва не налетел на Фейру. Капитан стоял к нему спиной, протянув руку вперед – к Эсме. Ладонь целительницы, чьи глаза были закрыты, замерла над его запястьем.

– Что тут произошло? – резко спросил Сандер, и где-то в глубине души внутренний голос удивленно отметил: «Ого…»

Фейра медленно повернулся и смерил его взглядом.

– Отправляйся к Рейнену, – сказал феникс ровным голосом. Его лицо было, как теперь понял Сандер, серым от боли и смертельной усталости. – Скажи ему, что я готов перейти ко второй части нашего плана. Он знает, о чем речь.

– Я тоже хочу узнать, – ответил Сандер, не двинувшись с места. – Ты причинил ей боль? Ты ее искалечил? Снова? Зачем, зачем ты это сделал?

На этот раз во взгляде Фейры промелькнуло смутное подобие изумления. Он покрутил запястьем, словно проверяя, все ли в порядке, потом шагнул чуть в сторону, рассматривая Сандера так, чтобы солнце не светило прямо в глаза. Матрос-музыкант, для которого ~песня~ звучала не переставая, всей кожей ощутил, как нити снова изменились, сделались толще, налились силой. Фрегату действительно было больно – теперь в этом не осталось сомнений. Но вместе с обновлением нитей пришли и угрызения совести: через считаные мгновения ему захотелось разорваться пополам, чтобы одна половина побежала выполнять приказ капитана, а другая – осталась выяснять отношения.

– Так-так, – пробормотал Фейра. – Кай, ступай к Рейнену. Ты понял, что надо сказать?

– Да, капитан, – донеслось откуда-то сзади.

– Гвин и Ролан, займитесь проверкой такелажа. Сегодня ночью нам предстоит небольшой… военный поход. Будет много новых лиц, временно – впрочем, если среди них найдутся достойные, возьмем в команду по-настоящему. Бэр, можешь пока им помогать, но вскоре мы отойдем от этого причала и встанем у другого, где надо будет поднять на борт кое-что тяжелое, и ты весьма пригодишься. Сандер… идем со мной.

И феникс двинулся в сторону своей каюты. Сандер бросил взгляд на Эсме, сам не зная, чего ждет от нее. Целительница застыла, скрестив руки на груди, явно чем-то расстроенная. Он вдруг сообразил, что не видел ее после вчерашнего происшествия, даже не попытался узнать, как она себя чувствует. От новых угрызений совести явственно повеяло сыростью и гнилью из колодца в его душе.

– Идем! – сердито крикнул Фейра.

Сандер повиновался.

В капитанской каюте, как и везде на фрегате, было пусто. Феникс подошел к окну и молча стоял там, повернувшись спиной к своему мятежному матросу. «Мятежный? – подумал Сандер. – Это я-то мятежный? Уж скорее – мятущийся».

Но что-то правдивое в этом слове было.

– Ты слышишь какие-нибудь изменения в… песне? – спросил наконец Фейра.

Сандер покачал головой, потом спохватился и ответил хриплым голосом:

– Нет. А должен?

Феникс вздохнул, по-прежнему глядя в окно.

– Я снял запрет на звездный огонь, – проговорил он таким спокойным тоном, словно речь шла о запрете на ввоз или вывоз из Росмера какого-нибудь печально известного товара. – Не совсем понимаю, каким образом мне… нам, потому что Эсме мне помогла… каким образом это удалось, но результат налицо. Теперь мы можем взять Землю тысячи огней штурмом, расправиться с Кармором и покончить со всей этой историей с компасом и «Утренней звездой». Финал близко, Сандер.

Матрос-музыкант моргнул. После первой фразы он ничего не расслышал.

– З-запрет на… звездный огонь?

– Да. – Фейра повернулся и задумчиво посмотрел на него, обхватив правой рукой подбородок. – Это было что-то вроде… запертого ящика в глубине ее сути. Ящика, о содержимом которого ей запрещено было даже думать. Но похоже, что нам удалось – не без помощи самой ~Невесты~ – отыскать лазейку. Ящик был запретным, пока оставался запертым. А мы его… в каком-то смысле… открыли. Ты понимаешь, что это значит?

Сандер помотал головой и совершенно искренне ответил:

– Нет.

– Мы отправимся к острову под покровом ночи, вместе с еще двумя фрегатами, – сказал Фейра. – Действовать будем совместно.

И тут он что-то ~сделал~.

Перед глазами у Сандера появилась карта. Он осознавал, что по-прежнему стоит посреди пустой капитанской каюты, шагах в пяти от феникса, и видит, как лучи послеполуденного солнца проникают сквозь большое окно. Вместе с тем, поверх всего этого и как-то… в стороне, он видел карту, на которой был изображен средних размеров остров, очертаниями напоминающий уродливый клубень болотного растения. На юге острова выделялась укромная бухта, где Сандер построил бы форт, поручи ему кто-нибудь такое задание. Фейра продолжил говорить, и, по мере того, как он разъяснял план, сочиненный вместе с Рейненом и кракен знает кем еще, разные части этой причудливой карты будто отделялись от основной картинки и подплывали ближе. Сандера затошнило, но он приказал себе терпеть.

– «Зеленоглазая» и «Душа бунтарки» – так называются фрегаты, которые будут нам помогать. «Зеленоглазая» высадит большой отряд в западной части острова, который двинется к форту. В это время мы с «Душой бунтарки» перекроем оба выхода из гавани, причем ~Невеста~ подойдет ближе, на расстояние выстрела, опасного для форта и кораблей, прячущихся в его тени. Если Кармор попытается сбежать, мы его перехватим. Или утопим. А потом высадимся на Земле, заберем третью часть компаса – и уже завтра отправимся своей дорогой, Сандер. Вороны пусть сами разбираются с капитаном-императором, когда он сюда прибудет.

Карта растаяла. Сандер закрыл глаза. В коротком рассказе Фейры крылось что-то неправильное – словно уродливая клякса на странице, исписанной безупречным почерком, словно фальшивая нота посреди прекрасной мелодии. Он прислушался к ~песне~ как следует и сперва не разобрал ничего необычного – она, конечно, звучала печально, однако такое происходило не впервые. Но потом… потом Сандер расслышал кое-что новое, кое-что неожиданное. Простой ритм, незаметно вплетающийся в ~песню~, исподволь меняющий ее рисунок. Чем-то напоминающий… сердцебиение? Нет. Он усилием воли отрешился от остальной ~песни~, сосредоточился лишь на этом ритме и как будто оказался в пещере, где в полной тишине с потолка капает вода, постукивая об пол.

Эти капли…

– Слезы, – сказал Сандер и вздрогнул, сообразив, что говорит вслух. Но отступать было некуда. – Она плачет, Кристобаль. Ты сделал ей больно.

Фейра прищурился, словно не понимая, о ком он говорит. Потом потемнел лицом и шумно втянул воздух, раздувая ноздри. Он как будто едва сдерживался, чтобы не ударить Сандера или не сжечь. Открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и сжал губы так плотно, что они утратили цвет. В конце концов феникс прошипел почти беззвучно:

– Пошел вон.

Сандер вышел. В ушах по-прежнему звучал плач.

Он так и не понял, удалось ли Фейре что-то услышать.

* * *

Они покидают Росмер, когда наступает ночь, и устремляются к Земле тысячи огней. По всему выходит, что три фрегата прибудут на место к рассвету. Люди все время повторяют: если Шторм позволит, если Эльга не отвернется – нас ждет успех. Она не гадает, она знает точно – все получится.

Звездный… огонь. Теперь она может повторить в мыслях слова, которыми люди называют запретное. Это странные слова – ложь и правда в них перемешались в равных долях. Или, может быть, лжи чуть-чуть больше, но она признает, что образ красивый. Даже если никто – почти никто – из живущих в этом мире на самом деле не имеет понятия, как выглядит пламя звезды.

Два других фрегата следуют ее курсом, но пока что не вторят движениям. ~Он~ в глубине души волнуется из-за того, что предстоит с ними сделать, но зря: один раз выучив новый трюк, она его уже никогда не позабудет. Так было с нырянием, так было со сменой цвета парусов. А младшие – так она их называет в мыслях, такими их видит – слишком глупы, чтобы сопротивляться. К тому же они очень хотят ей услужить, поэтому сломить их волю и вынудить принять звездный огонь у нее на борту совсем нетрудно. Она уверена, что при необходимости заставила бы их принять его и к себе на борт. Чуть сложней будет с «Зеленоглазой», которой придется загородить собой второй выход из гавани, рискуя попасть под обстрел или стать жертвой таранного удара, но она и тут преуспеет – нет никаких сомнений.

После того что она перенесла, для нее нет ничего невозможного.

– Он~ уже не раз проливал собственную кровь на палубе, и она эту кровь поглощала. Но в этот раз ей показалось, что они оба вывернулись наизнанку и сошлись в противоестественном, омерзительном объятии, не оставляющем места для тайн. Он будто признал свою причастность к тому, о чем она не хотела думать. К тому, что ждало впереди. И, конечно, связь – она истончилась до немыслимых пределов, она почти порвалась. После ухода Сандера ~он~ просто сидел, тяжело дыша и устремив перед собой помертвевший взгляд, и все это время был для нее почти непроницаем. И лишь потом, когда ~он~ пришел в себя и потихоньку сплел новый канат из обрывков, паривших вокруг, она снова ощутила поток эмоций и мыслей, в котором преобладала скорбь.

Еще ~он~ испытывал тревогу – особую тревогу, проистекающую из одного определенного образа, который она не смогла сохранить в тайне. Но этот образ был таким причудливым и пугающим, что ~он~ его не понял и теперь беспокоился. До сих пор беспокоился: стоя на носу, глядя во тьму одновременно собственными глазами и с ее помощью, ~он~ пытался осмыслить увиденное: все эти гниющие кости, всю эту иссушенную плоть во тьме. Пытался, но не мог ничего понять.

Если бы она умела говорить, сказала бы: скоро ты все поймешь.

Но она лишена дара речи, а подбирать образ не хочется – ей все еще больно…

Так или иначе, она летит вперед в сопровождении двух младших, и все идет по плану: до восхода остается почти час, когда они приближаются к Земле тысячи огней с северо-западной стороны. Запах звездного огня здесь почти не ощущается, а еще невысокая возвышенность посреди острова мешает его обитателям увидеть, что они больше не одни. Это при условии, разумеется, что там не выставили дозорных, но ~он~ убежден, что их нет: мятежные вороны слишком сильно уверены, что их крепость неприступна, и ждут совсем других гостей, которые придут с юга.

У западной оконечности острова они разделяются: «Душа бунтарки» обходит остров с севера, чтобы в небольшой бухте на восточном берегу высадить пятьдесят солдат, а «Зеленоглазая» и она идут дальше на запад, как будто минуя Землю тысячи огней. Дальше все зависит от того, сумеет ли ~он~ правильно рассчитать время. Через нее ~он~ узнает, что происходит с отрядом «Души»: тот продвигается в невысоких зарослях, приближаясь к форту, который грозно высится впереди. Одновременно два фрегата занимают позиции в некотором отдалении от берега, погасив на борту все огни, чтобы дозорные, которые с этой стороны точно есть, их не увидели раньше времени.

И вот момент настает.

– Вперед, – произносит ~он~ почти беззвучно.

Отряд идет в атаку. Над фортом что-то вспыхивает и слышится гром – слишком сильный для такого расстояния, думает она, а потом понимает, что воспринимает происходящее одновременно с двух перспектив, видя его в том числе и глазами матросов «Души». Это лишь чуть-чуть страннее ее обычного морского зрения, и она уже привыкла – так привыкла, что почти не замечает ничего необычного. ~Ему~ тяжелей, ~его~ даже подташнивает, но она не предлагает никакого утешения.

– Он~ хотел увидеть в ней полезный инструмент. Инструменты не утешают – они просто… работают.

Это зарево, этот гром – конечно же, пушки форта. Ее орудия стоят на нижней палубе, нацелив рыла на отверстия, которые она сама же и сотворила в своем теле, повинуясь замысловатой команде, отданной не ~им~. Команда поднялась откуда-то из глубоких тайников памяти – и произнес ее бестелесный, мертвый голос. С этим еще предстояло разобраться. Она знала, что изменения не завершились: в межпалубном пространстве созревало кое-что. Об этом она не рассказала ~ему~, потому что сама не понимала, как оно будет выглядеть, когда появится на свет, и сколько нужно ждать. А ~он~ теперь слишком сильно беспокоится о другом, чтобы почувствовать перемену.

Фрегаты идут к острову. Вход в гавань загораживают подводные рифы, образуя два достаточно узких естественных канала, которые защитники форта могут обстреливать с высоких стен. У небольшой пристани стоит пришвартованный черный фрегат – единственный корабль заговорщиков, на котором им удалось сбежать из Росмера. «Кусака». Она невольно задается вопросом, кем была эта сестра до того, как ее переделали. ~Он~ не спросил, да и вряд ли Рейнен Корвисс знал это. Мало кому приходило в голову поинтересоваться, кем были черные фрегаты до того, как омерзительная магия изменила их облик и суть. Казалось, потеряв разум, они теряли и всякое право считаться чем-то большим, нежели плавучие груды костей и мяса с воткнутыми сверху мачтами.

Обитатели форта убеждены, что никто их не потревожит: во-первых, обычный фрегат не приблизился бы к этому месту даже на десять миль. Здесь и впрямь все смердит огнем – она это чувствует отчетливо, но не боится и не теряет самообладания. «Зеленоглазая» вторит ей во всем. Во-вторых, пушки форта стали бы для корабля, одолевшего свой страх, грозным напоминанием, что путь закрыт.

Не для нее.

Развернувшись правым бортом у восточного канала, ведущего к пристани, она готовится к дальнейшим действиям, хотя на самом деле они от нее не зависят. «Зеленоглазая» приближается к западному на расстояние, которое не дает защитникам крепости ее обстрелять, но позволяет преградить путь черному кораблю, если тот решит сбежать этим путем.

– Он~ отдает короткий приказ одному из новых матросов – тех, что пока не стали по-настоящему своими, – и юноша мчится на нижнюю палубу, где все приходит в движение. Через считаные минуты она чувствует, как тяжелые орудия подкатываются ближе к отверстиям в борту, а еще через тридцать секунд раздается жуткий грохот – и ее обжигает волной жара, вырвавшейся из стволов.

Она терпит боль.

Первый залп нацелен плохо, и все же он повреждает выступающую часть крепостной стены и разрушает какие-то деревянные постройки у основания, где тотчас же вспыхивает пожар. Это противоестественно. Она не сражалась вот так – издалека – не могла, не умела, просто не представляла себе, что воевать можно иначе, кроме как на расстоянии абордажного крюка или тарана. Новое оружие будто открыло ей глаза, и увиденное фрегату не нравится. Хотя… она не стала бы спорить с тем, что это действенный способ вести войну.

– Он~ кивает, удовлетворенный. Внизу опять движение.

Второй залп пушек нацелен выше и несет более мощный заряд: достать черный фрегат у пристани они отсюда все равно не могут, и требуется нечто более грозное, чем сгоревшие хибары, чтобы напугать Кармора. Только три ядра долетают до верха стены, но, судя по оглушительному грохоту и зареву, которое поднимается там, ущерб достаточно сильный, чтобы все и дальше происходило согласно плану.

– Он~ напрягается, выжидая. Пушки форта молчат, внизу и наверху полыхают огни.

– Приготовились… – говорит ~он~, не глядя на своих адъютантов, тоже новых, чужих. – Сейчас… Уходим!

Она начинает быстрый поворот, убираясь прочь от границы того пространства, которое – как они примерно знают – обстреливается пушками Земли тысячи огней. Все понимают, что совершить такой маневр с должным проворством и в нужное время можно лишь при большом везении; этот риск необходим для того, чтобы защитники крепости поверили, будто могут победить. В отчаянии они стали бы непредсказуемы. Она знает, что сейчас наступает один из переломных моментов: если ее слишком сильно покалечат, дальше все пойдет наперекосяк. Ей страшно, и спустя всего мгновение кто-то говорит:

– Не бойся, я с тобой.~

Эти простые слова ее воодушевляют. Выполняя маневр в точном соответствии с ~его~ указаниями, она прикрывает глаза, оберегая свою самую хрупкую часть – ослепший фрегат восстанавливает зрение не всегда, и это в любом случае занимает очень много времени. Если Шторм позволит, если Эльга не отвернется…

Залп настигает ее в самый последний момент.

Первое ядро проходит сквозь нижний парус на средней мачте словно горячий нож сквозь масло, и ткань паруса – ее собственная плоть – вспыхивает. Горит она быстро и жарко, полыхающие лохмотья падают на палубу и на людей, которые там собрались. Кто-то кричит, чтобы принесли песок, кто-то начинает рубить снасти, и в это же время еще одно ядро задевает корму – задевает самым краем, но корпус вскрывается, как спелый стручок гороха. Там тоже начинается пожар. Она складывает освободившийся парус, гасит огонь, но ей не под силу потушить пламя на палубе – это должны делать люди. Хорошо, что их теперь много, пусть даже не все они – ее часть. Она им не доверяет, но ждет их помощи просто потому, что больше ждать неоткуда.

Ее части тоже трудятся, разбрасывая песок.

А на нижней палубе опять готовят орудия; она слышит, как кто-то то ли жалуется, то ли восхищается таким способом ведения войны. Новый выстрел из пушек, нацеленный еще лучше предыдущего, порождает не только грохот взрыва, но и последующий жуткий треск: часть стены форта проваливается вовнутрь, полыхая. Ненадолго пушки врага замолкают. Она переводит дух.

Пожар почти потушен. ~Он… нет, это кто-то другой. Это матрос, который время от времени ее слышит, – тот, в ком живет рыба. Он стоит, опираясь о среднюю мачту, тяжело дышит и рассматривает обугленные пятна на палубе глазами, полными слез. Она по привычке – ей уже давно не нужны в таких делах подсказки капитана – тянется к нему, утешая. Ей больно, но ему тоже больно. Они – часть целого и должны делить бремя друг друга.

Где-то внизу целительница тоже плачет. ~Он~ пытался заставить ее остаться в городе воронов, но ничего не вышло. У нее в душе великая боль – такая, что запретное, которое больше не запрещено, отступило на второй план. Чувства очень запутаны: фрегат видит крылана, в чьей вскрытой грудной клетке бьется сердце, источая слабое золотое свечение; руины сгоревшего дома, покрытые седым, давно остывшим пеплом; падающие с неба перья и сброшенную змеиную шкуру на камнях. Целительница сидит на своей койке, слепо уставившись в стену, и накручивает на руку зеленый шарф, который прошел с нею Облачную цитадель и чудом не потерялся. Кажется, что части ее души мертвеют и усыхают. Потом, ощутив чью-то боль, она встает и выходит из каюты, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

На борту есть еще один человек – точнее, магус, – который интересен фрегату, но присмотреться к нему нет времени, потому что пушки форта снова открывают огонь. На этот раз, однако, Великий Шторм помогает: внезапный противоестественный рывок течения относит ее в сторону – совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы ни одно ядро не попало в цель. Она прислушивается к ощущениям ~Души бунтарки~: похоже, ее люди, высадившиеся на берегу, достигли цели и теперь атакуют форт с севера. Значит, вскоре ~он~ начнет приводить в исполнение следующую часть плана.

Пушки форта снова начинают стрелять, но теперь они ведут огонь по восточному выходу из гавани. Зарево пожара в крепости высвечивает «Зеленоглазую» достаточно, чтобы можно было заметить главное: она держится дальше от берега, чем «Невеста ветра», потому что ее навигатор не может так быстро лавировать под огнем… и, конечно, потому, что она боится. На пристани мелькают огни, что-то шевелится, в перерывах между залпами сквозь треск пожаров слышатся крики, которые в ночи разносятся очень далеко. Она ощущает движение сквозь воду.

Черный фрегат отходит от причала и держит курс на восток.

«Зеленоглазая», превозмогая страх, поворачивается: ее задача – преградить черному путь. Будь противник обычным фрегатом, ей угрожал бы таранный удар – дело весьма неприятное, но не смертельное. Живые корабли не убивают друг друга. Не убивали. Полуночное существо, зловещее подобие фрегата, несет на борту пушки, и это все меняет.

«Невеста ветра» тоже поворачивает на восток, но ей приходится обходить гавань по широкой дуге, потому что пушки форта теперь палят не останавливаясь. Защитники не жалеют звездного огня, и оттого кажется, что над Землей тысячи огней встает солнце. Запах, этот запах… Теперь она точно знает, откуда он берется, и ее скорби нет предела.

Одно хорошо: чтобы не подстрелить собственный корабль, пушки крепости с восточной стороны молчат. Черный сперва движется прямо к «Зеленоглазой», как будто и впрямь собрался ее таранить, но потом совершает разворот и становится к ней правым бортом. Нетрудно догадаться, что происходит у него на палубе. Короткому затишью в этой части гавани скоро придет конец, и с близкого расстояния орудия смогут причинить «Зеленоглазой» куда больший ущерб. Она разворачивается носом, но не идет на таран, а ждет прибытия своей старшей сестры, мучительно подавляя страх.

Залп. Лишь одно ядро из выпущенных черным кораблем попадает в цель, и на палубе «Зеленоглазой» начинается пожар. Никого не убило, но несколько человек ранены; «Невеста ветра» чувствует их боль как слабое эхо. Она не даст черному это повторить. Вновь пришло время действовать.

Разворот влево; корпуса фрегатов, живого и мертвого, оказываются параллельны друг другу. У противника было время на подготовку, и его пушки снова рявкают, выпуская смертоносные снаряды. Сразу четыре ядра попадают: она теряет еще два паруса, задетая третья мачта распространяет по всему телу волны сильнейшей боли, но держится, не падает; четвертый снаряд сшибает часть фальшборта ближе к корме, но по сравнению с остальным это пустяковый ущерб. Самое главное – теперь ее очередь стрелять.

Точнее, тех, кто занял нижнюю палубу. Они не часть команды, и все-таки в пылу сражения ими овладел восторг с примесью страха, благодаря чему двери в сознание остались приоткрытыми. Она осторожно запускает свои щупальца внутрь. Эти люди много лет служили на крепостных стенах, смирившись с тем, что им, пропахшим звездным огнем, путь в море заказан. Разве что на трупоходе. То, что сейчас происходит, пугает их до глубины души, но одновременно возвышает, заставляет чувствовать себя чем-то… бо́льшим.

Действуя с аккуратностью часовщика, она чужими руками вносит исправления в то, каким образом нацелены пушечные рыла. Она знает, что задумал ~он~: самое главное – не погубить ненароком черный фрегат, потому что тот, кто пытается на нем сбежать, нужен им – нужен Рейнену Корвиссу – живым.

И поэтому новый мощный залп оставляет три обрубка от мачт черного фрегата, не повредив его корпус.

Паленая команда потрясена собственной точностью и восторженно вопит. Она тихонько устраняется, никем не замеченная. Их радость слегка смягчает боль от ожогов и ран.

Матросы черного фрегата полностью сбиты с толку происходящим: они бегают по палубе, и лишь треть из них пытается тушить полыхающие тут и там пожары. Остальные просто паникуют. Но того, кто им нужен, не так легко испугать: под покровом ночи от борта обреченного корабля отходит шлюпка и устремляется обратно к острову, чьи защитники, должно быть, сбиты с толку увиденным, потому что пушки молчат и внезапная тишина кажется противоестественной. Впрочем… не так уж вокруг и тихо – просто оглушенные грохотом уши людей не в силах уловить отголоски криков и звона оружия. Отряд с «Души бунтарки» проник в форт и начал собственную битву.

А что же беглец?

За ним устремляется «Легкокрылая».

На сегодня, похоже, с войной покончено.

* * *

Мантия Айлантри загорелась, когда он помогал забрасывать песком пятно жидкого огня, расплывающееся на палубе, и он ее снял. Теперь любой из постоянных и временных матросов «Невесты ветра» мог увидеть его руку, волосы и глаза и ужаснуться; пока они обращали на него мало внимания – но это только пока. Молодому ворону захотелось уйти обратно в пустую каюту, где он и три блюстителя, которых Рейнен Корвисс выделил ему в сопровождающие, провели несколько часов пути до Земли тысячи огней, но он вынудил себя остаться. Вот-вот должна была начаться финальная часть этого грандиозного представления – та самая, в которой и ему предстояло сыграть свою роль.

Возможно, не в полном соответствии с планами Рейнена.

Айлантри столкнулся со старейшиной, возвращаясь домой после разговора с капитаном Фейрой. Он не очень-то скрывался – вошел через парадную дверь, хотя мог бы прокрасться через вход для слуг. Он мог бы еще много дней прятаться у себя в комнате, отказываясь выходить, и никто бы не узнал, что с ним случилось…

Но ведь нельзя прятаться вечно.

Он втянул ночной воздух: пахло горелым, но еще чем-то горьковатым и пряным. Наверное, полужизнь изменила и его обоняние – просто на внешности это никак не отразилось. Ворону еще предстояло разобраться, на что способно его тело. Лишь одно Айлантри знал наверняка, и в каком-то смысле это было важнее всего остального.

Он больше не калека. Рука слушалась плохо, и к таким своеобразным пальцам еще надо было привыкнуть; зато его глаза теперь видели несравнимо больше. Даже в очках мир никогда не представал перед ним таким четким, полным деталей, не радовал богатством оттенков…

– За это придется дорого заплатить, – сказал Рейнен, нарушив тишину, которая повисла между ними, когда они увидели друг друга в коридоре особняка и замерли, как два напряженных хищника, повстречавшихся в лесу.

– Я готов, – ответил Айлантри.

Рейнен покачал головой, и углы его рта изогнулись вниз в странном, перевернутом подобии улыбки.

Потом Айлантри все-таки ушел к себе, чтобы хоть как-то успокоить бешено колотящееся сердце, и несколько часов пролежал на кровати, прижимая колени к груди и уставившись в стену. Кто-то принес ему поднос с завтраком… или обедом? Где-то в глубине души он ждал появления блюстителей – ведь старейшина, конечно же, намекал на суд. Но в конце концов – был уже почти вечер – вместо них появился сам Рейнен, явно обеспокоенный, однако, похоже, не тем, что случилось с его секретарем. Он не закрыл за собой дверь и остановился в шаге от нее, скрестив руки на груди и нахмурив брови.

– У Фейры получилось приучить свой фрегат к звездному огню, – сказал он без всяких предисловий. – Мы готовимся отправить «Невесту ветра», «Душу бунтарки» и «Зеленоглазую» к Земле тысячи огней, чтобы покончить с Кармором и его прихвостнями.

– Поздравляю, – с неожиданной для самого себя развязностью ответил Айлантри.

Когда Рейнен вошел, он по привычке вскочил из продавленного кресла возле балконной двери, где наблюдал за городом, но теперь снова сел – почти упал как безвольная кукла. От мешанины чувств и ощущений кружилась голова, и голос старейшины воронов раздавался откуда-то издалека.

– Ты отправляешься с ним, – продолжил Рейнен, не меняя тона, хотя морщина между его бровями сделалась чуть глубже – Айлантри это заметил. – Я дам тебе нескольких блюстителей… троих, наверное, хватит. Пока Фейра будет разбираться с бунтовщиками и доставать из тайника свой артефакт, – вы отправитесь в цеха и все там проверите. Есть все основания полагать, что Кармор выжал из нашего ресурса весь огонь до последней капли. Ты должен узнать, так ли это на самом деле; и если да, то тебе придется избавиться от того, что уже не сможет принести никакой пользы.

Это заставило Айлантри снова подняться, держась за спинку кресла и вперив взгляд в старейшину. Он, как секретарь Верховного Ворона, был посвящен во многие тайны, включая и тайну звездного огня, но такого поворота не ожидал.

– Как… избавиться?

Рейнен пожал плечами и сказал:

– Полагаю, в твоем распоряжении есть один очень простой способ.

А потом повернулся и вышел из комнаты.

И вот теперь Айлантри стоял на палубе «Невесты ветра» – там, куда стремился попасть сутки назад, – чувствуя, как лицо обдувает прохладный бриз, как опасливо поглядывают в его сторону моряки, и ждал своего часа. Собравшись положить ладони на фальшборт, он заметил кое-что интересное: «древесина» в тех местах словно оплавилась, сделалась почти жидкой, и к его коже, человеческой и вороньей, потянулись миниатюрные щупальца. Корабль хотел его потрогать. «Наверное, это добрый знак», – подумал магус и с улыбкой протянул обе руки навстречу живому фрегату.

Он не почувствовал ничего, кроме тепла. Где-то внутри пробудилось желание вновь опробовать свой подлинный дар, но Айлантри выкинул эту мысль из головы: в скором времени еще представится такая возможность. Он закрыл глаза и расслабился.

– Я уже видел таких, как ты, – негромко сказал кто-то.

Молодой ворон приоткрыл один глаз: рядом с ним стоял Сандер. Своим новым зрением Айлантри отчетливо видел, что человеческое с виду тело матроса – всего лишь оболочка, под которой скрывается… нечто. Для простоты он решил именовать это «рыбой», хоть существо и не походило ни на одну из известных рыб. Было нетрудно догадаться, с кем он имеет дело; поверить – сложней, но теперь Айлантри был готов поверить во что угодно.

– Был один человек, – продолжил Сандер. – Мы потом узнали, что кто-то из магусов изменил его против воли. Я так и не понял, зачем это сделали, но на его долю выпало много мучений.

– Выпало… – повторил Айлантри. – Он мертв?

Матрос кивнул. Ворон повернулся к нему, наблюдая за реакцией.

– Наверное, этот человек попался в руки Кармору, – продолжил Айлантри. – Мы давно знали, чем занимаются в подземельях Вороньего Гнезда его приспешники. Без подробностей, правда… Впрочем, неважно. Мы знали, да.

– Почему же не положили этому конец? – по-прежнему тихо спросил Сандер.

– Вороны, как правило, не летают стаями. Наверное, все те, кто был готов объединиться ради общего дела, втайне сожалели о запрете полужизни и упущенных возможностях… и потому ушли к Кармору. А остальные предпочли не выходить из лабораторий и библиотек.

Сандер выразительно промолчал.

– Нам нет оправданий, – мягко признал Айлантри. – Я и сам виноват. За все это время, пока не вернулся Рейнен, я почти не приближался к Вороньему Гнезду. Точнее, я посещал только те его части, где прихвостни Кармора не бывали, – архив, храм Эльги… Я сперва учился, а потом работал, ты не поверишь, в канцелярии суда.

– Поэтому ты так хорошо разбираешься в законах…

– В каком-то смысле, – согласился молодой ворон. – Если бы не слабое зрение, мне нашлось бы место в Гнезде, и тогда я столкнулся бы с Кармором лицом к лицу – кто знает, как бы все обернулось. Но меня давным-давно оттуда вытолкнули. Не вернись Рейнен – я бы до сих пор перекладывал бумаги со стеллажа на стеллаж в каком-нибудь кабинете без окон.

Сандер красноречиво изогнул бровь. Айлантри посмотрел на свою воронью руку, а потом осторожно убрал ею челку, упавшую на глаза. Почему-то белые как снег пряди волос казались более чужими, чем огромная птичья лапа вместо правой кисти, запястья и части предплечья.

Он безмятежно пожал плечами.

Матрос хотел что-то еще сказать, но его окликнули. Айлантри снова повернулся к морю и увидел, что «Легкокрылая» приближается, волоча за собой на буксире шлюпку с черного корабля.

Вскоре пленники поднялись на борт «Невесты ветра». Было их четверо: трое мужчин и женщина – всех он знал в лицо и по именам, но они вряд ли подозревали о его существовании. Ашиль и Ивон, брат и сестра, на пять лет старше его, блестящие алхимики, в достаточно молодом возрасте успевшие совершить много открытий; Верн, старший из четверых, исследователь звездного огня; и Кармор – может, не самый яркий из умов Вороньего Гнезда, но уж точно самый амбициозный. Вид у мятежников был усталый, испачканная в саже одежда пропиталась потом, кровью и морской водой – тут Айлантри окончательно убедился, что его нос стал более чутким, – а на лицах Ашиля и Ивон отражался плохо скрываемый страх. У безучастного с виду Верна под правым глазом разливался огромный синяк, и он берег правый бок – наверное, сломал ребро; а вот Кармор, хоть ему и связали руки, взглянул на капитана с дерзостью бойцового петуха.

Все четверо молчали, словно не только Кармор был нем.

– Все кончено, – сказал Фейра, когда пленников подвели к нему. Все пожары на палубе были потушены, повреждения временно залатаны, и вокруг одного феникса и четверки воронов почти мгновенно выросла толпа. – Если есть какой-то способ передать вашим сообщникам, чтобы прекратили сопротивление, рекомендую о нем сообщить. Так прольется гораздо меньше крови.

Они переглянулись. Кармор кивнул Верну, и тот, спокойно глядя на капитана, проговорил:

– Наши собратья сражаются не ради кого-то, а ради чего-то, капитан Фейра.

– Ради идеи? – спросил феникс с непроницаемым лицом. – Какой?

– Свободы, – по-прежнему хладнокровно ответил Верн.

Фейра усмехнулся:

– В том виде, в каком вы ее понимаете. Свободы открывать любые двери и запертые сундуки, в первую очередь – те, которые принадлежат не вам. Свободы подстраивать под свои нужды не только чужие жизни, но также тела – да и разумы, вы же спелись с чайками, если верить слухам? Свободы вмешиваться в естественный ход событий, едва вас обуяет скука и покажется, что надо бы его ускорить. Или замедлить. Или чуток подпихнуть неповоротливую махину цивилизации, чтобы свернула в другую колею…

– Свободы выбирать лучший путь, – парировал ворон, и его до сих пор тусклые, безразличные глаза вдруг загорелись. – Лучший, а не тот, что определит слепая судьба. Разве это так уж плохо?

– Вы себя переоцениваете. Магусы однажды объединились, чтобы выбрать «лучший путь», – и к чему это привело? К междоусобице вдали от Прародины… Кто вам дал право выбирать этот путь и для магусов, и для людей – для всего живого в этом мире, если уж на то пошло? И с чего вдруг вороны – причем даже не весь клан, а малая его часть – решили, будто могут чего-то добиться в одиночку?

– Мы не одиноки, – возразил Верн, бросив перед этим взгляд на Кармора. Немой предводитель воронов-мятежников глядел на Фейру, напрягая шею, и глаза его горели не то от ярости, не то от пыла. Казалось, устами Верна говорит он сам. – На нашей стороне чайки, цапли и все прочие имперские кланы. Это ты одинок, последний Феникс. И сам прекрасно об этом знаешь.

Кристобаль Фейра издал короткий сухой смешок, от которого у Айлантри зашевелились волосы на затылке.

– Тоже мне, великое открытие. Уж не знаю, что я должен в этом месте сделать, по вашему мнению, – разрыдаться? Броситься за борт от невыносимой тоски? Бэр, Гвин, в карцер эту четверку. Руки им сковать за спиной.

– Постойте, капитан, – сказал Айлантри, шагнув вперед. Все взгляды обратились на него, и это было самую малость страшней, чем на суде. Но у него все лучше выходило справляться со страхом. – Оставленные без присмотра, они способны воспользоваться своим даром и причинить кому-нибудь вред. Кандалы тут не помогут.

– А что поможет? – рявкнул Фейра, все еще сердитый.

Кармор и остальные уставились на Айлантри с таким видом, словно он был самым настоящим белым вороном, обученным подражать человеческой речи.

– Их надо лишить сознания любым доступным способом, – сказал Айлантри.

Глаза Кармора широко распахнулись: он окинул беловолосого ворона изучающим взглядом, не пропуская ни единой детали его внешности, а потом расхохотался совсем как Вира, когда феникс попытался ее напугать и не преуспел. Но, в отличие от нее, смеялся предводитель мятежников беззвучно, и выглядело это куда более зловеще – сперва всем показалось, что с ним случился приступ жуткой боли, от которой недолго сложиться пополам. Однако это был, вне всяких сомнений, смех.

Фейра хмыкнул, прищурился – и все четверо один за другим рухнули без чувств. «Невеста ветра», как и почти все живые фрегаты, могла воздействовать и на тех, кто не был частью команды и корабля, но лишь с деликатностью молнии или кузнеца с молотом в руках.

Кармор упал последним, все еще разевая рот в беззвучном хохоте.

Когда последние мятежники сдались, солнце уже поднялось над горизонтом. Над островом летали испуганные серокрылы и краснозобые певуны, не веря, что грохот пальбы не зазвучит вновь и никто не потревожит их гнездовья на скалах и в чахлых зарослях. Над крепостью и портом вился дым. Оставив «Душу бунтарки» сторожить западный вход в гавань, а «Зеленоглазую» – восточный, «Невеста ветра» медленно прошла мимо остова черного фрегата, на котором теперь не было ни души, прямиком к пристани, чудом не сгоревшей полностью, и пришвартовалась возле уцелевшего причала.

Фейра поручил своим людям заняться повреждениями корабля, а сам вызвал Сандера и еще одного матроса из тех, что остались от старой команды, и собрался на берег. Целительница присоединилась к маленькому отряду, не спросив разрешения, тихая словно тень. Айлантри вместе с блюстителями вышел на палубу и, вновь обуздав свой страх, приблизился к фениксу.

На этот раз ему и впрямь было чего бояться, но об этом никто не знал.

– Капитан, что вы намерены сейчас предпринять? – спросил молодой ворон.

Фейра приподнял бровь, разглядывая его. Феникс выглядел очень усталым – конечно, он провел на ногах сутки и участвовал в морском сражении, но Айлантри почему-то был уверен, что дело в реморе. Точнее, в необходимости следить одновременно за тремя кораблями и почти двумя сотнями людей. Фейра мог бы и снять существо с затылка, оставшись с прежней маленькой командой из пяти человек, но не спешил с этим. Боялся, что вороны его предадут?..

– Крепость захвачена, все мятежники убиты или в плену, – негромко сказал он. – Полагаю, наступил момент, когда я могу забрать награду, которая причитается мне за эту… авантюру.

Ну конечно – артефакт. Айлантри не знал подробностей: ему было известно лишь то, что феникс крайне заинтересован загадочным предметом.

– По словам Рейнена, то, что мне нужно, находится в часовне форта, – продолжил Фейра, не переставая глядеть на Айлантри очень внимательно. Он как будто чувствовал, что у ворона есть план. – Тебе известно, где это?

– Разумеется, – ответил Айлантри. – Я хорошо изучил план крепости. Капитан, я… хочу вас кое о чем попросить. Вернее, я хочу вам кое-что показать. Вам это наверняка будет интересно, и… мне кажется, вы должны об этом знать.

– Загадки… – протянул феникс, усмехнувшись. – Ну ладно, так и быть. Только сперва артефакт. Можем пойти за ним вместе, раз уж ты знаешь дорогу.

Айлантри кивнул, а потом повернулся к своим спутникам и приказал им разыскать склад звездного огня и, оставив там одного дозорного, перенести на «Невесту ветра» столько малусов, сколько получится. Вышколенные стражи повиновались без колебаний: для них, людей, он оставался вороном, которого надо было слушаться. Рейнен проявил предусмотрительность, не послав вместе со своим – бывшим? – секретарем кого-то из соплеменников. Айлантри подумал о том, что собирается сделать, и внезапно ему пришло в голову, что Верховный Ворон мог все это предугадать…

Ведь Рейнен всегда знал больше, чем говорил.

Они сошли на берег. Главная пристань Земли тысячи огней с давних пор принимала только трупоходы, которые прибывали за очередной партией звездного огня. Сопровождающие фрегаты – так называемый огненный конвой – оставались за пределами кольца, недоступного для живых кораблей из-за присущего им отвращения к тому, что здесь добывали. В этом месте никто не задерживался надолго.

Да и ради чего? Смотреть тут было не на что даже до сражения и пожаров. Над голым каменистым берегом вздымались высокие и неумолимые стены форта, и в их тени не селились птицы. Все деревянные постройки сгорели, не считая причалов, которые, вероятно, обработали каким-то составом, сделав их огнеупорными на случай, если во время погрузки что-нибудь взорвется. На стенах тут и там виднелись обугленные пятна и проломы. Молодой ворон приостановился в десятке шагов от покосившихся ворот форта и подумал, что больше нет смысла врать самим себе: это начало новой эпохи. Что бы ни случилось дальше, теперь им – и магусам, и людям – придется возводить крепости, грозные не только с виду.

Форт был частично встроен в скалистый берег Земли тысячи огней, и та его часть, что интересовала Айлантри, располагалась в глубине острова – в пещере, которую здесь когда-то обнаружили исследователи. Чтобы попасть в нее, нужно было пройти по длинному коридору со множеством лестниц, ведущих вниз, и вход в этот самый коридор находился в западной части форта. Часовня же была в противоположной стороне, поэтому, следуя туда через просторный внутренний двор и множество внутренних помещений, они то и дело встречали матросов и солдат с «Души бунтарки», а также пленников, которых взяли под стражу и постепенно эскортировали на пристань, чтобы потом отправить в Росмер в трюме одного из фрегатов.

Какой-то офицер обратился к Фейре с вопросом. Говорил он тихо, и Айлантри, предпочитая держаться в хвосте их небольшой компании, поначалу ничего не расслышал. Феникс что-то ответил, потом покачал головой и, оглянувшись, разыскал его взглядом.

– Повторите, – сказал Фейра, когда Айлантри приблизился.

Офицер, в отличие от сопровождающих Айлантри блюстителей, был вороном – судя по роду занятий, бескрылым, но все же… Взглянув на секретаря старейшины, он вздрогнул всем телом и вытаращил глаза, а когда заговорил, произнес совсем не то, что ожидал услышать феникс:

– Простите, капитан, я не обязан отчитываться перед клятвопреступником.

У Фейры вытянулось лицо. Сопровождавший их матрос шагнул вперед, заслоняя Айлантри, а сам молодой ворон, расправив плечи, устремил на соплеменника дерзкий взгляд. Тот отвернулся, презрительно кривясь. Этого следовало ожидать. Не все магусы и даже люди примут его новую внешность так же спокойно, как те, с кем довелось столкнуться на борту «Невесты ветра».

– Здесь я представляю старейшину, – тихо сказал Айлантри. – И могу потребовать любого отчета.

– Где гарантии, что Рейнен позволил тебе говорить от своего имени? – огрызнулся Корвисс, чьего имени Айлантри не знал.

– Если бы не позволил, меня бы здесь не было. Я тебе не нравлюсь? Ты знаешь, что надо де…

– Обойдусь без твоих советов! – рявкнул офицер, а потом внезапно вспомнил про Фейру, и на его лице отразилась мимолетная растерянность. Айлантри почему-то развеселился и, не удержавшись, фыркнул.

Фейре было не до смеха.

– Если вы не заметили, лейтенант, здесь командую я. – Он произнес это таким тоном, что Корвисс невольно шагнул назад. – Вы не находите, что проблема не стоит того, чтобы в крепости снова запахло горелым?

Корвисс взял себя в руки, но явно остался при своем мнении. Вытянувшись по стойке «смирно», он не без иронии в голосе сообщил, что многие из взятых в плен защитников крепости заявляют, будто сотрудничали с Кармором и его людьми, лишь опасаясь жестокой гибели и калечащей магии. Никто не может понять, правду ли они говорят – и, соответственно, решить, что с ними делать.

– Кого нам здесь оставить? – сказал лейтенант. – Если скоро прибудут черные фрегаты, никто не помешает Витессу – или кто там будет ими командовать – направить сюда несколько кораблей, и тогда с гарнизоном будет покончено. Мы не получили указаний на этот счет – вот потому-то я и обращаюсь… – он посмотрел сперва на Айлантри, потом на Фейру, и закончил неопределенно: – …К вам.

Феникс взглянул на молодого ворона, вопросительно приподняв бровь.

Дорога, что лежала перед Айлантри, становилась все у́же…

– Мы никого не оставим, – проговорил он, глядя лейтенанту в глаза. – Старейшина приказал мне закрыть фабрику, что я и намерен сделать. Забирайте всех, а в Росмере разберутся без спешки, кто есть кто. Если сюда и впрямь прибудут имперцы на черных кораблях, они найдут лишь опустевший форт.

Корвисс медленно кивнул, не переставая пристально глядеть на Айлантри. Молодой ворон вынужден был признать, что лейтенант ему нравится, невзирая на явное презрение, которое выказывает ему. Тот, кто тревожится о вверенных ему людях и ради них готов многим рискнуть, не может оказаться плохим человеком или магусом. Ну ведь не может?

– Других вопросов нет? – спросил феникс, всем своим видом давая понять, что торопится.

Лейтенант, пробормотав что-то в духе «не смею вас задерживать», отступил. Фейра бросил на Айлантри странный изучающий взгляд, а потом вновь быстрым шагом двинулся в сторону часовни. Молодой ворон пошел за ним следом, сообразив, что на этот раз ему не позволят держаться позади всех.

И действительно, когда они вошли в длинный коридор с редкими окнами, где не было посторонних, Фейра, бросив взгляд через плечо, спросил:

– «Закрыть фабрику»? Что бы это значило?

– Да, я был неточен, – помедлив, ответил Айлантри. – Рейнен приказал мне ее уничтожить.

Позади тихонько ахнула Эсме, и молодой ворон сообразил, что она, по всей видимости, уловила какой-то из его мыслеобразов – где-то на задворках разума он уже представлял себе, как именно поступит. Но не зная, что их ждет, целительница не могла разобраться в том, что видит. Она могла только испугаться.

А вот Фейра не видел ничего.

– Собираешься здесь все взорвать? Да, полагаю, я поступил бы так же.

Айлантри не стал говорить, что взрывом и пожаром дело не ограничится. Предстоящее невозможно было выразить в словах – в самом лучшем случае Фейра счел бы их дурной шуткой или бредом безумца, а в худшем… кто знает, как он мог себя повести, узнав так много новых и жутких вещей. Присутствие Эсме и матросов смущало, но, с другой стороны, что известно капитану – известно и всей команде, не так ли?

Какая-то тревожная мысль прошмыгнула как мышь на самой границе сознания, и ворон не успел ее поймать.

Коридор привел их к просторному шестиугольному помещению, в котором было еще пять дверей помимо той, откуда они вышли. Выбрав нужную, Айлантри шагнул в сторону, предоставляя капитану возможность ее открыть. Феникс немного помедлил, устремив на дверь рассеянный взгляд, потом потрогал ремору на затылке и поморщился. Наконец он потянул за ручку – и дверь открылась.

Часовня форта была небольшой: здесь с относительным удобством могли разместиться на узких скамьях человек двадцать, хотя, конечно, при необходимости, дыша друг другу в затылок, вошло бы и гораздо больше. Из узких щелей в высоком куполообразном потолке падали лучи света, резкими штрихами рисуя на полу и сиденьях замысловатые узоры. Стены были украшены фресками: то ли местный климат их не пощадил, то ли прошло слишком много времени с последнего обновления, но картины выглядели такими расплывчатыми, что Айлантри с трудом мог угадать, какие именно из деяний Заступницы они изображают.

Алтарное изваяние представляло собой Эльгу в полный рост, в масштабе, немного превосходящем подлинные размеры человеческого тела: мраморная богиня оказалась на голову выше Фейры, когда тот без чрезмерной почтительности забрался на постамент. Нужный ему артефакт, как сообщил Рейнен, был спрятан у всех на виду: он вот уже полторы сотни лет служил кулоном на шее статуи.

Как именно его обнаружили, Айлантри не знал. Он смутно припомнил мрачноватую и кровавую историю из тех времен, когда Земля тысячи огней еще не называлась так и ее только изучали посланцы Вороньего Гнезда, которым требовалось найти место, подходящее для фабрики. Кажется, на месте форта раскопали какие-то развалины – о да, эта его часть, с часовней и шестиугольной комнатой, не просто зиждилась на старом фундаменте, но следовала ему в попытке восстановить былое. И где-то тут нашли этот плоский диск из желтоватого металла, покрытый изящными гипнотизирующими завитушками…

Будь он чуть меньше размером – и впрямь мог сделаться чьим-то украшением и навсегда затеряться в лабиринтах прошлого. Но, к счастью для Фейры, штуковина с непонятным предназначением, сделанная из неизвестного металла, подошла лишь одной франтихе – мраморной.

Феникс вытащил «медальон» из креплений на груди статуи и спрыгнул на пол. Сандер и другой матрос подступили к нему, заинтригованные, а Эсме больше заинтересовалась изваянием. Она подошла к мраморной Эльге – из-за неровного света у Айлантри разыгралось воображение, и он подумал, что богиня надула губы, лишившись украшения, – и замерла, глядя в удивительно живые каменные глаза.

На мгновение лицо живой девушки помертвело и сделалось похожим на мраморное.

– С этим, – севшим голосом произнес Фейра, пряча диск в карман, – мы разберемся потом. Что ты хотел мне показать, Айлантри?

Ворон благодарно кивнул, пряча вновь подступившее беспокойство, и взмахом руки предложил покинуть часовню. Когда они уходили, Фейре пришлось взять целительницу за руку, потому что она все стояла и стояла перед Эльгой, не шевелясь и не сводя взгляда с той, кому хватило смелости бросить вызов повелителю стихий.

Коридор, ведущий к расположенной в пещере фабрике звездного огня – Айлантри вдруг обнаружил, что слово «фабрика» вызывает у него омерзение, но подобрать другое не смог, – был достаточно узким, чтобы им пришлось идти гуськом. Молодой ворон шел первым, и с каждым шагом его сердцебиение учащалось. Гулкие удары отдавались в ушах зловещим эхом, вбивая в разум Айлантри истины, которые он до сих пор не желал признавать.

Тук-тук.

Он вот-вот совершит куда более страшное предательство, оправданий которому нет и не может быть. Он выдаст один из самых главных секретов своего рода – и кому! Пламенному Фениксу, чьи поступки не в силах предсказать даже сам Великий Шторм.

Тук-тук.

Зачем же он это сделает? Какую выгоду получит? Да никакой. Было бы глупо надеяться, что Фейра отплатит за доверие, взяв его в команду. Та его часть, что никак не могла избавиться от трусости, уповала на это, но даже она признавала, что шансы мизерны. Капитан «Невесты ветра» не из таких. Может, он вообще испепелит Айлантри на месте за вероломство по отношению к своему клану.

Тук-тук.

И это значит, что по возвращении в Росмер его обязательно вызовут на суд. Вот лейтенант Как-Его-Там и вызовет. Или прокурор Бален. Или кто-нибудь еще. Дни его сочтены – может быть, он и завтрашнего рассвета не увидит.

Тук-тук…

Коридор все время шел вниз: то просто под уклон, то грубыми ступеньками, высеченными в скале. С каменных стен и потолка капала вода, воздух становился все более влажным, а пол – скользким. Толща камня как будто давила на голову, и Айлантри ускорил шаг, торопясь убраться из этого жуткого места, на миг позабыв, что впереди его ждет зрелище пострашнее.

И вот наконец-то перед ним возникла последняя дверь – чуть покрепче обычных, но все равно совершенно заурядная, в нижней части покрытая зеленоватой пленкой лишайника. На двери не было замка; когда в форт приезжали чужаки, у входа выставляли часовых, хотя могли бы и этого не делать. Из-за двери веяло жутью. Это чувство было вполне ощутимым, невыдуманным – оглянувшись, Айлантри увидел, что феникс замедлил шаг, а прочие и вовсе отстали. Измененными глазами он без труда разглядел на их лицах смятение.

Момент настал.

– З-знаете, – проговорил он сбивчиво, – я никогда не видел того, что с другой стороны, собственными глазами. Я об этом узнал наверняка, когда стал секретарем Рейнена, но и раньше кое-что слышал – намеки, слухи… Такой секрет нельзя спрятать окончательно, не оставив следов. И я не очень-то понимаю, как же вышло, что, кроме воронов – ну, и капитана-императора, – о нем никто не знает. Ведь звездный огонь у всех на виду. Казалось бы, что может быть проще, чем задать правильный вопрос? Вот вы, капитан, задавали его когда-нибудь хотя бы самому себе? – Айлантри вперил взгляд в Фейру. Тот застыл, но не сказал ни слова. – Вы когда-нибудь спрашивали себя, откуда берется звездный огонь?

Молчание феникса было достаточно красноречивым. Айлантри толкнул дверь и внезапно понял, что за тревожная мысль ускользнула от него некоторое время назад: ремора! Фейра был связан через ремору с еще двумя командами! Они вряд ли получат отчетливый образ того, что он сейчас увидит, но кое-что, несомненно, до них дойдет. Он думал, что отведет в сторону одного магуса и шепотом расскажет секрет; на самом деле его поступок был сродни тому, чтобы встать посреди площади и прокричать этот самый секрет в полный голос…

Пути назад нет. Он не стал просить, чтобы Эсме и остальные не входили.

«Фабрика» звездного огня представляла собой огромную пещеру, чьи края терялись в густом мраке. Ту часть, в которой они очутились, слабо освещали краффтеровские безопасные лампы, не столько разгонявшие темноту, сколько делавшие ее более зловещей. Пещеру наполовину затопило морской водой, поступающей снаружи и туда же уходящей через узкие тоннели, отчасти рукотворные, отчасти природного происхождения, но, по сути, это было нечто вроде миниатюрного озера или даже бассейна. Вырваться отсюда водным путем сумело бы только очень маленькое существо.

Три создания, что замерли на воде у искусственного берега, заключенные в клетки из дерева и металла, маленькими не были. Точнее, только рядом с «Невестой ветра» и ее товарками они смотрелись бы маленькими – куцыми и деформированными, как мотыльки, появившиеся на свет из поврежденных коконов. Борта их в сумраке пещеры казались бледного, неопределенного цвета, не то бежевого, не то розовато-серого. Крючьев не было, но виднелись странные наросты, какие-то куски плоти, словно приделанные наугад безумцем. Глаза затянуло молочно-белой пленкой. Мачты заметно клонились набок, как деревья, надломленные ураганом у самого корня, и нераскрывшиеся паруса облепили их, местами переходя в густой слой плесени, местами сгнив или усохнув. Лишь один маленький парус все-таки раскрылся – бело-желтый, как кость, он бесшумно поворачивался из стороны в сторону, словно в поисках ветра, которого в пещере не могло быть. Почему-то этот парус казался страшнее всего остального.

Их тела опутывала сеть шлангов, по которым, пульсируя, текла черная жидкость. Шланги, как кишки, уходили вглубь корпуса, но в местах, где они пронзали наружную обшивку, та разлагалась, постепенно обнажая внутренности. Борта словно обглодало неведомое чудовище – и продолжало глодать, возвращаясь к своим жертвам снова и снова. У ближайшей с правой стороны сгнило почти все, и она мучительно накренилась, почти черпая воду.

Справа и слева от входа располагалось нагромождение агрегатов, чье совокупное предназначение не было тайной для Айлантри, но по отдельности он с трудом мог их назвать. Перегонные кубы, металлические баки и большие стеклянные резервуары, колбы и сосуды с горлышками в виде извивающихся змей, соединенные друг с другом трубками и шлангами в замысловатой последовательности, фильтры и форматоры, жаровни и батареи пробирок с веществами, которые даже его новое зрение не позволяло рассмотреть и опознать. С этой впечатляющей системой алхимических приборов работали несколько человек, и они…

Айлантри сглотнул и вынудил себя отвернуться от алхимической части «фабрики», чтобы снова взглянуть на тех, за чей счет она существовала.

На три изувеченных, недоразвитых, бледных и слепых, но все еще живых корабля.

Позади Айлантри кого-то вырвало. Он застыл как истукан, внезапно утратив всякое желание что-то делать, с кем-то говорить, куда-то идти. Он стоял, придавленный грузом невообразимого стыда, и жалел о том, что однажды ответил на призыв Рейнена Корвисса и покинул канцелярию Росмерского суда. Там, среди пыльных шкафов, было так спокойно…

Что-то мелькнуло сбоку. Айлантри растерянно моргнул. Он сам не знал, чего ждет: что Фейра набросится на него с кулаками, требуя объяснить увиденное? Что капитан, целительница и два матроса наперебой станут проклинать его за эту страшную тайну клана Корвисс? Что феникс попросту испепелит его на месте?..

Но Фейра, не меняя облика, шагнул вперед, повернулся и заглянул ему в глаза. В тусклом свете краффтеровских ламп лицо капитана выглядело пепельно-серым и… старым. Всего лишь на миг его лоб и щеки рассекли тени, похожие на глубокие морщины, и Айлантри показалось, что перед ним вовсе не Пламенный Князь и даже не магус, а какое-то невообразимо древнее существо, которое, сморщив брови, беззвучно спрашивает: «Как?..»

От этого вопроса захотелось провалиться на месте.

– Тебе было велено уничтожить… это? – шелестящим голосом спросил феникс и продолжил, не дожидаясь ответа: – Поскольку у меня несравнимо больше опыта в деле уничтожения, я разберусь сам. Вы же отправитесь на ~Невесту ветра~, и побыстрей. Остальные только что… – Он поморщился и на секунду зажмурил глаза. – …Получили приказ как можно скорее вернуться на свои корабли и забрать с собой всех пленников.

С этими словами он поднес руку к затылку, сорвал ремору, не заботясь о ее целостности, и швырнул на пол. А потом повернулся к фрегатам, похожим на уродливых бабочек, и со вздохом, похожим на всхлип, шагнул вперед.

Тогда-то Айлантри и увидел, как то, к чему прикоснулся Фениксов огонь, мгновенно сгорает, превращаясь в пепел. Черную гладь озера осыпали легчайшие хлопья, безмятежные, словно первый снег.

* * *

Мир шатался под ногами, и Эсме пришлось собрать все силы, чтобы помешать самой себе засунуть увиденное в [сундук]. Ею овладела сбивающая с толку смесь чувств: боль, жалость, стыд, но еще – страх. Она была почти уверена, что «Невеста ветра», которая все видела их глазами, не пустит на борт никого из оскверненных. Разорвет с ними связь, оставит умирать на этом острове…

Конечно, в этом случае отказ от воспоминаний ничего не менял.

Но, решив не трогать собственную память, Эсме не избавилась от страха. Поднимаясь по трапу на борт фрегата, она все время ждала от «Невесты» какого-то внезапного, непредсказуемого поступка. Может, она собьет трап – и все упадут в воду? Или отрастит абордажные крючья прямо на палубе и насадит их на эти самые крючья как на вертела? Или… воображение подсказывало все новые казни, и от смятения Эсме дрожала всем телом, чувствуя, что вот-вот развалится на части. На нее слишком многое свалилось за считаные дни. Ей требовалась передышка.

Но ничего страшного на борту фрегата не случилось. «Невеста» коснулась ее – как будто чья-то ласковая рука погладила по затылку. И в этом прикосновении чувствовались скорбь и печаль – только и всего, словно фрегат и так обо всем знал, а не просто покорялся инстинктам. Проклиная себя за малодушие, Эсме остановилась посреди палубы, сжав кулаки. Сандер, который помогал ей пройти по трапу, растерянно замер рядом. Кай куда-то пропал, а Айлантри вместе со своими стражниками исчез по пути к причалу.

– Нет, это невыносимо, – сказала она, поворачиваясь к Сандеру. Остальные матросы вроде бы вели себя как обычно, однако целительнице показалось, что они растерянны. Что они успели почувствовать и понять, прежде чем связь оборвалась?.. – Хочешь сказать, все будет как раньше? Мы притворимся, словно ничего такого не узнали? Все пойдет по-старому?!

– А чего ты хочешь? – тихо спросил матрос-музыкант. – Войны с воронами? Или со всем миром? Звездным огнем пользуются не только алхимики…

– Но ведь мы не можем сделать вид, что ничего не случилось, – ответила она со слезами на глазах. – Мы не можем такое… забыть.

– Мы и не забудем. – Сандер окинул взглядом палубу «Невесты ветра», испещренную шрамами от предрассветного сражения. – Мы точно ничего не забудем.

Со стороны форта раздался грохот, и моряки встревожились.

А потом все они одновременно услышали одно и то же: ~Уходите.~

– Нет! – закричала Эсме, осознавая смысл происходящего. – Нет, только не это!

Но палуба уже содрогнулась у нее под ногами: «Невеста ветра» пришла в движение. Перемещаясь особенным способом, к которому фрегаты прибегали редко, она отошла от причала, едва дождавшись, пока по трапу взбегут последние матросы, а потом распустила оставшиеся паруса и начала поворачивать. Грохот в недрах форта раздался вновь, сильнее. Это был, вне всяких сомнений, взрыв.

Сандер схватил Эсме за локоть, и лишь в этот момент она поняла, что едва не выпрыгнула за борт.

– Приди в себя, – жестко сказал матрос. Она еще ни разу не слышала, чтобы он говорил таким… капитанским тоном. – Нам отдали приказ.

Эсме высвободила руку и попятилась от фальшборта, тяжело дыша. «Невеста ветра» все быстрее удалялась от берега, а крепость тем временем сотрясали все новые и новые взрывы, от которых с верхней части стен и из тех мест, где утром они были повреждены выстрелами, полетели крупные камни. Наверное, подумала она отрешенно, в форте хранились впечатляющие запасы звездного огня, ведь «фабрика» несколько недель проработала без того, чтобы кто-то забирал ее… продукцию. И, наверное, обитателям Земли тысячи огней приходилось проявлять удвоенную осторожность, чтобы случайно не подорваться.

Но птица с красно-черным оперением презирала осторожность.

Приближаясь к западному выходу из бухты, «Невеста ветра» замедлила ход. Форт превратился в вулкан, извергающий пламя, разбрасывающий камни во все стороны и грохочущий без перерыва, но они теперь были достаточно далеко – а два других фрегата ушли еще дальше, – чтобы не бояться. Зато в корпус черного фрегата, лишенный мачт, с восточной стороны попал огромный каменный снаряд, и корабль начал тонуть. Эсме увидела это лишь краем глаза, потому что вглядывалась в далекий берег, затаив дыхание и напряженно прищурившись. Заметив там, посреди языков пламени, человеческую фигуру, которая прыгнула с пристани в воду, целительница взволнованно ахнула: уж не померещилось ли? Но через несколько минут из-за носа «Невесты ветра» выскользнула маленькая лодка под парусом и ринулась навстречу одинокому пловцу.

– Ролан, что ты творишь! – заорал кто-то. Эсме показалось, что это Сандер, но все звуки достигали ее разума приглушенными и невнятными, словно пройдя через слой ваты. – Ты же погибнешь!

«Легкокрылая» мчалась вперед с обычным проворством, один раз успев даже увильнуть от летящего в ее сторону камня, но для Эсме все же двигалась слишком медленно. Даже после того, как пловец забрался на борт и маленький фрегат повернул в обратный путь, она не перестала волноваться и так сжала кулаки, что ногти воткнулись в кожу до крови. Когда «Легкокрылая» была уже совсем близко, еще один «снаряд» ее достал – упал совсем рядом, задев корму. Маленький фрегат, не привыкший к боли, поднял нос высоко над водой, разевая пасть и вытаращив глаза, и одним рывком порвал снасти, так что парус сложился как веер. Но матросы с «Невесты ветра» бросили Ролану канат, который тот ухитрился поймать, – и, с маленькой лодкой на буксире, большой зеленопарусный корабль наконец-то покинул гавань Земли тысячи огней, чтобы никогда сюда не возвращаться.

* * *

– Он~ сильно обжег руки и не может подняться на борт сам, однако от изнеможения и скорби даже не обращает внимания на собственную беспомощность, которую еще утром счел бы унизительной. Матросы затаскивают ~его~ на палубу, где он валится навзничь, сделав всего-то пару шагов.

Целительница тотчас же падает на колени рядом с ~ним~ и погружается в транс, не выпив никаких зелий. Водит ладонями над ожогами у него на руках, груди и шее, восстанавливает плоть. А душа… душа по части фрегата, насколько это возможно.

Она посылает ~ему~ образы, которые за много лет оба привыкли считать символами спокойствия: морской простор при ясной погоде и попутном ветре; дельфы за бортом, сопровождающие корабль в пути; шум ветра в парусах. Все так просто и красиво: никаких интриг и тайн, никаких древних кораблей и небесных компасов. Только бескрайний океан и двое – фрегат и его навигатор.

– Он~ шлет в ответ странное: сундук с поднятой крышкой, из которого дует сильный ветер, сметая все на своем пути; рог, висящий на стене и изливающий бесконечный поток воды; двустворчатая раковина, роняющая бледно-розовые жемчужины одну за другой. Ах да – сказки: язык, понятный всем разумным существам. Нарушенные обещания. Злое колдовство. Недуг, от которого нет лекарства. ~Он~ перебирает осколки старых преданий и легенд, которые узнал в том возрасте, когда еще не научился мыслить словами, и складывает из них неуклюжую просьбу о прощении. ~Ему~ так больно, хотя ~он~ ведь на самом деле ни в чем не виноват… ~Он~ не знал. Никто не знал. Она и сама была в неведении, не пыталась разобраться в собственных чувствах, потому что страх перед запретным, которое теперь не запрещено, оказался сильней.

Впрочем, все это отступает на второй план: ~он~ так редко пытается говорить с нею образами, что фрегат, воодушевившись, на время забывает о всех неурядицах. Она обнимает ~его~, укутывает собой, словно одеялом, творит кокон из себя, прогоняя печаль. ~Ему~ надо отдохнуть и выспаться. Да и остальным не помешает то же самое.

Кто знает, когда это удастся сделать в следующий раз?..

* * *

– Эсме, Эсме, иди сюда скорее! Ты должна это увидеть!

За миг до того, как за переборкой раздались торопливые шаги и зазвучал голос Гвина, целительница проснулась. Она провела несколько часов в своей каюте, свернувшись клубочком на койке и аккуратно обняв ларима, который тоже спал. Интересно, зверьку снились сны – или он, как и хозяйка, только что вынырнул из блаженной тьмы, дарующей силы и смягчающей боль?

Воспоминания никуда не делись – они саднили, как заживающая рана, но с этим можно было жить дальше.

– Что я должна увидеть? – спросила Эсме, садясь и сонно моргая. Ощущение было причудливым: словно она проспала целую неделю. Что с нею сотворила «Невеста ветра» на этот раз?

– У нас гости. – Гвин заглянул в приоткрывшуюся дверь, улыбаясь. – Тебе это понравится. Очень, очень понравится.

Фрегатов было, как ей сказали, тринадцать.

Она видела лишь те, что шли во главе маленькой армады, и, конечно, сосредоточила внимание на двух: оба трехмачтовые, мощные и крупные, красивые; один – старше, со следами сражений на корпусе, с мудрым взглядом темно-синих глаз и белыми парусами, которые, как ей было известно, слабо светились в темноте; и другой – совсем непохожий на мертвые корабли капитана-императора, но все-таки черный, непроницаемо черный от носа до кормы, от верхушки средней мачты до киля. Эсме тихонько рассмеялась, сообразив, что разыгравшееся воображение подсказывает ей детали, которые с такого расстояния не увидишь, и все же сомнений не осталось: «Черной звезде» и впрямь понравилось новое имя, раз ее внешний облик теперь полностью ему соответствовал.

Кристобаль стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за приближением кораблей. Он подвернул испорченные рукава рубашки и смыл копоть; на его лице не осталось и следа изнеможения, но целительница ощущала отголоски тупой боли, которая продолжала его грызть.

На палубе было тесно: почти все временные матросы собрались, чтобы посмотреть на Амари, Лайру и остальные корабли с Окраины – а откуда еще мог взяться этот флот? – и Эсме краем глаза увидела, как Кай и Гвин объясняют остальным, что все в порядке, это друзья. Айлантри она не видела с самого возвращения на борт – может, он и вовсе попал на другой корабль на одной из шлюпок? «Зеленоглазая» и «Душа бунтарки» не покинули их, лишившись невидимой привязи из ремор, но опасливо держались в стороне.

Больше Эсме не успела ни о чем подумать, потому что на палубу «Невесты ветра» обрушился Джа-Джинни. Она побежала к крылану, вопя от восторга, и человек-птица обнял ее, радостно хохоча, а потом несколько раз взмахнул крыльями так, что они оба закружились и чуть приподнялись. Видеть его живым и здоровым после стольких недель разлуки было таким подарком судьбы, что Эсме сперва забыла обо всем – даже о том, что сказал Рейнен, – и лишь через некоторое время ощутила новые узы, которые связывали ее с крыланом.

Их сердца бились в унисон.

«Позже, – подумала она, запихивая всколыхнувшуюся тоску в дальний угол сознания. – Я разберусь с этим позже». Где-то издевательски стукнула крышка сундука, но целительница запретила себе прислушиваться к невнятному голосу, который из него доносился, и, когда Джа-Джинни наконец-то перестал ее кружить, спросила:

– Откуда вы взялись? Вас что, сама Эльга сюда прислала?

– Может, и Эльга, – ответил крылан и, продолжая обнимать ее за плечи, повернулся к Кристобалю Фейре. Лицо человека-птицы сделалось почти таким же серьезным, как у феникса. – Но скорее Великий Шторм. Кристобаль, сюда движется Черный флот капитана-императора. У острова Орлемас два дня назад их застиг шторм, так что нам удалось оторваться. Но они идут быстро – я думаю, будут здесь уже завтра к вечеру. Их… много.

Он явно не хотел при всех называть точное число.

– Мы их встретим как полагается, – спокойно сказал Фейра. Крылан вскинул брови, догадываясь, что под уверенным «мы» скрываются не только два фрегата, сопровождающих «Невесту ветра». – Передай Лайре и Амари, чтобы вели свои фрегаты сюда, нам надо переговорить. А справа от «Луны», если глаза меня не подводят, «Полуночный призрак» Марис Гансель? – Джа-Джинни кивнул с задорной улыбкой. – Пусть она тоже придет.

* * *

Она наблюдает.

Первым в каюту входит однорукий король. Целительница мгновенно напрягается и глядит на него со страхом; ларим у нее на плече издает встревоженный стрекот. Фрегат знает все об их чувствах: там, в городе-на-воде, король мог ее убить, держал ее жизнь в ладонях как пойманную птичку. От этой мысли в разуме живого корабля мгновенно всплывает причудливый образ:

– синее оперение, грудка цвета ржавчины, забавный длинный клюв~

Это что еще за птица?..

Король замирает и бледнеет, устремив немигающий взгляд на целительницу. ~Его~ сперва не замечает, потом, с усилием моргнув, поворачивается и говорит:

– Рад встрече, Кристобаль. Эсме… отлично выглядишь.

– Вы тоже, ваше величество, – отвечает она, потому что молчание похоже на острый нож у горла. Он и в самом деле выглядит лучше, чем в прошлый раз, – кажется крепче и… спокойнее. Мельком заглядывая в разум короля, фрегат видит: он смирился со своим увечьем.

Интересно, что он скажет, увидев ворона с птичьей лапой?

Следом за одноруким королем появляются крылан и пересмешник, а за ними – высокий и стройный магус, одетый в черное, у него русые волосы, выгоревшие на солнце почти добела, и бледно-голубые глаза. Красивое лицо кажется высеченным из белого камня. Уродливый шрам на шее спрятан под ярко-алым платком.

– Ох, Кузнечик, каким же ты стал щеголем… – говорит целительница и тотчас же, испуганно ахнув, прижимает пальцы к губам. – Капитан Эгретта? Ваше высочество? Как тебя теперь называть?

Бывший юнга с улыбкой раскрывает объятия, и она бросается к нему. Фрегат с удивлением отмечает, что вчерашний мальчишка теперь выглядит совершенно взрослым, и дело не только в одежде. Он выше ростом и шире в плечах, чем был до обрыва связи. Но ведь обрыв случился каких-то полтора месяца назад…

До чего же они все-таки странные, эти двуногие.

– Я по тебе скучал, – тихо говорит он на ухо целительнице и по-братски невинно целует ее в щеку, а потом поворачивается к своему прежнему капитану и протягивает ~ему~ руку.

Тот пожимает ее с добродушной улыбкой, тоже обнимает молодого магуса и хлопает по спине. В этом жесте есть что-то отеческое, и фрегат замечает, как целительница украдкой шмыгает носом.

Вслед за бывшим юнгой в большую каюту входят две женщины, очень непохожие друг на друга. Одна кажется стеклянным сосудом, заполненным холодным светом; вторая будто создана из песка и морского бриза, с небольшой примесью рыбьей чешуи. Она рыба, как и музыкант, но куда более старая и странная рыба. У нее даже есть щупальца, пусть их никто и не видит.

– Принцесса, рад видеть вас в добром здравии. – ~Он~ склоняется в почтительном поклоне. – Марис. Мы в прошлый раз так быстро расстались, что я не успел по-настоящему отблагодарить тебя за помощь.

Женщина-рыба улыбается краем рта и кивает.

– Сдается мне, любезности лучше отложить на потом, – замечает однорукий король. – У нас слишком много дел и слишком мало времени.

– Верно подмечено. – ~Он~ взмахом руки указывает на стол: – Прошу, садитесь.

Они занимают места. Человек-птица по привычке поворачивает стул наоборот и складывает крылья, словно плащ. Фрегат видел в этой каюте множество собраний, и участвовали в них очень разные люди, магусы и прочие существа, хотя прежде здесь и не бывали одновременно принц и принцесса Империи и король самопровозглашенного государства, объявивший целью своей жизни борьбу с тираном-императором. И все же на этот раз есть одно отличие, о котором никто из сидящих за столом даже не подозревает.

За ними пристально следит ~Глаз~.

– Начнем с главного, – говорит ~он~.– Что с Черным флотом?

Однорукий король, негромко вздохнув, начинает рассказ. Известия не радуют: в армаде капитана-императора, с которой им чудом удалось разминуться, пятьдесят фрегатов – то есть в три с лишним раза больше, чем у союзников поневоле прямо сейчас. Даже если старый ворон и хитроумная узница подземелья смогут предоставить еще корабли, противник все равно будет превосходить их числом. И еще надо учесть, что они…

– Черные, – говорит король. – Но по сравнению с ними те, что атаковали мой дом, выглядят дерьмом на волнах, да простят меня дамы. Так или иначе, это мощные боевые корабли, Кристобаль, и если каждый из них может стрелять из пушек… – Он подавляет дрожь, а потом замечает с тенью былой лихости: – Я уязвлен тем, что Аматейн направил столь внушительные силы против Росмера, а не против Каамы.

Она ненадолго отвлекается от разговора, прислушивается к шепоту течений и ветров. Крылан немного ошибся в предположениях: у Черного флота есть возможность добраться до Росмера к полудню, и, только если защитникам вороньего города повезет, судьба подарит им еще несколько часов для подготовки к решающей битве. Кажется, этой ночью никто не будет спать.

– …Все сильно осложнилось из-за Кармора Корвисса, – объясняет ~он~, когда фрегат вновь прислушивается к тому, о чем говорят в каюте. – Запасы звездного огня в крепости Росмера давно не пополнялись, и теперь это нельзя исправить – фабрика воронов уничтожена.

– Тобой и «Невестой ветра»? – уточняет бывший юнга, удивленно приподняв брови. – И этими двумя кораблями? Вот почему у вас троих такой потрепанный вид… Но как это случилось?

Вместо ответа ~он~ смотрит на принцессу и спрашивает:

– Слово «ремора» вам о чем-нибудь говорит, ваше высочество?

По лицу беловолосой женщины пробегает мучительная судорога. Она беззвучно шевелит губами, морщит лоб, а потом тяжело вздыхает.

– Это слово… его изъяли из моей памяти, капитан. Простите.

– Не нужно извинений. – ~Он~ качает головой, грустно улыбаясь. – В принципе, я теперь знаю о них достаточно. Что ж, слушайте…

– Он~ полностью опускает все, связанное с судом, и целительница тихонько и благодарно вздыхает. Однорукий король чувствует, что вновь прибывших лишили важной части истории, и заметно волнуется, но ничего не говорит. ~Он~ повествует о том, что узнал от узницы Вороньего Гнезда: об измененных существах, благодаря которым между фрегатами можно установить связь, подчинив единому центру-флагману, о безумере и трупоходе, с чьей помощью обычные черные фрегаты обретают способность выносить присутствие звездного огня на борту без каких-либо серьезных проблем, и о том, как ему самому удалось проникнуть в тайну «запретного», что позволило не калечить фрегат… точнее, не калечить слишком сильно.

Бывший юнга растерянно трясет головой:

– А с бортами-то что?

– Это она сделала сама, – отвечает ~он~ со спокойствием, которого не чувствует. – Я не просил и не ожидал такого. Но изменение оказалось… кстати. Так гораздо удобнее вести огонь, как выяснилось.

– Продолжай, – просит однорукий король, сверля капитана мрачным взглядом. – У меня ощущение, что главного мы еще не услышали.

И ~он~ с усмешкой продолжает. Описывает утреннее сражение, раны от которого все еще болят, и то, как Кармор Корвисс и его ближайшие сподвижники попытались сбежать сперва на черном фрегате, а потом – на лодке. Она внимательно слушает, все больше напрягаясь, и изменения в ее настроении чувствуют все: кажется, что в каюте становится темнее, хотя за окнами ярко светит солнце.

Расскажет? Или нет? Она сама не знает, какого исхода ждет.

– Мы захватили остров, – говорит ~он~ и умолкает. Все встревоженно ждут, не сводя с него глаз. Целительница так сжимает губы, что они теряют цвет. ~Он~ встает и в глубокой задумчивости проходит вдоль стола туда и обратно. – Потом кое-что случилось. Я не расскажу, что именно, однако вы все узнаете совсем скоро. Дело в том, что… – Он тяжело вздыхает. – Я хочу этим воспользоваться, чтобы наделить еще несколько кораблей переносимостью звездного огня. И тогда у нас появится шанс выжить в завтрашнем сражении.

«Выжить». Выжить, а не победить.

– Значит, ты уже придумал стратегию? – спрашивает однорукий король.

– Он~ печально машет рукой:

– В лучшем случае тактику. Для стратегии чего-то не хватает. И слишком многое зависит от того, удастся ли мне воплотить задуманное в жизнь.

– Можешь заняться этим сейчас? Выбрать корабли и… изменить их, или как еще назвать то, что ты собираешься сделать? – не отступает король.

– Нет. Для этого нужны реморы – то есть надо сперва вернуться в Росмер и снова обратиться за помощью к Вире Корвисс.

– Предположим, все получится. Что дальше?

– Он~ опять тяжело вздыхает. Она без труда видит все проблемы, которые однорукий король, бывший юнга и все остальные, включая даже целительницу, не в силах постичь. Если удастся отменить <запрет> – о способе, которым ~он~ намерен это сделать, она предпочитает не задумываться, – другие фрегаты смогут выдерживать близость звездного огня, но пушек и собственно огня на всех не хватит. А если хватит – или если получится оснастить хотя бы пять кораблей, – все равно остается нерешенным вопрос, как именно сражаться. Уж она-то теперь знает, что стрельба из артиллерийских орудий – непростая наука. И если некоторый опыт в обстреливании крепости и запертого в гавани противника ей удалось приобрести, то с движущимися мишенями все будет куда сложнее…

Если, конечно, забыть о том, что зреет в ее межпалубном пространстве.

– Эта сеть с общим центром, как ты ее называешь… – говорит однорукий король, в задумчивости хмуря лоб. – По ней передаются только приказы? А как насчет ощущений? Меня в особенности интересует боль.

– Я не обсуждал с двумя другими навигаторами, чувствовали ли они повреждения ~Невесты~ во время битвы, – отвечает ~он~.– Но кое-что точно передается, помимо приказов. Причем в обе стороны. Незадолго до того, как… связь распалась, я почувствовал, что «Зеленоглазая» и «Душа бунтарки» увидели нечто случившееся со мной и пришли в смятение. Отчасти поэтому мне и пришлось… – Он поморщился, сообразив, что проговорился, но отступать было некуда. – Да, я сам оборвал связь. Снял ремору и оборвал. Испугался, что они сойдут с ума, когда поймут, что именно увидели.

– И теперь ты собираешься как-то воспользоваться этим, чтобы их изменить? – тихо спрашивает король, вставая, чтобы снова оказаться вровень с ~ним~.– Кристобаль, ты… я знал тебя безрассудным, но не бессердечным. И уж точно не безумным.

– Иначе нам конец, – просто отвечает ~он~.– Что ты хотел сказать про боль?

Немного помолчав, король задает новый вопрос:

– Что случится, если найти главный фрегат… как ты его назвал? Флагман, да. Если найти флагман и ударить тараном в одно из его средоточий разума, он потеряет способность двигаться. А что произойдет с остальными черными кораблями?

Это надо обдумать.

Не сдержавшись, она тянется к ~нему~.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

– Мысль интересная, – говорят ~они~. Не так уж трудно вызывать в памяти то, какой воспринималась маленькая сеть из трех фрегатов, и произвести быстрые мысленные расчеты, меняя исходные данные так и этак. Конечно, слишком много неизвестных: кто знает, насколько сильно черные фрегаты изменены изнутри? Вдруг у них не три средоточия разума, а, к примеру, одно? Вдруг искомое окажется не там, куда ~они~ ударят? А они ударят, конечно, – идея Лайры Арлини достойна проверки в бою, ведь если она оправдается, это может их спасти. – Да, мысль очень интересная. Если черная сеть хоть на некоторое время потеряет боеспособность, это поможет нам отчасти сгладить разницу в шансах. Быть может, мы даже… – ~Они~ смеются, машут рукой. Не стоит смешить Великий Шторм, произнося вслух такую нелепость.

Но думать о ней можно. Вероятно, они даже обретут преимущество.

– Лайра, если все получится, «Луной» буду командовать я. Через тебя, да, но она станет подчиняться мне, а не тебе. Говорю об этом сейчас, чтобы между нами не было никаких недомолвок.

– Помимо того, что ты собираешься сделать? – язвительно уточняет король.

– Помимо того, что я собираюсь сделать, – повторяют ~они~.– Амари, тебя это тоже касается.

Бывший юнга пожимает плечами и безмятежно улыбается. Он ничего не говорит, но доверие к капитану читается на его лице без труда.

– А как мы найдем этот флагман? – спрашивает Джа-Джинни, который до сих пор молча наблюдал за разговором. – Черные корабли похожи друг на друга как глиняные горшки. Я, конечно, взгляну на них с высоты, но вряд ли это поможет.

– Флагман будет прятаться, – говорит Лайра. – Если такая уязвимость и впрямь существует, они должны были о ней подумать – ведь в их распоряжении имелось множество блестящих умов. А скажи-ка, действие этих… ремор ослабевает с расстоянием?

– Вира сказала, что да, и довольно заметно, – отвечают ~они~.

– Неплохо. – Лайра в задумчивости чешет бровь. – Неплохо.

Да, разумеется: в ином случае флагман мог бы притаиться хоть с противоположной стороны острова, хоть где угодно посреди бескрайнего моря, достаточно далеко от места сражения. Но раз расстояние воздействует на связь, ему придется держаться ближе – точнее, вместе с обычными боевыми кораблями, потому что отдельно от них, в пределах видимости, он сразу привлечет к себе внимание. Отыскать его среди полусотни одинаковых фрегатов будет очень трудно, и все-таки это лучше, чем рыскать по окрестностям, пока кто-то другой покупает время ценой собственной жизни.

– Они~ распадаются.

~~~~~~~~~~~~~~

– Придется пройти сквозь огонь, – говорит женщина-рыба.

– Не в первый раз, – отвечает хрипловатым голосом бывший юнга.

Становится тихо. Даже не заглядывая в их мысли, фрегат понимает: каждый думает о том, что ждет их завтра, – о противнике, который сделался сильней, чем можно было вообразить. О том, что грядущее сражение, скорее всего, закончится сокрушительным поражением защитников Росмера – бунтовщиков и отступников. Капитан-император прислал своих слуг, чтобы покарать нарушителей.

Или, может, явился сам. И тогда им точно конец.

– Он~ устало проводит ладонью по лицу и говорит:

– Итак, давайте сделаем то, к чему мы так долго стремились. Амари, часть компаса при тебе?

Бывший юнга расплывается в улыбке и опять превращается в мальчишку.

– Ну разумеется, капитан!

Целительница, не дожидаясь просьбы, снимает с плеча ларима и, бормоча что-то ласковое, отцепляет от ошейника круглый медальон, который снова доверила ему на время сражения. Зверек сердито стрекочет, щурит большие глаза, но не сопротивляется. Он оказался надежным хранителем – сберег драгоценную находку и в Облачном городе, и во время путешествия через Море Обездоленных, и когда фрегат настигла корабельная чума и все живое на борту оказалось под угрозой.

– Глаз~ внимательно следит за происходящим, и далекое существо, которое она не смеет назвать по имени, придвигается чуть ближе. В нем нет враждебности, но все равно это движение кажется таким хищным, что по телу фрегата пробегает дрожь. Целительница, которая как раз в этот момент встала, чтобы подойти к капитану, едва не падает.

Никто не произносит ни слова. Крылан ободряющим жестом гладит целительницу по руке, улыбается. Всех охватило одинаковое волнение, все ждут одного и того же: соединения трех частей небесного компаса. События, о котором прошлой осенью говорили мечтательно и отважно, не задумываясь, какую цену придется за него заплатить.

Она подходит к фениксу; с другой стороны приближается бывший юнга, и оба кладут свои части амулета на стол. Капитан делает то же самое и замирает, глядя на три диска разной величины. Эти три осколка далекого прошлого, покрытые витиеватыми узорами, не похожи на компас – в них вообще нет ничего общего с механизмом, с какой стороны ни взгляни. Больше всего они напоминают украшения, хоть и великоватые по размеру.

Но это если смотреть обычными, человеческими или магусовскими глазами. Фрегат видит – точнее, ощущает, – как сближение частей амулета пробуждает в них некую силу. Над фигурными завитками, которые украшают их поверхность, поднимаются вьющиеся струйки дыма и превращаются в подобия щупалец, тянутся друг к другу, тыкаясь как слепые котята. ~Он~ чувствует ее внимание, присматривается к ним, но явно ничего не видит и подавляет разочарованный вздох.

– Ну же, Кристобаль, – шепчет однорукий король. – Чего ты ждешь?

Крылан наблюдает за происходящим с каменным лицом, ни на миг не забывая, что приказал себе больше не интересоваться небесным компасом, из-за которого пролилось столько крови. На самом деле, конечно, ему любопытно. В точности как остальным.

Принцесса прижимает пальцы к губам – для нее это признак величайшего душевного волнения.

Женщина-рыба многозначительно улыбается.

– Он~ снова берет свой диск – самый крупный из трех – в ладонь и кладет сверху диск юнги. В полной тишине раздается громкий щелчок. Феникс тыкает амулет кончиком пальца – две части соединились друг с другом намертво, словно и не были отдельными никогда. Хмыкнув, он кладет сверху диск целительницы, первый и самый маленький. Опять раздается резкий сухой щелчок: третья часть компаса поворачивается и ложится поверх второй, занимая предназначенное место. Поверхность металла мутнеет, словно зеркало от дыхания. Что-то щелкает в третий раз, и феникс, стиснув зубы от внезапной боли, хватается левой рукой за запястье правой. Три диска поворачиваются: их узоры складываются в сложный рисунок, который исчезает так быстро, что никто не успевает его рассмотреть. Он кажется нарисованным темно-красными чернилами, но миг спустя все – включая фрегат – понимают, что это кровь.

А еще фрегат видит, как над металлической… основой? опорой? подставкой?.. появляется сам компас, словно нарисованный тончайшими голубоватыми линиями. Он красив, как лунный свет над океаном, и подобен одновременно цветку и медузе, чьи изящные щупальца колышутся в толще воды. Сплетаясь, они поворачивают на юго-запад, растут и растут, проникают сквозь корпус, тянутся дальше. Нет, на компас это не очень-то похоже. Скорее, на пуповину. Или…

Невидимый жгут начинает пульсировать в такт ~его~ сердцебиению.

Она пугается.

Происходящее ей совершенно непонятно и поэтому вызывает страх. Почему ~он~ ничего не видит и не чувствует? Не считая боли, конечно. Хищная древняя сущность осторожно надвигается из глубины, выпускает тонкие и также невидимые для всех, кроме нее, щупальца, касается уходящей на юго-запад пуповины, а потом – связующей нити между нею и фениксом. Вплетается в эту нить и в мгновение ока переделывает изнутри – движение – такое проворное, изящное и мастерски исполненное, что по сравнению с ним предыдущие эксперименты феникса выглядят неумелыми потугами подмастерья, которого толком ничему не научили. Сущность распутывает узлы, выравнивает нить там, где она истончилась, – и связь делается крепкой как никогда. Теперь… на что же они вдвоем способны теперь?

И почему ~он~ по-прежнему ничего не чувствует?!

Феникс, рыча от боли, отрывает компас от руки – с ладони капает кровь – и бросает на стол. Цветок-медуза закрывается, пуповина тускнеет и гаснет, но фрегат успевает почувствовать, что она дотянулась… до чего-то. Или кого-то. Не до той силы, что наблюдала за ними уже давно и переделала связующую нить. До чего-то совершенно иного.

Ею овладевает странная грусть.

– Вот так разбиваются мечты, – говорит ~он~ с горькой иронией и сжимает раненую ладонь в кулак. – Вот так впустую тратятся месяцы жизни и… чужие жизни.

– Рад, что ты об этом сказал, – безжалостно замечает крылан.

– Возможно, его надо изучить? – предлагает Ризель. – В Росмере найдутся мудрецы, которым такое задание будет в радость.

– Не знаю. – ~Он~ убирает руку со стола, словно не замечая, как к ней потянулась целительница. – В любом случае этим мы займемся после Черного флота.

«Или никогда», – написано на лице у однорукого короля.

– Идем в Росмер, – решает феникс, и все, включая фрегат, внезапно осознают маленькую несуразность, которая таилась в происходящем с самого начала: никто не возражает ему, не напоминает, что это чужая битва и ни одна живая душа не сможет предъявить претензии пиратам и отщепенцам с Окраины, если те просто развернутся и уйдут куда глаза глядят. Никого из них – даже принца и принцессу, даже женщину-рыбу – здесь ничто не держит, но они остаются.

До чего же они все-таки странные, эти двуногие.

Неназываемая сила, что наблюдает за нею давным-давно, тихонько смеется. А потом вдруг становится ясно, что прикосновение к связующим нитям оказалось не таким уж аккуратным и кое-кто его почувствовал.

* * *

Когда Фейра, Арлини и остальные ушли совещаться, Сандер подошел к Хагену, который стоял у третьей мачты, мрачно созерцая повреждения, полученные «Невестой ветра» в предрассветной битве. За прошедшие недели пересмешник очень изменился: черты его лица остались прежними, однако такого спокойного и решительного выражения Сандер ни разу не видел. Раньше какая-нибудь мелочь – морщина у рта или на лбу, слегка прищуренные глаза, – всегда выдавала сомнения и тревогу, что грызли магуса изнутри, какую бы личину он ни надел. Похоже, он наконец-то отыскал то место в своей душе, где царил покой. А еще заметно похудел, загорел и коротко остригся – обрезал крашеные пряди и больше не пытался скрывать, что его волосы совершенно белы.

Ну и правильно. Принцесса же этого не скрывала.

– Почему ты не пошел со всеми? – тихо спросил Сандер. – Капитан не пригласил?

– Мысленно пригласил, – ответил Хаген так же негромко. – Приятно было убедиться, что я по-прежнему часть команды… пока что. Но я отказался, и он не настаивал.

– Почему?

Пересмешник вздохнул и повернулся к матросу-музыканту.

– Не знаю, смогу ли объяснить… Вся эта история – то, как и зачем я попал на «Невесту», как обманывал всех вас и к чему это привело… Остров Зеленого великана, Каама, Эверра и Облачный город… вот это… – Он взмахом руки указал на свое лицо. – Ты ведь понимаешь, что все изменилось?

Сандер кивнул.

– Все изменилось, и я понял, что нашел свое место. Оно не среди тех, кто принимает решения. О, я не струсил – я буду сражаться в первых рядах, если понадобится, и там умру, если так будет угодно Эльге. Но командовать должны другие. Иными словами… – Хаген снова уставился на черный обугленный след на палубе. – Я не могу быть первым. Мое место среди вторых.

Сандер ничего не сказал, но подумал, что пересмешник лукавит – или, возможно, сам до конца не понимает, что им движет. Оставаясь рядом с Фейрой, он терял всякий шанс быть ближе к принцессе Ризель, которая, несомненно, сопровождала брата на его фрегате. А ему хотелось быть к ней ближе – Сандер теперь в этом не сомневался. Бесчисленное множество деталей, на которые он не обращал внимания больше полугода, вдруг выстроились как гвардейцы на параде, и вопросов не осталось.

Хаген на «Невесте ветра» не задержится, пусть даже еще не знает об этом.

Что-то заныло в груди…

– Будь проклят этот компас, – сказал он вслух. Хаген вздрогнул, повернулся и вопросительно приподнял бровь. Сандеру пришлось продолжить: – Мы потеряли стольких людей… У нас была жизнь, знаешь? Может, не очень-то завидная и довольно трудная, но не такая, как сейчас.

– Дело не в небесном компасе, – мягко возразил пересмешник. – Я-то и вовсе о нем не знал, когда рвался на борт. Черные корабли капитана-императора с ним никак не связаны. Истории Амари, Эсме, да и капитана Крейна, или Фейры начались гораздо раньше, чем о компасе узнали все, кто захотел найти «Утреннюю звезду».

Сандер не уступал:

– Раз уж ты о ней упомянул, то сам пойми – история «Утренней звезды» началась гораздо раньше всех наших историй. Она предопределила все, что с нами случилось. О да, я уточню: будь проклят этот древний фрегат, если он вообще существует, а не рассыпался в прах за три тысячи лет…

– Странно, что ты назвал ее «фрегатом», а не «кораблем».

Сандер пожал плечами.

Он не вкладывал в это слово какой-то особой мысли – оно просто вырвалось.

– Лучше расскажи, что с вами случилось, – попросил Хаген с улыбкой. – Сдается мне, ваши приключения были куда интереснее наших.

И матрос-музыкант уважил просьбу друга. Он начал свой рассказ с того самого момента, когда в Талассе зазвучал чумной колокол, и не утаил ни единой мелочи: поведал и о том, как сам едва не превратился в… во что-то иное. Он еще ни разу ни с кем не говорил так откровенно о колодце в своей душе. Даже с капитаном – ведь тот все понимал без слов. Подумав об этом, он на миг умолк, растерянно моргая. Фейра все понимал без слов, Фейра сделал очарованного морем своим матросом, пока тот еще сидел в чулане, таращась в темноту и прижимая к груди сирринг. Почему?..

– Что было дальше? – спросил Хаген, не сводя с него изумленных глаз.

И Сандер рассказывал…

…А что же происходило в большой каюте? Нечто важное – в этом сомнений нет. «Невеста ветра» сосредоточилась на ней, и прочее тело фрегата как будто оцепенело. Стоя на палубе живого корабля, Сандер чувствовал себя так, словно находился на причале из мертвых досок и камня. Даже ~песня~ звучала настолько тихо, что он ее почти не слышал. Но все же, все же – ждать осталось совсем недолго. Скоро все узнают, куда указывает небесный компас. И их ждет новый путь…

– Искусай меня медуза, – пробормотал Хаген, растерянно мотая головой. – Вы, ребята, без нас прожили целую жизнь.

Сандер не спорил.

И внезапно перед глазами у него все вспыхнуло, будто в корабль ударила молния. Волна жуткой боли, от которой замерло сердце, прокатилась по телу от макушки до пят. ~Песня~! На мгновение она сделалась чудовищно громкой, невыносимо громкой – только слышал он ее не ушами, а всем телом, оттого случившееся едва его не убило. Он даже не понял, что потерял сознание. А очнувшись, увидел над собой испуганные лица Хагена, Кая и кого-то из временных матросов. Их рты открывались, но тишину не нарушил ни один звук.

Ни один…

Он понял, что не слышит даже собственного дыхания. Вяло поднял руку к лицу, щелкнул пальцами. Ничего. Закашлялся. Проговорил:

– Что…

Тишина.

Полнейшая, мертвая тишина. Даже без ~песни~, хоть это и казалось немыслимым. Сандер сглотнул и почувствовал, что дрожит: он, в чьей жизни музыка играла такую важную роль, больше всего на свете боялся потерять пальцы и слух. Пальцы и слух. Слух…

Заступница, что же теперь делать?

Он сел на палубе, обнял себя за плечи, не переставая дрожать. Мир вокруг как-то странно померк и закружился: вокруг него бегали и суетились, но он этого почти не осознавал, снова и снова пытаясь уловить ~песню~, как бы тихо и далеко она ни звучала. Ведь он слышал ее не ушами. Уши тут ни при чем. Если Шторму было угодно так над ним подшутить, что ж, это он переживет. Наверное. Но ~песня~… может, даже не ~песня~ «Невесты ветра», а «Луны» или «Черной звезды», неважно… без ~песен~ лучше сразу кинуться в колодец вниз головой, перестать сопротивляться зову моря.

Ах, так вот оно в чем дело. Он наконец-то понял, почему до сих пор не превратился: из-за страха, что в толще воды царит тишина. Конечно, музыка людей там не звучала – это он понимал. Но надеялся на ~песни~, хотя ничего не знал наверняка.

Сандер горько рассмеялся при мысли, что его будущее начало обретать четкие – и весьма неприглядные – контуры, и, конечно, ничего не услышал. Что ж, был еще один выход. Никто не в силах запретить ему умереть как человеку, пока в нем осталось хоть что-то человеческое.

Он попытался встать, толком ничего не видя вокруг, и что-то ударило его по левой щеке, а мир – сумеречный, невнятный и болезненно беззвучный – закружился. Сандер несколько раз моргнул и понял, что прямо перед ним сидит на корточках Эсме, растерянная, встревоженная и злая.

Целительница что-то сказала – ее губы зашевелились, – но он не разобрал ни единого слова и беспомощно покачал головой. Потом, сообразив, что ей надо как-то объяснить случившееся, прижал ладони к ушам, сморщил лоб и снова покачал головой. Произнес, выталкивая неслышные звуки из горла, которое вдруг сделалось чужеродным, как спинной плавник.

– Эсме, я оглох.

Она сжала губы в ниточку и застыла перед ним – с напряженным лицом, положив руки на колени, похожая на статую. Рядом он видел только чужие ноги, но через несколько секунд кто-то присел на корточки и положил руку ему на плечо.

Капитан.

Хотя Сандер и был убит горем, он не мог не заметить, что феникс расстроен. Кристобаль Фейра сделался… серым, будто его присыпало пеплом. Когда он злился, пламя проступало в его глазах, сыпались искры. Но, что бы ни случилось во время совещания в каюте, оно его не разозлило, а повергло в такие глубины отчаяния, где он, наверное, еще не бывал.

Пальцы феникса сжались, лицо напряглось. Он пытался обратиться к Сандеру посредством мысленной речи, как капитан к матросу.

Ничего не произошло.

Сандер покачал головой, хотя это было излишне – феникс и сам все понял. Фейра и Эсме обменялись тревожными взглядами, а потом она встала и ушла. Конечно же, в свою маленькую каюту – за зельями, которыми ее снабдил Рейнен Корвисс. Эта девушка просто не умела сдаваться, даже если знала, что проиграет бой.

«Но ведь я ее ни о чем не просил…» – подумал Сандер.

Он напрягся, подыскивая слова. «Дайте мне умереть». Ну нет, такое говорить не стоит. «Вы не сможете помочь». Ведь он не слышит ~песню~, и эту глухоту даже целительница не исправит – откуда ей знать, что именно в нем сломалось? Он ведь и сам этого не понимал. «Не тратьте силы зря». Ну да, конечно. С тем же успехом можно попросить их взять его за руки и за ноги, раскачать и швырнуть за борт.

Собравшаяся вокруг плотная толпа расступилась, пропуская целительницу. Эсме пришла не одна: Сандер сперва увидел чьи-то ноги в потертых башмаках, а потом рядом с ним присел на корточки молодой ворон, Айлантри.

Они с капитаном посмотрели друг на друга и обменялись короткими фразами. Феникс нахмурился, о чем-то задумался, потом с явной неохотой кивнул и, взглянув на Сандера, что-то сказал ему. Матрос в ответ лишь беспомощно пожал плечами.

Что они задумали?

Все трое сели вокруг Сандера: Фейра – справа, Айлантри – слева, Эсме – напротив. Феникс и ворон положили каждый одну руку ему на плечо, другую – целительнице, которая в свою очередь прижала обе ладони к его груди, чуть ниже ключицы. Он вздрогнул от ее тепла и закрыл глаза.

Пусть делают что хотят.

В тишине и темноте его горе поразительным образом унялось, боль утихла, и тревогу сменило холодное любопытство. Итак, Фейра взял его в команду, не побоявшись морской болезни; и еще Фейра вот-вот возьмет в команду этого молодого ворона – пусть капитан делает вид, что не хочет этого делать, – ему поверит лишь слепой. Их судьбы связаны, но остается нерешенным вопрос: почему? И еще – почему именно сейчас? Интуиция подсказывала Сандеру, что здесь кроется некая закономерность и он в силах ее выявить.

Он вообразил себя и Айлантри в виде игральных карт. На собственной карте Сандер представал человеком с рыбьей головой и плавниками вместо рук, а его ноги, вполне человеческие, по щиколотку утопали в воде. Сирринга при нем не было – о да, время музыки и впрямь прошло. Айлантри – в своем новом облике: с черными глазами, белыми волосами и лапой, – в левой, обычной руке держал очки, а под мышкой – папку с бумагами, в точности как судебный защитник. Сандер не видел его в зале суда, но по рассказам Кая и Гвина многое себе представлял. Поразмыслив, он стал добавлять к воображаемой колоде все новые и новые карты.

Хаген в грубой деревянной маске, полностью скрывающей лицо: дырки для глаз, узкая прорезь для рта – и больше ничего. Короткие белые волосы. Золотая серьга в ухе.

Эсме в перчатках – длинных, до локтей. Одна желтая, другая – черная.

Амари-Кузнечик. Взрослый, каким он стал теперь, и в щегольском черном наряде с шейным платком, только вот платок не просто красный, а по-настоящему пропитавшийся кровью. Он зажимает платком рану на горле, и кровь течет по руке. При этом у него улыбка на губах и глаза глядят безмятежно, как будто ничего страшного не происходит.

Джа-Джинни – полыхающие от ярости бирюзовые глаза, жуткий оскал от уха до уха, по четыре метательных ножика в каждой руке. Кажется, он готов разорвать на части любого, кто посмеет бросить ему вызов.

И еще, и еще – все они сложились в колоду, а потом какие-то карты из нее выскользнули. Умберто, связанный по рукам и ногам. Эрдан с миниатюрной «Невестой ветра» в ладонях. Худощавый мужчина с седыми волосами, печальным взглядом и глубокими морщинами на лице, которое странным образом казалось нестарым, с маленькой девочкой на руках… – это же Велин. Сандер его не знал, но не сомневался, что видит перед собой прежнего корабельного целителя, каким тот был на самом деле. Его карта выпала, мелькнула и скрылась в пустоте, как и множество других. А потом поверх колоды легла еще одна – с изображением огненного колеса о шести крыльях.

Все сложилось.

– Ох, как же ты нас напугал.~

– Сандер, что случилось?~

Я не знаю. Просто я увидел вспышку – а потом понял, что полностью оглох.

Моя связь оборвалась?

– Нет, с ней все в порядке. Я совершенно не понимаю, как это объяснить.~

– Я тоже.~

Ну… раз мы сейчас говорим, то все хорошо?

– Я… не знаю, Сандер. В тебе есть раны, которые невозможно исцелить. Прорехи, которые я не могу зашить. Я пытаюсь, но края снова расползаются, и с каждой моей попыткой дыры становятся больше. Мне не хватает знаний. Айлантри, что делать?~

Новый голос:

– Я уже показал все, что мог. Дальше только полужизнь. Сами видели, чем это может закончиться. Что ты скажешь, Сандер? Хочешь рискнуть?~

– Он музыкант. Слух нужен ему больше, чем всем нам.~

– А если он очнется с вороньими лапами вместо рук?~

– Пусть подумает…~

Да что тут думать? Нет.

Нет.

– Сандер?~

Нет.

– Но как же ты будешь… постой, я ведь могу сделать то же самое, что сделала с Джа-Джинни… или нет, не могу. Я не знаю как. Ведь ты…~

Хватит, Эсме. У нас мало времени.

– По бурным водам плывет игрушечный кораблик из ореховой скорлупки, с клочком материи вместо паруса. Чьи-то руки – откуда руки посреди моря? – опускаются и вылавливают его, бережно и аккуратно. Несут дальше, сложив ладони лодочкой, и кораблик как будто продолжает плыть сам. Как будто…~

Видите? «Невеста» говорит, что поможет мне.

Ну хватит уже, Эсме.

Хватит.

* * *

Айлантри отдернул руки и размял правое запястье. «Воронья» кисть, и без того не очень чувствительная, совершенно онемела – и он перестал ее ощущать, отчего вновь нахлынуло то жуткое чувство неполноты, которое молодой магус испытал, когда осознал свое увечье… всего-то позавчера? Ему казалось, прошла целая жизнь.

Опомнившись, он почувствовал на себе взгляд Кристобаля Фейры.

Эсме пришла в себя и с кем-то разговаривала; Сандер, тоже очнувшийся, сперва обнял себя руками за плечи и уставился в пустоту, а потом что-то сказал то ли в ответ на вопрос, то ли просто так.

Значит, слух к нему вернулся?..

Айлантри догадывался, как могла помочь «Невеста ветра»: она проникала в разум любого своего матроса и была способна напрямую доносить звуки и слова. Но, скорее всего, только на борту – или в лучшем случае, если рядом находился кто-нибудь еще из команды. Моряка было жаль. Ворон хотел бы ему помочь, но для этого следовало овладеть своим даром достаточно хорошо, чтобы с уверенностью выполнять столь тонкие изменения. Так, как это делали предки.

Феникс смотрел не мигая, и радужки его глаз превратились в два огненных колеса. Этот взгляд измерял и взвешивал, оценивал. Ворон замер, выпрямив спину, как прилежный ученик за партой… а потом вдруг понял, что на самом деле не волнуется. Он открыл непосвященному главный секрет своего клана вовсе не ради того, чтобы попасть на борт живого фрегата и спастись от грозного Духа Закона, к которому любой мог обратиться с просьбой наказать клятвопреступника. Он просто знал, что это правильно.

Что по-другому нельзя.

Капитан Фейра медленно опустил веки, словно говоря: «Да».

В ту же секунду все изменилось. До сих пор Айлантри понимал умом, что палуба у него под ногами – всего лишь видимость, потому что в действительности подавляющая часть предметного мира вокруг – это плоть, это тело корабля, огромного существа, которое способно не только дышать, поедать пищу и двигаться, но еще и нести на себе и внутри себя других живых созданий. Он в это не вдумывался, не пытался это прочувствовать, как нельзя всерьез объять воды, покрывающие мир, – в сознании человека или магуса такие просторы не могут поместиться. Теперь же новые ощущения и новые истины хлынули в него, как потоки воды во время сильного ливня, – и он в один миг наполнился осознанием.

Он понял, что дышит вместе с ней.

Он понял, что его сердце бьется в унисон с ее… сердцами? С чем-то внутри нее.

Он понял, что безгранично мал по сравнению с Океаном.

Но она не даст его в обиду, пока жива.

– Теперь мы одна команда, ворон. Надеюсь, я об этом не пожалею.~

Прежде чем они продолжили путь, Эсме исцелила повреждения «Невесты ветра». Она сделала это так буднично и легко, словно речь шла о какой-нибудь царапине на руке у матроса, и даже не стала спрашивать разрешения у капитана. Просто подошла к первой мачте, положила на нее обе ладони, которые словно окутались туманом, черным и золотым, и закрыла глаза. Через считаные секунды раны живого корабля начали зарастать, и Айлантри, отныне связанный с «Невестой ветра», почувствовал, как она наполняется силой. О, это было очень славно! Ведь до встречи с маленькой эскадрой Арлини они шли медленней, чем накануне к Земле тысячи огней, хотя погода благоприятствовала им. Сказывались раны и отсутствие нескольких парусов, которые теперь у всех на глазах выросли вновь и развернулись, изумрудно блистая в лучах солнца.

Покончив с исцелением, Эсме демонстративно отряхнула ладони, бросила взгляд на капитана и, не сказав ни слова, ушла куда-то вниз – должно быть, в свою каюту.

Фейра хмыкнул, а затем устало произнес:

– Ладно. Если ветер не переменится, в Росмере мы окажемся примерно через четыре часа. Всем отдыхать – это приказ. Потому что, когда мы туда вернемся, вряд ли у нас останется свободное время.

Айлантри ждал, что капитан захочет с ним поговорить, позовет за собой, но этого не случилось. Фейра подошел к капитанам двух кораблей, с которыми они соединились крючьями, – ворон знал, кто они такие, но все еще не мог поверить, что действительно видит перед собой короля Окраины и сына капитана-императора, – и пожелал им счастливого пути. А когда корабли разъединились, все и впрямь разбрелись кто куда, чтобы заняться своими делами, связанными или не связанными с коротким путешествием, которое им предстояло совершить. Вскоре на палубе остались немногие, и среди них – Сандер, который выглядел как утопленник, разве что не мокрый, еще два моряка-человека и огромный молчаливый гроган. Та самая уменьшенная команда, с которой феникс и прибыл в вороний город.

– Идем знакомиться, – дружелюбно сказал один из матросов, постарше. Айлантри понял, что знает: его зовут Гвин. – Раз уж времени мало, не будем тянуть.

И они пошли. В кубрике собрались еще несколько матросов, чьи имена Айлантри тоже знал. Он поразился тому, насколько аккуратно действовала «Невеста ветра», подсказывая нужные сведения, и испытал полузабытый восторг алхимика, у которого наконец-то получился опыт. Только теперь он сам был одним из веществ, что перемешались в колбе и произвели некий замысловатый результат. Или, возможно, колбой. Или горелкой. Или результатом?..

Мир как будто уменьшился до размеров кубрика «Невесты ветра», и Айлантри показалось, что наступило прекраснейшее время его жизни, когда никто не изумляется и не ужасается его внешности, когда собеседников интересует он сам, а не его дела с Верховным Вороном, Духом Закона или кем-то еще. Они расспрашивали его о жизни в Росмере, чутко избегая разговоров о родне, но не чураясь добродушных шуток о подружках, которых не было. Он краснел и смеялся вместе со всеми, а потом сказал самому себе, внутренне напрягаясь: «Так не бывает». Что-то должно случиться.

За спиной послышался шорох – отъехала в сторону дверь. Кай, сидевший напротив Айлантри за длинным столом, вытянул шею и, увидев вошедшего, изумленно приподнял брови. Схожие чувства отразились на лицах других моряков, которые сидели лицом к двери, и ворон, вместе с теми немногими, кто сидел к ней спиной, повернулся.

В кубрик вошла женщина – одна из тех, кто участвовал в собрании с Фейрой, но не принцесса. В моряцкой одежде, рыжая и худая, с жестким лицом и неприятными нечеловеческими глазами. «Марис, – вспомнил Айлантри. – Марис Гансель». Он слышал, как Фейра рассказывал Рейнену Корвиссу, что в городе очарованных морем сделала для них эта женщина, если ее вообще можно было так называть.

– Не пугайтесь, мальчики, – весело сказала она, взмахнув рукой. – Я пришла проведать музыканта.

Сандер, с отрешенным видом сидящий неподалеку от Айлантри, поднял голову.

– Боюсь, с музыкой покончено. – Это была самая длинная фраза, которую он произнес за все время после своего приступа, и теперь Айлантри отчетливо слышал кратчайшие паузы после каждого слова, будто оно, вылетев изо рта, достигало ушей моряка необычно длинным путем.

– Об этом я и хочу поговорить, – сказала Марис, делаясь серьезной. Она окинула взглядом собравшихся матросов, прежде чем снова обратиться к Сандеру: – Выйдем отсюда?

Он равнодушно пожал плечами:

– Мне нечего скрывать.

– Ну, как хочешь. – Очарованная обошла стол, подошла к музыканту и остановилась рядом с ним, изучающе глядя сверху вниз. Он не сделал попытки встать, а просто смотрел на нее в ответ все с тем же безучастным выражением лица. Наконец Марис картинно вздохнула и, подняв руку, ткнула его пальцем между глаз.

Палец вошел ему в голову, как нож в арбуз.

Кто-то ахнул, кто-то выругался, кто-то бросился к Сандеру, но Марис вскинула другую руку, и их обоих окружила завеса, похожая на непрерывно текущий поток воды. Текущий, что примечательно, по спирали снизу вверх. Сквозь «воду» было видно, что Сандер сидит в прежней позе, с открытыми в испуге глазами, не переставая дышать.

– Примерно два часа назад «Невеста ветра» испытала на себе воздействие некоей силы, – проговорила Марис очень спокойным тоном, словно сообщая о погоде. – Никто из вас – да, Кристобаль, включая тебя, – ничего не почувствовал, как и было задумано, однако с Сандером все вышло иначе. Потому что он особенный.

Айлантри ощутил нечто очень странное: ему почудилось, что капитан стоит за спиной. Он даже оглянулся, но там, конечно же, никого не оказалось. И все же раз очарованная обратилась к Фейре как к присутствующему, значит, так оно в некотором смысле и было.

– Потому что он очарованный морем? – спросил кто-то.

– Дело не в этом. Очарованных не так уж мало – вы сами видели Талассу. Морская болезнь меняет и искажает

человека снаружи и изнутри, однако до самых глубинных слоев его сути не достает, как правило. Точнее, в тот момент, когда она до них добирается, человека уже нет. В общем, я веду к тому, что у вашего друга Сандера есть качество… и даже два качества… которыми не наделены все прочие люди и нелюди на этом корабле. Капитан – исключение, разумеется. Одно из качеств – это музыкальный талант. Подлинный, редкий. А второе…

Новым резким движением она выдернула палец – на лбу Сандера не осталось и следа – и с плавностью волны взяла его лицо в ладони, заставила взглянуть себе в глаза. Завеса из воды упала, и все увидели, что рыжеволосая чем-то очень опечалена.

– Ты мог бы стать великим музыкантом, – тихо проговорила она. – Или великим навигатором.

– Если бы не колодец, – сказал Сандер, с виду ничуть не удивленный.

– Если бы не колодец, – повторила Марис. – Хочешь, я расскажу тебе, кем ты был? Что с тобой случилось до того, как Фейра повстречал на своем пути опустевший фрегат? Я знаю, где ты жил и кого любил, кому верил и кто тебя предал. – Он посмотрел на нее и покачал головой. Она с легким удивлением приподняла брови, а потом продолжила: – Что ж, как знаешь. Эти два таланта сделали тебя очень восприимчивым ко всему, что связано с фрегатами. Поэтому ты их слышишь. Ведь слышишь же, верно?

Он тяжело вздохнул, взял ее за запястья и вынудил медленно опустить руки.

– И поэтому Его прикосновение тебя обожгло, – закончила она. – Мне жаль.

Сандер кивнул. Казалось, оба поняли гораздо больше, чем было сказано вслух.

– Его? – осмелился переспросить Айлантри. – О ком вы говорите? Чье прикосновение?

Рыжеволосая повернулась к молодому ворону. На ее лице с нечеловеческими глазами и впрямь отражалась глубокая печаль, которой он не мог понять.

– Того, кто слишком велик, чтобы поместиться в разуме корабля или человека, – сказала она. – Вы его очень боитесь, но втайне надеетесь, что его не существует и что все россказни об особом посмертии, которое он уготовил тем, кто погибнет вдали от суши, – неправда. Кому охота на сто лет сделаться пищей для крабов? Что ж, я там не была и ничего о Лугах – или Полянах, как их еще называют, – поведать не могу. Но Его присутствие ощущаю даже сейчас. Потому что он, конечно же, настоящий.

Ужас на их лицах отразился по-разному: кто-то зажмурился, кто-то побледнел, кто-то съежился и отвернулся, будто борясь с тошнотой. Сам Айлантри мог бы побледнеть, но его новое лицо и без того было почти белым. Марис обвела моряков внимательным взглядом, потом присела на край стола, оперлась рукой и миг спустя уже сидела на нем, скрестив ноги.

И уставилась на них, словно в ожидании вопросов.

– Что будет, когда мы вернемся в Росмер? – спросил Кай Морено. – Пойдем дальше? Туда, куда указал небесный компас?

– Нет, – тотчас же ответила Марис. – Мы вступим в войну с капитаном-императором, чья армада приближается и завтра будет тут. Исход битвы во многом зависит от того, сумеет ли ваш капитан еще сильнее изменить «Невесту ветра» и подчинить себе другие фрегаты. Если не сумеет, то шансов нет.

– Но мы все равно останемся, – сказал кто-то.

Марис просто кивнула.

– Почему? – спросил Сандер, медленно выговаривая слова. – Почему мы не можем просто уйти? Не то чтобы мне был нужен компас или «Утренняя звезда», но…

– Потому что так правильно, – неожиданно для самого себя сказал Айлантри. Взгляд Марис метнулся к нему: она прищурилась, рассматривая молодого ворона, а потом уголки ее рта изогнулись в легкой улыбке. Он договорил: – Потому что нельзя все время убегать. Океан на самом деле не так уж велик – и у него есть предел.

Марис вытянула руку и ткнула пальцем в его сторону:

– И еще потому, что Он следит за вами. Не сомневаюсь: по возвращении в Росмер капитан предоставит каждому возможность уйти. Но вы не уйдете – никто из вас не уйдет. Это ваша судьба, вы ее наконец-то нашли. После стольких лет, стольких морей и смертей вы ее нашли. Теперь поздно прятаться.

– Разве что в колодце… – проговорил Сандер, не поднимая глаз.

– В колодце, – повторила Марис. – Но Великий Шторм и там вас найдет.

Айлантри подумал об изменениях и взглянул на свою правую руку. Он вспомнил об отверстиях в бортах, через которые паленая команда вела огонь этим утром. Вспомнил о «фабрике» и черной крови, текущей по искусственным кишкам, впивающимся во внутренности кораблей, которые никогда не видели солнца. Что же еще должно случиться, какой еще секрет должен выплыть из глубины веков – или из чьего-то нутра, – чтобы у них появился шанс не проиграть в завтрашней битве?

Любые ответы порождали новые вопросы.

– Капитан попытается сделать так, чтобы и другие корабли приняли звездный огонь. Но… если у него получится, пушек на всех не хватит.

– Верно, – сказала Марис. – И как бы ты решил эту проблему?

Айлантри растерянно покачал головой.

– Есть один немаловажный момент, о котором вы наверняка забыли, – продолжила рыжеволосая. – Нам предстоит сразиться не просто с капитаном-императором, тираном, каких не видел свет, – хотя, право слово, знавала я магусов, да и людей, по сравнению с которыми он безобиден как малек. Дело в другом. Дело в его кораблях. Он извратил безупречную сущность фрегатов и поставил это извращение на поток. Если его не остановить, мир изменится бесповоротно и станет очень непривлекательным местом для жизни. Вообразите: больше никакой связи между моряком и кораблем, никакого товарищества, рожденного родством душ, никакой надежной опоры и защиты на море и на суше! Вы боитесь Великого Шторма сейчас, когда вас оберегает огромное и могучее существо, а что случится, когда между вами и Повелителем Океана останется лишь мертвая тонкая скорлупа? Завтра, когда вы выйдете в море против черных фрегатов, прежде всего посмотрите им в глаза. Попытайтесь увидеть в них проблеск разума, намек на чувства – и, когда у вас ничего не получится, представьте себе, что в случае победы Аматейна все фрегаты рано или поздно станут такими же. Потому что он бессмертен. Потому что ни одному клану, кроме воронов, не хватит духу бросить ему вызов, а Окраине не хватит сил, чтобы победить. – Она немного помолчала, потом прибавила: – Это значит, что все зависит от вас.

Она спрыгнула со стола, выпрямилась, касаясь столешницы кончиками пальцев, и снова обвела их изучающим взглядом. А потом повторила:

– Все зависит от вас.

«И от Великого Шторма», – мысленно договорил Айлантри.

Еще через три часа они вернулись в Росмер, и, пока «Невеста ветра» пристраивалась у причала, Айлантри бросился разыскивать Фейру. Капитан совсем не выглядел отдохнувшим – собственному приказу он явно не последовал и посвятил недолгое путешествие раздумьям о том, что должно случиться завтра. Взглянув на него, ворон убедился, что визит Марис Гансель в матросский кубрик не прошел незамеченным. Ее поступок капитану явно не понравился, но уже поздно было что-то менять.

Фейра хмуро сообщил, что сейчас они пойдут к Вире Корвисс просить о реморах, которыми он воспользуется немедленно. Помощь Айлантри требовалась для того, чтобы побыстрее распределить их по всем кораблям, воспользовавшись курьерами воронов – не зная, что он уже не секретарь Рейнена, они должны были ему подчиниться. Если, конечно, он наденет мантию и не станет показывать правую руку. Об этом Фейра не сказал, но все и так было понятно.

Когда Айлантри осторожно заметил, что сперва не мешало бы поговорить с Рейненом, капитан отмахнулся и сказал, что Верховный Ворон сам их найдет в подземелье Виры Корвисс, поэтому не стоит тратить время зря. Айлантри, конечно, понял: причина в другом. Кристобаль Фейра не хотел разговаривать с Рейненом Корвиссом – и, похоже, не только потому, что тот скрывал от него главный вороний секрет. Между этими двумя магусами крылась еще какая-то тайна.

Которую бывший секретарь, сам того не желая, почти выволок на свет.

Вира Корвисс, согнувшись над резервуаром, держала в ладонях маленькую ремору, по телу которой бегали синие искры. Глаза воронессы тоже светились синим, и Айлантри, вспомнив, как менялось его отражение в зеркале, вздрогнул. Заметив гостей, Вира не прервала своего занятия, и им пришлось подождать еще несколько минут, пока она закончит. Но зато потом все случилось быстро: толком недослушав Фейру, она кивнула и, бросив взгляд на Айлантри, явно видя все, что он скрывал под опаленной мантией, сказала всего одно слово:

– Поздравляю.

Стиснув зубы, он выкрикнул одного из часовых и приказал ему вызвать курьеров. Вира тем временем взяла сачок и принялась спокойно вылавливать рыб.

– Пятнадцать фрегатов, – сказал феникс, через некоторое время, словно ему вдруг надоело молчать. Шестнадцатым был «Полуночный призрак», который решили не присоединять к сети. – Пятнадцать ремор.

– Рейнен наверняка выделит еще корабли… – заметил Айлантри.

Фейра поморщился и нервно потер шею:

– Я не уверен, что справлюсь с пятнадцатью. Куда уж больше?

– Я тебя обрадую, Пламенный, – почти промурлыкала Вира, орудуя сачком. В банке, которую она держала в другой руке, уже плавали четыре маленькие реморы. – Совладать с ними будет проще, чем кажется, поскольку теперь ты знаешь, что надо делать. Ты покорил троих. Значит, справишься и с пятнадцатью. И с пятьюдесятью, если понадобится.

– То, что я собираюсь им сказать, неприятно и вызовет отторжение, – сказал Фейра. – Они дадут сдачи. Разорвут сеть – или меня, изнутри.

Айлантри вздрогнул – не от смысла слов, но от спокойного тона, с которым их произнесли.

– О-о, – беспечно откликнулась Вира, не отвлекаясь от дела. – Это будет печально.

Выловив с десяток ремор, она подошла к одному из своих столов и принялась с прежней неторопливостью раскладывать их по банкам. Подоспели курьеры, и Айлантри пришлось заняться раздачей указаний. Фейра снабдил его списком кораблей, хотя это было излишне – еще в канцелярии суда он приучился запоминать нужные сведения на ходу. И все же он как раз дошел до середины этого списка, когда появился Рейнен Корвисс.

Он вошел обычным стремительным шагом и резко остановился, увидев Фейру. Феникс стоял на самом краю круга света, в который была заключена лаборатория Виры, скрестив руки на груди и чуть приподняв лицо, словно статуя какого-нибудь адмирала, обдумывающего грядущую великую битву. Он повернулся к Рейнену, не разжимая губ, и снова замер, устремив на Верховного Ворона тяжелый взгляд. Айлантри ожидал вновь увидеть в его глазах верчение огненных колес, но не увидел. Фейра смотрел на Рейнена Корвисса как магус на магуса, и в его взгляде читался не гнев, а… печаль? скорбь?

Или обида?

– Что произошло? – тихо спросил Рейнен. – Мне рассказали…

Он умолк. Фейра по-прежнему просто смотрел на него, не делая даже попытки заговорить. Айлантри застыл с банкой в руке, забыв о последнем курьере, который в нерешительности топтался рядом; молодой ворон совершенно не понимал, как следует поступить. Признаться ли старейшине в своем новом преступлении самому? Сообщить ли, кем он теперь стал?

От испуга он почувствовал себя ребенком.

– Итак… – Рейнен перевел дух и закрыл глаза. – Ты знаешь.

– Я догадался, – странным голосом ответил Кристобаль Фейра.

Оба ничего не замечали вокруг.

Верховный Ворон привычным жестом прижал правую руку к лицу, накрывая ладонью шрам на щеке. Его брови сошлись на переносице в выражении сильной боли, которое Айлантри уже неоднократно видел. Происходящее выглядело спектаклем, начавшимся с середины, а то и с конца: оба главных героя явно понимали, о чем разговаривают, но только не Айлантри – и, в чем он убедился, бросив взгляд на узницу подземелья, не Вира Корвисс, которая стояла с сачком в руках и рассматривала немую сцену, по-птичьи склонив голову набок.

Он сунул банку с реморой курьеру, прошипел название фрегата и инструкции и велел поспешить.

Они остались вчетвером.

– Суд подстегнул мою память, – сказал Фейра тем же тоном. Айлантри вник: голос феникса звучал так, словно он говорил через силу, выталкивая слова. Так говорят люди на грани обморока. – Но в тот момент я еще не осознал, что именно вспомнил. На… фабрике все встало на свои места.

– А-а… – Рейнен взглянул на Айлантри – без злобы или гнева, но с другим чувством, от которого бывший секретарь содрогнулся. – Да. Теперь я понимаю. Все случилось так, как должно было случиться.

Покорность. Вот что читалось на лице старейшины: покорность.

– Что ты теперь предпримешь?

– Теперь я дождусь, пока все реморы разойдутся по фрегатам. Потом прицеплю свою. И если пятнадцать живых кораблей не порвут мой разум в клочья ни в самом начале, ни потом, когда я попробую убедить их в том, что без крови умерших сестер не получится избавить этот мир от чего-то еще более мерзкого… значит, я вызову Лайру Арлини, Амари и всех остальных капитанов, и мы попробуем придумать стратегию на завтра. Тебе уже сообщили, что гостей надо ждать около полудня? Времени в обрез.

Рейнен покачал головой, но это явно не было ответом на вопрос.

– Ты… ни о чем не хочешь узнать?

– А разве ты сможешь поведать мне что-то по-настоящему интересное? О главном я уже знаю – ведь на самом деле ты все мне рассказал тогда, сорок лет назад, но я не понял, потому что был слишком мал и боль потерь меня слишком сильно измучила. Я неверно истолковал твои слова. И мне… – Он ненадолго замолчал и покачался на каблуках, словно вдруг забыл, что собирался сказать. – Мне не нужны подробности того, как все было, что ты чувствовал и каким образом потерпел неудачу. В таких историях самое важное – финал, а он давно известен.

Верховный Ворон вздрогнул словно от пощечины.

Фейра наконец-то отвел взгляд.

– Гхм… – раздалось от резервуара с реморами. Вира Корвисс стояла, прислонившись к нему боком, и с необычным интересом разглядывала обоих. – Это часть какой-то весьма замысловатой истории, которая могла бы меня заинтересовать в другой обстановке. Но сейчас мне куда интереснее другое: я хочу вас кое о чем попросить. И поскольку я достаточно вам помогала, хотя могла бы отказать, рассчитываю, что мою просьбу вы уважите.

Феникс и ворон посмотрели на нее, словно удивленные тем, что кто-то оказался рядом. Вира выпрямилась, прижимая к груди банку с еще пятью реморами – включая одну большую, – и сказала на удивление звонким девичьим голосом:

– Я хочу присутствовать на казни Кармора.

* * *

Но сперва – фрегаты.

Риск велик. ~Он~ на самом деле не понимает, насколько все серьезно. Прежде всего, между тремя и пятнадцатью телами разница не только в количестве – чтобы охватить их всех, ей придется сильно растянуться, раскинуть части себя во все стороны, и каждая из этих частей будет вести себя по-своему. От такого можно легко рассыпаться… насовсем.

И еще ~он~ так и не почувствовал прикосновения той силы, что наблюдала за ними уже давным-давно и теперь наблюдает втрое внимательней. Фрегат толком не понимает, что изменилось в связи между нею и навигатором, и это вызывает сильнейшую тревогу. Что-то случится. Определенно что-то случится, и она не может ~его~ предупредить.

Да и не хочет. Она понимает: другого выхода нет.

– Он~ посылает ей знакомый образ пути через океан, при попутном ветре.

Она отвечает мертвым штилем, палящим зноем.

– Он~ тихонько шепчет:

– Все будет хорошо.

А потом опускает руку в банку, достает рыбу-не-рыбу и говорит троим воронам:

– Лучше вам отойти подальше.

И она начинает ~расти~.

Первыми приходят ~Зеленоглазая~ и ~Душа бунтарки~. Эти две ей уже знакомы, и воссоединение с ними происходит легко и быстро. Они даже в какой-то степени рады ей, им приятно вновь сделаться частью чего-то большего. Частью большего… Из глубин памяти – оттуда, где хранятся воспоминания о случившемся не с ней, – вновь поднимаются образы, связанные с дорогой через ничто, через пустоту и черноту. Кажется, те, кто шел этим жутким путем, тоже были едины. И есть еще какая-то тайна, связанная с их единством, какой-то безумно глубокий слой воспоминаний, до которого она не добралась. Ну, у нее пока всего лишь три тела, а не пятнадцать.

– Свободная от оков~. О, подходящее имя для фрегата с Окраины. Дерзкая, даже слегка нахальная сущность. И все же под слоем нахальства таится глубокое уважение к фрегату-легенде, фрегату с зелеными парусами. К тому же ~Свободная~ очень молода – это ее первый навигатор, и они вместе всего лишь семь лет. Она совсем недолго сопротивляется, больше для вида, чем всерьез, и вливается в растущую сеть.

– Морская плясунья~. Паруса ярко-синие, необычные и редкие. Темные, почти черные глаза смотрят внимательно, словно спрашивают: «Кто ты? Что ты? Ты мне нравишься, но я тебя не знаю. Как же мне с тобой поступить?»

– Станцуем?~

Чуть поразмыслив, ~Плясунья~ соглашается.

– Гончая~, ~Баловница~, ~Летящая над волнами~ – эти три подчиняются без сопротивления и даже не проявляют любопытства, но она знает: проблемы с ними возникнут потом. Поняв, что все всерьез, что завтра, скорее всего, их уничтожит превосходящий враг, – они тотчас же захотят уйти и даже могут утащить за собой кого-нибудь еще из сомневающихся.

– Небесная подруга~. Тот, кто дал ей имя больше семидесяти лет назад, – отважный и дерзкий, испытавший немало приключений за свою достаточно долгую жизнь, – грезил небесами и Прародиной магусов, хотя сам был всего лишь человеком. Он умер в своей постели, от старости, но в глубине души ~Подруга~ бережно хранит воспоминания о нем и грустит, как будто они расстались вчера. Нынешнего своего навигатора она оберегает как ребенка и оттого сопротивляется сети сильнее прочих. Она боится, что ему угрожает опасность.

– Он~ говорит, что она права. А потом, уцепившись за туго натянутую струну ее сути, спрашивает: что бы сказал по этому поводу ее первый навигатор? ~~~

О, ~ему~ трудно перечить.

– Северный цветок~ – изящный и довольно маленький двухмачтовый фрегат с бледными, почти белыми глазами, которые отсвечивают серебром. Она почти что вернулась домой: лет двадцать пять назад ее выловил на одном из здешних островов сын аптекаря, грезивший морем. Он до сих пор с ней. Уговаривать его не надо: даже проведя много лет во владениях однорукого короля, он не забыл родные края и готов их защищать ценой жизни – своей и фрегата. Они оба к этому готовы.

– Стремительной~ командует помощник Окраинного правителя, суровый и опытный моряк. Он тоже не сопротивляется, хотя испытывает легкое раздражение, когда понимает, что ~они~ способны заглянуть в самые дальние уголки человеческой и фрегатской души, включая тот общий на двоих уголок, где притаился страх. С этим тоже придется что-то сделать, чтобы завтра ~Стремительная~ их не подвела…

– Химера~ и ~Белая кошка~. У первой среди белых парусов затесался один багряный – оттого, видать, ее так назвали. Обе рвутся в бой за своего короля и за правду – нет в них ни тени сомнения, ни намека на страх.

– Черная звезда~ вливается в сеть легко и изящно, словно всегда была ее частью, так, словно связь между ~ним~ и ее молодым навигатором не распадалась. А ведь боль от разрыва еще свежа… Но без боли нет жизни, и потому она тянется навстречу ~Звезде~, приветствует как равную – подругу, сестру – и обещает, что завтра их ждет славная битва. Паруса фрегата – немыслимо-черные, жуткие – трепещут от нетерпения.

И, наконец, ~~~Луна~~~.

Они замирают и смотрят друг на друга.

Осознание накатывает волнами.

…Минувшие годы – словно моря, что остались за кормой вместе со всеми штормами и штилями. Они не так уж часто шли бок о бок, но даже на расстоянии не забывали друг о друге, готовые прийти на помощь по первому зову. Сперва они не знали всей правды. Потом поделились секретами: первый рассказал о своем прошлом, второй – о будущем, каким его видел. Тайн не осталось.

За исключением одной.

…Проще было бы объединиться. Даже мудрой и грозной ~~~Луне~~~ не под силу сопротивляться ~им~, когда они ~вдвоем~. А по отдельности ~они~ едва удерживают привязь, и сеть трещит, натягиваясь; другие ее части пытаются помочь, но им не хватает опыта, чтобы понять, как это следует делать. Вот и проблема! Вот и опасность! Если однорукий король сейчас не поддастся, он их всех погубит – не останется ни единства, ни шанса на победу.

Но еще можно все исправить.

…И в какой-то момент ~он~ тянется к ~~~Луне», а через нее – к навигатору, который стоит у носа и смотрит на воронью столицу, озаренную вечерними сумерками, – смотрит прямо на Воронье Гнездо, в точности зная, где сейчас тот, кто пытается вскрыть его разум, словно спелый плод. ~Он~ тянется к фрегату, чьи паруса в ночи излучают свет, который жители Окраины именуют «светом надежды», прекрасно осознавая, что надежда делает их правителя уязвимым. Тянется и одновременно что-то творит с собственной памятью и душой, как будто… как будто…

Выворачивает их наизнанку.

~Остров посреди бескрайнего океана – черный, как глухая полночь, и мертвый, как выкатившийся из костра и давно погасший уголек. И все же среди черноты еще просматриваются руины замка. От него осталась лишь тень былого могущества, но даже она впечатляет.~

~Изящная женская рука легко касается широкой мужской ладони – и та сжимается, очень нежно и аккуратно, чтобы не раздавить эти тонкие пальцы. Кажется, мужчина сжимает не чью-то кисть, а живое существо.~

~~~~~Луна~~~~~ еще сильней натягивает привязь, и ~они~ держат ее из последних сил.

~Изорванный в клочья и заново сшитый парус. Нет – два паруса, зеленый и синий. И сшиты они черными и золотыми нитями. Мчит куда-то не корабль даже, а хлипкий жалкий плот, на котором никого нет.~

~Прости меня. Я не мог иначе.~

Все замирает.

А потом ~он~ продолжает начатое, продолжает выворачивать наизнанку самого себя, бесстрашно выволакивая под лучи тускнеющего солнца все новые и новые образы. Грозный остров и форт с рявкающими пушками. Темный коридор, змеящийся в недрах замка, уходящий все глубже. Пещера и тот ужас, что их ждал. А потом – пепел, пепел, ничего, кроме пепла.

Сеть трещит, ~~~~~~Луна~~~~~ почти освободилась. Другие фрегаты в ужасе и смятении рвутся кто куда. Она смутно слышит крики и понимает, что живые корабли на грани безумия причиняют боль не только самим себе, но и своим людям.

– Он~ не останавливается.

Образы следуют один за другим. Теперь ~он~ не передает увиденное, а пытается составить из образов новые фразы, пытается говорить с живыми кораблями на их языке. ~Он~ берет воображаемый черный фрегат, словно шахматную фигурку, и опускает на воду вблизи от Росмера. Потом еще один. И еще, еще – вскоре окрестности вороньей столицы чернеют от сотен или даже тысяч мертвых кораблей, и где-то далеко видно, как появляются все новые и новые. А потом ~он~ все это стирает и рисует с растущим умением огромную гору с почерневшими от жара склонами; человека, который поднимается все выше и выше, как будто не замечая, что его ступни горят; колоссальную птицу с перьями из пламени, которая опускается на вершину горы.

Она упускает тот момент, когда в ~его~ руке появляется настоящий нож.

– Не надо, Кристобаль! – кричит кто-то. Она не успевает ничего сделать – да разве ей такое было бы по силам? В тот миг, когда воображаемый герой с дочерна обожженными ступнями вонзает себе в грудь старый отцовский нож, – льется настоящая кровь. ~Он~ не пробивает грудную клетку насквозь, лишь рассекает кожу, и все-таки крови много, очень много. Сеть пропитывается ею, меняет цвет. В багровеющих сумерках пятнадцать фрегатов – вместе с ~Луной~ – замирают в страхе и растерянности, скованные алыми узами, которые отчетливо видны всем, кто с ними связан, – от навигатора до юнги.

Больше никаких тайн.

Как подобает паутине, эти узы крепче стали.

* * *

Лишь когда Фейра зашатался и упал на колени, Айлантри понял, насколько близки они трое были к смерти. Феникс на грани обморока – опаснейшее создание, и матросы успели рассказать несколько жутковатых историй на эту тему. Но все же ему, Рейнену и Вире повезло: Пламенный Князь сохранил ту меру самообладания, которая требовалась, чтобы удержать в узде его дар – или то существо, что обитало в его теле.

Они усадили его на стул. Вира бережно сняла ремору, опустила в банку, а потом, вновь повернувшись к фениксу, в задумчивости потерла подбородок:

– Вызвать целительницу?

От внимания Айлантри не ускользнуло, что она оказалась более собранной и хладнокровной, чем он сам и старейшина. Верховный Ворон до сих пор выглядел сбитым с толку после странного разговора, который предшествовал эксперименту феникса с кораблями.

– Не надо, – хриплым голосом отозвался Фейра. Он сидел с закрытыми глазами и тяжело дышал. – Рана неглубокая. Найдется чем перевязать?

– Айлантри? – Вира бросила красноречивый взгляд на бывшего секретаря старейшины. – Может, один из тех остолопов возле двери принесет все необходимое?..

Так и вышло. Когда дозорный прибежал с пластырем и – Айлантри осенило в последний момент – чистой и целой рубашкой, Вира вновь проявила поразительное хладнокровие и, отстранив обоих воронов, сама занялась фениксом.

Старейшина посмотрел на своего бывшего помощника. Лицо Рейнена снова сделалось непроницаемым, но Айлантри видел правду: под этой маской скрывались растерянность и тревога. Последняя, как подсказывало чутье, была связана не с Фейрой, а с тем, что предстояло в самом скором времени.

С судом над Кармором Корвиссом и его сподвижниками.

Айлантри призадумался и понял, что источник беспокойства ему известен. Он вспомнил, как на борту «Невесты ветра» Сандер задал вопрос, на который не нашлось ответа: почему они не положили этому конец?

Молодой ворон понял, что знает настоящий ответ, и испугался.

– Через полчаса в Фонтанном дворе, – сказал тем временем Рейнен. – Не опаздывайте.

А потом он повернулся и ушел походкой приговоренного к смерти.

Айлантри снова посмотрел на феникса, который в тускловатом свете краффтеровских ламп выглядел бледным как мертвец. Вира смыла кровь, заклеила порез пластырем и теперь помогала раненому одеться. Айлантри очень смутно осознавал, что странный поступок Фейры тесно связан с тем, что он пытался совершить – и, похоже, преуспел, – но объяснить происходящее ему было не по силам. Даже то, что Рейнен Корвисс доверил ему Виру, казалось нереальным. Как будто прошлое вернулось – но ведь на самом деле оно безвозвратно ушло…

– И что же ты сделал? – спросила она, стоя над фениксом со скрещенными на груди руками, разглядывая его с нескрываемым интересом, словно какую-нибудь необыкновенную ремору. – Весь этот спектакль с кровью – зачем он был нужен?

Он поправил манжеты, потом повернулся не вставая и снял куртку, которую Вира повесила на спинку стула. Айлантри наконец-то понял, что болезненная медлительность в движениях капитана возникла не из-за раны – для него это наверняка была почти царапина. Он потратил слишком много сил на то, что сделал с фрегатами.

Что бы это ни было.

– Я рассказал им легенду о том, как мой предок получил свой огонь, – устало проговорил Фейра. – Я должен был продемонстрировать, что готов на все ради победы над нашим общим врагом. Кровь в этом мире дороже любых драгоценностей и любых слов… Впрочем, что говорить? Ты ведь об этом знаешь не хуже меня.

Вира, конечно, знала про звездный огонь – если какие-то загадки для нее и существовали, то располагались они на еще не открытых этажах Подвала, ниже той самой злополучной лестницы. Но было видно по лицу, что она подумала не про огонь.

Феникс, как ни странно, тоже это заметил.

– Зачем ты хочешь попасть на казнь… точнее, суд над Кармором? Не боишься оказаться среди обвиняемых? Или думаешь, что тебе простили прегрешения из-за того, что ты не сбежала вместе с его маленькой бандой на Землю тысячи огней?

Она усмехнулась и ничего не сказала.

– Постой-ка. – Он встал, встряхнулся и, осторожно взяв ее за подбородок, заставил повернуть лицо в одну сторону, потом – в другую. Она подчинилась. – Ну да. Конечно. Искусай меня медуза, как же я мог тебя забыть?

– Всего одна встреча сорок лет назад, – тихо сказала Вира. – Очень короткая встреча.

– Но в доме твоего… отца я больше никого не видел, не считая слуг, – возразил Фейра. На его бледном лице отразилась боль. – Да-да… Теперь я вспомнил. В тот самый день, когда Рейнен привел меня к себе, ты сидела в его кабинете, в его кресле, с книжкой на коленях. Он велел тебе уйти. Ты рассердилась, но не стала ему перечить. На тебе было темно-синее шерстяное платье с белым воротничком…

– Если бы отец не отправил меня на следующий же день в пансион, я бы нашла возможность с тобой познакомиться, – проговорила воронесса.

Фейра наконец-то отпустил ее подбородок, но она продолжала стоять в той же позе словно изваяние.

– Я устроил пожар, и Рейнен решил уберечь тебя от опасности. Это было правильно.

– Но я могла помочь.

– Нет. – Он покачал головой и грустно улыбнулся. – Мне никто не смог бы помочь. Просто удивительно, что я не убил всех в вашем доме, не превратил его в обгорелые развалины. Ты понятия не имеешь, что я перенес.

Они ненадолго застыли, глядя друг на друга.

Айлантри кашлянул.

– Нам пора, – сказал он. – Если мы и впрямь хотим увидеть суд… и казнь.

– О да, – ответила Вира, не сводя глаз с Фейры. – Мы очень этого хотим.

Фонтанный двор располагался в самом центре Вороньего Гнезда и был самым большим из всех внутренних дворов огромной крепости. Фонтанов в нем имелось три: они изображали одну и ту же женщину, только одно изваяние, с повязкой на глазах, держало в руках весы, другое – меч и песочные часы, а третье – ветвь какого-то дерева. Айлантри не знал какого, и символизм статуй оставался для него загадкой. Да и старшие вороны, как он ни расспрашивал, ничего не могли объяснить. Происхождение изваяний было окутано густым покровом тайны.

Один за другим собирались росмерские вороны, приходя отовсюду. Айлантри с одинаковым усердием прятался от знакомых и незнакомых, надеясь, что его примут за какого-нибудь отшельника, случайно оказавшегося в вороньей столице, или за подмастерье, который лишь недавно получил право носить мантию и еще не успел как следует насладиться этой привилегией. Вряд ли кто-то заметит его отсутствие… или он ошибается? О процессе над Фейрой наверняка говорили в каждом доме, и тот, кто сыграл немаловажную роль в оправдании подсудимого, просто обязан был удостоиться определенного внимания.

Вира тоже надела мантию. На этом настоял Фейра, и Айлантри был фениксу благодарен: сам он по-прежнему тушевался перед дочерью Рейнена Корвисса, не мог лишний раз взглянуть на нее, не говоря уже о том, чтобы заговорить по собственной воле. Они стояли вблизи от фонтана с мечом и часами, окруженные пустым пространством, – вороны, разумеется, узнали феникса, и каждый старался держаться от него подальше.

Двор постепенно заполнялся: воронов собралось не меньше сотни. Они большей частью молчали. И вот, когда Айлантри от нетерпения и тревоги уже готов был малодушно удрать, доверив Виру фениксу, на возвышении посреди двора появился Рейнен Корвисс. Он был… собой. Старейшиной клана, Верховным Вороном, магусом с уродливым шрамом от ожога на правой щеке и глубокой хмурой морщиной на лбу. Он что-то сказал блюстителям, и через несколько минут на площадку перед возвышением вывели четверых воронов в цепях – здесь от них был толк, поскольку, чтобы избавиться от оков, Кармору и остальным пришлось бы прибегнуть к магии полужизни у всех на глазах, а они, как и прочие вороны, не были на такое способны.

Кармор стоял, расправив плечи и гордо вскинув голову. Они с Рейненом смотрели друг на друга, и старейшина молчал, словно и сам онемел. Верн был невозмутим; Ашиль и Ивон, похоже, волновались, но как-то держали себя в руках. Секунды превращались в минуты, те проходили одна за другой. Ничего не происходило.

Айлантри закрыл глаза.

Чтобы призвать Духа Закона – существо, помешанное на справедливости и не знающее ничего другого, кроме нее, – нужно было к нему обратиться. Не просто произнести вслух или написать на бумаге слова, излив свои чувства, но пустить в ход ту струну души, что басовито гудела, туго натянутая от творящегося беззакония. Лишь тот, кто по-настоящему чувствовал себя пострадавшим из-за совершенного проступка, лишь тот, кто был готов рискнуть даже собственной жизнью ради истины, – лишь он мог обратиться к древнему существу с такой просьбой. Стоило помнить о том, что Дух Закона наказывал всех причастных, если узнавал о них, наказывал клеветников, наказывал тех, кто пытался воспользоваться его решением, получив незаслуженную выгоду.

И поэтому вороны молчали.

«Почему вы не положили этому конец?..»

Да потому, что каждый из них втайне поддерживал Кармора, – вот что Айлантри мог бы сказать Сандеру, но не сказал. Давний запрет на использование магии полужизни всякий из живущих ныне воронов впитал с молоком матери, но на самом дне его души таилось возмущение этим запретом. Почему, ради всех богов?! Чем они так провинились перед остальными магусами и людьми, что единственные из всех потеряли право на собственный дар? Никто и никогда не пытался приказать фениксам, чтобы те погасли, или цаплям – чтобы замолчали, – да что там приказать, о таком даже мечтать не смели! Но перемена, случившаяся с кланом воронов, позволила всему миру вздохнуть с облегчением, и теперь «полужизнь», как правило, с ними даже не связывали. Она, омерзительная и полная головокружительных возможностей, существовала отдельно – словно была всего лишь наукой, словно ей можно было научиться. Она существовала…

И манила. И снилась ночами. И раны не заживали.

Как мог Айлантри в чем-то обвинять Кармора и остальных, если сам не устоял? Отказался принять свой жребий. Не выдержал испытания, которое определила ему… Эльга-Заступница? Да хоть бы и Великий Шторм. Его участь вовсе не была невыносимой, другие справлялись и с невзгодами потяжелей – всю свою жизнь. Но он оказался слабым и не вытерпел даже одной ночи.

Ворон криво усмехнулся. Он не зря так спешил с преображением: боль и смятение уступили место решимости, а здравый смысл самую малость опоздал. Если бы он полностью пришел в себя, пробудились бы и сомнения. Но в тот момент их не было. В тот момент он твердо знал, чего хочет, и ни один в мире Договор его бы не остановил.

Миг, когда он позволил себе заглянуть в бездну, которая всегда зияла рядом…

Это был миг абсолютной свободы. И Айлантри знал, что никогда его не забудет.

Поэтому он не находил в себе силы, чтобы заговорить.

– Я обвиняю, – раздался женский голос совсем близко, в шаге от него.

По собравшейся толпе воронов прокатилось тихое «а-а-а-ах…».

– Я обвиняю, – повторила Вира Корвисс, шагнув вперед и снимая одной рукой капюшон мантии. – Обвиняю Кармора Корвисса, Верна Корвисса, Ашиля Корвисса и Ивон Корвисс в нарушении запрета – в использовании магии полужизни. Я призываю Духа Закона и прошу его вынести справедливый вердикт.

Рейнен Корвисс на возвышении вздрогнул, и за долю секунды до появления на его месте Духа Закона Айлантри увидел на изуродованном лице старейшины выражение, которое не успел тотчас же понять, – так быстро оно сменилось бесстрастной маской одержимого божества. Рейненом овладела… готовность страдать. Не животный ужас перед подступающей агонией, не страх возможной смерти, в той или иной степени управляющий всеми живыми тварями, но чувство, на которое способны лишь разумные существа. Готовность принять боль, чей смысл и цель – если они вообще существуют – превосходят тебя; готовность признать свою ничтожность перед ликом судьбы, свою малость фрегата перед надвигающимся штормом.

И не отступить.

Когда Дух Закона появился, Вира Корвисс, ничуть не смущенная происходящим, прошла к самому возвышению и встала рядом с ним, повернувшись лицом к четверым обвиняемым. Айлантри не видел их лиц, но заметил, что плечи Ивон дрожат; брат на полшага приблизился к ней и коснулся плечом. Верн как будто застыл. Кармор же тряхнул головой и на миг ссутулился – если бы Айлантри не видел этого движения раньше, то вряд ли понял бы, что ворон-отступник беззвучно смеется.

– Я обвиняю тех, – продолжила Вира с каменным лицом, – кто поддался искушению и пустил в ход коварный дар, который уже погубил один – один ли? – мир. Я опускалась в эту бездну глубже кого бы то ни было из живущих и видела, что ждет нас впереди, если запреты перестанут соблюдаться. Все это уже происходило: границы дозволенного отодвигались все дальше – мы изменяли окружающее все сильней, пока оно не умирало на наших глазах. Наш дар имеет изъян, и его не зря называют полужизнью – то, что мы трансформируем, бесплодно и отравлено изнутри. Мы на самом деле не можем творить… – В этот момент впервые за все время, что Айлантри знал Виру, ему послышалась в ее словах истинная боль. – Мы возомнили себя творцами, но не способны создать ничего нового. Мы способны лишь изменять и искажать. Даже если получается что-то полезное и красивое, оно не может воспроизвести себя и рано или поздно превращается в прах. Но гораздо чаще мы творим мерзости. И творили. Так было всегда.

Мы разбирали на части людей и животных и собирали из этих частей химер, чтобы другие кланы ужаснулись или удивились. Потом они стали платить нам за это деньги, и мы делали все больше и больше несчастных существ, ломая все больше и больше жизней.

Мы извлекали нерожденных детей из материнской утробы, чтобы вырастить из них подобия человека, дышащие жабрами, с ластами вместо рук и ног, – они требовались нам, чтобы ухаживать за прекрасными подводными садами.

Мы наказывали преступников, растворяя в их телах все кости, кроме черепа и хребта, превращая людей в подобия слизняков. А потом, смилостивившись, мы творили им новые кости, но не возвращали прежнего облика.

Мы… Впрочем, надо ли перечислять все наши прегрешения?

Я обвиняю стоящих передо мною в том, что они исказили природу живых фрегатов и создали из них мертвые лодки без души и разума, несущие огненную смерть и обреченные на распад. Я обвиняю этих магусов во вмешательстве в естественный ход событий, в уродовании красоты, в надругательстве над самой жизнью. Они совершили множество других преступлений, но если я начну перечислять их все, не хватит времени до утра. Погубленных фрегатов достаточно. Я обвиняю… И да, Кармор. Я готова понести наказание вместе с вами. Потому что не хочу, чтобы мое собственное преображение завершилось.

Миг спустя Дух Закона спрыгнул с возвышения и подошел к Кармору Корвиссу. Пока Вира говорила, Айлантри тихонько продвигался ближе к центру двора, хотя не понимал зачем, и теперь он увидел, как ворон-мятежник посмотрел божеству справедливости прямо в глаза. На лице Кармора отразилась тень того чувства, которое испытал Рейнен за миг до пришествия Духа: он был готов страдать. Айлантри внезапно понял, что немой ворон все это время испытывал те же самые сомнения, что и он сам, и терзался так же, как он сам. И, вопреки здравому смыслу, бывший секретарь старейшины его пожалел. Пожалел того, кого совсем недавно ненавидел и презирал. Дух Закона положил руку Кармору на плечо, его губы шевельнулись – и он произнес короткую фразу на незнакомом языке, полном шипящих звуков. Никто не знал, как она переводится – это был, скорее всего, какой-то из мертвых языков Прародины, неизвестный даже Основателям, раз уж они ни в одной из сохранившихся летописей о нем не упоминали. Но все были осведомлены о том, что происходит после этой фразы.

Раздался хлопок – и Кармор превратился в горстку пыли. Это было похоже на первопламя, но куда быстрее и… основательнее.

Дух Закона повернулся к Верну.

Помощник Кармора выдал свои чувства тем, что закрыл глаза. Может, он в это же самое время мысленно пел или говорил себе, что смерть не страшна; на его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза он все-таки закрыл.

Дух произнес слова. Верна не стало.

Божество повернулось к Ашилю – и произошло неожиданное. Молодой ворон шагнул в сторону, как будто заслоняя сестру от Духа, – неужели он решил, что может что-то ему противопоставить? Глядя исподлобья на существо с лицом, похожим на маску, с косматыми пегими волосами, он тихо проговорил:

– Умирать последним, умирать в одиночестве – всегда очень трудно. Забери нас обоих разом. Я знаю: ты можешь.

Дух Закона на миг застыл. Айлантри видел его сутулую спину и даже не понимал, есть ли в этом теле кости и мышцы, но что-то в осанке безумного божества свидетельствовало о секундном колебании. Потом взметнулись обе костлявые руки, легли на плечи брату и сестре – и Ашиль успел лишь вскрикнуть:

– Не бойся!

…И оба исчезли.

Божество повернулось к Вире.

Айлантри испытал неимоверный жуткий страх и спросил себя, зачем ему понадобилось подойти так близко. Кажется, прах, оставшийся от четверки мятежных Корвиссов, осел на его мантии. Он мог бы шагнуть в сторону и преградить путь тому, кто вселился в Рейнена Корвисса, не дать старейшине убить собственную дочь, – он мог бы, но сил не хватало, и не хватало самообладания, чтобы внушить собственному телу простую истину: для того, кто умер, смерть уже не страшна.

Страшна она лишь для тех, кто остался.

– Я так хочу, – громко сказала Вира, как будто прочитав его мысли. Смотрела она только на Духа Закона, но обращалась, как внезапно понял Айлантри, все-таки не к нему, а к Рейнену Корвиссу, в надежде, что тот слышит. – Лучше сделаться горсткой пыли, чем до последнего вздоха сеять зародыши грядущего зла.

Дух поднял руку и застыл. Айлантри увидел, как сквозь маску проступил шрам. Это продлилось лишь одно мгновение, но Вира, конечно, тоже все увидела и… улыбнулась. В ее улыбке не было боли и горечи, не было печали. Только облегчение от того, что теперь наконец-то все случится так, как ей хочется.

Рука божества опустилась.

Слова прозвучали.

Айлантри моргнул, чувствуя, как текут слезы по щекам, и тот момент, когда от высокой и стройной воронессы с длинными черными волосами осталось одно воспоминание, ускользнул от его внимания. Зато он увидел, как на месте Духа Закона возник Рейнен, и в глубине души ощутил постыдное облегчение: значит, сегодня больше никого не казнят. Потом ему захотелось казнить за это самого себя.

От лица старейшины отхлынула вся кровь. Воронья стая молчала, не смея ни пошевелиться, ни вздохнуть. Никто не понимал, как быть дальше. Казнь, обернувшаяся чем-то более жутким и чудовищным, чем любой из них мог себе представить, словно продолжалась.

Продолжалась…

Рейнен запрокинул голову, и из его глаз вырвалось такое яркое сияние, как будто в голове у старого ворона вспыхнула синяя звезда. Он поднял правую руку, в последний раз знакомым жестом провел кончиками пальцев по шраму на щеке – и Айлантри, машинально повторив этот жест, понял, что старейшина вытирает слезу. А потом Рейнен Корвисс взмахнул этой же рукой, растопырив пальцы, и воткнул ее себе в грудь. По его телу пробежали крупные синие разряды, похожие на молнии, – и миг спустя он превратился в пыль.

Но и это был не конец. Рейнен исчез, однако на его месте осталась тень. Она ничем не походила на Духа Закона, которого все они видели столько раз: ее очертания отдаленно напоминали тело человека или магуса, но каждую секунду менялись самым тошнотворным образом, словно из тени в мир стремилось прорваться какое-то существо или какая-то сила. Тень нечеловеческим образом повернула голову, окидывая толпу взглядом невидимых глаз, и Айлантри окаменел от ужаса, когда этот взгляд остановился на нем.

ТЫ ПРИМЕШЬ МЕНЯ?

Голос прозвучал в его голове, но это было не похоже на мысленный разговор с капитаном. Скорее, на крик в ухо, от которого под сводами черепа все загудело, будто прямо над ним проснулся туманный колокол. Айлантри съежился от страха и увидел, что Фонтанный двор, воронья стая и все прочее вокруг него померкло и сделалось плоским, как рисунок угольным карандашом на серой бумаге.

ТЫ ПРИМЕШЬ МЕНЯ?

– Кто ты? – беззвучно прошептал он, глядя в темный овал, заменяющий тени лицо. Он не видел ни малейшего намека на глаза или другие черты – лишь сгусток сумерек, стирающий и без того блеклую действительность. От существа веяло могильным холодом.

Я СПРАВЕДЛИВЫЙ СУД. ТЫ СТАНЕШЬ СУДИЕЙ? ТЫ ПРИМЕШЬ МЕНЯ?

Так вот как все устроено…

Айлантри зажмурился и попытался выровнять дыхание, чтобы безумное сбивчивое трепыхание в груди сменилось знакомым размеренным ритмом. Итак, он может принять в себя эту сущность и стать новым Судией, новым Духом Закона. Очередным звеном в цепи. Блюстители будут подчиняться ему и жители станут приходить к нему, чтобы кого-то в чем-то обвинить. Он узнает, наверное, в чем смысл этой непостижимой фразы, и его прикосновение сделается смертоносным.

Никто не посмеет обвинить его в нарушении запрета.

Он открыл глаза. Ничего не изменилось. Мир, как и прежде, был недвижным, нарисованным, и тень маячила прямо перед его лицом. Теперь он распознал в холодном воздухе, который надвигался с этой стороны, гнилую ноту – как будто и впрямь дул ветер с могильника.

– Нет, – тихо, но твердо сказал молодой ворон с белыми волосами и черными агатовыми глазами, сжимая в кулак воронью лапу, которая заменила ему правую кисть. – Ты не справедливость, ты… возмездие. Воздаяние. Иногда справедливое, но чаще – нет. Смерть не может быть справедливой, потому что она не в силах обратить время вспять и сотворить новую жизнь. Чем это лучше нашей запретной магии? А если я поддамся тебе, опасаясь за собственную шкуру, то и вовсе совершу ужасное преступление. Судия – подлинный, настоящий Судия – должен быть безупречным. Не знаю, найдешь ли ты такого. Но я… тебя не принимаю.

Дух исчез, а мир опять сделался объемным, полным запахов и звуков, живым – и случилось это так внезапно, что последние силы покинули Айлантри. Он пошатнулся, прижимая к груди правую руку, а потом упал. И пала тьма, пришла тишина, он наконец-то обрел покой – пусть и ненадолго.

* * *

Ночью ей не вздремнуть ни на миг.

То, что созревало уже несколько дней в ее межпалубном пространстве, наконец-то готово, и теперь – пусть даже связь перестала действовать, и у нее опять одно тело, а не пятнадцать – она слышит смутные отголоски образов, которыми обмениваются другие фрегаты, и понимает, что с ними происходит то же самое, только гораздо быстрее, потому что времени почти не осталось. Люди наконец-то замечают неладное и приходят в смятение. ~Он~ прибегает, такой же растерянный, как все остальные, и останавливается на причале, не понимая, что делать. Она посылает образ-подсказку. ~Он~ трет ладонями виски, а потом начинает отдавать указания. ~Он~ все понял. Она расслабляется, обрадованная.

Чтобы убрать пушки с оружейной палубы и выгрузить их обратно на причал, уходит три часа. Все это время она проводит, погрузившись в себя и довершая начатое, исправляя и уточняя то, что в этом нуждается. ~Он~ время от времени пытается проникнуть в ее мысли, но всякий раз терпит неудачу и в конце концов уходит в свою каюту, скрипя зубами от боли под сводами черепа. Когда один за другим прибегают курьеры и сообщают, что происходит с другими фрегатами, ~он~ сперва теряется, а потом… потом она чувствует, как в ~его~ душе вспыхивает робкий огонек надежды.

И вот настает тот самый момент, когда корпус начинает дрожать, и ~он~, оборвав очередного курьера на полуслове, выскакивает из каюты и бежит на опустевшую оружейную палубу. Остальные спешат туда же, сбитые с толку и немного испуганные.

Отовсюду из палубы и переборок – которые за последние несколько дней сделались толще и плотнее, пусть этого и не заметили, – выдвигаются… предметы. Ни один из невольных зрителей не может подобрать слов, чтобы их описать, потому что они впервые видят такие формы: плоские и объемные, со множеством выступов и зубцов, с тянущимися канатами вроде кишок или пуповин. Они соединяются друг с другом согласно последовательности, которая известна только ей, – как ни парадоксально, разум навигатора до такой степени воспротивился этому образу, что предпочел притвориться, будто его не существует, – и с каждой секундой все ближе безвозвратная перемена, порожденная нарушением запрета.

Она могла бы сказать ~ему~: это все ты.

Но ~он~ и так понимает…

Когда все заканчивается, ~он~ и остальные несколько минут глядят в потрясенном молчании на двенадцать… штуковин, которые заняли места, где еще недавно стояли пушки. Между ними есть отдаленное сходство, но у штуковин гладкие корпуса – они показались бы литыми тому, кто не видел, как происходила сборка, – и что-то вроде полозьев вместо колес. Они вросли в палубу – или, точнее, выросли из нее. Но дула этих орудий-не-орудий таращатся в отверстия в бортах, и их предназначение очевидно для любого, кто был у Земли тысячи огней утром этого неимоверно длинного дня.

– Нужно собрать всех навигаторов, – говорит ~он~ и не сводит взгляда с живых пушек. Глаза его сияют не огнем Феникса, но пламенем надежды, а в уголке рта прячется дерзкая усмешка. – Нам требуется новый план, и у меня есть по этому поводу кое-какие идеи…

А когда проходит бессонная ночь и наступает утро, в Росмерской гавани выстраиваются пятнадцать преобразившихся фрегатов. Где-то рядом шестнадцатый, маленький «Полуночный призрак» – он не обзавелся живыми орудиями, но полон других сюрпризов, и горе тому, кто сочтет его легкой добычей.

Они ждут.

Она по привычке ловит обрывки фраз: в Росмере траур, вороны растеряны и убиты горем, вороны потеряли старейшину. Так об этом и говорят: «потеряли», и те, кто видел, как именно это случилось, обмениваются друг с другом понимающими взглядами, но не словами. Другие сочувствуют и все же не удивляются – он был очень старым, ему было очень много лет, даже магусы обычно столько не живут… Она размышляет: магусы – как фрегаты – могли бы жить вечно, но не живут. А люди – как магусы, только их дары спрятаны очень-очень глубоко.

Три их народа похожи друг на друга больше, чем принято считать.

Целительница поднимается на палубу: на плече у нее ларим, на шее – зеленый шарф. ~Он~, отвлекшись от разговора с навигатором «Химеры», хмурится и качает головой; она отвечает дерзким взглядом. «Попробуй меня прогнать». Ненадолго оба замирают, уставившись друг на друга, и все вокруг тоже на них смотрят, ждут. Потом ~он~ подходит к целительнице и, не стесняясь взглядов, обнимает ее. Она прижимается к ~его~ груди, закрывает глаза. Ларим спрыгивает с ее плеча, мчится к мачте и взлетает на самый верх. Все ждут… чего-то. Дрожания палубы, рокота в трюме, свиста и воя в ушах. Но фрегат молчит.

Над гаванью парит крылан, обозревая окрестности с высоты. Она тоже следит за тем, что происходит вокруг, напрягая все чувства и в особенности то странное, особенное зрение, которое появилось после исцеления от корабельной чумы. Теперь оно усилилось: она видит… нет, ощущает все, что происходит в воде и над водой в пятнадцати милях от острова. И это расстояние потихоньку увеличивается. Она могла бы увеличить его быстрей, но опасается, что ~его~ разум этого не вынесет.

Незадолго до полудня, когда враг еще не показался на горизонте, она чувствует перемену.

Время пустить в ход ремор. ~Он~ отдает нужные указания, подставляет шею под рыбу, которую ворон с птичьей лапой достает из стеклянной банки, и через четверть часа у нее снова пятнадцать тел, не считая «Полуночного призрака», который, не став частью сети, все равно слышит приказы, что мчатся по ее тугим нитям. Фрегаты выдвигаются, занимают позиции согласно плану, который обдумывали и обсуждали всю ночь, и сеть растягивается вокруг росмерской гавани. ~Они~ объединяются.

Карта местности расстилается перед ~ними~, с каждой секундой становясь все подробнее. Ветра, течения и глубины; каждая подводная скала в окрестностях гавани, каждый затаившийся водоворот. Маневрируя против ветра, защитники Росмера выходят вперед и снова замирают, а вдали тем временем показываются первые черные точки.

Зачем Аматейн привел к Вороньему городу так много фрегатов? Конечно же, ради устрашения. Накануне ночью однорукий король высказал смелое предположение: это в каком-то смысле блеф, и отнюдь не каждый черный корабль в этой полусотне готов к бою. Капитан-император, предчувствуя – как и сам однорукий король, – что эта битва станет решающей, рискнул и бросил против воронов бо́льшую часть своих сил. Раздавив сопротивление Росмера, он продемонстрировал бы всем остальным, что с Облачным городом нельзя шутить, нельзя играть – можно только подчиняться. Черным фрегатам наверняка приказано, чтобы ни у кого не осталось сомнений, расстрелять сперва крепость, а потом – весь город, насколько это возможно, принимая во внимание дальнобойность пушек. Пожары помогут довершить начатое, и от Вороньего Гнезда останется лишь пепелище.

«По крайней мере, – сказал король, – я бы на его месте именно так и поступил».

Но даже если только половина черных кораблей способна сражаться, это все равно много. Они не испытывают боли и страха, у их команд было несравнимо больше времени, чтобы привыкнуть к тактике боя, которую маленькая флотилия феникса только начинает осваивать. Не говоря уже о флагмане и магусе, который им управляет…

Кто же им окажется? Сам капитан-император? Или его ручной ястреб?

Кем бы ни был вражеский адмирал, он тоже намного опытней, чем ~они~.

У защитников Росмера лишь два преимущества, которыми должно воспользоваться. Прежде всего, капитан-император рассчитывает, что они не будут сопротивляться организованно – он наверняка уверен, что им такое даже не пришло в голову. И еще есть пушки. Точнее, орудия-не-орудия.

Подарок от той силы, что наблюдает за происходящим. Заранее прощенный грех. Только об этом, конечно, никто не догадывается…

Ах да: еще есть женщина-рыба и ее необычный маленький фрегат.

Ветер благоприятствует черным фрегатам, и они быстро приближаются. Идут растянутым с запада на восток строем, черной волной, рассчитывая перехватить любой корабль, который захочет сбежать из Росмера при виде угрозы. Но никто не бежит: пять фрегатов из пятнадцати, во главе с ~ними~, выдвигаются навстречу врагу и, когда они сближаются достаточно, совершают одновременный – пусть и не очень грациозный – разворот правым бортом, после чего, не давая черным времени на раздумья, стреляют.

Выращенные фрегатами пушки бьют ничуть не хуже настоящих, и, самое главное, их не надо заряжать. Паленую команду слегка разочаровал такой поворот, но, когда им предложили принять участие в сражении, никто не отказался. Рано или поздно должно было дойти и до этого. Пока что, однако, эскадра феникса дает первый залп, и он оказывается достаточно успешным: шесть черных фрегатов, идущих в первом ряду, получают повреждения, пускай ни одно из них и нельзя назвать достаточно серьезным.

Пятерка продолжает идти вперед и вновь открывает огонь, когда несколько вражеских фрегатов оказываются в секторе обстрела. От смятения два черных корабля выходят из строя и через несколько минут сталкиваются друг с другом – попутный ветер сыграл с ними злую шутку.

Начав с руководства стрельбой на всех пяти кораблях, ~они~, как и было решено ночью, постепенно передоверяют это дело навигаторам-соратникам, а сами сосредоточиваются на карте, которая теперь отображает не только ветра, течения и глубины, но и вражеские суда. Пока что в их передвижениях нет никакой закономерности, указывающей, где находится флагман, хотя признаки того, что Черным флотом командует единый разум, безусловно, имеются. Враг, справившись с растерянностью, переходит в наступление: понимая, что пятерка стремится проникнуть вглубь строя, где черные фрегаты не могли вести огонь из риска навредить друг другу, они расходятся в разные стороны, и скопление кораблей редеет в середине.

Но с флангов происходит то же самое, что в центре. ~Их~ главные фрегаты там – ~Луна~ и ~Черная звезда~, которые бесстрашно идут вперед, ведя за собой соратников. Черные корабли отвечают залпом, и на этот раз повреждения получают защитники. Три фрегата ранены на правом фланге, два – на левом. Пока что ранения нетяжелые, и все продолжают сражаться.

У ~них~ белые, а не изумрудно-зеленые паруса. Во время ночного совещания об этом почему-то подумал только крылан: он намекнул фениксу, что лучше, если черные фрегаты не поймут с первой секунды боя, кто им противостоит, и будут считать ~их~ совершенно обычными фрегатами – в той степени, в какой это вообще возможно. Иначе ~они~ станут мишенью для огромного количества пушек.

– Они~ согласились, хоть желание заявить о себе и было достаточно сильным.

Человек-птица оказался прав: знай невидимый адмирал, на каком корабле находится его противник, – он бросил бы все силы на то, чтобы потопить этот фрегат, тем самым сломив сопротивление росмерцев. Но пока что ни один из защитников не стал особой мишенью – значит, понимают ~они~, флагман прячется где-то позади. Сам не выступая в первых рядах, он не верит, что кто-то другой окажется на такое способен, и не видит своего главного врага прямо у себя перед носом.

Противники на правом фланге обмениваются залпами, и у двух черных фрегатов падают мачты. Однако ~Северный цветок~ получает пробоину в достаточно низком и опасном месте, и отголоски боли расходятся по всей сети. Это пугает и одновременно вселяет надежду: раз они чувствуют боль друг друга, значит, черные фрегаты, связанные родственным образом, и впрямь отреагируют, если удастся вывести из строя флагман. Осталось лишь его разыскать…

Пушки палят без перерыва. Еще два черных фрегата выходят из строя. На борту ~Свободной от оков~ начинается пожар, и она оказывается без защиты; ~Гончая~ и ~Белая кошка~ обороняются от врагов, которые теснят их в сторону. Черный фрегат стреляет, и средняя мачта ~Свободной~ с треском падает, огонь разгорается еще сильней. Черный, развернувшись правым бортом, готовится к новому залпу, который должен смести с ее палубы все живое и неживое, но в самый последний момент с ним происходит нечто странное. Его корпус резко кренится на левый борт, и откатившиеся орудия стреляют намного выше, чем рассчитали те, кто их заряжал и направлял, причем один ствол разворачивается неудачным образом и вылетевшим из него снарядом черному сносит часть корпуса. Он кренится опять, уже на правый борт, и команда в ужасе вопит, видя под водой щупальца огромной твари, похожей на кракена, которая и дергает судно из стороны в сторону. «Полуночный призрак», воспользовавшись смятением, подплывает сзади, и его команда, в которой нет ни одного человекоподобного существа, швыряет веревки с крюками, чтобы перебраться на борт противника и разобраться с ним при помощи клинков, а также клешней и щупалец. Со стороны кормы у черного фрегата пушек нет – и потому он вскоре выходит из боя.

Как и ~Свободная от оков~.

Потери были неизбежны, и все-таки ~они~ чувствуют раздражение и гнев. Один ~их~ фрегат стоит трех или четырех черных, и с учетом того, что ~Северный цветок~, пусть и продолжает битву, мало на что годится, противник пока что выигрывает. ~Они~ чувствуют себя так, словно сели за шахматную доску в конце партии, когда предшественник уже потерял большинство фигур, а противник, наоборот, расположился со всевозможным удобством. Если бы прямо сейчас на борту началась схватка, ~они~ бы ничего не заметили, потому что полностью утратили ощущение собственного тела, взлетев над битвой и обозревая ее с высоты полета человека-птицы. ~Они~ были над битвой и одновременно повсюду там, где она шла: разворачивали и складывали чужие паруса; точней нацеливали чужие орудия и приказывали открыть огонь за миг до того, как это сделал бы навигатор, не наделенный всевидящим оком; торопили маневры, убирая из-под грядущего удара чужие борта. Где-то в глубине сдвоенной души ~им~ казалось, что ~они~ созданы для таких битв. Ни одно предыдущее сражение не могло сравниться с этим. ~Их~ расчеты по мере накопления опыта становятся все точней – и временами кажется, что ~они~ предсказывают будущее.

Только вот оно не предвещает ничего хорошего.

Что ж, раз ~им~ до сих пор не удалось обнаружить флагман, придется прибегнуть к опасной уловке, заготовленной как раз на этот случай…

– Они~ берут на себя управление тринадцатью оставшимися боеспособными фрегатами и начинают череду быстрых маневров, которые вынуждают черные корабли – вернее, сокрытый где-то в их рядах разум – реагировать. К счастью, ветер меняется, делаясь более благоприятным для защитников Росмера, – это удача, на которую ~они~ не смели надеяться. Фрегаты лавируют, словно танцуя, и даже успевают стрелять, но не очень тщательно целясь – суть уловки не в том, чтобы кому-то навредить, хотя это, конечно, не помешает.

Черные дают залп в ответ, и ~Химере~ дырявит паруса, а ~Морской плясунье~ сносит часть фальшборта. Это цена, которую ~они~ готовы заплатить; главное, что никто из оставшихся не вышел из боя. Пока что. Новые маневры следуют один за другим, солнце медленно ползет по небосводу, и без устали парящий в вышине человек-птица внимательно следит за перемещениями кораблей.

Оно происходит… волнами. Всякий раз, когда приходится перестраиваться, отвечая на очередное ухищрение росмерцев, черные фрегаты действуют с разной скоростью: кто-то движется быстрей, а кто-то опаздывает. Так или иначе, они все во власти этих волн.

Кроме одного.

Неужели искомое найдено?..

…~Баловница~ горит. Вертлявый «Полуночный призрак» получает легкое ранение в правый борт. ~Черная звезда~ зарабатывает ядро в корму – в то самое место, которое она заращивала в Лейстесе после нападения кракена, когда еще была «Утренней звездой» и принадлежала Аматейну. Бывший юнга учится с невероятной скоростью, но не может творить чудеса. ~Луна~ пока что невредима, как и ~Невеста ветра~, но ~Небесная подруга~ попала в клещи, и ее вот-вот расстреляют почти в упор с двух сторон.

Пора? Последний козырь в рукаве, самый действенный и самый опасный. Применить его можно только один раз, без права на ошибку – слишком уж высока цена этого маневра.

Что ж, пора.

– Они~ меняют цвет парусов.

Кажется, все поле сражения – даже та его часть, откуда не видно, что происходит в центре, – на миг застывает. Изумрудно-зеленые паруса как будто вспыхивают в лучах солнца и, наполнившись ветром, несут фрегат вперед, прямиком к черному кораблю, который единственный из всех перемещается не в такт волнам, потому что – если ~они~ не ошиблись в предположениях – сам их создает. Когда навигатор этого корабля понимает, что случилось, он принимает единственно верное решение: поворачивает фрегат, подставляя под удар наименее уязвимую часть – нос. Нос, увенчанный костяным выростом, острым и грозным. Любой здравомыслящий капитан, человек или магус, отказался бы от удара, пусть даже прямо под тараном располагалось одно из средоточий разума и прямое попадание могло надолго парализовать фрегат.

Но ~они~ забыли о здравомыслии.

Заставили себя забыть.

* * *

Фрегаты столкнулись с жутким треском и грохотом, так что удержаться на ногах не удалось никому. Трубный стон огласил поле битвы – и сорок три черных корабля застыли словно шахматные фигуры на огромной доске.

Уцелевшие росмерские защитники тоже замерли.

Эсме ощутила волну чудовищной боли – совсем не так, как все остальные. На мгновение у нее потемнело в глазах, потом перед внутренним взором возникла картина – два корабля, черный и зеленопарусный, стоящие носом к носу. Она словно видела их глазами Джа-Джинни. Таран «Невесты ветра» вспорол борт флагмана словно нож и, поразив одно из средоточий разума, обездвижил его, как они и рассчитывали.

Таран же самого флагмана…

…вошел «Невесте» точно в левый глаз и, сломавшись, в нем остался.

Тело целительницы охватила предательская слабость. Ноги подогнулись, она рухнула на палубу как подкошенная; все вокруг заволокло странным туманом. Люди кричали, падали, и она знала, что должна им помогать, но не понимала, что именно ей следует сделать. Какая-то часть ее разума бесстрастно отмечала течение времени. Секунды уходили одна за другой, превращаясь в минуты.

Кто-то рядом с ней встал на колени, а потом с трудом поднялся на ноги. Он закрывал рукой левый глаз: сквозь пальцы сочилась кровь. Потом он поднял правую руку – медленно, словно преодолевая сопротивление – и, сорвав что-то с шеи, бросил на палубу. Что-то омерзительно извивалось и испускало предсмертные мыслеобразы.

Эсме несколько раз моргнула и отвесила себе оплеуху.

«Ну же, очнись».

– Непредвиденное… п-последствие, – выдохнул Кристобаль, покачиваясь и продолжая прижимать левую руку к лицу. – Надеюсь, остальные от этого не…

Он не договорил.

Где-то громыхнул пушечный залп – и сразу же раздался стон фрегата.

– Приготовились! – заорал Кристобаль. – Добьем крабьего сына!

Матросы и бойцы ответили ему дружным воплем. Туман-морок рассеивался, люди приходили в себя – это ведь была все же не их боль. Кто-то помог Эсме подняться – она рванулась вперед спотыкаясь, на ходу вытаскивая флакон со «слезами Эльги». Она должна все исправить, пока еще не поздно.

Фейра поймал ее запястье правой рукой и крепко сжал.

– Нет. – Он говорил тихо, но она слышала. – Мне уже не больно. Что потеряно – то потеряно. Иди вниз, сейчас здесь будет жарко, а потом… потом твоя помощь понадобится другим.

– Да, капитан, – только и сумела сказать она.

А потом, стащив с шеи зеленый шарф, протянула ему.

* * *

Ей больно. Такую боль она испытывает не впервые – когда-то давно их обоих обожгло небесным огнем, а потом ее много раз рвали на части морские чудовища всех мастей. Она знала, что сумеет восстановиться; она понимала, что ~ему~ это не удастся. Люди и магусы устроены по-другому.

А еще она чувствует то, о чем ~он~ не догадывается. ~Его~ разум отказывается это принимать, и все же теперь, когда они снова разделились, она осознает, что вот-вот должно случиться.

Но пока что на покосившейся палубе безымянного черного фрегата разворачивается сражение. В разгар схватки появляется вражеский адмирал, и она чувствует исходящие от ~него~ волны разочарования: это не капитан-император, а его ручной ястреб. Магус пострадал во время таранного удара – у него, похоже, сломаны несколько ребер и повреждена челюсть, – но, как и все небесные дети из сильных кланов, он способен на время отрешиться от боли.

Джессен Витесс замирает, уставившись на своего противника, словно не узнавая его из-за наспех сооруженной, пропитанной кровью повязки, прикрывающей левый глаз, а потом две раненые птицы, ястреб и феникс, сходятся в бою.

Исход сражения предрешен.

* * *

Джа-Джинни продолжал парить над полем битвы, толком не понимая, откуда у него взялись на это силы – ведь здравый смысл подсказывал, что прошло уже много часов, а он не чувствовал даже намека на усталость. Он напряженно вглядывался, пытался увидеть каждую мелочь и понять, оправдались ли отчаянный ход Кристобаля и его жертва, к которой крылан оказался причастен, сам того не желая. Хотя парализующий эффект таранного удара явно подействовал на Черный флот неравномерно, поначалу происходящее внизу вызвало в его душе ликование: «Полуночный призрак» и «Черная звезда», объединившись, расправились с двумя черными фрегатами с необыкновенной быстротой: без всяких ремор они действовали так четко и слаженно, что Джа-Джинни невольно залюбовался ими. «Луна» была в чуть более сложном положении, сражаясь с двумя противниками сразу. Но Лайра Арлини выходил и не из таких ситуаций, и к тому же двигались его противники куда медленней обычного. Оставшиеся росмерцы тоже худо-бедно справлялись, а бо́льшая часть Черного флота пребывала в ступоре и не пыталась ни сбежать, ни атаковать.

А вот меньшая…

Джа-Джинни пригляделся – и почувствовал, как внутренности превращаются в холодный липкий ком. Грязно выругавшись, он взмахнул крыльями и камнем упал вниз.

– Кристобаль! Кристобаль!

Фейра повернулся, и крылан вздрогнул при виде его лица. Он понимал, что случилось – он почувствовал боль «Невесты ветра» и своего капитана, как чувствовал все, что с ними происходило, – но все-таки лишь теперь осознал непоправимость этого ранения. Феникс часто играл полуслепого, и теперь…

Некогда об этом думать.

– Что случилось?

– К северо-западу отсюда девятнадцать черных фрегатов снова построились и идут в нашу сторону, – сказал Джа-Джинни. – Они готовятся продолжить бой. У них… мне кажется, у них есть новый флагман. Они действуют слишком упорядоченно.

Фейра на секунду замер, уставившись на крылана уцелевшим глазом.

– Сколько наших все еще полностью боеспособны?

Джа-Джинни с таким же пристальным взглядом ответил:

– Восемь, но «Луна» слишком отдалилась и без помощи быстро погибнет. Мы можем сделать только одно, капитан…

– Да, ты прав. – Фейра повернулся к Джа-Джинни спиной. – Сигнальте остальным – пусть уходят под защиту пушек форта. Где, ты сказал, эти девятнадцать? К северо-западу отсюда? Значит, между нами и Росмером. Что ж, с девятнадцатью тот же фокус пройдет гораздо легче, чем с пятьюдесятью. Поднимайся – мне надо увидеть, как они себя ведут, чтобы понять, где этот второй флагман. Времени в обрез.

– Да… – с внезапной растерянностью проговорил крылан. Он не подумал о том, как далеко «Невеста ветра» отошла от входа в росмерскую гавань и с какой легкостью черные могли перекрыть ей путь к отступлению, что они и сделали. – Мы же можем…

Он замолчал.

– Нырнуть? – договорил за него Фейра и сухо рассмеялся. – Нет, друг мой, не можем. Из-за пушечных портов. Они не закрываются, и вода будет все время поступать внутрь. Если мы нырнем, то утонем. Впрочем… – Он покачал головой, как будто сам не верил, что говорит такое вслух. – Сегодня мы утонем в любом случае.

* * *

Момент настал.

По ее телу проходит дрожь. ~Он~ вынужден схватиться за первого попавшегося матроса, чтобы не упасть, потому что внезапно подгибаются колени и кажется, что все ~его~ кости становятся стеклянными, а мышцы – ватными. У ~него~ нет сил кричать, и никто не понимает, что с ~ним~ происходит. Все замирают, потом начинают растерянно озираться. Самым чувствительным кажется, что внезапно наступили сумерки, солнце померкло, а над водой поднялся густой туман. Некоторые морщатся от внезапной головной боли. Целительницу сотрясает приступ рвоты, и, едва придя в себя, она бросается наверх, понимая: случилось что-то страшное.

– Глаз~ смотрит сочувственно и скорбно. Она не просит помощи; она знает, что даже это существо не в силах помочь. В длинной и красивой истории осталась последняя страница, и… она ведь может написать ее в одиночку, верно?

Может. Но медлит. Ей… страшно. Она не боится боли и все же страшится задуманного: это все равно что лишить себя оставшегося глаза. Или, будь она человеком, все равно что отрубить себе руку.

– Глаз~ смотрит строго. У него есть план для… Кристобаля – она это уже поняла. Тот, чье имя произносят лишь очень глупые и очень дерзкие, что-то задумал, и для воплощения в жизнь задуманного ему необыкновенно важен Кристобаль Фейра. Кристобаль Фейра, Пламенный Князь, последний из клана Феникса. Она, конечно же, всегда знала его имя, но связь между ними была мощнее, крепче и глубже любых имен.

Была.

Теперь она называет его по имени.

Она могла бы сказать: Кристобаль, живи и помни обо мне.

Но фрегаты не общаются при помощи слов…

– Она говорит: Кристобаль, живи и помни обо мне, – произносит кто-то.

Фейра наконец-то падает на колени, его тело сводит ужасная судорога, но пока что он в сознании, он слышит – ведь слышит же? Крылан Джа-Джинни растерянно озирается, как будто ищет невидимого стрелка, поразившего капитана отравленным дротиком. Матросы и бойцы выглядят ошарашенными.

Миг спустя она с легкостью читает по лицам, что их захлестывает осознание и горечь чудовищной потери. Кто-то кричит, кто-то в отчаянии хватается за голову, кто-то сыплет ругательствами.

Кто-то тихо плачет.

– Слушайте все! – продолжает тот же голос. – Слушайте внимательно!

На палубу выбегает Эсме, бросается к Кристобалю; под ее руками словно взрывается маленькое солнце – и тут же гаснет. Она в недоумении глядит на свои ладони и начинает беззвучно рыдать, сотрясаясь всем телом.

– Слушайте! – повторяет голос. – Сейчас из брюха выйдут все лодки, и вы сядете в них. Мест хватит. Черные фрегаты не станут стрелять по мелким мишеням, поскольку будут некоторое время заняты, и вам должно хватить этого времени, чтобы спастись. Может, повезет не всем. Но даже если так, все равно шансов выжить у вас окажется больше, чем если вы останетесь на борту.

– Узы! – то ли кричит, то ли стонет кто-то. – Она перерезала узы!

– Я останусь, – хрипло говорит Джа-Джинни, белый как призрак. – Я…

– Ты уйдешь, – спокойно возражает все тот же голос. – Останусь я.

~Он~ стоит у главной мачты, скрестив на груди руки с непомерно длинными пальцами, между которыми виднеются перепонки. У него бледная кожа, местами покрытая чешуей, а зрачки огромных глаз превратились в узкие щелочки. Он так не похож на себя прежнего, но это…

~Не имеет значения.~

~Умирать последним, умирать в одиночестве всегда очень трудно.~

~Поэтому мы уйдем вдвоем.~

Она могла бы спросить: а ты сыграешь мне в последний раз?

~Да.~

Чуть помедлив, он прибавляет:

~Эту песню ты еще ни разу в жизни не слышала.~

~~~

~~~~~

~~~~~~~

~~~~~~~~~

~~~~~~~~~~

Шум моря

Погода испортилась стремительно, как часто случается в северных морях, и, когда остатки росмерского флота добрались до спасительной гавани, дождь и ветер бесчинствовали вокруг с такой силой, что сложно было разглядеть хоть что-нибудь даже в трех шагах от себя. Все скрылось за стеной падающей воды, за воем ветра. Если бы росмерцами по-прежнему командовал один человек через ремору, он бы сразу подсчитал потери. Лайре Арлини для этого понадобился час.

И к исходу этого часа король Окраины понял, что потерял не только шесть фрегатов.

– Повтори еще раз, – попросил он, глядя на молодого моряка, который не был ранен, но казался смертельно уставшим и едва мог стоять. – Что там произошло?

Живым свидетельством того, что произошло нечто ужасное, был ларим, сидящий на плече короля. Зверька, мокрого и дрожащего от испуга, привез в своей лодке Ролан Орено, и, едва увидев Лайру, тот прыгнул к нему и теперь отказывался уходить.

– Связи между кораблем и командой прервались, – тихо проговорил моряк. Его зовут Кай Морено, вспомнил Лайра. – «Невеста» назначила новым капитаном Сандера, который… превратился. Он был уже совсем не человек, по крайней мере внешне. Всем нам было приказано сесть в лодки и спасаться, не теряя времени. Мы это и сделали – никто не смог сопротивляться ее нажиму.

– Даже Кристобаль? Даже капитан Фейра?

– Он был без сознания. – Кай виновато развел руками. – Его мы перетащили в одну из лодок, и туда же села Эсме. Потом… потом поднялся ветер, и к нам стали приближаться три черных фрегата. «Невеста» пошла наперерез.

Лайра вздрогнул:

– Что было дальше?

– Не помню. – Кай вздохнул. – Очнулся в лодке по пути в Росмер. Со мной были еще трое наших и двое блюстителей. Куда подевалась лодка с Эсме и капитаном, я не видел.

И никто не видел. Лайра как следует расспросил всех спасшихся, но их рассказы оказались до безумия схожими. Все они говорили о том, что случилось через считаные минуты после того, как люди и магусы покинули фрегат с зелеными парусами. «Невеста» поймала ветер и буквально влетела в самую гущу сражения, протаранив один из черных фрегатов – точнее, разорвав его на две части. Джа-Джинни убеждал Лайру, что это был второй флагман, и король Окраины мог лишь поверить крылану на слово, потому что никто другой не видел битву с высоты птичьего полета. Через несколько секунд после таранного удара раздался взрыв – и оба корабля вместе с еще тремя, оказавшимися достаточно близко, сгорели с поразительной скоростью.

Потом разыгрался страшный шторм, и битва закончилась.

– Свободен, – проговорил Лайра вслух и потер переносицу. В глазах темнело; он не получил в бою ни царапины, но устал так, словно сражение продлилось сутки.

Ларим издал тоскливую трель.

Им удалось потопить или вывести из строя по меньшей мере восемнадцать кораблей противника, из которых половина была на счету одной «Невесты ветра», – безусловно, они проиграли эту битву, пусть Черный флот и лишился флагмана вместе с адмиралом. С таким численным превосходством они раздавят защитников Росмера и добьются того, чего желает капитан-император.

И теперь никто не в силах бросить им вызов.

– Как же ты мог, – прошептал Лайра. – Именно сейчас, когда ты нам так нужен…

Ответом ему был лишь ливень за окном.

* * *

Мастер Горра, росмерский целитель, которого прислали на «Черную звезду», оказался бодрым старичком ростом едва ли по плечо Амари. При ходьбе он опирался на трость, но двигался проворно и трудился усердно. Он хотел сначала исцелить Амари, заметив окровавленные повязки на его плече и колене, однако тот воспротивился:

– Сначала мои люди, потом я.

– Как скажете, капитан. – Горра смерил его проницательным взглядом. – Я вижу следы целительского воздействия, куда более глубокого, чем то, которое предстоит осуществить мне. Да, вы многое успели перенести, несмотря на молодость. – Последние слова прозвучали достаточно тихо, но Амари все равно поморщился. – Отправляйтесь в свою каюту, я приду через… – Целитель огляделся, пересчитал раненых. – Через полчаса.

Амари последовал его совету. С каждой секундой ему было все труднее держаться – силы убывали, а откуда-то из глубин души поднималась черная волна отчаяния. Хотелось верить, что Кристобаль и Эсме не погибли, но он понимал, что это желание сродни детской привычке прятаться от страшных вещей, зажмурив глаза. Его глаза были широко распахнуты – и он видел: положение безвыходное. Оно было таким с самого появления Черного флота, но после… того, что случилось с «Невестой ветра», все пошло кувырком.

Амари остановился у самой двери своей каюты, уткнулся лбом в переборку. Выходит, та мелодия, которую музыкантша по имени Лейла сыграла им в таверне Лейстеса – о Заступница, как же это было давно! – все-таки оказалась пророческой. «Плач по фениксу». По фениксу, которого предал лучший друг. Пусть из благих побуждений, пусть ради спасения множества жизней, но…

Он невольно потянулся к сути «Черной звезды», прислушался к негромкому гудению туго натянутых струн, которое постоянно раздавалось где-то на задворках разума. Она была рядом, она слышала его ушами и смотрела его глазами, она знала, о чем он думает. Перед его мысленным взором возник образ: черная башня посреди бурного моря, под ночным небом с единственной яркой звездой. Он уже несколько раз видел эту картину, но так и не понял, что она означает.

Может, одиночество? Гибельный распад всех уз?..

– Капитан? – раздался знакомый голос за спиной. Амари обернулся и увидел Горру – престарелый целитель по-прежнему выглядел бодро, и лишь потускневший огонь в глазах выдавал его усталость. – Почему вы тут стоите?

– Я просто… – начал Амари и осекся. Ему казалось, что прошло несколько секунд; видимо, ощущение было обманчивым. Он понял, что снова краснеет, и рассердился на себя.

– Впрочем, какая разница! – Горра махнул рукой. – Давайте зайдем? Мне бы хотелось заняться вами в более… э-э… комфортных условиях, чем коридор.

Амари молча открыл дверь и вошел в каюту, к которой все еще не мог привыкнуть. Внутри было темно и тихо, но стоило ему войти, как на стенах зажглись три корабельные лампы, источавшие слабый зеленоватый свет. Он подошел к койке, сел и понял, что вряд ли сумеет встать.

– Так-так… – пробормотал Горра и, подвинув ближе стул, уселся напротив молодого магуса. – Давайте-ка поглядим на вашу руку… и колено… и лоб тоже, у-у, какой порез…

Амари только теперь понял, почему пот, стекавший по лбу, вызывал такое жжение. Это уже не имело значения; он расслабился и предоставил целителю полную свободу действий. Руки у Горры были очень холодные, их прикосновение казалось легким, словно прикосновение крыльев бабочки. Он вдруг вспомнил, что рассказывала Эсме о целителях, и слегка вздрогнул. Сколько жизни осталось у этого человека? Он не должен ее тратить на такие пустяки…

Но Амари ничего не успел сказать: с ладоней Горры уже полился золотистый свет.

«Черная звезда» одарила своего капитана новым образом: бескрайний морской простор, сияющее чистотой небо; спокойствие и умиротворение. «Ты тоже переживаешь из-за меня, – подумал Амари с грустной улыбкой, вспоминая, что их ждет. – Ничего-ничего. С нами все будет хорошо».

Она понимала, что он врет, разумеется. Но молодой капитан, опальный принц, не мог даже в мыслях признаться, что проиграл.

От прикосновений Горры к ране на руке по всему телу раскатилась волна приятного тепла. Амари почувствовал прилив сил – он бы смог сейчас вновь отправиться на битву, будь в этом смысл и необходимость. Он знал, что это лишь временный эффект, связанный с неравномерным распределением силы целителя. Эсме ему это объясняла.

Эсме…

– С вашим горлом была проделана работа, о которой я еще не слышал и не читал, – сказал Горра, сделав такой жест, словно он стряхивал воду с рук. – Поразительно. Я полагаю, это сделала та девушка, что была с капитаном Фейрой?

Амари кивнул.

– Поразительно, – прошептал Горра. – Это даже не прикосновение целителя – это прикосновение божества. Жаль… очень жаль, что с нею все так вышло…

Горло Амари свело судорогой. Он вспомнил с болезненной ясностью, как Эсме смотрела на Кристобаля, когда они сидели за большим столом в его каюте; вспомнил все случайные жесты и слова, что они дарили друг другу на протяжении долгих недель, не осмеливаясь на большее, чтобы не подвергнуть опасности людей, доверивших им свои жизни. Что же выходит, за такое они получили лишь одну награду – смерть вдвоем?

Немыслимо.

– Так нельзя, – хрипло проговорил Амари. – Я должен что-то сделать.

«Черная звезда» издала в его голове чаячий крик, в котором слышалось удивление. Горра уставился на него бледно-голубыми глазами, ожидая продолжения. Но молодой капитан и сам не знал, что будет дальше.

Он просто понимал, что не станет сидеть сложа руки и ждать прибытия отца.

Часть третья

Мертвая вода

После занятий с Госсом, широкоплечим громилой с каменными кулаками, Кристобаль всегда убегал из замка через одну из потайных дверей – ту, что в кухне, – и, пробравшись через заросший колючкой сад, выходил на скалистый уступ, с которого открывался восхитительный вид на Алую гавань. Уступ, похожий на каменный язык, который Замковая гора показывала морю и самому Великому Шторму, был достаточно опасным местом, но он об этом даже не задумывался. «Дурной, как все фениксы», – сказал бы Госс, добродушно усмехаясь, если бы увидел его на самом краю бездны.

Только феникс – даже такой, чей дар пока что не пробудился, – мог по доброй воле каждый день сражаться с этим великаном, который внушал ужас противникам одним своим видом. Он возвышался над самим лордом Фейрой на целую голову; когда он шел по коридору, слышно было на два этажа вниз; когда он хохотал от души, на нем рвались не только рубашки, но и кожаные куртки, а еще он как-то раз ударом кулака расколол дубовую столешницу и потом целый месяц работал бесплатно, чтобы возместить хозяину испорченное имущество. Любого другого подростка – не феникса – Госс сломал бы одним движением пальца.

Кристобаль с улыбкой посмотрел на свои руки. Сбитые в кровь костяшки, синяки и глубокие царапины – не беда, заживет. Сегодня он сумел удивить учителя. «Ну надо же, достал», – поворчал Госс, когда посох Кристобаля сломался, ударившись о его бедро. С точки зрения мальчишки, правильнее было бы сказать «врезал», но он решил не придираться к словам. Времени на это, в общем-то, и не было, потому что Госс приказал ему взять второй посох и попытаться повторить. Ну… раз не получилось сегодня, получится когда-нибудь потом.

Строго говоря, Госс был намного безумнее любого феникса, выходя один на один против подростка из клана Фейра. Кристобалю полгода назад исполнилось двенадцать, и это означало, что в любой день в нем мог пробудиться наследственный дар. Случись такое во время их учебного боя – в тот момент, когда Госс загонит его в угол или ударит, – великану не поздоровится. Они оба это знали, но продолжали заниматься.

«А что мы будем делать потом? – спросил однажды Кристобаль. – Ну, когда я… изменюсь. Ты же еще многому не успел меня научить, верно?»

«Есть способы», – уклончиво ответил Госс и усилил натиск, как делал всегда, когда не хотел о чем-то говорить.

Кристобаль решил приберечь вопросы на будущее и через несколько дней, сам того не ожидая, получил ответ – один из возможных. Его старший брат, Бастиан, предложил Госсу немного размяться, и мальчик впервые увидел, как дерется взрослый и очень сильный феникс, когда не хочет случайно причинить вред обычному человеку.

С завязанными глазами.

Это было удивительное зрелище. Бастиан двигался так, словно все видел: он был проворным и смертоносным, он был неотвратимым как шторм. Кристобаль следил за происходящим с открытым ртом, и если поначалу он еще пытался запоминать какие-то движения, чтобы в свой черед опробовать их на Госсе, то уже через несколько секунд все забылось, кроме двух фигур – громадной и тяжелой, стройной и грациозной. Их движения, так похожие на танец, завораживали, и даже сейчас, несколько месяцев спустя, Кристобаль не мог понять, в чем был секрет этой ворожбы.

Он некоторое время сидел с закрытыми глазами, воображая, что держит в руках посох. Близость обрыва придавала ощущениям остроту, он как будто чувствовал приближение врага. Но ничего не происходило – яркий солнечный свет пронзал его веки, окрашивая слепую тьму в красный цвет. Где-то в глубине его души вновь шевельнулся затаенный страх, проснувшийся вскоре после тренировочного боя Бастиана и Госса. Что, если он… кукушка? Что, если дара у него нет? Фениксы могущественны, но их мало по сравнению с другими семействами, и это опасно. Хотя Кристобалю было всего двенадцать, он уже знал о кровных узах и войне больше, чем иной взрослый. И от этого ощущение собственной бесполезности становилось лишь сильнее.

Вздохнув, он поднялся и направился было назад, как вдруг увидел краем глаза какое-то шевеление посреди колючих зарослей. Там, в самой непролазной части сада, стояла беседка; Кристобаль узнал о ее существовании из старых дневников, поскольку садовника в замке не было уже полвека – поэтому сад и находился в столь запущенном состоянии. Он не мог увидеть беседку с того места, где стоял, однако заросли вдруг словно расступились под его взглядом, открывая покосившиеся деревянные решетки, оплетенные красно-зеленым плющом.

И… незнакомого мальчика, его ровесника, одетого с головы до ног в белое, с волосами цвета свежевыпавшего снега и алебастровой кожей. Он стоял, прижимая к груди большую книгу – тоже белую! – и пристально смотрел на юного феникса.

Кристобаль моргнул несколько раз – и наваждение исчезло, как исчезают призраки. Но белый незнакомец выглядел человеком или магусом из плоти и крови, а не эфемерным видением. Что-то кольнуло в левом глазу – наверное, мусор попал, когда Госс бросил ему в лицо горсть песка, пытаясь отвлечь. Смахнув набежавшие слезы, Кристобаль сердито нахмурился, ощущая, как испаряется хорошее настроение, а взамен приходит предчувствие чего-то очень, очень нехорошего.

Ему вдруг захотелось поговорить с той, кто знала ответы на все вопросы.

Очнись. Очнись, пожалуйста, я прошу тебя, очнись.

Я не выживу без тебя…

– Ты что-то хотел спросить, мой мальчик?

У леди Марии был чарующий голос. Стоило ей заговорить – любой обращался в слух. В жилах матери Кристобаля текла доля соловьиной крови, и иногда отец шутя называл ее Певчим Фениксом. Она и впрямь очень хорошо пела, хотя подлинного соловьиного дара у нее, конечно, не было. Она, как и все прочие благородные обитатели Алой башни, повелевала огнем и – хотя об этом редко говорили вслух – была в этом деле куда сильней мужа и старшего сына.

Кристобаль снова моргнул. У него кружилась голова. Почему-то он не помнил, как попал из сада сюда, на балкон третьего этажа, где мать и две ее компаньонки занимались своими обычными делами – одна из дам вышивала, другая рисовала, а сама Мария Фейра читала книгу. «Наверное, я о чем-то задумался и не заметил, как нашел ее здесь», – сказал он себе, но все равно покраснел. Художница продолжала сосредоточенно рисовать, не замечая его, а вышивальщица хихикнула и уронила иголку.

– Иди сюда. – Мария отложила книгу и поманила сына к себе, улыбаясь. – Ты так редко ко мне приходишь. Ты стал совсем взрослый и скоро забудешь дорогу в мое маленькое царство. Скоро я стану тебя побаиваться. – Ее улыбка сделалась лукавой. – Но пока что ты весь мой, и я могу сделать с тобой что угодно. Например, отругать за испорченную рубашку.

Кристобаль оглядел себя. Ну разумеется, Госс от души валял его по двору, и это не могло пройти без последствий. Хотя… откуда взялись эти бурые пятна, если ему не разбили нос? И с чего вдруг на рукаве дыра с опаленными краями? Он потрогал ткань, и та рассыпалась у него в пальцах, превратившись в пепел.

Странно.

– Я как раз хотела поделиться с тобой одной приятной новостью, – продолжила леди Мария, вынудив сына усесться на подлокотник кресла. Она не перестала улыбаться, но в ее мелодичном голосе зазвучали напряженные нотки. – Отец разрешил тебя порадовать. Послезавтра вы с ним отправляетесь в Облачный город.

– В Облачный город?! – Кристобаль подпрыгнул от радости, мгновенно позабыв и про рубашку, и про белое видение в саду, и вообще про все. Он уже год всячески пытался уговорить отца или брата взять его с собой на фрегат – ведь у обоих старших Фейра были собственные корабли, где хватало места для пассажиров. Марко смеялся и советовал подождать, Бастиан просто хмурил брови; Кристобаль всякий раз оставался на берегу и злился. Но теперь настал черед радоваться! Его брали с собой! И куда – в Облачный город, столицу Империи! Это означало, что путешествие будет очень долгим и, несомненно, увлекательным. Он наконец-то посмотрит, как ведет себя фрегат в открытом море, узнает, как живут моряки, и, может, даже сумеет чему-то научиться.

А то и обзаведется собственным корабликом – ведь в роду Фейра, как известно, очень много навигаторов.

Он так обрадовался, что не сразу заметил обеспокоенного лица матери. А когда заметил, сразу устыдился своего счастья. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать: кто-то из старших Фейра всегда должен оставаться в Алом замке. Раз Бастиан со своей «Волшебницей» находился в Росмере, а отец отправлялся в Облачный город, значит, леди Мария останется.

И впервые отпустит сына так далеко и так надолго.

– Все будет хорошо, мама, – сказал он и поцеловал ее куда-то в ухо. Она рассмеялась и взъерошила ему волосы. – Нет, правда, – все будет хорошо. Мы привезем тебе подарки. Чего бы ты хотела?

Она заверила его, что не нуждается в подарках, потому что самое главное – чтобы все они были живы и здоровы. Одна из ее компаньонок предложила помузицировать, раз уж вечер выдался таким тихим и красивым, и Кристобаль сам не заметил, как застрял на балконе до темноты. Потом он вспомнил про мальчика в саду, но по прошествии времени случившееся показалось не более чем видением, вызванным усталостью или слишком жарким солнцем. Он ничего никому не сказал.

На следующий день с самого утра начались сборы. Кристобаль вместе с отцом уезжали надолго – кроме самого путешествия туда и обратно, им предстояло еще и пробыть в столице Империи не меньше трех недель. Сердце мальчика пело, он почти что летал. Наконец-то у него появится возможность увидеть воочию не только Облачную цитадель, но и знаменитые столичные чудеса, о которых он столько слышал. Хотя леди Мария и отказалась от подарков, он знал, что обязательно что-нибудь купит маме, даже если на это уйдут все деньги, какие ему выдадут.

Отца он не видел до самого отплытия. Лорд Фейра, желая помочь жене, которая оставалась за хозяйку в Алом замке и Огненных землях, решил разобраться со всеми делами. Кристобаль не придал этому значения, но поздно вечером, вознамерившись поговорить с матерью, услышал голоса за приоткрытой дверью.

– …Меня это тревожит. Ты как будто уезжаешь на долгие годы.

– В самом деле?

– Прости. – Тихий смех. – Наверное, я просто трусливая курица.

– Ты… – Шуршание, вздох. – Ты самая смелая птица из всех, кого я знаю.

Кристобаль тихонько отошел от двери.

«Ведьма глубин» была красивым и мощным трехмачтовым фрегатом с темно-синими парусами. Она служила лорду Фейре верой и правдой не один десяток лет и была предметом зависти многих лордов-навигаторов. Кристобаль в первую же ночь выбрался из каюты, чтобы побродить по бесконечным коридорам, освещенным тусклым синеватым светом, и успел много где побывать, прежде чем его поймал пожилой матрос и без особых церемоний вернул на прежнее место. Здесь – теперь он это понял – титулы и различия между детьми земли и неба не имели особого значения. Он просто мальчишка-пассажир, который нарушил правила. Хорошо еще, что не дали по шее.

В каюте, которую он получил в безраздельное владение, было темно и тихо; одеяло сползло с койки на пол, и Кристобаль наклонился, чтобы поднять его. Под койкой что-то лежало – он не помнил этой вещи среди своего багажа. Какая-то книга.

Книга в белоснежной обложке.

Чувствуя неприятную дрожь в коленях, Кристобаль уселся на пол и кончиками пальцев потрогал странную книгу, от которой веяло холодом. Без сомнения, это ее держал тот мальчик в саду. И как же он мог забыть о случившемся? А если незнакомец – не видение, если он существовал на самом деле? Если матери угрожает опасность из-за того, что у него такая короткая память и ветер в голове?..

Кристобаль открыл книгу и сначала увидел совершенно белые, пустые страницы. Потом на одной из них вдруг проявился черно-белый рисунок, и, пока Кристобаль на него смотрел, он становился все более подробным, пугающе реалистичным. Берег моря, рыбацкие хижины, зависшая в полете чайка и легкие облачка на небе – ничего особенного, если не считать того, что он еще никогда не видел столь мастерски исполненных иллюстраций. В левом глазу опять что-то кольнуло, как и в тот раз, когда он повстречал в саду незнакомого мальчишку. Кристобаль сердито потер глаз рукой, но болеть стало сильнее, и он уже хотел позвать матроса, чтобы тот принес воды, как вдруг на странице что-то шевельнулось.

Рисунок… ожил. Чайка взмахнула крыльями и полетела, волна набежала на берег и смыла что-то маленькое – не разглядеть. Из ближайшей хижины выбежал человечек и, отважно ринувшись в воду, выловил из моря то, что было украдено волной. Потом он застыл, подняв голову. Кристобаль тоже перевел взгляд на небо.

Нарисованные облака превратились в нарисованные тучи. Они клубились, становясь все больше и больше, а потом посреди них возникло что-то странное. Понадобилось несколько секунд, чтобы Кристобаль понял: он видит нос фрегата. Вскоре и сам фрегат показался из туч, грациозный и величественный. Он спокойно плыл по небу, словно был для этого и создан, а над рыбацкой деревушкой замедлил ход и бросил якорь, который упал рядом с одним из домов. В борту открылся люк, оттуда вылетели шестнадцать птиц, и Кристобаль уже забыл про соринку в глазу, с интересом наблюдая за происходящим, но картинка растаяла. Он разочарованно перелистнул еще несколько страниц – они оставались белыми. Книга не исчезала, и он не нашел ничего лучше, как спрятать ее среди своих вещей.

Похоже, она предназначалась ему.

Следующего вечера он ждал с нетерпением, каким-то шестым чувством ощущая, что книга откроется в то же самое время, что и прошлый раз. Так и вышло – ночью, когда все звуки стихли, он услышал шорох страниц и торопливо вытащил странный том из сундука с одеждой. Книга раскрылась сама, несколько листов перевернулись, будто от сквозняка, и на белой бумаге вновь проступили линии. По очертанию гор и берега он понял, что видит то же самое место, но оно сильно изменилось.

Деревня выросла. Прежде в ней было едва ли полтора десятка построек, а сейчас – не меньше сотни, причем не рыбацких хижин и хлипких сараев, а добротных каменных домов. У берега появился причал, возле которого покачивались на волнах два небольших одномачтовых фрегата – обычных, морских. Небесный корабль по-прежнему стоял на якоре, но он был скрыт тучами и о его присутствии свидетельствовала только якорная цепь, поросшая плющом. Возле самого якоря росли высокие деревья, которых не было в прошлый раз, и, глядя на них, Кристобаль понял, что после прибытия небесного корабля прошло лет тридцать-сорок.

Ближайший к якорной цепи дом выглядел основательнее прочих – трехэтажный, с высокими окнами и знаменами на крыше. Когда Кристобаль сосредоточился на нем, картинка изменилась: теперь он видел только этот дом и его обитателей, явно благородного происхождения, потому что их жизнь напоминала ту, к которой он сам привык. Лорд, высокий и важный, решал споры между жителями, что-то писал, принимал гостей – таких же важных людей, которых всегда сопровождали слуги. Его жена занималась детьми, которых было трое – три драчливых мальчика, постоянно устраивавших разные шалости. Поначалу Кристобаль наблюдал за ними с интересом, а потом заскучал и уже начал гадать, зачем книга ему все это показывает, – как вдруг ракурс снова изменился. Он увидел парадную дверь дома, к которой подошла женщина в плаще, ведя за руку маленькую девочку. Она постучала и бросилась бежать, а ребенок остался. Пожилая служанка, открывшая дверь, всплеснула руками и забрала малышку внутрь.

Страница снова сделалась белой, и следующим вечером Кристобаль не увидел продолжения истории. Он не разозлился как следует только из-за того, что «Ведьма» попала в шторм и из-за сильной качки ему сделалось очень плохо. Весь день прошел словно в тумане, зато ночью ему совсем не хотелось спать. Он лежал и думал.

Несомненно, рисунки изображали прибытие небесных людей. Кристобаль сомневался, что «Утренняя звезда» и впрямь выглядела как самый настоящий фрегат, но летающий – причем без крыльев! – однако кто его знает? Ведь те, кто видел ее воочию, давно обратились в прах, а сохранившиеся изображения и описания безумно противоречили друг другу или попросту были весьма расплывчатыми. Стоило предположить, что он видит первое поселение магусов в этом мире, а в доме возле якорной цепи живет сам Капитан.

Или нет?..

Тут Кристобаль вспомнил еще одну странность. В первый раз, когда книга показала ему прибытие «Утренней звезды», он увидел птиц, вылетающих из трюма, и почему-то уверился, что их было шестнадцать. Несуразность этой цифры дошла до него лишь теперь. Откуда взялась лишняя птица? И какой она была?

И что за девочку привели к порогу капитанского дома?

Через три дня белая книга соизволила открыться вновь – и он увидел огромный богато украшенный зал и множество людей в красивых нарядах. Наверное, ему показывали настоящий бал, на каких ему еще не доводилось бывать. Рисунок опять поменялся, танцующие пары сблизились, и он увидел девочку в красивом белом платье, чуть постарше его – лет, наверное, четырнадцати. Еще он понял, что это та самая девочка-подкидыш, хотя откуда взялась эта уверенность, оставалось лишь догадываться. Она выросла – значит, снова прошли годы.

К девочке в белом подошел парнишка того же возраста и пригласил на танец. Оба поначалу робели и спотыкались, но потом их движения сделались грациозными и красивыми. Остановившись, они продолжали держать друг друга в объятиях, и девушка положила юноше голову на плечо. Ему показалось, или они выглядели теперь лет на пять старше? Еще через секунду какая-то плохо прорисованная фигура в черном приблизилась к паре и, схватив девушку за руку, потащила прочь. Юноша протянул руки ей вслед, и тотчас же несколько человек, оказавшихся рядом, схватили его за плечи, за одежду, даже за ноги, не давая двинуться с места. У него за спиной появилась странная тень, высокая и горбатая: они оба следили, как девушку уводят, но ничего не могли сделать из-за собравшихся вокруг людей.

Рисунок поменялся так быстро, что у Кристобаля зарябило в глазах. Он увидел еще один просторный зал, своим убранством отдаленно напоминающий храм: собравшиеся не танцевали, но чего-то ждали. Распахнулись большие двери, и в зал вошли двое – мужчина держал под руку молодую женщину. Кристобаль понял, что видит свадьбу, а когда среди гостей появился некто с горбатой тенью за спиной, стало понятно, что главные герои этой истории все те же – девушка-подкидыш и парень, который танцевал с нею на балу. Кристобаль не видел ее лица, но по бессильно опущенным плечам и медленным движениям даже он, двенадцатилетний мальчишка, понял: эта невеста очень-очень несчастна. Зал быстро опустел, и в нем остался юноша-с-тенью: он стоял, опустив голову и сжав кулаки, а тень покровительственно нависала над ним.

Страница побелела. Больше книга ему ничего не показывала до самого Облачного города, и Кристобаль терялся в догадках – что же случилось дальше? История слегка напоминала романы, которыми зачитывались компаньонки его матери, но все-таки в ней крылось что-то еще. Особенно его привлекал загадочный юноша-с-тенью – почему остальные не обращали на нее никакого внимания?

Дни шли за днями, и «Ведьма» прибыла в Облачный город – столицу Империи. Громадный суматошный порт, высоченные здания – Кристобаль привык, что все строения, не относящиеся к Алому замку, не превышают двух-трех этажей, а в столице было изрядное количество пяти- и шестиэтажных громадин, – люди во всех мыслимых и немыслимых нарядах, со странными акцентами, с причудливыми привычками… Лорду Фейре принадлежал небольшой особняк в одном из городских кварталов, и там, как выяснилось, все приготовили к приезду хозяина. Кристобаль получил в свое распоряжение большую комнату с балконом и первым делом спрятал белую книгу в один из сундуков с одеждой.

Потом пришли двое слуг и сообщили, что отец велел приготовить его к важному визиту. Пришлось позволить им сделать все необходимое: через полтора часа он был вымыт, аккуратно подстрижен и одет в новый зеленый костюм и белейшую рубашку с пышным воротником. Цвет костюма подсказывал, что его выбирала мама, потому что отец предпочитал темно-красный, как и все прочие фениксы. Непривычный фасон одежды сковывал движения, из-за чего Кристобаль злился и нервничал всю дорогу до Облачной цитадели.

У входа во дворец их ждал один из советников капитана-императора, вежливый и обходительный, но с лукавым огоньком в глазах. Только тогда, когда столичный щеголь церемонно поклонился лорду Фейре и тот ответил не менее официальным поклоном, Кристобаль почувствовал, что отец чем-то встревожен. Он впервые задумался, зачем же им вообще понадобилось ехать в столицу и являться в Облачную цитадель, если фениксы – об этом в Алом замке знали даже слуги – предпочитали не вмешиваться в дела капитана-императора без особой причины.

Значит, причина появилась?..

Они шли по коридорам и залам – роскошно обставленным, украшенным гобеленами и статуями; они шли через внутренние дворики с фонтанами и деревьями в кадках; раскланивались со встречными – мужчинами и женщинами в шелках, чьих украшений хватило бы заполнить не один сундук. Наконец их привели в просторную комнату, где посреди множества книжных шкафов стоял мощный дубовый стол, а рядом с ним – два кресла. Одно оказалось занято.

– Приветствую, Марко. – Навстречу лорду Фейре поднялся высокий светловолосый мужчина с красивым волевым лицом. У него были светло-голубые, почти прозрачные глаза, от одного взгляда которых Кристобаль почувствовал себя так, словно его вдруг с головой погрузили в ледяную воду. – Рад видеть тебя и твоего сына. Ты Кристобаль, не так ли?

Он с огромным трудом выдавил из себя:

– Д-да, ваше величество!

И застыл как истукан. Капитан-император рассмеялся, легонько похлопал его по плечу и предложил погулять по крылу дворца или в небольшом саду, куда можно было попасть через дверь в дальнем углу комнаты. Когда он предложил лорду Фейре присесть, Кристобаль малодушно воспользовался шансом оказаться как можно дальше от магуса, который управлял большей частью обитаемого мира, не считая южных морей, принадлежащих меррам. Он юркнул за дверь и оказался в саду.

Назвав его «небольшим», капитан-император то ли пошутил, то ли невольно продемонстрировал то, насколько привычен ему огромный дворец. Оглядывая убегающие прочь дорожки, окруженные живой изгородью в полтора человеческих роста, Кристобаль усомнился, стоит ли ему уходить далеко от этой двери, – ведь если он заблудится здесь, то опозорит не только себя, но и своего отца. Но капитан-император вызывал трепет – от него хотелось держаться подальше, и потому мальчик все-таки выбрал одну из дорожек и медленно пошел вперед, стараясь запоминать все повороты.

Небо над головой было каким-то неестественным, пронзительно-синим. Приглядевшись, Кристобаль увидел, что оно испещрено тончайшими белыми линиями, образующими сложный узор, – и понял, что это купол знаменитых Садов Иллюзий. Он много читал про эти Сады, включая и то, что в них есть лабиринты из живых изгородей, выбраться из которых мог лишь магус или человек, осведомленный о целой системе тайных знаков. Только этого не хватало. Кристобаль на всякий случай повернул в обратную сторону.

И увидел мальчика в белом.

Теперь, когда их разделяло несколько шагов и незнакомца не заслоняли пышные кусты, разглядеть его удалось во всех подробностях, и от этих подробностей Кристобалю сделалось нехорошо. Костюм и кружевные манжеты рубашки; непослушная челка, падающая на глаза, и знакомый по отражению в зеркале прищур; маленький шрам на подбородке – там, где Госс однажды достал его посохом. Кристобаль смотрел на свою точную копию – только белого цвета. Мальчик был похож на ожившую мраморную статую, и слепые, совершенно белые глаза лишь дополняли это впечатление.

Кристобаль повернулся и побежал, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. Гравий шуршал у него под ногами, в ушах барабанным боем раздавался стук сердца; он уже не боялся заблудиться и думал лишь о том, как бы сбежать от жуткого белого двойника и предупредить отца, что вокруг происходят какие-то странные вещи.

Каким-то чудом он очутился перед дверью в кабинет капитана-императора и остановился, чтобы отдышаться и стряхнуть с одежды пыль. Внутри слышались приглушенные голоса – беседа Марко Фейры и Аматейна Эгретты продолжалась, но слов было не разобрать. Кристобаль вошел, стараясь двигаться очень тихо, и вскоре, выглянув из-за книжного шкафа, снова увидел стол, за которым сидели его отец и капитан-император. Последний его сразу заметил и одарил улыбкой шарката:

– Подойди ближе, мой юный друг. Твой отец хочет тебе что-то сказать.

Он не смог ослушаться и шагнул вперед.

Марко Фейра встал и медленно повернулся к сыну. У лорда Феникса были отсечены кисти обеих рук, а на месте глаз зияли кровавые ямы. Он улыбался, словно в происходящем не было ничего необычного.

Кристобаль закричал…

…И пришел в себя.

Вокруг было темно и тихо; пахло сыростью и гнилью. Он лежал на чем-то мягком и влажном, такой слабый, что едва мог пошевелиться. Он попытался приподнять голову и сдавленно охнул – левая сторона лица полыхала от боли и центром пожара был глаз.

Он вспомнил все и сразу.

Приподняться на локте удалось не сразу, но постепенно ему удалось вновь обуздать собственное тело. Слева ощущалось чье-то присутствие – еле слышное ровное дыхание, живое тепло. Он медленно сел и огляделся по сторонам, вглядываясь в темноту прищуренным правым глазом, который сильно слезился от напряжения. Пожар в левой глазнице не утихал, но ему удалось отодвинуть боль куда-то в дальний угол сознания, забыть о ней – и о том, что от него оторвали нечто куда более важное – хотя бы на некоторое время. По крайней мере, пока он не разберется, куда попал.

Темнота никак не желала рассеиваться. Он вдруг испугался, что на самом деле полностью ослеп, и решил проверить это единственным доступным способом – вытянул перед собой правую руку и вызвал первопламя. Оно откликнулось сразу же. Над его раскрытой ладонью затанцевал маленький огонек, который постепенно разгорелся, повинуясь беззвучному приказу.

Он перевел дух. Что ж, двумя проблемами меньше – правым глазом он все-таки видит и свой дар не утратил. Это уже что-то.

Он осторожно повернул голову и увидел, что рядом лежит Эсме. Ее бледное осунувшееся лицо в неровном свете первопламени выглядело совершенно мертвым; поддавшись порыву, он схватил ее левой рукой за плечо и… разбудил. Она мгновенно распахнула свои огромные глаза, несколько раз моргнула, недоверчиво глядя на него, а потом тихонько проговорила хриплым, сорванным голосом:

– Ты живой…

И заплакала.

Он погасил первопламя и прижал ее к себе обеими руками, ощущая, как худые плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Телесная боль отступила, а вот рваная рана в душе как будто начала сочиться гноем. Он все помнил, но удерживал правду на некотором расстоянии от себя, потому что сомневался, что сможет с нею справиться. Он потерял свой фрегат. Нет, хуже – фрегат отказался от него, отсек его, выбросил на корм рыбам, как выбрасывают рыбьи же потроха, чтобы приманить зверя покрупнее. И зверь пришел. Теперь они у него внутри.

Эсме начала сбивчиво шептать ему на ухо то, о чем он уже догадывался: когда он потерял сознание, «Невеста ветра» оборвала связи со всеми, кроме Сандера, и выгнала их, заставила сесть в лодки и спасаться бегством. Они не хотели, они сопротивлялись, но «Невеста» что-то такое с ними сделала – и опомнились они только в море. Там же Эсме поняла, что в их лодке больше никого нет и вокруг поднимается очень густой туман.

А потом она сама лишилась чувств.

Он гладил ее по волосам, прижимал к себе и баюкал как ребенка. Он чувствовал себя старым, слабым и усталым калекой и никак не мог справиться с этим ощущением; это его злило. Яростная, пламенная часть его требовала немедленно собраться с силами и найти выход из положения. Но у него было слабое тело – смертное тело. Иногда дети неба столь же беспомощны, как дети земли.

– Где мы? – тихо спросила Эсме, пока он в полной темноте вытирал ей заплаканные щеки и нос. Он не видел, но чувствовал, как она смотрит на него. Он боялся этого вопроса. – Куда мы попали?

– Судя по тому, что я увидел… – начал он и осекся. Собственный голос звучал непривычно. Нахлынула паника, которую он с трудом унял, а потом призадумался и понял: с двенадцати лет, с того самого момента, как ему случилось проснуться в доме рыбака Тако на острове Огами, он слышал эхо собственных слов. Каждое слово, произнесенное вслух, повторял некий голос, и это означало, что он не один. Теперь этот голос исчез. Он вздохнул. – Мы в брюхе какого-то очень большого и очень запущенного фрегата. Больше я ничего не могу тебе сказать.

Она шмыгнула носом и чуть отстранилась. Он разжал руки, позволив ей встать.

– Ты можешь… снова зажечь свет?

Он поколебался, но сделал то, о чем она просила, – поднял руку над головой и призвал первопламя, на этот раз сделав его достаточно сильным, чтобы можно было в подробностях разглядеть странное место, куда они попали.

Бугристая лжеплоть стен маслянисто заблестела, отражая свет первопламени: с высокого потолка свисали бахромчатые наросты, а пол выглядел как плотная губка, напитавшаяся водой. Отдаленная часть брюха утопала во тьме, но по еле слышному плеску воды можно было предположить, что там находится внутреннее озеро. Сопоставив видимые размеры с тем, что оба они знали о фрегатах, оставалось лишь произнести вслух название того живого корабля, который их проглотил, но почему-то не стал переваривать.

– Белый Фрегат, – проговорила Эсме, вставая. – Мы внутри Белого Фрегата.

Он тоже поднялся, продолжая держать правую руку на весу, и чуть не упал – боль, дурнота, головокружение накинулись разом. Эсме подставила ему плечо, помогла удержаться на ногах. А потом потянулась к его лицу.

– Не надо… – Он повернул голову и посмотрел на нее уцелевшим глазом.

– Я еще в лодке сделала все, что могла, – ответила целительница с горечью. – Остановила кровь и з-закрыла рану, чтобы она не воспалилась. То, что ты чувствуешь, боюсь… фантомная боль.

Он на миг застыл, зажмурившись. Бывало и хуже. Тридцать лет назад, когда в мачту попала молния, было намного больней. Но стоило вспомнить о мачте – и о фрегате, – как все кости в его теле превратились в расплавленный свинец и боль перешла в агонию.

Не потерять сознание. Он не имеет права терять сознание.

Застонав сквозь стиснутые зубы, он тяжело опустился на колени и воткнул скрюченные судорогой пальцы левой руки в губчатую лжеплоть Белого Фрегата. Она легко поддалась – ничего не произошло. Огромный живой корабль как будто их не замечал. Но ведь он зачем-то открыл пасть, чтобы заглотить маленькую лодку?

И, кстати, где она?..

– Выход должен быть где-то там, – сказал он, кивком указывая в сторону. От резкого движения в голове словно что-то взорвалось. – Если он и впрямь внутри такой же, как все остальные фрегаты, мы сможем отсюда выбраться и посмотреть, кто управляет этой белой развалиной.

Но выхода на положенном месте не оказалось. В свете первопламени перед ними предстала стена, сплошь покрытая губчатой тканью, пропитавшейся уже не водой, а маслянистой красной жидкостью с резким запахом. Он переложил огонек в левую руку, прикоснулся к этой стене, а потом, преодолевая отвращение, надавил. Лжеплоть снова поддалась, его пальцы легко вошли внутрь, и, лишь когда рука погрузилась почти по локоть, внутри обнаружилась твердая преграда. Вскоре удалось нащупать нечто вроде замка. Он достал нож и принялся кромсать стену. Куски мокрой губки посыпались на пол.

– Я что-то слышу… – вдруг сказала Эсме. Он остановился, прислушался. Покачал головой. – Нет, я точно что-то слышу, – настойчиво повторила она. – Там, где вода.

– Может, это лодка, вместе с которой нас проглотили?

– Нет, больше похоже на…

…Шаги. Теперь он тоже услышал и повернулся лицом в ту сторону, откуда они раздавались. Плеск воды сменился тихим шлепаньем и поскрипыванием: кто-то шел по мягкому губчатому полу, стараясь перемещаться медленно и незаметно. У неведомого существа определенно было не две конечности, а больше. Оно пока что оставалось достаточно далеко, и все же, поскольку других источников света, кроме первопламени, в чреве Белого Фрегата не наблюдалось, неизвестный должен был их видеть весьма отчетливо. Несомненно, он – оно? – приближался именно к ним. Но вот с какими намерениями?

Эсме схватила его за руку и молча указала в двух направлениях, а потом, помедлив секунду, еще и вверх. Шаги множились. К ним приближались не меньше трех живых существ, и то, как эти существа подкрадывались, говорило о многом. Он вдруг вспомнил, что в больших кораблях, чьи навигаторы не уделяют достаточно внимания чистоте, иногда заводятся паразиты; с учетом монструозных размеров Белого Фрегата и его внешнего вида можно было предположить, что у него в брюхе кто-то живет. И этот… кто-то вряд ли желает просто побеседовать с теми, кто угодил сюда тем же путем, что и обыкновенная добыча.

Он сунул нож в руки Эсме и жестом приказал ей продолжать резать стену, а сам спрятал первопламя в ладонях, так что свет, пробиваясь сквозь пальцы, сделался красноватым. Вокруг них затанцевали зловещие тени. Неизвестные существа были где-то в двадцати шагах, когда он раскрыл ладони. Огненный шар размером с яблоко взлетел к потолку и там взорвался. Вспышка света на несколько секунд озарила чрево Белого Фрегата, и этого хватило, чтобы он смог понять, что происходит.

К ним приближались не три, а пять тварей жуткого вида – он успел разглядеть многочисленные суставчатые конечности с громадными клешнями, длинные скорпионьи хвосты, выпученные глаза и пасти, полные острых зубов. Две твари ползли по полу, прячась за губчатыми выростами; еще две проворно перемещались по стенам, а одна свисала с потолка прямо над ними. Огненный шар взорвался в непосредственной близости от ее зубастой морды, и живую пещеру огласил пронзительный вопль, от которого заложило уши. Отцепившись от губчатой поросли, существо свернулось в шар и упало в нескольких шагах от него. Разворачиваясь, оно зашипело и грозно щелкнуло клешнями.

– Режь быстрее! – крикнул он Эсме, почувствовав, что сзади наступила растерянная тишина. Его яростная, пламенная часть возликовала – шанс проявить себя в полную силу у нее выдавался нечасто, и обычно она так этому радовалась, что загнать ее на прежнее место, в глубины сознания, оказывалось весьма сложным делом. Но сейчас он даже не пытался ее ограничивать – наоборот, расслабился и позволил Фениксу полностью овладеть своим телом.

В больших глазах твари отразилась фигура с огненными крыльями за спиной, и паразит на секунду замер, понимая, что происходит нечто странное. Его пища никогда не вела себя так. Временами случалось, что у добычи обнаруживалось что-то яркое, обжигающее, но это длилось недолго и уж точно не выглядело столь внушительно. Однако тварь была голодна и хотела опередить своих соплеменников, поэтому она отбросила сомнения и ринулась вперед.

Феникс хлестнул ее огненной плетью по морде, вынудив снова завопить и отпрыгнуть в сторону. Тут как раз подоспел другой паразит, которому новый удар плети отсек часть хвоста. Обе твари отползли в сторону, издавая звуки, похожие на жалобный хриплый лай. Еще три паразита затаились в темноте. Они были слишком испуганы, чтобы понять – враг всего один, и его можно одолеть, объединив усилия. Но рано или поздно эта мысль должна была появиться хотя бы в одной из пяти голов…

Он бы не рискнул броситься в атаку, потому что подверг бы риску Эсме, но Феникс о таких вещах не задумывался. Пламенный сиганул вперед, взмахом огненных крыльев подбросив себя выше, чем полагалось бы подняться человеку или магусу, и, приземлившись на спину бесхвостой твари, запустил когтистую руку под ее воротник из шипов – туда, где между костяными пластинами виднелась уязвимая розоватая плоть. Вспыхнуло пламя – и паразит оглушительно завопил, запрокинув голову: пластины сомкнулись с треском – опоздай Феникс хоть на миг, остался бы без пальцев. Но он не опоздал и успел прыгнуть в сторону. Бесхвостый, продолжая вопить, завертелся на месте, не в силах справиться с огнем, который пожирал его изнутри.

Феникс повернулся ко второму противнику – и в его руке снова возникла огненная плеть. Тварь, упавшая с потолка, не желала повторить судьбу бесхвостого и держалась начеку. Она шипела и щелкала клешнями, не забывая сохранять дистанцию между собой и своим врагом, сверля его взглядом выпученных глаз. Плеть взвилась в воздух – тварь увернулась, прыгнув на стену, а потом побежала вверх и повисла на потолке, продолжая шипеть.

Двое из прятавшихся в темноте паразитов осмелели и двинулись вперед.

Позади раздался глухой удар, и Феникс бросил быстрый взгляд через плечо. Целительнице удалось содрать со стены почти всю губку, но под ноздреватой лжеплотью был металл, на котором кое-где виднелись непонятные выступы, – и ничего похожего на дверь. Она в отчаянии несколько раз стукнула по стене кулаком, а потом без сил сползла на пол.

Твари кинулись на него. Какое счастье, что они, разгоряченные схваткой, не решили сперва разобраться с той добычей, которая явно не могла сопротивляться…

Феникс снова прыгнул и взмахнул плетью, но промахнулся. Один из паразитов задел его хвостом по ноге, и, приземлившись, он упал на одно колено. Плеть с шипением погасла – теперь только свет огненных крыльев разгонял тьму, но и он тускнел на глазах. Твари радостно двинулись вперед, обмениваясь щелкающими и воющими звуками. Тот, что висел на потолке, нетерпеливо шевельнул клешнями, но все же решил немного подождать – слишком ему не нравилось это странное существо из плоти и огня.

Он оказался прав. Когда паразиты подобрались совсем близко, крылья ослепительно вспыхнули и в руках Феникса возник огненный шар, который взорвался спустя секунду. Одной из тварей снесло половину морды; раненая, она понеслась прочь и издохла где-то во тьме. Другой оторвало три лапы из восьми, что тоже вынудило ее отступить.

Висевший на потолке свернулся в клубок, крепко уцепившись за выросты лжеплоти всеми конечностями, и затих. Еще один паразит, так и не осмелившийся выбраться из темноты, жалобно взвыл и ретировался.

Феникс шевельнул крыльями. С каждой минутой они становились все более весомыми – тяжелыми и мощными. Если подождать достаточно долго, он сможет взлететь. Но тогда та его часть, которой летать не суждено, умрет навсегда.

Он вздохнул.

Крылья погасли и растворились; тотчас же вернулась боль – она стала сильнее, чем прежде. Чуть ниже правого колена была новая рана. К счастью, неглубокая, и кровь текла не очень сильно. Тяжело дыша и хромая, он подошел к стене, которую Эсме освободила от лжеплоти, и уперся в нее обеими руками, сам не понимая, что делает.

Тотчас же вокруг его правой ладони, испачканной в крови, появилось пятно бледно-голубого свечения. Он торопливо убрал руки, но пятно не исчезло. Оно начало расти, изменило форму и вскоре превратилось в ровную вертикальную линию, разделившую стену напополам.

Дверь отворилась бесшумно, словно была сделана из дыма, а не из металла. По ту сторону царил полумрак, в котором смутно угадывалась лестница, уходящая вверх. Далеко позади раздался плеск воды; один из уцелевших паразитов залаял, а потом издал заунывный плач, похожий на зов. В просторном чреве Белого Фрегата наверняка обитало куда больше пяти многоногих тварей. Впереди была неизвестность, а позади – верная смерть, поэтому он не стал больше раздумывать, а подхватил Эсме и ринулся прочь из брюха.

Дверь за спиной закрылась, по-прежнему беззвучно.

Несколько секунд он просто стоял, борясь с головокружением, болью и усталостью, а потом медленно огляделся. Позади высилась глухая стена – ничто не говорило о том, что на самом деле здесь был какой-то проход. Впереди смутно виднелась довольно крутая лестница, через несколько десятков ступеней теряющаяся во мгле. Никаких источников света он не увидел и не понял, каким образом удается вообще хоть что-то разглядеть. Воздух был спертым и слегка отдавал плесенью. Он только теперь понял, что на самом деле в чреве жутко смердит гнилой рыбой. Но, по крайней мере, здесь кругом были твердые поверхности и никакой омерзительной губки, пропитанной – как теперь он признался себе – смесью воды и крови.

– Нож… – прошептала Эсме ему прямо в ухо. Опомнившись, он поставил ее на пол словно куклу. – Я его уронила…

Значит, они остались без оружия.

– Ничего страшного, – сказал он, гадая, какие еще живые и негостеприимные существа могут обитать внутри Белого Фрегата. – Мы справимся. – Он вдруг понял, что ее глаза смотрят мимо него, куда-то в сторону, но не видят там ничего. – Ты меня не видишь?

– Здесь же полный мрак, – растерянно проговорила она. Лестница призывно маячила впереди, заставляя думать, что кто-то из них сошел с ума. – Что мы будем делать?

– Для начала просто пойдем вперед, – сказал он и обнял ее за плечи. – Осторожно, здесь ступеньки.

– Эй, вставай. Все проспишь, братишка.

Кристобаль открыл глаза. Он лежал в просторной кровати с пологом: кровать была незнакомой и располагалась определенно не дома, в Алом замке. В его голове словно пронесся шторм, перемешав воспоминания и поломав все, что только можно было поломать. Он лихорадочно вцепился в какой-то обрывок – чей-то кабинет, сад под куполом, высокий человек с ледяными глазами и отец…

– Отец! – Кристобаль резко сел и чуть не стукнулся лбом с наклонившимся над ним темноволосым юношей, который добродушно улыбался, хоть и смотрел встревоженно. – Что с отцом? Где он? А ты откуда тут взялся, почему ты не в Росмере?!

– Где же еще быть отцу, как не в порту, на «Ведьме»? – Бастиан Фейра удивленно вскинул брови, и тревога в его взгляде сделалась сильней. Последний вопрос он почему-то пропустил мимо ушей. – Около часа назад он собрал всех наших местных агентов и выясняет, как дела. Думаю, кое-кого из них к этому времени уже изрядно, хм, укачало. Я отпросился – хотел проведать тебя.

– А… как же встреча с капитаном-императором? – растерянно проговорил Кристобаль, потирая лоб. – Что там с ним… произошло? Я видел…

Бастиан нахмурился:

– В каком смысле «видел»? Тебя же там не было.

«Как это не было?» – хотел спросить Кристобаль, но от удивления потерял дар речи и просто уставился на брата.

Бастиан тоже некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, а потом начал объяснять. Оказалось, что за день до прибытия в Облачный город Кристобаль сильно заболел – у него начался жар, за считаные часы перешедший в беспамятство и бред. Кто-то другой на месте Марко Фейры испугался бы, что потеряет сына, но Пламенный Князь отлично знал, что эта загадочная болезнь есть не что иное, как один из первых признаков скорого раскрытия дара. Потому он приказал разместить мальчика со всеми удобствами и обеспечить уход за ним, пока не наступит улучшение. А по прибытии в Облачный город отправился в цитадель, чтобы встретиться с его величеством. О том, что происходило во время этой встречи, никто не знал, но он вернулся через шесть часов – живой и здоровый.

С тех пор прошли сутки.

– Мне снились странные сны… – сказал Кристобаль с виноватой улыбкой, надеясь, что брат не принял его за сумасшедшего. Опасения оказались напрасны – Бастиан Фейра коротко хохотнул и признался, понизив голос, что и сам когда-то прошел через подобное испытание. У Кристобаля камень упал с души, и он, расслабившись, снова рухнул на подушки. Бастиан поболтал с ним полчаса о всяких пустяках и о том, чем можно заняться в столице, после чего вспомнил о собственных делах и ушел, пообещав вернуться к ужину.

Пришли слуги, помогли Кристобалю привести себя в порядок и принесли обед. Когда его вновь оставили в одиночестве, мальчик понял, что спать ему совсем не хочется. Потом он вспомнил о белой книге и решил проверить, не была ли и она плодом воображения, разгоряченного болезнью. Он выбрался из постели и открыл сундук с одеждой.

Книга лежала там же, где он ее оставил в предполагаемом бреду. Мало того, ее обложка источала бледное свечение, похожее на лунный свет. Не сдержавшись, он открыл ее прямо рядом с сундуком, усевшись на пол, и жадно уставился на белые страницы.

Он снова увидел девушку-подкидыша – Незнакомку. Теперь уже не оставалось сомнений, что именно она и Человек-с-тенью – главные герои этой истории. Теперь Незнакомка была замужем за высоким, явно более взрослым мужчиной. Муж, насколько мог судить Кристобаль, ее очень любил. Он дарил ей платья, цветы и прочие подарки, он привел ее в красивый дом – странно знакомый белый замок на высокой горе, – и вообще всячески старался ей угодить. Но когда он обнимал ее, она отворачивалась, а после его поцелуев пряталась в укромном уголке и плакала. Рисунки сменяли друг друга, время шло. Вскоре у Незнакомки и ее супруга появились двойняшки – мальчик и девочка, – но ее поведение не изменилось. Супруг же постепенно стал другим: он больше не пытался демонстрировать Незнакомке свою любовь, вел себя с ней так, словно они чужие, и часто подолгу замирал, глядя в окно или сидя за столом. Его явно обуревали мрачные мысли.

А потом Кристобаль увидел его на борту фрегата, рядом с которым из воды взметнулись щупальца огромного кракена.

Овдовев, Незнакомка стала сама вести дела, которыми раньше занимался ее муж. Она теперь часто появлялась в порту, вела долгие беседы с торговцами, спорила с ними. Ей кланялись, ее уважали. Ее приглашали на праздники в качестве почетной гостьи, и на одном из таких праздников она вновь повстречала Человека-с-тенью. Он изменился – стал шире в плечах, увереннее в себе, его одежда напоминала военную форму. Тень по-прежнему стояла у него за спиной, все такая же неправильная – слишком длинный нос, слишком круглые плечи и она слишком сильно сутулилась, как будто… как будто…

Как будто нахохлившаяся птица с огромными крыльями.

Незнакомка и Человек-с-тенью демонстративно игнорировали друг друга, беседуя и танцуя с другими, и лишь в самом конце праздника, оказавшись рядом, ненадолго взялись за руки. Это напомнило Кристобалю об отце с матерью – он знал, что навигаторы ведут себя с большей холодностью именно с теми женщинами, которых любят, потому что любить-то им как раз нельзя. Когда навигатор в кого-то влюблен, фрегат может сойти с ума. И точно – вслед за этой мимолетной встречей книга показала Кристобалю Человека-с-тенью на борту огромного живого корабля, который двигался по воде так быстро, что казалось, словно он и вовсе летит.

Рисунок растаял. Кристобаль еще некоторое время посидел рядом с книгой, надеясь увидеть что-то новое, не столь похожее на одну из тех любовных историй, которые читали и взволнованно обсуждали компаньонки леди Марии, но книга не желала ничего показывать, и ее обложка перестала светиться. Он спрятал свою драгоценность в сундук и решил, что не мешало бы одеться и хотя бы осмотреть окрестности дома.

Оказалось, предусмотрительный лорд Фейра оставил на этот случай инструкции, и через полчаса Кристобаль отправился в небольшое путешествие по Облачному городу в сопровождении двоих слуг. Они прошлись по одной из центральных улиц, покормили птиц на площади с фонтанами, заглянули в несколько лавок, где и впрямь продавались удивительные вещи. Но Кристобаля они не порадовали. Он никак не мог отделаться от странной мысли, которая пришла к нему в голову, пока белая книга еще демонстрировала свои картинки.

Как же могло случиться так, что эта вещь оказалась именно в том сундуке, куда он ее положил, если, по словам Бастиана, жар у него начался за день до прибытия в Облачный город?..

Да и сами улицы выглядели причудливо знакомыми, словно он тут уже успел побывать. Остановившись возле одной из лавок, Кристобаль вслух назвал еще несколько, расположенных за углом, и попросил слугу проверить – тот вернулся через минуту, сильно озадаченный, и молча кивнул. Молодой феникс повернулся к большой стеклянной витрине и посмотрел на свое отражение.

Сначала Кристобаль увидел там мальчика в простой белой рубашке, коричневых штанах и удобных башмаках. Разноцветные глаза внимательно глядели из-под сильно отросшей челки, тонкие губы были напряженно сжаты. Стоило ему моргнуть, и отражение изменилось – теперь он видел перед собой взрослого мужчину в куртке изумрудно-зеленого цвета: его длинные волосы были собраны в хвост, на щеке виднелся длинный шрам, и лишь прищуренные разноцветные глаза говорили, что оба отражения принадлежат одному и тому же магусу.

Кристобаль снова моргнул…

…И проснулся, уже ничему не удивляясь.

Он кое-что запомнил: они с Эсме поднялись по лестнице и оказались в самом начале длинного коридора, по обе стороны которого имелось множество дверей. Все двери были заперты, а некоторые даже заросли чем-то похожим на губку из брюха – правда, здесь она не воняла. Он шел вперед, ведя целительницу за собой, и чувствовал, что с каждым шагом теряет силы. Он давно уже не позволял Фениксу так овладевать собой – это утомляло. Ему нужно было прилечь и отдохнуть, немного поспать. Хотя бы час.

Впереди мелькнуло и пропало что-то белое.

– Там… человек? – растерянно проговорила Эсме. – Кажется, ребенок…

Это и был ребенок – тот самый белый мальчик из его сна. На этот раз призрак появился слишком далеко и исчез слишком быстро, чтобы разглядеть его в подробностях, но, по крайней мере, они оба его увидели. Они дошли до того места, где видели белого мальчика, и оказалось, что ближайшая дверь приоткрыта.

За дверью оказалась каюта – очень маленькая, совершенно пустая и почему-то казавшаяся безопасной. Для Эсме она была погружена во мрак, но сам он по-прежнему отчетливо все видел уцелевшим глазом. Дверь каюты открывалась вовнутрь; он ее закрыл и лег на пол у самого порога, чтобы почувствовать, если кто-нибудь захочет войти. Он что-то сказал Эсме – слова полностью выветрились из его памяти, – и уснул, едва опустив голову на пол.

Его сон вновь оказался ярким и совсем непохожим на обычное сновидение. Быль и небыль перемешались в нем самым странным образом; да еще и белая книга, совершенно точно отсутствовавшая в его настоящем прошлом. Что все это значит?..

Эсме сидела рядом, обхватив руками колени, и внимательно смотрела на него.

– Ты меня видишь? – хрипло спросил он.

Целительница кивнула.

– Не понимаю почему – здесь же совсем нет света, – но я и впрямь тебя вижу.

– Жуткое, наверное, зрелище… – Он с трудом сел и прислонился к двери. Его по-прежнему терзала боль, но усталости чуть поубавилось и сделалось немного легче. Эсме грустно улыбнулась в ответ. – Что-нибудь произошло, пока я… спал?

– Один раз я слышала, как по коридору кто-то прошел, – сказала она. – Кто-то явно не двуногий. Но он даже не остановился возле нас, проследовал мимо. Похоже, здесь… много разных обитателей.

«Которые увлеченно жрут друг друга», – мысленно закончил он. Интересно, успеют ли они помучиться от голода и жажды до того, как станут жертвами какого-нибудь монстра, еще более отвратительного, чем паразиты со скорпионьими хвостами? Тут он вспомнил о своей новой ране, но, потянувшись к ноге, нащупал лишь плотный рубец.

– Больше так не делай. Тебе нужны силы. Я магус – я могу вынести гораздо больше, чем ты думаешь.

– Я знаю, – ответила целительница тихим усталым голосом. – Но ты и так уже слишком много вынес. Это во-первых. Во-вторых, я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как тебя рвут на части прямо на моих глазах. Раз уж я не могу сражаться… не лишай меня единственной возможности помочь.

Он хотел было возразить – ты же тратишь на это время собственной жизни! – но встретил ее взгляд и с болезненной ясностью понял, что времени у них обоих осталось куда меньше, чем она могла бы потратить на его исцеление. Строго говоря, они покойники по меньшей мере наполовину, поскольку шансы отыскать где-то на борту Белого Фрегата чистую воду и что-то пригодное в пищу исчезающе малы.

Он даже не понимал, зачем они вообще куда-то идут.

– Так, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. – Давай-ка я расскажу тебе о своих снах. Есть ощущение, что я увидел нечто важное – только вот никак не могу понять, что именно.

* * *

– Я увидел свое отражение и проснулся здесь.

Пока Кристобаль рассказывал, Эсме подобралась ближе и сначала просто села рядом, а потом опустила голову ему на плечо. Его голос выдавал боль и усталость, но все равно успокаивал. Она знала: пока они оба живы, остается шанс выбраться из этой переделки, даже если в Росмере их уже никто не ждет.

Ее сердце разрывалось от любви и жалости.

Кристобаль говорил тихо и как-то несмело. Эсме вдруг поняла, что он, наверное, давным-давно не рассказывал никому о своих снах. Не считая, конечно, «Невесту ветра». Она попыталась представить себе, что он сейчас чувствует, и сразу же услышала, как стукнула крышка [сундука]. Он словно приглашал ее спрятать все: забыть и про раны в душе, причиненные расставанием с живым фрегатом, и про боль от ран Кристобаля, и про тоску, которая ее охватывала при мысли о том, что они, скорее всего, не вернутся в Росмер, а погибнут где-то здесь.

«Нет, – подумала целительница, стиснув зубы. – Второй раз я так не поступлю».

– Ты видела белого ребенка, – сказал Кристобаль, осторожно гладя ее по щеке. – Значит, он не просто моя галлюцинация. Что ты об этом думаешь?

– Давай по порядку, – сказала Эсме, заставив себя сосредоточиться. – Ты сказал, что белая книга показала прибытие магусов в наш мир. Мы знаем из книги, которую перевела Ризель, что их капитаном был Ворон. Значит, тот дом возле якорной цепи, где жил какой-то влиятельный богач, вполне мог быть его домом. Логично предположить, что капитан остался жить возле своего корабля.

– Безусловно.

– Ребенок… эта девочка, которую ему принесли… – продолжила Эсме. – Я знаю нынешних магусов и могу предположить, что три тысячи лет назад некоторые их черты были выражены еще ярче, чем сейчас. Они бы никогда не взяли в семью подкидыша-человека. Значит, девочка тоже была магусом.

– Чей-то незаконнорожденный ребенок? – предположил Кристобаль и покачал головой. – Нет, не то. К чистокровным детям, даже рожденным вне брака, всегда относились хорошо, потому что кровь важнее всего. Мать не стала бы ее прятать. Если же она полукровка… то ее не отдали бы в семью магусов. Хм. Это и впрямь очень странно. Разве что кто-то вынужден был ее спрятать. Но если так, мы слишком мало знаем, чтобы разобраться.

– Наверное, ее действительно от кого-то спрятали, – согласилась Эсме. Разгадывание загадок из сна вдруг оказалось очень увлекательным делом, и она даже взбодрилась. – Ворон – предположим, что это был он, – вырастил ее как свою дочь и потом выдал замуж. Но чуть раньше она встретила на балу… кого?

Кристобаль коротко рассмеялся:

– Это как раз нетрудно понять. Во сне я ощущал себя двенадцатилетним ребенком, а в детстве мне ни разу не довелось увидеть феникса в птичьем облике. Кракен меня раздери, я даже не знаю, становились ли мой отец и брат такими же, каким становлюсь я, когда призываю свой дар. Что касается моей матери… – Эсме почувствовала, как он вздрогнул всем телом. – Извини, отвлекся. Итак, на балу она встретила феникса. В этом нет никаких сомнений.

– Как и в том, что они полюбили друг друга.

– Верно.

Оба ненадолго замолчали.

– Знаешь, – проговорил Кристобаль через несколько минут, – кажется, я понял, за кого ее выдали замуж. – Он резко выпрямился, повернулся и схватил ее за плечи, не замечая, что причиняет боль. – Как же я сразу не догадался… Белый замок на горе, Эсме. Это же Тейравен! Земли буревестников всегда были на севере, их не затронуло Великое Перемирие – им не пришлось переселяться. Она стала женой лорда Амальфи!

Болезненные воспоминания захлестнули целительницу с головой – так что на миг перехватило дыхание. То, что она увидела в памяти «Невесты ветра», когда лечила фрегат от корабельной чумы; то, что рассказал ей Кристобаль в библиотеке Рейнена; то, что она вспомнила, и то, что забыла.

Белый замок на горе.

Зеленый шелк.

Желтые глаза Паоло.

– Она родила князю д-детей, – проговорила Эсме, заикаясь от волнения. – Да и феникс наверняка был женат. Выходит, мы с тобой – их… потомки?

Кристобаль кивнул и тотчас же скривился от боли. Эсме протянула руку к его лицу, коснулась правой щеки и вздрогнула, почувствовав влагу. Кровь? Нет, она исцелила его рану и смыла кровь своим зеленым шарфом, который, кажется, остался в лодке и был потерян вместе с ней. Вместе с ними.

Ах… это слезы.

Внезапно бремя всего, что с ними происходило, оказалось слишком тяжелым, и целительница почти ощутила, как от непосильного груза выворачиваются ее суставы и трещат кости, угрожая вот-вот сломаться. Она задохнулась от страха и скорби.

Ненадолго в мире осталась только агония.

– Тс-с, тише. – Рука, гладившая волосы Эсме, была тяжелой и сильной, но ее прикосновения – легки. Кристобаль держал ее на коленях как ребенка, позволяя выплакать все слезы. – Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем и обязательно выберемся отсюда.

Она шмыгнула носом:

– Врешь. Мы там, откуда нет выхода. Это…

– …Белый Фрегат, корабль самого́ Великого Шторма, знаю, – перебил Кристобаль. – Мы все равно выберемся. Пройти столько дорог, принести столько жертв – и сдохнуть в брюхе какого-то дряхлого фрегата? Нет уж, благодарю покорно.

Некоторое время они молчали.

– Шестнадцать, – внезапно проговорил Кристобаль. Эсме подняла голову и посмотрела на него: осунувшееся лицо феникса казалось высеченным из серого камня, единственный глаз смотрел куда-то вперед – в пустоту. – Почему я так уверен, что их было шестнадцать?

– Шестнадцать небесных птиц, – вспомнила Эсме. – Наверное, ты все же ошибся. Если они обозначали кланы, их было пятнадцать.

– Да, наверное, – пробормотал он, а потом моргнул и взглянул на нее. – Ну что, давай продолжим путь? Сдается мне, наверху нас ждет окончание этой истории. Только вот не знаю, как и кто ее расскажет.

Они поднялись и вместе подошли к двери. Эсме вдруг стало очень страшно – эта каюта, маленькая и пустая, была относительно безопасным приютом, а вот в коридоре наверняка таилось что-то очень страшное. У них не было иного оружия, кроме первопламени, а она знала, чем может закончиться его призыв.

– Другого выхода нет, – сказала она вслух.

Кристобаль обнял ее за плечи левой рукой, а над его правой ладонью заплясал маленький огонек. Они вышли наружу. В коридоре было тихо, но феникс, вероятно, вспомнил, что Эсме слышала, как кто-то прошел мимо, и немного постоял, прислушиваясь. Ничего не шевелилось, даже воздух, и дышать было тяжело. Наконец Кристобаль пошел вперед, чуть прихрамывая и вглядываясь в простиравшийся перед ними полумрак.

– Скажи мне, что на самом деле там произошло, – попросила Эсме.

– Там?

– В Облачном городе, – уточнила она. – Сорок лет назад.

Он вздохнул и, немного помолчав, начал рассказывать:

– Мы провели там неделю. Отец занимался делами – Бастиана с нами на самом деле не было, – а я то гулял по городу в сопровождении слуг, то скучал дома. В пути было интереснее, чем в Облачном городе, и мне не терпелось отправиться домой. Раньше я никогда не проводил так много времени в одиночестве – в столице у Марко Фейры не было настоящих друзей, поэтому никто не приходил к нам в гости, и дом, сначала показавшийся мне роскошным дворцом, к концу недели выглядел тем, чем и был, – довольно-таки запущенным небольшим особняком в не самой благополучной части города… И вот как-то раз я совсем одурел от скуки и решил сбежать. Я ничего не боялся, потому что уже неплохо изучил близлежащие кварталы и улицу, по которой можно было легко попасть в самый центр столицы со всеми его диковинами. Я подговорил одного из мальчиков-слуг – моего возраста и примерно моего роста – посидеть у окна в моей комнате, изображая меня за книжкой, и в случае необходимости отвечая через дверь на вопросы старших. Я не знал, чем обернется моя… выходка.

– И чем же она обернулась?

– Выполняя приказ Аматейна, его люди сначала пришли к нам домой и схватили этого слугу, приняв за меня. Его оглушили и набросили на голову мешок, а потом потащили к моему отцу. Он увидел мальчика в моей одежде и позволил себя обезвредить. Он подумал, что этот мальчик – я.

Эсме охнула.

– Да, вот так все и вышло.

– Но что же случилось с тобой?

– Я бродил по городу, пока не устал, и решил вернуться домой. Еще за три квартала я увидел дым от пожара и бросился туда, но меня схватил какой-то человек, и я потерял сознание. Скорее всего, он уколол меня каким-то парализующим ядом. Я пришел в себя в доме, принадлежащем Рейнену Корвиссу… Меня там держали какое-то время, потом отправили в Сарму, к Крейну. Продолжение ты знаешь.

Эсме с сомнением покачала головой. Нет, конечно, – продолжения она толком не знала. Вся его жизнь представала перед ней россыпью разноцветных осколков, по которым невозможно определить, чем они являлись до того, как разбиться.

– Впрочем, еще кое-что, – вдруг прибавил Кристобаль безжизненным голосом. – Пока я был у Рейнена, моих родных начали убивать. Отца и брата казнили, но позже… Началось все со смерти дяди Алэно – наверное, самого умного и самого безобидного из всей моей немногочисленной родни. Он любил книги. Вы бы друг другу понравились. Не знаю, как он умер, но в тот самый момент, когда это случилось, я загорелся. В буквальном смысле – я лежал в кровати без сна и внезапно увидел, почувствовал, как мои руки охватывает настоящее пламя. Потом загорелась одежда. Вспыхнула постель. Словом, не окажись слуги Рейнена достаточно проворными – там бы моя история и закончилась. Я иногда спрашиваю себя, что стало с целителем, который лечил меня в тот раз…

Он тяжело вздохнул.

– Через три дня Марко Фейру казнили – на главной площади Облачного города, на глазах у тридцати тысяч человек, как изменника. Я не знал. Я вообще не понимал, что происходит, и Рейнен почти ничего мне не говорил, просто просил подождать, пока все не образуется. Вот я и дождался… В тот момент, когда он умер, снова пришел огонь – да, огонь приходил каждый раз, когда кто-то из них умирал, но теперь он сжигал меня изнутри, и с этим уже никто не мог справиться. Ощущения были такими же, как когда я горел на самом деле. Даже хуже. От этой боли я не мог потерять сознание.

А вот казнь брата я видел. Я сбежал-таки от Рейнена – к тому моменту меня уже сложно было удержать, не обезвредив как положено. Я забрался на колокольню Эльгиного дома и оттуда глядел, как его вывели на помост, как огласили приговор, как заставили встать на колени. Он был…

Кристобаль остановился, отпустил ее и, подняв руку, ощупал кончиками пальцев дыру на месте левого глаза. Эсме внезапно поняла, в каком виде Бастиан Фейра предстал перед теми, кто пришел посмотреть на его казнь, и ее замутило. Лицо Кристобаля сделалось белым как у призрака.

За его спиной на миг проступили огненные крылья, но тотчас же пропали.

– Идем, – тихо сказал он и снова взял ее за руку.

Они нашли лестницу и поднялись по ней на три уровня вверх. Палубы отделялись от лестничного колодца массивными дверьми, и не было слышно, есть ли там кто-нибудь живой. Эсме шагала по ступенькам, едва успевая за Кристобалем, хотя тот и прихрамывал. Тишина вокруг больше не казалась ей благим знаком – в этой тишине затаился враг, ждавший подходящего момента, чтобы напасть.

На следующем уровне лестница закончилась, и двери здесь не было. Они привыкли к сероватому полумраку, и оба оказались озадачены внезапной тьмой – густой и… плотной. Эсме прижалась к Кристобалю, а он привычным жестом поднял правую руку – и слабый огонек первопламени ярко вспыхнул.

А потом превратился в плеть и ударил по черной блестящей морде, ринувшейся на них из темноты.

Он толкнул Эсме назад, и она едва не свалилась кубарем на ту самую палубу, откуда они пришли. Полыхнуло первопламя; с сухим треском раскрылись пламенные крылья. Она со страхом посмотрела вверх, но увидела там только беспорядочное мельтешение огненных вспышек, сопровождавшееся глухими ударами. Существо, которое она едва успела разглядеть во время первой вспышки, было огромным – оно походило на черного змея, свернувшегося кольцами; его тело занимало все свободное пространство на палубе.

Эсме спустилась на несколько ступенек – и вдруг сквозь доносившийся сверху шум проскользнуло что-то еще. Что-то знакомое. Она вздрогнула, прислушалась и с ужасом поняла, что не ошибается, – где-то внизу раздавался вой паразитов, которые каким-то образом сумели выбраться из брюха.

Она шагнула было наверх, но там полыхнуло первопламя.

Ощущая себя на редкость безобидной и вкусной добычей, девушка повернулась лицом к серому полумраку, что плескался внизу, и стала ждать. Так или иначе, ей предстояло погибнуть, но мысль о том, чтобы встретить смерть лицом к лицу, почему-то успокаивала. Она видела змея и знала, на что способен Феникс; она понимала, что хвостатые твари доберутся до нее быстрее, чем завершится битва наверху.

Но вышло иначе. Через некоторое время – оно показалось ей вечностью – все звуки наверху затихли, а доносящийся снизу вой сделался лишь немного громче, и целительница, осмелев, стала подниматься. Она шла медленно, боком, преодолевая ступеньку за ступенькой в напряженном ожидании новых признаков битвы, однако их все не было. Наконец она поднялась достаточно высоко, чтобы увидеть, что случилось.

Кольца змеиного тела по-прежнему громоздились, куда ни кинь взгляд, но сам змей был определенно мертвее мертвого. Его голова оказалась разваленной на две части, и края жуткой раны дымились. Воняло горелой плотью.

Кристобаль стоял рядом с поверженным врагом, за его спиной алели крылья, а в правой руке еще не угасла огненная плеть. Почувствовав приближение Эсме, он резко обернулся – и она замерла, не в силах больше ступить ни шагу.

Она увидела птичий лик с массивным клювом и красными глазами. Левый казался чуть тусклее правого, но точно был зрячим. Черно-красные перья закрывали не только голову, но и шею; по ним то и дело пробегали искры. Превращение затронуло и руки – они вновь сделались похожими на птичьи лапы с острыми черными когтями.

Его крылья – о ужас! – теперь выглядели настоящими. Растущими из тела.

И не исчезали.

– Кристобаль… – прошептала она, глотая слезы. – Нет, только не это…

Феникс совершенно по-птичьи склонил голову набок и посмотрел на нее одним глазом.

Левым.

– Превращайся обратно, – сказала Эсме чуть громче и шагнула вперед. Феникс распахнул крылья и отпрыгнул в сторону, легко взлетев на труп своего поверженного врага. – Ты не можешь меня тут бросить! – крикнула она, забыв обо всем, и вдруг почувствовала сильный толчок в спину.

По всему телу раскатилась странная слабость, а правая рука, которую она протягивала к Фениксу, безвольно упала, словно набитая тряпками рука куклы. Эсме перевела взгляд на себя и увидела, что из-под ее правой ключицы высовывается узкое костяное лезвие длиной почти в ладонь. Боли она отчего-то не чувствовала.

Стало темно.

[Пятно света на полу – от солнечного луча, который падает из окна, – почему-то зеленое. Эсме глядит на него, озадаченно хмуря брови, а потом переводит взгляд на само окно.

Зеленое стекло. Это странно. У них с Велином иногда нет денег даже на еду – так откуда взялись стекла, да еще и такие хорошие, прозрачные, пусть и странного зеленого цвета?

Она как будто угодила в бутылку.

– Не хмурься, – говорит Велин. – Морщины появятся.

Эсме резко поворачивается и видит его на том же месте, где всегда, – в кресле у камина, с раскрытой книгой на коленях. Вместо закладки в книге засушенный цветок, плоский и выцветший. Она всегда хотела узнать, какого он был цвета раньше, но так и не спросила, а сейчас вдруг понимает – красный. Цветок ярко-красный. Был.

Был, был, был. Что-то не так со временем.

Велин улыбается ей и говорит с мягким упреком:

– Ну что ты стоишь? Уже вечер, пора пить чай. Я достану чашки, а ты принеси кипяток…

– Хорошо, – отвечает она и отправляется привычной дорогой на кухню. Тело легко вспоминает действия, которые ей столько раз приходилось совершать за те десять лет, что они прожили вместе. Она всегда знала, что сможет отыскать любую вещь в доме с закрытыми глазами и, похоже, все еще могла.

Хотя… ведь ее дом сгорел прошлой осенью.

А Велин умер за несколько дней до пожара.

Она резко останавливается и поворачивается к тому, кто выглядит, как ее учитель. Теперь вся комната зеленая, словно Эсме смотрит на нее сквозь зеленые очки, а фигура в кресле у камина, хоть и остается отдаленно похожей на Велина, постепенно окутывается черной дымкой.

– Кто ты такой?

Он вздыхает:

– Знаешь, я ведь хотел как лучше. Разве тебе не нравится это место? Здесь всегда тихий спокойный вечер. Никаких штормов, никаких пожаров или других бедствий. Можно читать книги, можно пить чай или просто разговаривать. Столько, сколько захочется. Целую вечность.

– Кто ты такой? – упрямо повторяет целительница.

Сидящий в кресле обиженно фыркает:

– Вот так, да? Мы знакомы уже много лет. Я был щедр, я позволил тебе оставить здесь кое-что… тяжелое. И ты с радостью воспользовалась моей щедростью, дорогая. А теперь, забрав свои вещи, притворяешься, что не помнишь меня. Фи, как некрасиво.

Эсме прячет лицо в ладонях. Надо сосредоточиться. Происходит что-то очень-очень неправильное. Она пытается вспомнить, что случилось до того, как мир исчез, а взамен появилась эта зеленая бутылка, слегка похожая на ее давно потерянный дом. Они с Кристобалем были на борту Белого Фрегата… он сражался с какой-то тварью… призвал Феникса и дал ему слишком много воли…

А потом…

Что-то царапает ее руку. Отняв ладони от лица, она в изумлении глядит на узкий костяной штырь, торчащий из-под правой ключицы. Стоит прикоснуться, как раздается хруст, и он ломается, будто сухая ветка. Боли Эсме не чувствует – только неприятное онемение в плече.

– Я тот, чьей силой ты пользуешься, чтобы исцелять людей. Тот, кто забрал твою боль и заполнил возникшую в тебе пустоту. Тот, кто живет на дне сундука, – говорит существо в кресле, хотя Эсме уже понимает, где находится и что с ней произошло. Она чувствует, как в груди что-то с хрустом и звоном разбивается, – и только теперь ей становится больно. – Это твое сердце, милая, – продолжает существо, сокрушенно вздыхая. – Оно не вынесло тех мук, что выпали на твою долю. Ты всех потеряла – и ты все потеряла, включая шанс на нормальную жизнь… ах, это так печально…

Зеленоватые сумерки вдруг делаются зловещими, и Эсме понимает, что Хозяин Сундука солгал, когда обещал ей вечный покой и умиротворение здесь – в несовершенной копии ее дома. Ему даже не придется утруждаться, чтобы обеспечить ей адские муки вместо покоя. Она все сделает сама. Так, конечно, куда интереснее для него.

– Нет, – говорит целительница, не узнавая собственного голоса. – Так не должно быть, это неправильно.

– Да уж, ведь мир сам по себе такой правильный и справедливый, – саркастично замечает Хозяин Сундука, закрывая книгу и пряча ее в карман просторного черного одеяния. Он уже не похож на Велина – у него узкое длинное лицо, лишенное возраста, с выразительными глазами, крючковатым носом и ртом, изогнутым в вечной усмешке. – Меня всегда удивляло, что все вы так цепляетесь за жизнь, в которой нет ничего, кроме страданий. Твое как бы смертное тело… ты не чувствуешь боли, потому что я забрал ее. Ошибся! Что ж, ничего не поделаешь.

Что-то в его словах привлекает внимание Эсме, но она никак не может понять, что именно. Она бросается к двери, но та – просто рисунок на стене; она бежит к окну, по дороге схватив табурет, и пытается разбить зеленое стекло. Но табурет разлетается в щепки с оглушительным треском, а на стекле не появляется ни единой трещинки. Прильнув к окну, она пытается что-нибудь разглядеть.

Там нет знакомой тейравенской улицы, домов, прохожих и играющих детей. Там вообще ничего нет, кроме зеленоватого марева, в котором движутся тени, похожие на рыб. Да, в самом деле, это рыбы, а наверху смутно виднеется серебристая рябь – поверхность воды. На эту поверхность надвигается нечто большое и черное.

– Крышка, – говорит Эсме вслух, не веря своим глазам. – Я смотрю на крышку изнутри сундука, и она закрывается.

– Очень точно подмечено, – вежливо отвечает Хозяин у нее за спиной.

Эсме медленно поворачивается и смотрит на него.

У Хозяина Сундука – она лишь теперь это заметила – разноцветные глаза. Нечеловеческие глаза. Правый бирюзовый и искрящийся, левый – бурый, цвета запекшейся крови. Светлая кожа неестественно гладкая, лишь на лбу три параллельные морщины.

Внезапно ее осеняет:

– Ты сказал, что я ничего не чувствую. А должен был сказать – не чувствовала. Значит, мое тело все еще живет, и я могу отсюда выбраться. Ведь крышка еще не закрылась!

– Скоро закроется, – с притворным сочувствием уточняет Хозяин.

– Но сейчас она еще открыта! – кричит Эсме. – Выпусти меня! Что тебе нужно? Я не хочу здесь оставаться, я сделаю все, что попросишь, только выпусти меня!

– Не надо так орать… – Он морщится и с прежней наигранностью прижимает ладони к ушам, хотя Эсме не сомневается, что слышит он не ушами. У него нет ни рук, ни лица. – Мне ничего не нужно от тебя, кроме самой тебя, глупая. Ты станешь ценным экспонатом в моей коллекции.

– Я не хочу в коллекцию! – Эсме еще сильнее повышает голос. – Я живая и хочу жить! Не может такого быть, чтоб ты не нуждался ни в чем. Только скажи!

Хозяин качает головой.

Мысли Эсме лихорадочно несутся, обгоняя друг друга. Почему-то ей на ум приходит Сандер – ох, Сандер… – и очарованные морем из Талассы. Любовь, ненависть и любопытство. Если предположить, что все морские твари в той или иной мере подвержены этим трем роковым страстям, если поверить, что с их помощью можно что-то изменить, то…

Она хватается за соломинку.

– Тебе скучно сидеть здесь – в сундуке. И ты любишь смотреть, как смертные мучаются. – Его бирюзовый глаз блестит, словно отражая невидимое солнце. – Испытай меня. Задай какой-нибудь сложный вопрос, загадку, что угодно. Если я отвечу, то ты меня отпустишь. Если нет – ничего не потеряешь, но развлечешься. Ну?

Хозяин медлит с ответом, но Эсме видит, что ей удалось его заинтересовать.

– У этой игры древние правила, – наконец говорит он. – Хм… Что ж, мы поступим так: у меня есть то, в чем ты нуждаешься больше всего. Что это? Я даже дам тебе три попытки, Эсме. Чур, не жульничать.

С этими словами он жестом фокусника вытаскивает из рукава маленькую бутылочку, до краев наполненную чем-то вроде сине-зеленых чернил. Эсме растерянно моргает – она не ожидала, что, согласившись, он сразу же начнет действовать. Снаружи заметно темнеет, крышка продолжает опускаться, и она понимает, что времени на смятение не осталось. Совсем.

Бутылка размером с половину его длиннопалой ладони. Что могло поместиться в такой маленький сосуд? Впрочем, сейчас они тоже в бутылке, и в нее каким-то образом влез целый дом. Надо забыть о размерах и сосредоточиться на том, что ей нужно больше всего.

Кристобаль?

Но он был – ей хотелось верить – все еще жив, и не во власти Хозяина.

Велин?

Нет, она не станет его тревожить, потому что он на самом деле устал и хотел покоя.

Стоп, стоп. Хозяин сказал – то, в чем ты нуждаешься. В бутылке, разумеется, не человек. Она закрывает глаза и чувствует в пальцах гладкий шелк, который столько времени хранила, берегла от всех напастей и потеряла там, где едва не потеряла саму себя. На самом деле вместе с этой вещью она носила на себе отпечаток утраченных воспоминаний.

– Шарф. Зеленый шарф моей мамы, который ей подарил Кристобаль.

Лицо Хозяина приобретает скорбное выражение.

– Увы, Эсме, это не так. Подумай сама – теперь, когда ты все помнишь, зачем тебе вещь? Да к тому же хрупкая и нежная, как шелковый шарф. Ты утратила его, но вернула свои воспоминания. Ты бы совершила обратный обмен? Нет? Тогда с чего ты взяла, что нуждаешься в нем? Думай дальше.

Она до боли стискивает зубы и сжимает кулаки.

Что же ей нужно? Что-то нематериальное? Способности Хозяина наверняка позволяют заточить в бутылку любовь или иное чувство. Но она любила и была любима, а больше ей по-настоящему ничего не требовалось.

Впрочем…

Она могла бы вернуть «Невесту ветра», сделать Кристобаля… целым. Она понимает, что значит для него эта утрата, – она бы с радостью разделила его боль, окажись это возможным. Теперь у нее есть шанс все исправить.

Или нет?

– Ты хитер, – говорит она, устремив на Хозяина немигающий взгляд. – Ты знаешь и то, чего я на самом деле не хочу.

– В этом моя суть, – соглашается он, осклабившись. Зубы у него острые, и их много – совсем как у шарката в пасти. – Иногда человека надо немного подтолкнуть к тому, чтобы он просто взглянул правде в глаза и признался самому себе в собственных грехах и недостатках.

Взглянул правде в глаза…

– Глаз, – говорит Эсме. – Верни его глаз, если… ты и впрямь это можешь.

– Могу, – подтверждает Хозяин. – Но не буду, потому что, хотя он тебе и в самом деле нужен – твой возлюбленный был куда красивее с двумя глазами, – есть кое-что, в чем ты нуждаешься сильней. Просто ты никак не можешь это понять. Последняя попытка. Думай.

Он как будто ей сочувствует, но вместе с тем явно наслаждается, внутренне радуясь удачной сделке. Эсме подходит к окну, за которым уже почти совсем стемнело. Раньше из этого окна была видна улица, а из ее собственной комнаты – тейравенские крыши и кусочек моря. И чайки, вездесущие голодные чайки, которые так ее раздражали своими криками и своими тухлыми мыслеобразами. Даже тот день, когда она повстречала Кристобаля, как ей казалось, в первый раз, начался с чайки.

С птицы.

Эсме поворачивается к Хозяину Сундука и видит в его глазах яростное нетерпение пополам с жадным любопытством. Первая догадка верна: одни и те же страсти обуревают не только всех живых, но и всех мыслящих существ, пусть даже не все эти существа готовы признаться самим себе в собственных… недостатках.

– Птица, – хрипло говорит она. – В бутылке шестнадцатая птица.

Хозяина Сундука окутывает плотный покров мрака – он заворачивается во тьму, как в плащ, и это хорошо, потому что теперь его облик совсем не напоминает человеческий. Он в один миг оказывается рядом – он высокий, такой высокий, что упирается головой в потолок, – и трехпалой рукой из костей протягивает ей бутылку.

ОТКРЫВАЙ.

От его настоящего голоса все кости в ее теле вибрируют. Стуча зубами, она вытаскивает пробку. Сначала из горлышка бутылки валит черный дым, а потом появляется что-то острое… и на свободу выбирается птица чуть крупнее воробья. У нее длинный клюв, двухцветное оперение – спина блестящая, голубовато-зеленая, а внутренняя часть тела выглядит испачканной в ржавчине. Взглянув на Эсме черными глазами-бусинами, птица издает писк и, взмахнув крыльями, улетает.

По груди течет что-то горячее. Эсме смотрит на себя и видит, что ее блуза красна от крови. Она закрывает глаза и улыбается. Так или иначе, ответ найден.

Во тьме раздается громкий стук – это опускается крышка.]

– А сейчас ты дашь мне честное слово, – сказал высокий мужчина с уродливым шрамом от ожога на правой щеке, – что не попытаешься снова сбежать, не станешь подговаривать слуг помогать тебе и вообще будешь вести себя так, как полагается хорошо воспитанному юноше из приличной семьи.

– Семьи, обвиненной в измене? – мрачно переспросил Кристобаль. Рейнен Корвисс закрыл глаза и устало вздохнул. – Ладно, ладно, я все понял. Буду паинькой, господин Ворон, только прошу вас – узнайте, что происходит и где мой отец. Я уже два дня сижу взаперти и ничего не знаю. Он жив?

Рейнен Корвисс кивнул. Они находились в маленькой комнате на втором этаже небольшого особняка, принадлежащего старейшине воронов. Никто не ведал настоящего имени хозяина этого домика, затерянного среди других, похожих на него как две капли воды. Капитан-император, конечно, мог отыскать Кристобаля, будь ему известно, что тот жив. Но, похоже, юный Марр и после смерти продолжал оставаться Кристобалем Фейрой.

Он почувствовал, что дрожит словно в ознобе. Рейнен не стал скрывать правду о том, как Пламенный Князь был

сначала обманут, а потом схвачен; Кристобаль отлично понимал, что в случившемся есть немалая доля его вины. Если бы Марко Фейра не решил, что слуги капитана-императора схватили его младшего сына…

– В чем нас обвиняют? – тихо спросил Кристобаль.

– Три месяца назад сгорела фабрика звездного огня на острове Последней Надежды, – столь же негромко ответил Рейнен. – В силу некоторых причин… возникли подозрения, что с этим связан какой-то из кланов. Его величество приказал провести расследование.

– Какие еще причины? Какие подозрения? Нас кто-то оклеветал!

Лицо Рейнена приобрело странное напряженное выражение. Из-за шрама его гримасы сбивали с толку, скрывая – или перевирая – истинные чувства. Кристобаль, не понимая причины, почувствовал: ему сейчас соврут.

– Ты ведь знаешь, в чем заключается истинный дар Цапли? Знаешь. На месте пожара был схвачен один… соучастник. Капитан-император допрашивал его лично. Если цапля находит нужное слово, сильное слово, – оно становится ключом, который отпирает все замки. Ему не может сопротивляться ни человек, ни магус. Ну… разве что очень сильный магус. Пленник собрал все силы, но их не хватило. Он сильно обгорел, его раны болели и начинали гнить…

– И что?

– Во время допроса он сказал все, что капитан-император хотел услышать.

Даже в свои двенадцать лет Кристобаль понимал: это не равнозначно правде.

– Как давно она… три месяца назад? В то время мой отец был дома!

– Он сам не поджигал фабрику, разумеется. Но, по версии Аматейна, все подготовил – и пленник это подтвердил. Всем участникам заговора грозит смертная казнь.

– Какое безумие… – прошептал Кристобаль, пряча лицо в ладонях. – Зачем моему отцу эта фабрика? У нас достаточно земель, нам всего хватает – я, конечно, не управляю Алым замком, но все вижу и слышу. Никто из фениксов никогда не брал чужого.

– Ты просто не можешь понять кое-чего важного, – сказал Рейнен. Более мягкосердечный магус или человек попытался бы утешить мальчика, но Ворон разговаривал с ним как со взрослым, ничего не скрывая и не смягчая. Почти ничего. – Большинству людей и магусов – в этом смысле мы с ними одинаковы – всегда чего-то не хватает. Денег, власти, любви, уважения, славы… – этот список можно продолжать бесконечно. Каждый из нас судит о другом со своей точки зрения, и поэтому мы часто ошибаемся – ведь тот, кто мечтает о славе, никогда не поймет того, кто мечтает о любви. Аматейн мечтает сделать свою Империю блистательной и осознает, что для такого у него маловато власти.

Кристобаль кивнул:

– И поэтому он думает, что ее жаждут все. Особенно другие кланы.

– А ты неглуп. – Рейнен улыбнулся краем рта и потрепал его по волосам, впервые вспомнив, что разговаривает с ребенком. – Я должен тебя оставить, у меня много дел. – Он поглядел на Кристобаля, словно думая, стоит добавить еще что-то или лучше промолчать. Кристобалем вновь овладело то же самое чувство, что и совсем недавно: ему сейчас соврут. – Я попытаюсь убедить его величество, чтобы твоего отца судили в Росмере. Росмерского Судию невозможно подкупить или запугать – он всегда выносит справедливые решения. Будем надеяться, что Эльга-Заступница окажется на нашей стороне, и я его… уломаю.

– Будем надеяться, – повторил Кристобаль словно эхо. – А чего хотите вы, господин Верховный Ворон?

Рейнен обернулся у двери:

– Что?

– Чего вы хотите? – снова спросил Кристобаль, бестрепетно глядя Корвиссу в глаза. – Денег? Власти? Или… чего-то другого?

– Справедливости, – сказал магус со шрамом на щеке. – И знаний. Ради того, о чем еще никто в мире не знает, я готов на все. Спи, мальчик. Завтра я приду и расскажу тебе, чего нам удалось добиться в деле спасения твоего отца.

И дверь закрылась.

Кристобаль и вправду попытался уснуть. Его держали в гостевой спальне. На огромной кровати могли бы разместиться с удобством десять таких мальчиков, как он. Еще он увидел несколько пустых сундуков для одежды, плетеное кресло у занавешенного плотными шторами окна, выходящего в сад, и книжный шкаф, заполненный легкомысленными романами. Он пробовал читать, пробовал считать листья на ветках за окном, пробовал даже драться с воображаемым Госсом. Но рано или поздно его мысли возвращались в привычную колею, и внутри все начинало болеть.

Он виноват. Он все испортил. Если бы не он, отец был бы свободен.

И впрямь оставалось лишь молиться Эльге-Заступнице…

Кристобаль закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. Во сне он шел по лабиринту жутковатых темных коридоров вместе с какой-то девушкой и говорил с ней на языке, которого не понимал, – смешном языке, напоминающем птичье чириканье. Девушка была красивая, но казалась очень уставшей, да и сам Кристобаль едва переставлял ноги, словно брел по песку. Они поднялись по лестнице и попали в зал, где обитало чудовище – громадный черный змей с пастью, полной острейших зубов, и глазами, похожими на лампы. В этот момент случилось нечто странное даже для сновидения – Кристобаль почувствовал, как превращается в большую хищную птицу. У него выросли крылья, руки стали лапами с когтями – он обратился в сгусток полыхающего гнева и бросился на змея. Чем дольше длилось их сражение, тем дальше уходила та часть его сути, что была Кристобалем Фейрой, сыном Пламенного Князя Марко и его жены Марии, братом красавца Бастиана, учеником великана Госса… Ему теперь хотелось только убивать, и змей подвернулся как нельзя кстати. Кромсать и жечь плоть врага – вот настоящее удовольствие, и, наверное, Рейнен прав. Вот этого ему всегда не хватало. Вот этого он хотел.

И получил.

Когда змей был повержен, он замер, наслаждаясь победой. Его уже не удивляло, что сон сделался очень подробным, полным запахов, звуков и ощущений, которые бывают только в реальной жизни. У него за спиной раздался шорох, и, повернувшись, он увидел девушку, что шла с ним по лабиринту. Она протягивала к нему руки и что-то чирикала на своем птичьем языке.

Он не понимал ни единого слова.

По ее лицу потекли слезы, и Кристобаль ощутил в происходящем какую-то неправильность. Он же был в доме Рейнена – в том самом доме, где, по словам старейшины воронов, ему ничего не угрожало. В безопасном логове, в хорошо спрятанном убежище, подготовленном специально для подобных случаев и расположенном там, где никто не станет искать, – на самом видном месте. Он должен был оставаться здесь, а не бродить по лабиринтам, сражаясь с монстрами.

За спиной незнакомки мелькнула какая-то многоногая тварь. Взметнулся изогнутый хвост с костяной иглой на конце; девушка вздрогнула и с удивлением уставилась на кровавое пятно, которое начало расплываться у нее на груди. До этого момента среди ощущений, которые испытывал Кристобаль, не было боли, но теперь она пришла – его что-то ударило по запястьям, обжигающая волна рванулась вверх, к локтям, плечам, и дошла до сердца.

Он охнул, открыл глаза и вместо полога кровати увидел низкий каменный потолок, покрытый густым слоем сажи. Это был уже не дом Рейнена, а тюремная камера, и посреди этой камеры он стоял на коленях, запрокинув голову, потому что кто-то держал его за волосы, заставляя смотреть вверх. Жутко болели запястья. Он не чувствовал пальцев. Он вообще не чувствовал кистей рук.

К его лицу приближалось что-то похожее на ковш с длинной ручкой – только вот булькающая жидкость внутри точно не была водой.

– Найдите его, – послышался в отдалении чей-то смутно знакомый голос. – Найдите его, пока не поздно.

И мир вокруг Кристобаля взорвался, превратившись в море огня. Одежда и волосы сгорели мгновенно, кожа покрылась волдырями, почернела, пошла трещинами и начала отваливаться. Вскоре он увидел собственные обугленные кости. Затем они превратились в пепел и рассыпались. От него осталось… что-то способное испытывать боль. Он хотел, чтобы пришла тьма, он хотел умереть, перестать существовать, но адские муки не прекращались, и он оставался в сознании, переживая все то, что должен был пережить. Из пламени за ним следили чьи-то внимательные глаза.

– Ты мой?

Он не впервые слышал этот голос. Тогда, в доме Рейнена, после разговора со старейшиной, он успокоился и уснул, не догадываясь, что ворон его обманул и вскоре Марко Фейра будет окончательно обезврежен, после чего казнен на главной площади Облачного города. А той же ночью смерть настигла дядю Алэно, безобидного философа и поэта. Возможно, Кристобалю и впрямь что-то приснилось в гостевой спальне Корвисса, но он запомнил только одно – равное вечности мгновение, когда вокруг разверзся полыхающий огненный ад, способный спалить целый мир, не говоря уже о теле одного двенадцатилетнего подростка. Тем утром ему впервые задали этот вопрос, и он ответил: «Да».

Но сейчас…

– Ты мой? – повторил голос, и в нем ощущалось нетерпение.

Сущность, живущая в пламени, ждала очень долго, но даже ей в конце концов это надоело. Языки огня обрисовали фигуру огромной птицы с длинным клювом и распростертыми крыльями: она приближалась, желая заключить его в объятия, пронзить его сердце и слиться с ним по-настоящему, чтобы уже никогда больше не отпускать. Все вернулось к тому, с чего началось: одна птица и один человек, по неведению совершивший ошибку.

– Ты мой? – в третий раз спросила птица.

– Нет, – сказал Кристобаль Фейра, последний Пламенный Князь, чувствуя, как огонь ищет брешь в последних укреплениях его души, чтобы испепелить ее без остатка. – Нет. Это ты – моя. И так будет всегда.

Он схватил бездыханное тело Эсме и взлетел на огненных крыльях, больше не нуждаясь в лестницах, коридорах и дверях, чтобы попасть туда, куда ему нужно было попасть. Вокруг него бушевало пламя, лжеплоть Белого Фрегата плавилась и рассыпалась на части, открывая путь, освобождая дорогу; он летел, не зная, куда и зачем.

* * *

Боль заполняла тело, как вода заполняет кувшин. По груди кто-то без остановки колотил молотом, и пришлось хорошенько сосредоточиться, чтобы понять – это колотится ее собственное сердце. Изнутри. Не снаружи. Приложив немалые усилия, она вывернула себя шиворот-навыворот, вернув кости и плоть на положенные места. Боль ритмично вспыхивала и угасала, вспыхивала и угасала; но теперь, когда она смогла вновь осознать себя, стало чуть-чуть легче.

Мир возвращался по частям. Ее сердце бьется. Она жива.

Она открыла глаза.

Она лежала на полу посреди большой каюты, чьи почерневшие стены были изъедены корабельными червями так, что лжеплоть свисала с них лохмотьями, которые время от времени неприятно шевелились. Сначала ей показалось, что каюта совершенно пуста, но потом, приподнявшись на локтях и обернувшись, она увидела, что в шаге от нее сидит еще один… человек?

Он обнял руками колени и уткнулся в них лбом. Она видела его крылья: черно-красные перья все время менялись, становясь то короче, то длиннее, однако выглядели живыми, настоящими, осязаемыми. Она видела его пальцы с изогнутыми черными когтями. Она не видела только его лица.

Она осторожно села, страшась вдохнуть полной грудью, и у нее под рукой что-то хрустнуло, как сухая ветка. Она посмотрела вниз и обнаружила сломанный пополам костяной шип со следами запекшейся крови. Она невольно прикоснулась к тому месту, где этот шип пронзил ее грудь, и поняла, что больше не чувствует боли; потом она посмотрела на свои руки и поняла, что от кончиков пальцев до локтя правая словно облита расплавленным золотом, а левая – смолой.

Но ей не было больно.

– Одно из двух, Эсме, – сказал знакомый голос, прозвучавший как-то странно, по-новому. – Или мы умерли и попали в Эльгин рай, или мы оба совершили нечто особенное. Кажется, меня устраивают оба варианта, раз уж мы здесь вдвоем.

Она перевела взгляд на него.

Человеческое, прежнее лицо, изборожденное усталыми морщинами: бледный шрам на щеке – ее ошибка, с которой все началось; левая глазница пуста, а правый, синий глаз смотрит внимательно, почти не мигая. Он остался собой – и сделался другим, потому что теперь у него были крылья и острые когти.

Но он рядом…

Она протянула ему правую руку, и он, чуть помедлив, осторожно взял ее ладонь в свою; они помогли друг другу подняться. Вокруг было тихо, но ощущалось чье-то присутствие – чей-то тяжелый взгляд со всех сторон. Такое они и раньше испытывали. Так смотрели фрегаты.

– Я не хотел ее трогать, пока ты не проснешься, – сказал Кристобаль, кивком указывая в сторону. Эсме посмотрела туда и увидела большую белую книгу, которая лежала на полу. – Посмотрим? Мне бы хотелось узнать конец истории.

Небесный корабль. Шестнадцатая птица. Хозяин Сундука.

В груди болезненно кольнуло, но Эсме ничего не сказала, лишь кивнула. Они подошли к Книге, и та сразу же раскрылась. Все было именно так, как рассказывал Кристобаль: на белой странице начали проступать черные линии, которые постепенно сложились в рисунок, и рисунок ожил.

Высокая красивая женщина в сопровождении слуг идет по пристани; люди почтительно и со страхом кланяются ей. Она останавливается, жестом подзывает к себе одного из согнувшихся в поклоне, и тот, не разгибаясь, подходит ближе. Незнакомка – Эсме решила пока что называть героев истории так же, как и Кристобаль в своем сне, – ничего ему не говорит, а берет за плечо и вынуждает выпрямить спину. Он глядит на свою госпожу с явным недоверием, но повинуется. Выпрямившись, он оказывается почти таким же высоким, как она, и, следуя ее новому жесту, занимает место в свите.

– Что бы это значило? – пробормотал Кристобаль, не отрывая взгляда от рисунка. Взмах крыльев – и страница перевернулась.

У Эсме перехватило дыхание – ей показалось, что она видит на новом рисунке себя. Помещение, в котором находилась Незнакомка, определенно было портовым складом, и на полу, на рваной подстилке, лежал раненый или больной рабочий. Он был не гроганом, а человеком, но в остальном сходство оказалось поразительным. Даже докеры, столпившиеся вокруг целительницы, словно были одеты не в штаны и рубахи, а в шкуры.

Вокруг целительницы?..

– Что она делает? – ахнула Эсме. – Ты видишь, что она делает?!

Руки Незнакомки лежали на груди докера. Они были окружены штрихами, которые, вероятно, означали свечение, хорошо знакомое им обоим. Она была целительницей, и она была магусом; одно с другим не сочеталось, поскольку, как всем хорошо известно, среди чистокровных магусов никогда не встречаются целители.

– Эльга-Заступница, – сказал Кристобаль, стискивая ее руку. Его интонация заставила Эсме на мгновение отвести взгляд от книги. Они посмотрели друг на друга. – Эльга-Заступница, – повторил Кристобаль чуть увереннее, чем прежде. – Это она, Эсме. Та, чьим именем мы все клянемся. Она была настоящей и жила среди магусов как равная им.

Эсме покачала головой, не в силах поверить в его слова, но понимая, что он, скорее всего, прав. Узел истории сплетался все туже, в нем появлялись новые нити: Эльга была воспитанницей ворона, женой буревестника, а любила феникса и феникс любил ее. Еще одна нить маячила где-то на самом краю поля зрения. У Эсме вновь кольнуло в груди, и она вспомнила про сундук, Хозяина и бутылку. Про птицу, которая оказалась тем, что ей было нужно.

– Шестнадцатая птица, Кристобаль, – сказала она, указывая пальцем на изображение Эльги. – Я видела ее… там, где побывала. Это… я не знаю, как такое возможно, но…

– История еще не закончилась, – сказал он. – Смотри.

Рисунки стали быстро сменять друг друга. Эльга все чаще появлялась среди простолюдинов, детей земли. Она не страшилась ходить среди них одна, она исцеляла их болезни и раны прикосновением руки, и они не причиняли ей вреда, но берегли ее и окружали таким искренним почтением, о котором никто другой из магусов даже мечтать не мог. Но Эльга не только исцеляла. Она учила людей, и постепенно рыбацкие хибары вокруг ее замка превратились в добротные дома, у берега выросли причалы, рядом с которыми покачивались на волнах маленькие лодки. Они не все понимали из того, что показывала белая книга: например, один раз они увидели, как двое детей земли поссорились и один, достав из-за пояса предмет слишком мелкий, чтобы как следует его рассмотреть, что-то сделал с другим, не прикасаясь к нему, – и тот упал замертво. Через секунду появилась Эльга и кинулась к упавшему, но ничем не сумела ему помочь. Обладатель загадочного предмета подполз к ней на коленях, однако она даже не посмотрела в его сторону.

А потом они увидели еще более странную картину: одна из лодок у причала отошла от берега и… взлетела. Она поднялась в облака, превратившись в малое подобие корабля Небесных детей, и спокойно уплыла за верхний край страницы.

Внезапное понимание было подобно ожогу.

– Не позволяйте им оседлать ветер, – сказал Кристобаль. – Ибо умчатся они так далеко, что вы не сумеете угнаться следом. Так вот в чем дело… Людям нельзя было отдавать фрегаты, которые в то время умели летать. Все, а не только «Утренняя звезда».

– «Видеть сокрытое» – это целительский дар? – растерянно проговорила Эсме и тотчас возразила себе: – Нет, это знания. Она обучала земных детей, рассказывала им то, чего они не должны были знать. А огонь…

– Это звездный огонь, – закончил за нее Кристобаль. – Вот и он, смотри.

Разросшийся город обзавелся высокой стеной, на которой виднелись узнаваемые очертания пушек. По морю и по воздуху к городу шли корабли, но, когда они были уже близко, пушки вдруг плюнули огнем, и два корабля из пяти взорвались, а остальные замерли на месте. На стене рядом с пушками были люди, но Эльги среди них не оказалось. И вообще они выглядели как дети земли, а не магусы. Дети земли, получившие в свое распоряжение мощное оружие и не преминувшие его использовать против захватчиков, явившихся с неба.

А потом появился маленький кораблик, который, с неимоверной скоростью пролетев над стеной, опустился во дворе замка Эльги, и она сама вышла навстречу тому, кто столь необычным способом явился к ней в гости. Из корабля вышел Человек-с-тенью, Феникс, и на этот раз они кинулись друг другу в объятия со страстью, уничтожившей последние сомнения в их чувствах.

На следующей странице Эсме и Кристобаль сначала увидели беспорядочную мешанину линий, однако стоило приглядеться, как сквозь хаос стали проступать образы, начертанные скупо, но вполне понятно. Падающие с неба корабли; дымящиеся развалины какого-то дома; труп с раной в груди, много трупов… Это война, поняла Эсме. Эльга дала земным детям оружие, и они его применили. Она хотела сделать их жизнь лучше, но в итоге получила море огня и реки крови. Эсме догадывалась, что и это не все.

Новый рисунок показал им зал, до боли похожий на тот, где Дух Закона признал Кристобаля Фейру невиновным в убийстве Лейста Крейна. Только здесь присутствовали пятнадцать судей. Главный – тот, что сидел посередине, – облачен во все черное словно ворон. Он и был Вороном – тем самым Капитаном Вороном из легенды, переведенной Ризель.

«Шел год седьмой от Великого пришествия, и тогда собрались все небесные люди. Первым говорил Капитан Ворон…»

– Прошло не семь лет, а, скорее, семьдесят, – проговорил Кристобаль. Его лицо сильно побледнело, крылья носа дрожали от напряжения. – Или все семьсот? Небесные дети собрались, чтобы понять, кто виновен в их бедах.

Нарисованный Капитан Ворон что-то говорил, и его внимательно слушали. Толпа зрителей была безлика, поэтому Эсме пригляделась к «судьям» и без труда обнаружила среди них Феникса. Он один смотрел не на Ворона, а куда-то в сторону. Эльги в зале не было.

– Кто же нарушил запреты? – тихо сказал Кристобаль, словно озвучивая немой рисунок. – Кто позволил простолюдинам поумнеть, дал им оружие и научил пользоваться кораблями? Кто совершил все те проступки, которые предсказывал Буревестник? И почему, раз уж все они были предсказаны, никто не сделал ничего, чтобы их предотвратить?

– Было, – сказала Эсме. – Эльгу подбросили Ворону; значит, с ее семьей, с кланом Шестнадцатой птицы, произошло что-то… страшное. Он ее почему-то пожалел и принял. Он вырастил ее как свою дочь. И, кажется, он ее по-настоящему любил.

Кристобаль задумчиво кивнул:

– Ты права. Любил. И поэтому позволил другому взять на себя ее вину.

Нарисованный Феникс встал и что-то сказал. Сидевшие рядом отстранились от него, потом вскочили. Его крылья распахнулись, но, когда поднялся Капитан Ворон, они вновь сложились, и взявший на себя чужую вину беспрекословно позволил связать себе руки и завязать глаза. Потом они увидели, как его заводят в трюм огромного корабля, тот поднимается в воздух – и страница побелела, а книга закрылась.

Точнее, ее закрыла детская рука – белая, словно оживший мрамор. Белый мальчик обратил к ним слепые глаза: его лицо казалось умиротворенным лицом статуи, но чувство, которое от него исходило, вовсе не было умиротворением. Он чего-то от них ждал, он чего-то хотел, но не мог объяснить. Они должны были что-то понять?..

– Феникса казнили за преступление Эльги, – сказал Кристобаль, пристально глядя на белого мальчика. – А потом она умерла… от тоски? От какой-то болезни? Покончила с собой? Мы ведь еще не все узнали, да?

Мальчик молча выпрямился и протянул им руки.

– Этот жест мне знаком, – тихо проговорила Эсме, тоже протягивая руку и глядя на Кристобаля. – Кажется, у нас нет другого выхода.

Кристобаль снова кивнул:

– Сорок лет был навигатором, но никогда не был ничьим матросом. Что ж, пора и это попробовать…

И он последовал ее примеру.

В тот момент, когда белый мальчик принял их в свою команду, все вокруг изменилось. Почерневшие стены раздались, каюта стала огромной и неестественно чистой. Ее залил слепящий свет, взявшийся неизвестно откуда. Книга исчезла. Мальчик тоже исчез. Вместо него перед Кристобалем и Эсме стоял высокий мужчина в темно-синем костюме строгого покроя и явно военного стиля. Тонкие, но жесткие черты красивого бесстрастного лица не слишком напоминали черты Кристобаля, но между ними ощущалось фамильное сходство. Черные волосы с легкой проседью были собраны в хвост. Глаза внимательно глядели из-под густых бровей.

– Матрос из тебя вышел бы никудышный, – сказал незнакомец ровным голосом, без тени иронии. – Впрочем, ты мне нужен не для этого. Нам надо торопиться.

– Куда торопиться? – растерянно спросил Кристобаль. – И почему? Пожалуйста, объясни для начала, что происходит, раз уж мы теперь можем разговаривать по-настоящему, а не через рисунки в несуществующих книгах. Ты бы хоть назвался.

– Имя… – По лицу магуса пробежала тень. – Мое имя сгорело вместе с большей частью меня. Называйте, как хотите – Фениксом, Капитаном или как-то еще. Это не имеет значения. Она скоро будет здесь – у нас осталось совсем мало времени.

– Она? – тихо спросила Эсме. – Эльга?

Капитан повернулся к ней и спокойным, почти равнодушным голосом произнес:

– «Утренняя звезда». «Утренняя звезда», которую вы призвали, когда собрали и кровью запустили артефакт, ошибочно названный компасом. Он не компас, а… скажем так, маяк. Или даже ключ. Вы засунули его в замок и повернули. Теперь она идет к вам. – Он взмахнул рукой – и стены белой каюты растаяли: за ними виднелось море, бескрайнее и величественное. Далеко на горизонте маячило что-то темное – вероятно, земля. – И только вы можете ее остановить.

* * *

Когда Капитан сказал, что маяк они запустили кровью, Кристобаль почувствовал внезапный зуд в ладони – той самой, которую «компас», будучи собранным, ободрал до живого мяса. Он посмотрел на нее и ничего не увидел, но зато ощутил что-то вроде бестелесной нити, тянущейся от него вперед, к темнеющей на горизонте точке.

Мысль, что он все-таки увидит «Утреннюю звезду», которую так долго искал, не принесла радости. Он вдруг понял, что не может точно определить, сколько времени прошло с того момента, как маленький обреченный флот вышел из росмерской гавани. Несколько часов или несколько дней? Они оба слишком сильно изменились, чтобы полагаться на телесные ощущения. А еще он понял, что вот-вот окончательно запутается в снах и загадочных видениях.

– Ты боишься, – заметил Капитан, не глядя в его сторону. Он смотрел вперед, прищурив глаза. – Ты взял на поводок птицу-в-пламени, а теперь боишься. Жаль, если ты не подойдешь. Другого шанса не будет, потому что ты последний из моего рода.

– Не подойду для чего? – тихо спросил Кристобаль.

Капитан молчал достаточно долго, чтобы темная точка выросла в несколько раз. Это был, по всей видимости, достаточно большой остров; уже не оставалось сомнений в том, что Белый Фрегат направляется именно туда.

– Я так устал… – сказал Капитан. Впервые в его голосе мелькнул хоть какой-то намек на обычное человеческое чувство, и этим чувством оказалась тоска. – Если бы я знал заранее, что буду тысячелетиями бороздить океан в одиночестве, прикованный к собственному кораблю, то мог бы и не сдержать слова. – Он повернулся к Эсме и посмотрел на нее, задумчиво склонив голову набок. – Альцион. Ее звали Эльга Альцион. Последняя из клана Зимородка, о котором тогдашняя Цапля заставила всех магусов забыть из-за их чрезмерной любви к детям суши. Она в одиночку повторила все то, что однажды попытались сделать ее соплеменники, – и с гораздо большим успехом. Ты на нее очень похожа и внешне, и своей… силой. Хозяин Сундука лишь дважды покорялся целителям после того, как вороны его пленили и заставили служить своим собратьям-зимородкам.

Эсме смутилась и покраснела.

Хозяин Сундука? Кристобаль понял, что так и не расспросил ее о том, что с ней произошло.

– Меня бросили в огонь, – продолжил Капитан, вновь устремив взгляд на приближающийся остров. – Они поняли, что побеждают взбунтовавшихся детей земли, и решили, что настал момент отыскать и наказать того отступника, который стал всему причиной, – того, кто дал неразумным червякам оружие и научил их пользоваться звездным огнем. Когда поиски завели их слишком далеко, я понял, что они вот-вот узнают правду, и… – Он вздохнул и ненадолго замолчал. – Они бросили меня в огонь – в огненное сердце «Утренней звезды». Иным из них эта идея показалась разумной и даже… элегантной. Однако все забыли о важном отличии фениксов от других магусов: они носят своего покровителя внутри, с собой. Птица-в-пламени не дала мне сгореть до конца, и мы вместе с ней влились в огненную кровь «Утренней звезды», проникли в ее сердце, в ее главное средоточие разума – повсюду. Я не мог стать ею, она слишком огромна, однако мне хватило нескольких секунд, чтобы сделать то, что я хотел. – Он улыбнулся. – Я заставил ее упасть с неба и направил в воду. В самую глубокую яму, какую только смог отыскать на океанском дне. А следом за ней туда же отправились все ее летающие дети, и магусы потеряли свои крылья.

Остров быстро увеличивался в размерах. Кристобаль вдруг вспомнил, как медленно и величаво всегда двигался Белый Фрегат, пригляделся и удивленно вскинул бровь. Нет, не может быть! Но…

Не они шли к острову, а остров все быстрее двигался им навстречу.

И он был заметно больше, чем показалось вначале.

– Там, внизу, она восстановила контроль, – продолжил Капитан. – Она могла бы раздавить то, что осталось от меня, словно блоху, но не сделала этого. Она обладает собственным разумом, хотя этот разум даже отдаленно не похож на человеческий. Она иначе чувствует, иначе мыслит, и я хотел бы когда-нибудь понять, почему ее сородичи вдруг покорились людям, – ведь наши силы нельзя сравнить… Так вот, она не стала уничтожать меня, а изучила. Узнала все, что я знал, посмотрела на жизнь моими глазами. От нее нельзя было ничего скрыть, а я и не пытался – наоборот, я открылся ей, я умолял ее выслушать и понять меня.

– И что же произошло? – спросил Кристобаль, глядя на остров. Глаз слезился от напряжения, но все же он продолжал пристально всматриваться в переднюю часть того, что приближалось к ним. В самом ли деле он увидел там то, что увидел? – Она поняла?

Капитан взмахнул рукой, словно ему не хватало слов:

– Я не сразу осознал, насколько хорошо она меня поняла. Трудно удержаться на грани безумия, когда утром ты был магусом, в полдень превратился в горстку пепла и одинокую искру посреди пламенной реки, а к вечеру вдруг стал… – Он ткнул пальцем куда-то вниз. – …Этим.

Узы, связывающие Кристобаля с Белым Фрегатом, натянулись, словно струны гитары. Он остро ощутил, что стоит на палубе корабля, которому больше трех тысяч лет и которым управляет призрак, пусть и кажущийся сейчас обычным магусом. «Это не конец истории, – подумал он. – Это не конец, а только начало».

– Три тысячи лет ее дети помогали живущим в этом мире, не делая различий между людьми и магусами, потому что она так решила, вняв моим просьбам и словам Эльги, – сказал Капитан. – Я наблюдал. Я чувствовал то, что чувствовали они, я слышал голос каждого разумного существа, когда-либо связывавшего себя с фрегатом. Но однажды одно такое существо решило, что ему нужен не один фрегат, а много. Очень много. Все больше и больше. Она почувствовала, как ее детей одного за другим забирают у нее, лишают разума и свободы воли, и ей это не понравилось. Хотите увидеть, как она ответила на это?

Не успев сказать «да» или «нет», они увидели то, о чем он говорил.

Они увидели… Кааму. В городе-на-воде приближался вечер, и жизнь шла своим чередом: сторожевые фрегаты охраняли вход в гавань, у причалов стояли несколько торговых кораблей, вереница грузчиков таскала какие-то мешки и ящики. Не считая бурной деятельности в порту, город будто накрыло мягким покрывалом умиротворения и спокойствия. Словно король не покинул его, отправившись на войну; словно война не могла вот-вот прийти к самому порогу. Ничто не тревожило каамцев.

А потом один из сторожевых фрегатов покачнулся, хоть погода и была безветренной, и раздались встревоженные крики. Перспектива сменилась: теперь Эсме и Кристобаль оказались ближе к этому кораблю и увидели, как по его правому борту карабкается хорошо знакомая им тварь – собрат безымянного монстра, встреченного по пути к острову Зеленого великана, и глубинного ужаса, поселившегося в окрестностях Эверры и уничтожавшего корабли один за другим. Этот был крупнее, но в остальном выглядел так же и с поразительной скоростью отращивал все новые и новые щупальца, хотя их и так уже насчитывался не один десяток. Крики стали громче, и теперь они раздавались с других фрегатов, подвергшихся атаке таких же существ.

Подлинный ужас охватил Кристобаля и Эсме, когда они увидели, как твари выбираются из воды на причалы, явно нацелившись на дома и людей. На суше они передвигались без свойственного всем морским существам изящества, но зато неумолимо, как падающие с горного склона валуны. Деревянные постройки в порту ломались и рассыпались под ударами их многочисленных щупалец, словно были сделаны из бумаги и соломы, и паника охватила весь город со скоростью лесного пожара.

Каама исчезла, и они увидели Лейстес. А потом Облачный город, Ниэмар, Тейравен, Ламар, Эверру и множество других незнакомых городов в самых разных частях мира, где происходило в точности то же самое. Лишь когда Эсме в ужасе закричала «Хватит!», парад разрушений прекратился, и они вернулись на Белый Фрегат.

– Как это остановить? – хриплым голосом спросил Кристобаль.

Капитан пожал плечами:

– Остановить пожирателей может лишь та, кто произвела их на свет.

– Почему она мстит так извращенно? Люди, которые сейчас погибают, не имеют ничего общего с Аматейном и его черными фрегатами. Может быть, они даже пострадали от него! Так зачем же их убивать, если они не виноваты?

– Ты просто не знаешь, как все устроено, – сказал Капитан. – Она не сейчас начала рождать пожирателей вместе с фрегатами – она это делала всегда, испокон веков. Когда ты узнал, в кого в конце концов превращаются живые корабли, тебе не пришло в голову, что кархадонов в океане как-то маловато? За три тысячи лет очень многие фрегаты, исчерпав желание служить, сменили облик, и, по идее, моря должны кишеть этими опасными тварями. Но не кишат. Почему?

– Их убивают кракены. Мерры. Да хоть крабы Великого Шторма. При чем тут это?

– Притом что каждому кархадону суждено в конце концов встретиться с собственным, особенным пожирателем. С глубинным ужасом, с безымянной тварью. Они ищут друг друга в океане, а когда находят – уничтожают. Какая-то часть их сути возвращается к ней, чтобы родиться вновь. Такой вот цикл – она сама его придумала, и не нам с тобой судить, что в нем хорошо, а что не очень. Лучше подумай вот о чем: на каждый фрегат, погубленный Аматейном, осталось по одному пожирателю. Существу, которое может только убивать, разрушать. Сперва они искали свои фрегаты, рыскали повсюду, повинуясь единственному инстинкту. Потом начали нападать на любые корабли, но это ничего не решило. И теперь они злы, они очень-очень злы и сбиты с толку. Она могла бы их отозвать, но, боюсь, не станет этого делать. – Помедлив, Капитан прибавил: – А еще их очень много.

Кристобаль и Эсме переглянулись, охваченные ужасом и растерянностью. Между тем их собственная судьба приближалась. Еще совсем недавно они считали Белый Фрегат самым большим кораблем на свете, однако по сравнению с тем существом, которое сейчас надвигалось на них, он был словно малек фрегата рядом с ним самим. Громадное тело этой твари покрывали броневые пластины, на каждой из которых «Невеста ветра» поместилась бы, как на тарелке. Плавников они не видели и лишь приблизительно могли угадать, где на удлиненной морде располагаются глаза, прикрытые бронированными веками. «Утренняя звезда» была поразительно уродлива и совсем не походила на небесный фрегат в облаках.

Но все дороги вели к ней.

– Откуда взялся компас, или маяк, или… как его там? – спросил Кристобаль, сжимая правую руку в кулак. Ладонь зудела нестерпимо. – Кто его разделил на три части?

– Эльга, – спокойно ответил Капитан. – Он принадлежал мне и предназначался для того, чтобы обеспечить доступ к «Утренней звезде». Я был… скажем так, старшим помощником Ворона и одновременно тем, для кого в вашем языке нет нужного слова. Я отвечал за то, чтобы она летала, а Ворон решал, куда именно. Когда случилось то, что случилось, Эльга решила спрятать компас… маяк… ключ и сделала это так, как считала нужным. Я вспомнил о ключе, когда понял, как «Звезда» ответила на действия Аматейна, и решил, что пора кому-то его найти.

– Мне, – сказал Кристобаль. – Ты решил, что мне пора его найти, потому что я последний в роду.

Капитан молча кивнул.

– И что же я должен сделать сейчас?

– У тебя есть преимущество: в отличие от меня ты пока еще жив. В каком-то смысле. Это означает, что ты можешь – по крайней мере, теоретически – ею управлять, как когда-то управлял я. Если ты прикажешь ей отозвать безымянных тварей, она послушается. Ты сможешь приказать ей что угодно – она послушается. Но сначала ты должен стать ее хозяином.

– А если у меня не получится?

Призрак пожал плечами.

– Ваши жизни, – сказал он ровным голосом, – против всех жизней мира. Ты правда думаешь, что у меня – или у тебя – есть выбор?

Эсме взяла Кристобаля за руку, и в ее глазах он увидел ответ на свой незаданный вопрос. Это его не удивило – чего еще ждать от той, у кого в крови клятва Эльги? В прямом и переносном смысле. Он и сам понимал, что выбора нет. Просто после видений, начавшихся в брюхе Белого Фрегата, двенадцатилетний мальчишка в его душе ожил и совсем не хотел умирать по-настоящему.

– Ну давай, – сказал он. – Посмотрим, что я смогу сделать.

«Утренняя звезда» распахнула пасть и проглотила маленький белый кораблик.

Она встретила его песней.

Это был один из хорошо знакомых мотивов – тот самый, что раздавался по ночам, когда все спали, и только недремлющая «Невеста ветра» разделяла с ним бессонницу. Первое время он думал, что сойдет с ума, а потом привык. В конце концов, другого способа вспомнить одну из любимых песен матери у него не было.

Теперь она ему пела в темноте, и он почувствовал, как возвращается чувство направления, утраченное вместе с фрегатом. Внутри него снова появилась стрелка, которая теперь указывала не строго на север, а туда, где нужно было искать Ее.

Он рванулся вперед, но вспомнил, что явился сюда не один. В этом странном месте невозможно было полагаться на обычные чувства – пусть даже ни он, ни Эсме уже никак не могли себя назвать обычными, – и даже нельзя было точно определить, есть ли у него тело. Он помнил, как Белый Фрегат вошел в пасть «Утренней звезды», словно в огромную пещеру, а потом челюсти захлопнулись и пала тьма. Во тьме слышалась песня.

Он обнял Эсме – не руками, но собой, всей своей сутью – и повлек за собой. Он чувствовал ее решимость, к которой примешивался страх; он знал, что первое вскоре одержит верх над вторым.

Ведь у них и впрямь не было другого выхода.

И песня звала туда, где…

…На балконе сидела женщина в плетеном кресле. Она куталась в зеленый плед, смотрела на бурное море и негромко напевала себе под нос. Она была именно такой, какой он ее помнил, и это его обрадовало, потому что все шрамы на его теле, вместе взятые, ничего не значили в сравнении со шрамами в его душе. Значит, он все же сумел сохранить ее образ, пронести сквозь долгие годы.

Она встала – высокая темноволосая женщина с бледной кожей и лучистыми зелеными глазами. Она была невероятно красивой даже по меркам магусов, а человека могла повергнуть в трепет одним своим видом. Он когда-то втайне считал ее богиней и сейчас едва сдержался, чтобы не кинуться на колени.

– Кристобаль, мой мальчик, – сказала она, улыбаясь и протягивая руки ему навстречу. – Я так по тебе соскучилась!

Он шагнул вперед и превратился в двенадцатилетнего подростка, который однажды утром покинул родной дом, чтобы никогда не вернуться. Даже много лет спустя, после того, как все поверили, что клан Фейра уничтожен и никогда не возродится из пепла, он не мог попасть в Алый замок неузнанным, под другим именем, потому что самого замка не осталось, как и Замковой скалы. Узнав о том, что случилось в Облачном городе, леди Мария запаслась провизией и сожгла единственный мост, связывавший Скалу с Большой землей; вместе с тридцатью слугами, среди которых, как потом рассказывали, особо отличился Госс, она держала оборону на протяжении восьми месяцев, доказав, что легенды о неприступной обители Пламенного семейства вовсе не были легендами.

Как рассказывала единственная служанка, выжившая после этой осады, однажды леди Мария спустилась в подвал Алого замка, куда могли входить только члены семейства, и через несколько минут раздался страшный грохот. Еще через минуту началось землетрясение, и на глазах у потрясенных моряков, наблюдавших за происходящим с кораблей, которые окружили мятежное гнездо со всех сторон, рухнул сам замок, а потом скала раскололась на три части и ушла под воду. Мощная волна едва не потопила фрегаты, расположившиеся ближе остальных. Служанку вынесло на берег этой же волной, а остальные сгинули без следа, включая и саму Марию Фейра.

Он почувствовал ее смерть, конечно.

Но теперь она была рядом, и его сердце колотилось от счастья, а минувшие годы исчезали легко, словно пепел, летящий по ветру. Он хотел бы оставаться на этом балконе целую вечность. Отчего бы и нет? Ведь леди Мария была богиней, а способности богинь безграничны.

Что-то попало ему в левый глаз, тот начал слезиться все сильней и сильней, а вместе с ним заслезился и правый. Кристобаль зажмурился и оказался в темноте, где по-прежнему звучала знакомая песня, только вот беспрестанно повторяющийся мотив показался ему каким-то… неживым. Прекрасным, как искусное творение ласточки, но холодным и даже острым как нож.

– Я всего лишь магус, – сказал он и невольно удивился, что может говорить, хотя и не ощущает своего тела. – Тебе не трудно обмануть мои ощущения и даже мой разум. Но пока мы тратим время на игры, где-то гибнут люди и магусы – те самые, которых ты хотела защитить три тысячи лет назад. Жизни невинных – слишком большая плата за чью-то ошибку…

Поначалу ответом ему была лишь песня, а потом она прервалась.

– В самом деле? – спросила леди Мария своим мелодичным голосом, сводящим с ума. – Ты и правда так считаешь?

Она рассмеялась, а потом Кристобаль почувствовал на лице горячий ветер, под ногами – камень мостовой – и открыл глаза. Он дышал хрипло и сбивчиво; сердце колотилось в груди. Вокруг была площадь, заполненная взбудораженными людьми; в нескольких шагах от него какой-то толстяк глядел куда-то, потрясая кулаками, и не замечал, что шустрый мальчишка-оборванец вытаскивает у него из кармана кошелек. Там, куда он смотрел, стоял высокий помост. На помосте только что казнили молодую женщину – изменницу из клана предателей, которая много лет вместе с сообщниками распространяла крамольные книги и даже осмелилась открыть книжную лавку с изображением совы. А эту мудрую птицу многие связывали прежде всего с семейством, чье имя было вычеркнуто из списка небесных кланов. Ее узнали. Ее схватили. Он так спешил на помощь, но опоздал…

То, что случилось потом, сводило его с ума много лет, но он не позволял себе ничего забывать. Те, кому повезло не пойти в тот день на площадь, рассказывали про море ревущего огня, но все было не так. Он призвал в тот раз не огонь, а свет – яркий, чистый. В этом свете люди превратились в статуи из пепла, которые потом развеяло ветром. Этот пепел еще долго летал по всему Лэйфиру.

Он снова оказался на балконе, рядом с матерью. Леди Мария смотрела на него укоризненно – так, как когда он разбивал вазу или что-нибудь портил. Она была настоящей – он это чувствовал, – и в то же самое время была давным-давно мертва. Теперь он понимал, что случилось: она не выдержала растущей мощи… как Капитан называл это существо?.. Птицы-в-пламени. Мария оказалась слабее, чем ее считали.

– Я виноват, – медленно проговорил он. – И готов понести любое наказание за то, что сделал. Но ты… ты ведь еще можешь все исправить.

– Я не хочу тебя наказывать. – Она сморщила нос. – Точнее, не хочу наказывать одного тебя. Вы, люди, очень сложные существа, которые могут только ломать, но никогда не пытаются исправить. Я сделала то, о чем меня попросили, – я создала для вас корабли, наделенные разумом, способные испытывать отвращение к насилию хотя бы в той его форме, что имеет наиболее далекоидущие последствия. Вы стали искать способ, чтобы обойти это ограничение, и нашли его! Да, вам понадобилось три тысячи лет, но что значит этот срок для меня? Я помню время, когда этого мира еще не существовало. Я буду жить, когда от него не останется даже пепла. Тебе меня не переубедить.

Он вспомнил, как глубинный ужас крушил дома в Кааме, и подумал о тех, кто остался в Росмере и других городах, которые им довелось посетить в этом долгом и странном путешествии. Ризель и Амари. Лайра Арлини. Марлин Краффтер. Гарон. Скодри и его семья. Мара, кем бы она ни была на самом деле. Лейла. Десятки, сотни людей и магусов. Даже если к кому-то из них пока не пришли такие же твари, – это лишь вопрос времени. Капитан прав: флот Аматейна огромен, а это значит, что глубинных ужасов получилось много, и их аппетиты растут.

Если он ничего не придумает…

«Ты можешь ей приказать, – сказал в его голове Капитан. – По праву крови. Она будет сопротивляться, но потом послушается тебя».

«И чего я этим добьюсь? Только снова все испорчу».

Он посмотрел на свои руки – руки двенадцатилетнего мальчишки – и сжал кулаки. Это не его тело. Он стал другим, он давно сбросил эту шкуру и сейчас носит другую – грубее, толще, покрытую шрамами – большей частью изнутри. Он многое потерял, но многое приобрел.

Его ладони разжались, превратившись в когтистые лапы феникса; он посмотрел на мать уцелевшим глазом, и лицо леди Марии на мгновение сделалось скорбным. Она не играла в человеческие чувства – наоборот, она пыталась их спрятать. В его душе сверкнула искра надежды.

Он оглянулся и увидел Эсме. Целительницы до сих пор не было на балконе – вероятно, пока он оставался в облике ребенка, ей не находилось места в их общей с матерью реальности. Хотя, судя по выражению лица, она все видела и слышала.

– Когда я стал навигатором, – сказал он, – мой первый учитель сказал мне: «Не слушай того, кто станет болтать, будто бы фрегат – всего лишь придаток к хозяину, заполняющий те его части, где пустота. Фрегат живой и обладает собственным нравом, с которым временами не просто совладать».

– Тако, – леди Мария улыбнулась. – Мудрый старый осьминог.

– Выходит, он для тебя ценен?

– Он не магус и не человек, – сказала Мать. – Возможно, как раз очарованным я и отдам этот мир – он им подходит куда больше, чем детям неба и суши.

– Так вот, он не уставал повторять, что у каждого корабля есть свой характер. И я со временем понял еще кое-что – у них есть и душа. Они способны любить и ненавидеть. То, как они появлялись на свет, оставалось для всех загадкой, и для меня тоже, но я привык считать, что, каким бы способом это ни происходило, причиной всему была любовь.

Мать внимательно наблюдала за ним, прищурив глаза. Он понял, что смог ее заинтересовать, и осознал, что теперь следует проявлять особую осторожность, чтобы не испортить то, чего удалось добиться.

– Ты же ценишь любовь, верно?

– Да, – сказала она. – Я пробудилась из-за того, что двое влюбленных были навсегда разлучены и один из них оказался в моей власти. Я вижу вас обоих – я чувствую, что вы стали их отражениями, и это, возможно, было кем-то предначертано. Я сохраню вас, и в новом мире вы…

– Нет, постой! – перебил Кристобаль. – Дело не в этом. Дело в том, что те двое не просто любили друг друга – они хотели исправить то, что сломано. Они хотели исправить мир. И ты пробудилась не только из-за любви, а еще и потому, что Феникс… Капитан… тот, кто стал частью тебя… А ведь он никого не винит в том, что с ним сделали. Он знает, что люди и магусы способны ошибаться – но способны и исправлять ошибки.

«Это очень верно подмечено».

Мать опустилась в кресло и прикрыла глаза рукой. Кристобаль подошел к Эсме – рядом с ней он чувствовал себя увереннее, будто само присутствие целительницы отгоняло прочь его сомнения и страх. Вместе они приблизились к ограждению балкона, и, к своему величайшему удивлению, Кристобаль увидел совсем не тот пейзаж, который ожидал увидеть. Вместо Алой бухты там была Росмерская гавань, которую покидали восемнадцать кораблей. Восемнадцать?! Откуда? Он растерянно нахмурился. Довольно далеко от гавани – он понимал, что в реальном мире ничего не увидел бы на таком расстоянии, – стояли в боевом порядке двадцать восемь черных фрегатов. Восемнадцать против двадцати восьми – это куда лучший расклад, чем пятнадцать против пятидесяти, особенно если учесть, что

третьего флагмана у черных явно нет и что они сами еще не вполне пришли в себя после сражения накануне. Кто же решился повторить его выходку и подставить шею под ремору, не говоря уже о том, что Вира Корвисс умерла, а никто другой не знает, как обращаться с этими странными рыбами? Впрочем, за помощь наверняка стоило благодарить Айлантри…

– То, что я вижу, происходит прямо сейчас?

– Да, – ответила Мать.

– А ты не могла бы…

Он даже не успел договорить, как оказался внутри одного из росмерских фрегатов и почувствовал разум, который ими управлял. Разум не Феникса, но все-таки напоминающий огонь – яростный, отчаянный, неутомимый. Он был ему хорошо знаком.

«Ты молодец, Амари, – подумал Кристобаль, зная, что молодой магус его не услышит. – Удачи тебе, мой стойкий юнга».

В следующую секунду Мать перебросила его сознание в один из черных фрегатов, дав сполна почувствовать тот леденящий холод, который он вскользь ощутил в Кааме, оказавшись рядом с мертвым кораблем. Потом она погрузила его в другой черный фрегат, идущий к Росмеру в сопровождении еще сорока таких же кораблей, во главе с новым флагманом. Вскоре вновь прибывших должны были заметить с вершины одной из сторожевых башен.

Амари и его восемнадцать фрегатов были обречены, вместе со всем городом.

Не дожидаясь Матери, Кристобаль сам потянулся к разуму, который управлял жуткой эскадрой. Этот разум был остер и холоден словно нож. Сейчас он нацелился на Росмер, но желал заполучить весь мир без остатка. Он понятия

не имел, что уже погубил этот самый мир. Жажда власти ослепила его…

И внезапно, сгорая от гнева, Кристобаль испытал ощущения, схожие с теми, которыми его совсем недавно наделяла «Невеста ветра». Он вновь осознавал, где находится, хотя и не воспринимал собственное тело как нечто объемное. Он был частицей размером с острие иглы, но эта частица без труда воспринимала окружающий морской простор, чувствовала течения, глубины и даже ветра, причем намного отчетливее, чем раньше. И еще где-то поблизости… в глубинах… дремали существа, о чьем присутствии люди и магусы на борту черных фрегатов даже не догадывались.

Кристобаль нырнул, отыскал одно из этих существ и влетел прямиком ему в голову. Громадный кракен тотчас же очнулся и поплыл к поверхности, сердито взмахивая щупальцами. Его собрат чуть меньшего размера потянулся следом, как отражение в искаженном зеркале. Кристобаль навестил и его тусклый разум, распалил гнев и желание кого-нибудь разорвать на части – и совсем скоро строй черных фрегатов нарушился: два корабля посреди него столкнулись с морскими чудовищами.

Отрешившись от схватки, Кристобаль вновь сосредоточился на своих ощущениях, пытаясь обнаружить еще что-нибудь полезное – хотя бы новую парочку кракенов. Но других монстров в глубинах не нашлось. Зато сама вода делалась все более странной по мере того, как он напрягал свои новые чувства.

Она… перестала быть водой.

Его окружали неустанно движущиеся потоки частиц, причем он мог при желании рассмотреть каждую из них по отдельности, но быстро понял, что этого не следует делать, – чем сильнее он сосредоточивался на чем-то мелком, тем значительнее искажалось течение времени, и минута легко могла превратиться в час. А если… нырнуть в один из этих потоков? Поколебавшись, Кристобаль так и сделал, и сперва течение обожгло его ледяным холодом. Холод вернул воспоминания о телесности, с которыми нахлынула паника: он тонет! Он погибает! Пришлось собрать всю волю, чтобы внушить себе иное.

Он не магус, а бесконечно малая точка посреди океана.

Он не утонет, потому что не нуждается в воздухе.

Он, скорее всего, уже мертв.

Но это неважно.

Оставаясь частицей в потоке, Кристобаль продолжал воспринимать окружающую действительность – другие течения, рельеф и даже плотность, соленость и прочие качества воды, о которых раньше никогда не задумывался. Или это все-таки не вода? Он парадоксальным образом все хуже понимал эту среду, пусть и осваивался в ней все лучше.

А если попробовать вот так…

Он приказал потоку, вместе с которым перемещался, изменить направление, и тот подчинился без намека на сопротивление. Сразу четыре черных фрегата от внезапной резкой перемены течения оказались в бедственном положении: два столкнулись друг с другом, один лег на правый борт и не сумел подняться, еще один с трудом избегнул той же участи, но от усилий на нем лопнула добрая треть всех снастей.

Это, пожалуй, было куда полезнее кракенов.

Он взялся за дело всерьез, и второму Черному флоту пришлось несладко. Корабли сбивались с курса, задевали друг друга, теряли контроль над парусами. Точнее, не корабли, а люди и магусы на борту – ему приходилось постоянно напоминать самому себе, что эти фрегаты не живые. Возможно, оно и к лучшему, потому что живые существа, рожденные для жизни в воде, быстро просчитали бы его игру с течениями и нашли чем на нее ответить.

Разуму, который управлял Черным флотом, понадобилось чуть больше времени.

Кристобаль с первой секунды осознавал свою уязвимость: он мог изменять лишь одно течение за раз, а фрегатов было слишком много. В конце концов капитан-император тоже это понял – он ведь и сам обладал неким подобием всевидения, дарованным сетью ремор, пусть оно и не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас испытывал бывший капитан Фейра. В любом случае черные фрегаты рассеялись, их матросы стали иначе управлять парусами, и Черный флот, пусть даже изрядно потрепанный и потерявший треть от первоначального числа кораблей, продолжил путь к Росмеру.

Он переместился туда в мгновение ока, и увиденное его не обрадовало. Амари успел потопить шесть черных фрегатов, но потерял пять, и на палубе «Черной звезды» полыхало пламя. Хуже всего, однако, было другое: в Росмерской гавани из воды выбирались сразу четыре пожирателя, и первый уже крушил щупальцами причалы.

Кристобаль попытался проникнуть в разум одной из тварей, но его тут же отбросило – он как будто с размаху налетел на каменную стену, и опять вернулось ощущение телесности вместе с болью.

«Нет, – сказала Мать. – Это было бы слишком просто».

Он отступил, подавляя панику и лихорадочно размышляя, а потом в приступе вдохновения превратил один из потоков в петлю, которой захлестнул тело ближайшего пожирателя. Тварь задергалась, но не двинулась с места: ей только и осталось, что трепыхаться, размахивая многочисленными щупальцами. Когда она попыталась изменить собственное тело, сделаться у́же и длиннее, петля затянулась. Ловушка держала крепко.

Кристобаль представил себе, что поток – это и впрямь веревка, которую можно к чему-нибудь привязать. К примеру, к подводным рифам у входа в гавань. Задумка сработала, и он почувствовал, как освободился от воображаемой веревки почти целиком, что дало возможность применить тот же самый трюк ко второму пожирателю, пока еще не добравшемуся до суши. Но схватить третьего он не успел и уже никак не мог до него дотянуться, а сразу два каната из воды отнимали слишком много сил. К тому же они не перестали быть течениями, и противоестественным образом движущиеся потоки взбаламутили гавань и окрестности, зацепив несколько фрегатов Амари. Да и остальные его корабли, чуткие и живые, поняли, что происходит нечто странное. И это их испугало.

Отпустив пожирателей, он обречет на смерть множество горожан. Продолжая их удерживать, потеряет маленькую флотилию Амари. Кристобаль понял, что не может сделать выбор. Мало того – он внезапно сам превратился в канат, опутывающий двух чудовищ и несколько острых подводных скал, натянутый так туго, что волокна его тела уже начали лопаться одно за другим.

И в тот момент, когда ему уже казалось, что все потеряно, пришла помощь. Его как будто омыло золотым светом, который унес боль и нерешительность, успокоил тревогу и наделил Кристобаля ясностью мыслей. Лишь после этого он понял, кто ему помогает.

«Эсме, не надо…»

«Тс-с. Это все, что я могу. А теперь покажи, что можешь ты».

Можешь? Разве он уже недостаточно сделал? Если бы у бесконечно малой точки посреди Росмерской гавани были зубы, она бы ими заскрежетала. Прилагая немало усилий, Кристобаль приподнялся над водой, чтобы как следует рассмотреть, что происходит в Росмере. Он увидел, как первый пожиратель крушит какой-то дом достаточно далеко от берега; второй тем временем разносил в щепки один из портовых складов. Люди и магусы, мелкие как муравьи, разбегались в стороны, хотя немногие храбрецы пытались атаковать монстра, вооружившись саблями. Внезапно раздался грохот: один из фрегатов Амари, «Белая кошка», вышел из боя и теперь, вернувшись в порт, принялся обстреливать тварь. Первый залп оказался неудачным: пожирателя он даже не задел, но от этого пробудилась надежда. И тотчас же с первым пожирателем начало происходить что-то странное. Его щупальца взмыли в воздух, словно кто-то собрал их в пучки и начал тянуть в разные стороны. По телу твари пробегали волны света, она дергалась и извивалась, но не могла освободиться.

Лишь один магус в Росмере был на такое способен.

Точнее, способна.

Третий залп «Белой кошки» снес пожирателю в порту половину тела вместе с щупальцами, и, хотя оставшаяся половина продолжила в слепой ярости разрушать ближайший дом, у Кристобаля не осталось сомнений: с этим врагом покончено. Если Ризель сумеет разорвать второго пожирателя и не надорваться…

Но времени на размышления не осталось. Он с мрачной решимостью и тоской отпустил тварей из ловушек в гавани, а потом ринулся к «Черной звезде». Влетел в нее, не давая себе возможности передумать, и разыскал бывшего юнгу. Памятуя о том, что совсем недавно случилось с Сандером, к которому нечаянно прикоснулся Капитан, Кристобаль не попытался проникнуть в разум Амари напрямую. Он на миг слился с его фрегатом и вложил в «Черную звезду» куда более полную картину гавани – вместе с надвигающейся с юга армадой во главе с капитаном-императором, – чем ее навигатор мог бы получить через сеть ремор или от Джа-Джинни, который парил над Росмером, раскинув крылья. От внезапно нахлынувших сведений Амари – уставший до полусмерти, перемазанный сажей и кровью – рухнул на колени, и, хотя юноша не потерял сознания, Кристобаль на мгновение испугался, что все испортил.

Вновь хлынул золотой свет, наполняя молодого капитана силой и исцеляя раны.

«Действуй, Кристобаль. Почему ты медлишь?»

«Да, действуй, – впервые заговорил Капитан. – Ты же знаешь, что надо делать».

И в самом деле, он знал.

Но хватит ли ему сил?

Слившись с одним из потоков, он покинул Росмер. Хоть перемещение, как и в первый раз, заняло всего миг, он осознал, что черный флот Аматейна находится уже очень близко – в пределах видимости. Он словно краешком сознания ощущал пристальный взгляд капитана-императора, взгляд изумленный и немного растерянный. Это было странное чувство, ведь повелитель империи не владел той силой, которая сейчас оказалась в распоряжении Кристобаля. Но он не стал над этим размышлять, а обошел Черный флот, который опять шел плотной группой, по кругу. Один раз, потом другой.

И третий. Четвертый…

Сперва он решил, что совершить задуманное проще, чем кажется, но это было обманчивое, опасное чувство. С каждым новым витком он не просто терял силы – он словно отдирал что-то от собственной души и памяти, ощущая, как сочатся невидимой кровью раны, которые не излечит ни один целитель в мире. Как же опрометчиво было счесть, что раз тела нет, то и смерть над ним не властна! Ему грозило кое-что не менее страшное, чем смерть: полный осознанный распад.

Что ж…

Если суждено – так тому и быть. Он сосредоточился на единственной мысли, единственной идее и продолжил начатое. Дома, улицы и дворцы в его воспоминаниях покрывались трещинами и рассыпались, превращаясь в пыль; магусы, люди и нелюди сперва теряли имена, потом превращались в безликие, одинаковые тени и, взмахнув на прощание рукой, уходили во тьму. Последней ушла она – такой, какой он ее увидел той ночью в доме старейшины воронов, когда она сказала, что больше не будет никаких секретов. И фрегат… в воспоминаниях фрегат все еще был его частью, так что отрывался живой корабль с мясом и жуткой болью, и, когда все завершилось, он увидел собственную суть, словно взглянул со стороны. Жалкое нечто, испещренное дырами, словно губка, и сочащееся белесой слизью с бурыми разводами. Бессильное, беспомощное.

Он еще не закончил. Это была не паника – всего лишь холодная ясность.

Он не успел.

И тогда в глубинах, о существовании которых он забыл, проснулось существо, некогда угодившее в плен к его предку и помещенное в бесконечно большой и бесконечно малый сосуд. С той поры оно постоянно пыталось вырваться и до недавнего времени считало, что шансы заполучить вожделенную свободу особенно велики теперь, когда от некогда могущественного рода остался единственный молодой нахал. Но после схватки с забытым змеем – а был ли он? – на борту забытого корабля это существо покорилось ему без остатка и поэтому на этот раз не сделало последнего шага к избавлению от оков. Оно раскинуло крылья, будто не замечая, что вода гасит пламя, оставляя лишь влажную мертвую черноту, и полетело дальше, увлекая его за собой.

И вместе они завершили последний круг.

Потом говорили, что все случилось внезапно.

Черный флот капитана-императора Аматейна достаточно близко подошел к Росмеру, чтобы его увидели не только со сторожевых башен, но и со стены форта, из окон Вороньего Гнезда, которое осаждал последний пожиратель, и даже с верхних этажей домов, что стояли на возвышенностях. Кораблей оказалось пугающе много, от страха люди и магусы были готовы поверить, что их сотни и тысячи, но тем грандиознее вышло зрелище, которое увидели защитники обреченного города.

Это был, наверное, самый большой и быстрый водокрут за всю историю мира.

Он разверзся, словно голодная пасть, и пожрал черные фрегаты все до единого. Они провалились в него с такой быстротой, что, наверное, ни один из тех несчастных, что канули в бездну вместе с мертвыми кораблями, даже не успел испугаться. Конечно, случившееся обросло выдуманными подробностями с неимоверной скоростью: небо потемнело, громыхнул гром и сверкнула молния, раздался чей-то грозный голос… Но все произошло отнюдь не так пафосно, а буднично и просто. Даже умелые пловцы порой тонут у самого берега, когда их утаскивает тягун; отчего бы целому флоту не исчезнуть в один миг, если его адмирал разозлил высшие силы? От такого прочие черные корабли, разумеется, сдались без боя.

Впрочем, говорили еще кое-что: он спасся. Он каким-то чудом спасся и доплыл до берега в маленькой лодочке, которая, перевернувшись и вышвырнув его в воду, тотчас же скрылась в глубине. Мокрый и измученный, он выбрался на последний уцелевший причал, и, поскольку в порту царил хаос, никто его не заметил.

Кроме человека-птицы, который спустился с неба и застыл, раскинув огромные крылья. В его бирюзовых глазах горела холодная ярость, но на ресницах блестели слезы. Может, это просто таял лед, который намерз на них, пока крылан парил в вышине?

– А-а, ты, – сказал спасшийся. – Не ожидал тебя тут встретить.

Они ненадолго замерли, глядя друг на друга.

По разрушенной улице к причалу вышла девушка с длинными белыми волосами. Ее платье было в прорехах и пятнах, левую руку, обмотанную окровавленной тряпкой, она прижимала к груди, а ее бледное лицо выглядело мертвенно-серым – словно она едва держалась на ногах от усталости… или совсем недавно увидела, как погибает тот, ближе кого в целом мире не осталось.

– Все сложилось, конечно, весьма неудачным образом, – сказал спасшийся. – Но, видимо, так было угодно Эльге-Заступнице. И что же вы двое собираетесь делать со мной? Не надо, право слово, так смотреть, словно я…

Девушка с белыми волосами, вытянув правую руку, прошептала:

– Я обвиняю.

И в мгновение ока место крылана занял… другой.

Какая разница, что было потом?

Но в тот момент, когда происходит главное, никто из живущих не видит, как на балконе давным-давно разрушенного замка двое падают без сил, – и женщина плачет, сжимая холодные, пепельно-белые пальцы мужчины, который глядит перед собой единственным глазом, мутным, как замерзшее стекло.

– Надеюсь, – негромким усталым голосом произносит кто-то, – он простит меня за то, что я не стану ждать и уйду не попрощавшись.

– А ты уйдешь?

– Да. Мне надо было это сделать еще три тысячи лет назад. Я просто не смог…

– Знаю.

– У меня не осталось сил. Пусть каждый магус – и каждый человек – несет в себе искру божественной силы, позволяющую жить вечно и творить что угодно, – мы по сути своей несчастные твари и не умеем этой искрой пользоваться так, как она того заслуживает. Может, это и к лучшему? Что бы ты сейчас ни решила – я смирюсь.

Слышится тихий и печальный женский смех.

– Но я не умею принимать решения так быстро. Мне надо удалиться в глубины и немного подумать. Ты же помнишь, как было в прошлый раз, – я думала триста лет, и триста лет моря были непреодолимы, и лишь потом первый навигатор новой эпохи встретился со своим кораблем.

– Я помню. И сколько лет тебе понадобится на этот раз?

– Пожалуй, – говорит она после паузы, – еще трех тысяч вполне хватит.

Шум моря

Спустя год

~Каама~

Где-то стучали молотки и перекрикивались строители.

Лайра Арлини, сидящий за столом, потер переносицу и устало вздохнул. После бессонной ночи – молотки стучали почти круглосуточно и, кажется, под сводами его черепа поселилось беспокойное эхо, которое усиливало стук, – перед глазами как будто стоял туман, и строчки письма, лежащего на столе, расплывались. Кестер Нами сообщал, как идет восстановление Ямаоки. Лайра не сомневался, что в городке все обстоит лучше некуда, с учетом обстоятельств, но, конечно же, письмо следовало дочитать, чтобы в этом убедиться.

Если бы оно не было таким длинным и если бы ему не приходилось напрягать глаза, разбирая каждое слово, король Окраины давным-давно справился бы с этим делом и занялся чем-то еще. Чем-то, не связанным с чтением.

– Тебе нужны очки, – раздалось с балкона. – Ну, или можешь обратиться к целителю.

Лайра снова вздохнул, отложил письмо и вышел на балкон, где несколько секунд назад никого не было. Теперь там стояла девушка в темно-красном платье, рыжая и зеленоглазая. Босая. Она посмотрела на короля Окраины с нежностью, приподнялась на цыпочки и легко поцеловала его в щеку.

– Я просто устал.

– Нет, не просто.

– Намекаешь, что я уже старик?

Она приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но внезапно передумала и отвернулась, нахмурив брови.

– Я смутил богиню, – с тихим смехом проговорил Лайра. – Неплохое достижение для пятидесятилетнего старикашки.

Она шутливо стукнула его по груди; он прижал ее к себе левой рукой, наклонился и поцеловал по-настоящему. Молотки продолжали стучать, и над гаванью Каамы, где с огромных торговых фрегатов выгружали партии древесины и камня, носились потревоженные чайки, оглашая округу сердитыми воплями. Пожалуй, и впрямь надо навестить целителя, потому что еще одна ночь без сна сведет его с ума…

С другой стороны, бессонную ночь можно посвятить другому занятию.

– Пятьдесят – это не так уж много, – сказала Мара. – Люди доживают и до ста.

– Поверь мне, я перестану быть для тебя привлекательным уже через десять лет. А то и быстрее. Ты меня покинешь и найдешь себе кого-нибудь, чтобы морочить ему голову и предаваться постельным утехам.

Богиня надула губы. Время от времени она занималась этим уже сейчас, как делала всегда. Лайре было все равно.

Он покинул балкон и подошел к окну с противоположной стороны комнаты, откуда открывался вид на внутренний дворик. Король Окраины пустил все свои средства на восстановление Каамы, и двор, разоренный однажды ночью, долго пребывал в запустении. Но полгода назад горожане каким-то образом об этом узнали и отправили к нему разношерстную делегацию, требуя, чтобы повелитель города-на-воде наконец-то уделил внимание собственным нуждам. И даже предложили помощь. Так что теперь двор утопал в зелени, посреди которой виднелся небольшой каменный столик, окруженный тремя не очень изысканными, но зато добротными скамейками. На одной сидела женщина в темно-синем платье, с белыми волосами, уложенными в затейливую прическу. Подперев голову левой рукой – на которой не хватало двух пальцев, мизинца и безымянного, – она с безмятежной улыбкой наблюдала, как по короткой садовой дорожке медленно перемещаются двое.

Мужчина с такими же белыми волосами, как у нее, тяжело опирался на костыль. Его правая нога оканчивалась культей чуть ниже колена, и болезненная худоба подсказывала, что он очень много времени провел на грани между жизнью и смертью, прежде чем попасть в этот двор и наконец-то взглянуть на мир с высоты человеческого – точнее, магусовского – роста, а не с высоты кровати.

Его поддерживала молоденькая девушка, сама изможденная и худая, похожая на маленькую серую птичку. Впрочем, ее решительности, которая отражалась на миловидном лице, позавидовали бы любые орлы и ястребы.

– Завтра Хагена ждет сюрприз, – проговорил Лайра. – Прибывает посольство из Эверры с подарком. Надеюсь, он не отвергнет изготовленную Краффтерами ногу из гордости, свойственной пересмешникам.

– А как ты сам поступишь с рукой?

Тут его обняли сзади и прижались к спине.

– Еще не решил. – Он пожал плечами и немного помолчал. – Я ее приму, конечно, – иное было бы недипломатично, да и просто некрасиво по отношению к Ризель и семейству Краффтеров. Они пока что единственные, кто встал на нашу сторону. С ними нельзя ссориться.

– Будь осторожен, выбирая друзей.

– Я всегда… – Он осекся и почувствовал, как что-то сжалось внутри. – Я всегда был осторожен.

Мара тихонько вздохнула:

– Что же дальше? Империя рассыпалась на полсотни княжеств. Кланы раскололись, и брат пошел войной на брата. В этом мире когда-нибудь наступит, хм, мир? Впрочем, не отвечай. Не очень-то деликатно задавать такой вопрос… человеку.

«Смертному», – мысленно поправил он ее и грустно улыбнулся.

– Отчего же, я могу сказать, что будет дальше. Сегодняшнюю ночь мы проведем вместе… – За спиной возмущенно фыркнули, и он со смехом продолжил: – Завтра прибудет посольство, и мы с ними, Ризель и Хагеном придумаем план, позволяющий привлечь на нашу сторону клан Соловья, пользуясь родственными связями принцессы. Да, я все еще не отвык ее так называть. Потом снарядим экспедицию в Фиренцу. К тому времени, надеюсь, Камэ освоится в роли навигатора «Паука», который уже достаточно велик, наберет в команду еще человек десять-пятнадцать и присоединится к тем, кого мы туда отправим. Это будет полезным опытом для нее. Затем…

– Вернись-ка лучше к сегодняшней ночи, – попросила Мара странно изменившимся голосом. – Я хочу подробностей.

Он повернулся и обомлел.

Она стояла перед ним, по-прежнему рыжая и зеленоглазая, по-прежнему в темно-красном платье. Но платье обрисовывало не узкобедрую фигуру юной девицы, а тело женщины, которая прожила в два раза больше лет и, наверное, родила не одно дитя. В густой шевелюре проглядывала седина, в уголках глаз и губ виднелись морщины. Ее улыбка была прежней – в этой улыбке ему виделся тысячелетний опыт существа, для которого в любом человеческом языке имелось лишь одно название, и еще – необыкновенная любовь с примесью горечи. Не к нему. Ко всему человечеству, всем детям неба и суши.

Впрочем, и к нему тоже.

– С удовольствием, – сказал он. – С превеликим удовольствием.

~Росмер~

Айлантри сидел на верхней ступеньке лестницы, чей конец терялся во мраке.

Даже его измененные глаза не могли ничего там рассмотреть. Казалось, ступеньки просто тают в космической темноте, растворяются в ней, как масло на горячей сковородке. Но, конечно же, это не могло быть правдой. Воронье Гнездо, в чем он ни на миг не сомневался, стояло на вполне осязаемых скалах, а не на сгустке потусторонней мглы, и, будь то, что простиралось перед ним, попросту огромной пещерой, никто не сумел бы соорудить эту вполне крепкую, хоть и достаточно старую лестницу из камня, похожего на гранит.

Он мог бы спуститься.

– Спускайся, – сказал бог за спиной. До сих пор вокруг было тихо, необъяснимо тихо – ведь даже в пещерах постоянно раздаются какие-то звуки, – но теперь он услышал шелест крыльев.

– Я еще не готов, – медленно ответил Айлантри не оборачиваясь.

– А когда будешь готов?

Он молча пожал плечами.

– Я могу перенести тебя к последней ступеньке, – предложил бог.

«До чего же странно, – в очередной раз подумал Айлантри, – что к нему вернулся разум. Рейнен, такой умный и знающий так много, впустил его в себя и породил полоумную тварь, которую Судией называли только из трусости. А крылан словно был создан специально для того, чтобы сделаться вместилищем Духа Закона и позволить ему наконец-то явиться в достойном виде. До чего же любопытная задачка…»

Вслух он проговорил:

– Знание, полученное таким простым способом, приведет лишь к беде.

– Даже если сам Бог Справедливости на твоей стороне?

– Да, – уверенно ответил Айлантри. – Дорога к знанию обязана быть длинной. Надо пересчитать ступеньки – может, временами собственной спиной и ее окрестностями, – износить не одну пару башмаков, обзавестись мозолями, съесть пуд соли, изгрызть все зубы о гранит и все такое прочее. А еще ночами, после долгого пути, нужно лежать без сна, глядя на звезды, и вспоминать увиденное днем. Каждая мелочь может оказаться важной.

– О, да ты поэт, – саркастически заметил Дух Закона и опять взмахнул крыльями. – Ничего, что тут нет ни неба со звездами, ни пейзажа, который можно вспоминать по ночам? Только тьма и ступеньки.

– Я пошутил, – признался Айлантри. – Но переносить меня туда все равно не надо. Я сам спущусь, когда буду готов.

– Когда передашь обязанности старейшины кому-нибудь другому.

Он тяжело вздохнул:

– Мне обещали, что Совет скоро примет решение. По правде говоря, они ведут себя очень странно. Как будто им нравится, что во главе воронов – да и Росмера покамест – стоит нарушитель запрета.

– Умный, скромный и добрый нарушитель, – сказал Дух Закона. Айлантри покраснел. – Тот, в ком они видят связующее звено между прошлым и будущим. Тот, кто применил магию полужизни к себе самому, а не к какой-нибудь невинной жертве. Ну и не будем забывать о приятельских отношениях с Богом Справедливости…

Тщеславия богу было не занимать. Айлантри Корвисс, самый молодой за всю историю клана старейшина воронов, тихонько рассмеялся, а потом внезапно хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл! Прежде чем спуститься, я получил письмо для Джа-Джинни. От какой-то женщины, которая недавно прибыла в город и хочет с ним встретиться.

– Как ее зовут? – раздалось сзади. Голос изменился.

Айлантри повернулся: на него нетерпеливыми бирюзовыми – не черными – глазами смотрел крылан, протягивая руку за письмом.

– Джайна, – сказал Айлантри. – Фамилию мне не назвали.

Когда крылан сломал печать и развернул лист, изнутри выпало вложенное в письмо белое перо и, вырисовывая в воздухе изысканные круги, скрылось во тьме непознанного – там, куда уходила лестница.

~Лейстес~

Он, конечно, весьма удивился, когда оказалось, что в городе пиратов всех вновь прибывших не выпускают с причала, пока не впишут имя каждого в толстенный журнал. Алесса встревожилась и так крепко сжала его руку, что пришлось ее обнять и поцеловать в макушку, а потом долго-долго шептать на ухо ласковые слова. Собственное беспокойство он тщательно скрывал, как и угрызения совести. Выходило так, что он подвел эту девушку, которая, рискуя собственной жизнью, три месяца выхаживала его после ранения. Она последовала за ним, она покинула Облачный город – да, там сейчас жизнь пошла нелегкая, но разве человек в здравом уме может покинуть древнюю столицу Империи, пусть даже распадающейся на глазах, и переселиться в город пиратов?

Да еще и с бывшим пиратом?

С другой стороны, любовь и здравый смысл – вещи несовместимые.

Он обнял ее, такую маленькую и хрупкую, приподнял над причалом – пусть от этого и заныла старая рана в груди, которая едва не убила его чуть больше года назад, – и прижал к себе. Горячо зашептал на ухо:

– Алесса, Алесса, запомни навсегда: где ты – там и я, где я – там и ты, понимаешь? Ни шторм, ни мертвый штиль не помешают нам быть счастливыми. И если здесь что-то пойдет не так – мы просто уплывем за горизонт и найдем среди Десяти тысяч островов другой, где нам будут рады.

– Я тоже тебя люблю, – просто ответила Алесса, и глаза ее засияли словно звезды.

Потом они спокойно ждали своей очереди еще час, потому что переселенцев было очень много. После нашествия чудовищных тварей-пожирателей множество больших и малых городов оказались стерты с лица земли, и не все выжившие решили отстраиваться заново там, где море едва их не уничтожило. Конечно, особую известность приобрели места, которые по стечению обстоятельств сохранились лучше других. Лейстес странным образом оказался одним из них.

Один раз он увидел вдалеке Скодри. Зубастый шел куда-то в сопровождении советников, и лицо у него было суровое. Правитель пиратского города по-прежнему выглядел крепким, но заметно сдал за полтора года, что миновали с их последней встречи, и он опять засомневался в правильности принятого решения. Может, стоило попытать счастья в Ниэмаре, а не здесь, где его могут узнать, невзирая на все отметины, которые судьба оставила на его лице за прошедшее время?

Но их очередь была совсем близко, и он отбросил сомнения.

– Откуда вы? – спросил таможенник.

Таможенник в пиратском городе – ну что за парадокс…

– Из Мариона. – Он, как и договаривались, назвал родной городок Алессы, разрушенный пожирателями до основания.

Должно быть, лейстесский чиновник об этом знал, потому что он сочувственно покачал головой и как-то вдруг подобрел.

– Назовите мне ваши имена, возраст и род занятий, и я вас отпущу. Мы в Лейстесе рады молодым парам – вы как-никак наше будущее. – Он покосился на слегка округлившийся живот Алессы. – В самом буквальном смысле. С прошлым у нас, знаете ли, особые отношения.

Он открыл рот и в самый последний момент в приступе вдохновения смешал напополам правду и ложь, присоединив к собственному имени фамилию Алессы. Зачем, в самом деле, тревожить прошлое?..

– Тамро. Алесса и Умберто Тамро.

~Где-то посреди Океана~

Два фрегата, большой и маленький, замерли посреди бескрайней водной глади, словно собираясь полюбоваться закатом. Над самым горизонтом бежали темные облака – прочь, в сторону от солнца, как будто испугавшись алого сияния вечерней зари.

Большой фрегат был полностью черным и слегка переливался в лучах солнца, словно кусок угля. Выглядел он мощным и хищным, но прямо сейчас – не опасным. Скорее, наоборот, – спокойным и удовлетворенным жизнью во всех ее проявлениях.

Маленький живой корабль казался немного несуразным: у него удлинился корпус, но вторая мачта еще не отросла как следует. Она торчала, словно ручка от метлы, обмотанная старым тряпьем. Перемены сделали этот фрегат медлительным, что необычайно раздражало и его, и молодого навигатора. Капитан черного фрегата, сам вчерашний мальчишка, беззлобно подшучивал над другом, втайне ощущая угрызения совести: он не испытал таких мучений с кораблем, потому что получил его уже взрослым и полностью сформировавшимся, не считая цвета.

Впрочем, выпавшие на его долю испытания тоже не отличались легкостью…

Впереди ждала Каама, но вечер выдался таким красивым, что он решил не спешить домой, а позволил обеим командам отдохнуть после долгого и трудного путешествия в Эверру. В городе-на-воде – как и повсюду в обитаемом мире – днем и ночью царила суматоха и было не так уж много мест, где не звучали молотки и пилы. Все понимали, что надо немного потерпеть, пока мир возрождается из руин. Но иной раз эти звуки делались чересчур назойливыми.

С орудийной палубы доносились звуки музыки и смех. Его ждали, и он пообещал зайти, но не спешил. Немного постояв у правого борта и полюбовавшись на закат, он достал из кармана глиняную трубку и кисет. Трубка была дешевая, табак – дорогой, если, конечно, торговец его не обманул. Он неуклюже набил чашу, а потом спрятал кисет и взамен достал спички. Взглянув на них, скорбно поджал губы и изобразил, будто поджигает табак пальцем, – а потом, спохватившись, огляделся по сторонам. Два матроса дремали на носу; молоденький дозорный забрался по вантам очень высоко, но смотрел в другую сторону. Никто не увидел печальной капитанской пантомимы, кроме зверька по имени Сокровище, который издал укоризненный стрекот.

Вздохнув, он попытался раскурить трубку и тотчас же хрипло закашлялся.

Сквозь плеск волн у борта послышался чей-то тяжелый вздох.

– Что такое? – тихо спросил молодой капитан.

– Ты все делаешь неправильно, – сварливым тоном сказали за бортом.

Он пожал плечами:

– Ну так залезай и покажи, как надо.

Раздался новый вздох, и что-то тяжело шлепнуло черный фрегат по одной из броневых пластин. Потом звук повторился – и еще, и еще раз повторился. Дремавшие матросы проснулись и принялись встревоженно озираться, но, когда поняли, что происходит, опять улеглись. Дозорный – он был новичком – тихонько ахнул от испуга, и капитану пришлось его ~успокоить~.

Существо, похожее на кракена, тяжело перевалило через фальшборт и шмякнулось на палубу. Оно было, как подметил молодой капитан, совсем не таким большим, как в прошлый раз. Он спрятал улыбку. Кажется, кое-что получилось.

– Дай сюда. – Тонкое щупальце одним резким движением вырвало у него трубку. – Что тут у нас… хм… ламарский табак. Неплохо. Послушай, Амари, с каких это пор ты куришь? Ристо не курил. Все время ругался, что от меня куревом несет. Видать, табачная вонь была слишком тяжким испытанием для его аристократического носа.

– Смею заметить, мой нос не менее аристократичен, – спокойно проговорил молодой капитан, глядя на заходящее солнце, а не на того, кто стоял… лежал?.. нет, все-таки стоял рядом. – Это всё личные предпочтения.

Очарованный морем пробормотал в ответ что-то невнятное.

Вскоре он уже вовсю попыхивал трубкой, выпуская дымные кольца одно за другим.

– Как идут дела в Талассе? – спросил юноша через некоторое время.

Старый рыбак в одежде, затвердевшей от соли и выцветшей на солнце, неопределенно взмахнул рукой:

– А что ей сделается, Талассе-то? Пожиратели их не тронули. Все, кто отправился с Марис Гансель, вернулись домой. Сама она чувствует себя прекрасно и постоянно говорит о южных морях, из-за чего они с Немо опять в ссоре. Но… хм… не всерьез.

Амари понимающе улыбнулся.

– Ну а ты? – спросил рыбак. – Как идут дела у тебя? До меня, конечно, многое доходит теми путями, о которых тебе не стоит знать, но одно дело – слухи и всякие там отголоски, а другое – личная беседа. Раз уж мы так мило беседуем, можешь поделиться со мной последними новостями.

– Мы везем в Кааму послов из Эверры, – сказал молодой капитан. – Если я хоть что-то смыслю в политике, Ризель и Лайра заключат с ними союз уже завтра вечером, и это станет очень важным шагом. Но потом нам всем предстоят нелегкие времена, потому что кланы – бывшие и нынешние, – склонные к сотрудничеству, мало что могут предложить взамен. Они слишком слабы. Ну, с соловьями мы договоримся. А вот с орлами и скопами точно будем воевать. Впрочем, мои догадки мало что значат. Я всего лишь капитан фрегата.

– Не принц.

– Нет. Империя развалилась – какие уж тут принцы?

Тако опять сосредоточился на трубке.

– Никаких известий о…

– Нет, – перебил старый рыбак. – Никаких. Ты за этим меня приманил?

– Что ты, нет! – Амари повернулся, и они с Тако взглянули друг другу в глаза. – Если хочешь знать, мне было интересно проверить одну догадку. – Он кивком указал на трубку в руке очарованного. – Она, как мы оба видим, подтвердилась.

Старик рассмеялся и пригрозил ему пальцем:

– Любовь, ненависть и любопытство, да. Но никто и никогда не говорил, что речь о любви к человеку. Есть многое другое, что можно любить, – и, раз такое дело, спасибо тебе за табачок. Хорош, да. Хорош весьма.

– Обращайся, если что. – Амари опять повернулся лицом к заходящему солнцу. – Знаешь, Джа-Джинни уверял меня три месяца назад, когда мы виделись в последний раз, что Эсме жива. Он говорил, что ощущает какую-то… особую связь. Что стоит ему закрыть глаза, как появляется золотистая нить, которая тянется от его сердца куда-то вдаль. Он однажды попытался полететь в ту сторону, но устал и был вынужден вернуться. Я верю ему, он не выдумывает и не бредит. Он действительно что-то чувствует.

– А ты? Сам-то что чувствуешь?

– У цапель все устроено по-другому. Мы не доверяем собственным чувствам. Иногда мне кажется, я должен отыскать правильное сильное слово – и тогда они тоже найдутся. Оба. Ведь не может быть такого, чтобы Эсме выжила, а Кристобаль погиб, верно? В этой истории и без того хватает смертей. Но слова все нет – и загадка остается без ответа…

Он посмотрел на очарованного. Тот сперва ничего не ответил – просто стоял с трубкой в руке и каким-то странным взглядом смотрел на молодого капитана. Потом, издав не то смешок, не то кряхтенье, рыбак Тако сказал:

– Слово он ищет, да. Ищет, прям надорвется скоро. Эх, молодость, молодость…

Он сунул трубку Амари, потом оседлал фальшборт, не переставая качать головой с таким видом, словно оскорблен в лучших чувствах, и, перед тем как упасть в море, повернулся к молодому капитану и добавил:

– Надежда. Твое сильное слово – надежда. Жди и надейся, сынок.

Очарованный скрылся из вида, и внизу раздался громкий плеск.

Оставшись в одиночестве, Амари зажмурился, грустно улыбнулся и прошептал:

– Храни, Заступница, живых и мертвых. А тем, кто в море, даруй силы и веру в то, что все всегда заканчивается хорошо.

Потом он открыл глаза и успел увидеть, как далеко-далеко на фоне заходящего солнца ослепительно сверкнуло что-то изумрудно-зеленое.

КОНЕЦ

Перо из крыла феникса

—Тако! Эй, шкипер! Глянь, какую интересную рыбку я поймал!

Северо-западный ветер – который в Сарме называли ветром перемен, поскольку он приносил дурную погоду из Меррского котла, – крепчал с каждой секундой, и это означало, что вот-вот грянет буря. За долгую-предолгую жизнь рыбак по имени Тако пережил множество бурь, и еще одна его совсем не пугала. Но все-таки стоило принять меры, затянуть потуже пару-тройку узлов, кое-что убрать с палубы в трюм, а уж потом отвлекаться на всякие мелочи вроде Унаги с его рыбками.

«Верная», лодка Тако, была старой – куда старше, чем он сам. До него ею правили четыре других навигатора, но ни с одним из них она не бороздила моря столько, сколько с ним. Много лет они со всем справлялись вдвоем, и лишь недавно, устав от навязчивого внимания соседей и непрошеного сочувствия приятелей, Тако взял себе в помощники высоченного и очень сильного парня, про которого все говорили, что он тупее медузы, – взял просто так, не привязывая к себе и к лодке. Унаги оказался вовсе не тупым, и они втроем довольно быстро привыкли друг к другу. Но иногда Тако слегка жалел, что не может, как в прежние времена, побыть наедине с «Верной» – ведь на самом-то деле им никто не был нужен.

– утреннее солнце золотит крыши рыбацких хижин~

– ласково плещутся волны~

– корабли покачиваются у причалов как будто танцуют танцуют танцуют…~

– Спасибо, родная. Я тоже тебя люблю.~

– Шкипер, ты бы поспешил, а то рыбка сдохнет.

– Забери тебя кракен… – зарычал Тако, оборачиваясь, и осекся.

Здоровяк держал за шиворот утопленника – точнее, еле живого от жажды, многочисленных синяков, ушибов и солнечных ожогов мальчишку лет двенадцати, который угодил в одну из сетей вместе с двумя десятками толстеньких красноперых крылаток. «Верная» находилась в открытом море, и выловить здесь такую рыбку было, без сомнения, вещью из ряда вон выходящей. Впрочем, Тако хватило одного пристального взгляда, чтобы во всем разобраться.

Разобравшись, он заорал:

– Унаги, крабья твоя башка! Ну почему ты сегодня не спал на ходу, как делаешь всегда? Почему не мечтал, как вечером у Бассары в таверне будешь пиво хлестать кружку за кружкой, а? Почему вместо этого ты пялился куда не надо и поймал рыбу, какую ловить нельзя?!

От этой гневной речи парень обомлел и заморгал, словно прыгунец, сиганувший поперек лодки и повстречавший на пути мачту или другое препятствие. Но Унаги-то не был глупой рыбой, он почти все время проводил рядом с Тако и знал о происходящем в порту и окрестностях не меньше, чем старый рыбак; просто ему для нужных выводов понадобилось больше времени.

– Башня… – тихонько проговорил он наконец. – Укуси меня краб…

Отсутствие любопытства – отличное качество, особенно в то нелегкое время, когда ветер и волны предвещают скорое начало если не войны, то большой смуты. С того самого дня, как жители Сармы, маленького города с довольно-таки темной репутацией, узнали, что в далекой столице Империи схвачен и казнен по обвинению в государственной измене феникс Марко Фейра, Пламенный Князь, все они сделались очень нелюбопытными, и временами казалось, что Сарму окутало плотное покрывало, заглушавшее смех, песни и беззаботную болтовню. Они молчали, выжидали и присматривались друг к другу, особенно к морякам, которым доводилось бывать во владениях мятежного князя. Впрочем, к Тако это не имело никакого отношения, ибо он в Огненные земли давно уже не заглядывал, а если и заглядывал, то совсем ненадолго. Разве ящик-другой табака из Фого – достаточный повод, чтобы обвинить его в пособничестве мятежному клану? Да над таким предположением даже рыбы посмеются.

Вдобавок Тако не любопытен и не спросил имени того, кому продал табак.

Вот и три дня назад он не проявил ни малейшего любопытства, когда в северной части Сармы вдруг раздался страшный грохот, словно выстрелили из заряженных звездным огнем пушек, коих в маленьком провинциальном городишке отродясь не бывало. Ну, громыхнуло и громыхнуло, подумаешь. Тако и Унаги как раз перетаскивали из портового склада в трюм «Верной» ящики с товаром, который подрядились отвезти в Огами, раз уж Меррская мать, за что-то рассердившись на сармийцев, наслала на них холодные течения, прогнавшие всю мало-мальски ценную рыбу. Тако утомился – возраст, что поделать… и, присев на один из ящиков, достал свою любимую трубочку. Он знай себе курил и грел на солнышке старые кости, а мимо шли люди, переговариваясь о случившемся. Через некоторое время в сетях, которые Тако раскинул, запуталось достаточно слов, чтобы он во всем разобрался, не сходя с места.

Взорвалась, разумеется, Башня – об этом рыбак догадался и без подсказок, потому что в Сарме не было жилища, чей хозяин занимался бы более странными и темными делишками (в городе контрабандистов это означало скорее комплимент, чем приговор, но только не в смутные времена). Лейст Крейн – так звали владельца Башни – был вороном-алхимиком, а это означало, что все его уважали и боялись, но испытывали примерно столько же теплых чувств, сколько красноперая крылатка испытывает к сковороде, на которой ее собираются зажарить. Вороны вели себя с людьми гораздо приветливее, чем прочие небесные дети, магусы, – они не зазнавались, не издевались попусту, помогали чем могли и брали за помощь разумную плату. Хотя вблизи от людей жили только птицы с самых нижних жердочек, а то и вовсе бескрылые, – пресловутый Лейст Крейн принадлежал к боковой ветви раскидистого вороньего древа, довольно хилой и не пользовавшейся особым влиянием ни в семье, ни в Империи, – земные дети все равно были многим обязаны алхимикам. Но любовь, как известно, штука сложная, а ее младшая сестра – привязанность – ничуть не проще, и потому никто Лейста Крейна не жалел. Ворону – вороново.

С его учеником дела обстояли лишь самую малость получше.

Мальчишка появился в Сарме несколько месяцев назад, и Тако даже успел с ним как-то раз столкнуться на рынке. Кристобаль – так его звали – был худым и нескладным, точно вывалившийся из гнезда птенец, и очень нелюдимым. Он проводил в Башне едва ли не больше времени, чем сам Лейст Крейн, ни с кем из портовых сорванцов не свел знакомства, и оттого никто из сармийцев понятия не имел, откуда у ворона вообще взялся ученик и чему он учится в Башне. Имя – вот и все, что они про него знали, да еще имелась забавная примета, в правдивость которой Тако не верил, пока сам не увидел: правый глаз Кристобаля был синего цвета, а левый – зеленого.

Левый глаз теперь заплыл, запекшаяся кровь склеила веки. «Уцелел или нет? – подумал Тако, почесывая в затылке. – Если нет, то даже лучше. Жить можно. Одноглазых немало, а вот разноглазые – большая редкость. К кракену такую примету, в самый раз для объявления о награде… тьфу!»

Ход собственных мыслей не понравился старому рыбаку, и он нахмурил брови.

– Говорят, к Крейну заплыли три рыбки в черном, – проговорил Унаги негромко, словно опасаясь, что кто-то их услышит. «Утопленника» он при этом без особых усилий продолжал держать на вытянутых руках. – Они ушли – и Башня рванула, словно ее напичкали звездным огнем… Думаешь, это были цепные акулы?

– Кто ж еще? – мрачно отозвался Тако. – А теперь мы с тобой растопырим плавники и станем ждать, кто первый подплывет, разинув пасть…

– Эй-эй, не гони волну! – воскликнул Унаги, впервые повысив голос на старшего товарища. – Ты ведь сам знаешь: что в море случилось, то в море осталось. Только вот… мне как-то жаль отправлять мальчишку к крабам. Он ведь чудом выжил. Может, Эльга уберегла?

– Эльга, как же! – фыркнул Тако. – Уж скорее сам Великий Шторм.

У него теперь не осталось сомнений, что этот Кристобаль – магус.

Высшие силы – Светлая Эльга, многочисленные боги, в которых сами магусы верили и не верили, а может, и Великий Шторм собственной персоной – щедро наделили небесных детей самыми разными подарками, но если их особенным дарам мало кто завидовал всерьез, ибо с тем же успехом можно было завидовать солнцу или луне, то вот железное здоровье магусов и жизненный срок, стремящийся чуть ли не к бесконечности, уже три тысячи лет заставляли детей земли скрипеть зубами, тоскливо вздыхать и ронять горькие злые слезы от бессилия пред ликом судьбы, отсчитывавшей их собственные года, дни и минуты с видом сквалыги-ростовщика. Эльгиниты усердно воспитывали в прихожанах смирение, но слушали их только те, кому редко приходилось встречаться с магусами. То есть считаные единицы.

– Шторми твою мать, я не хочу неприятностей, – сказал Тако. – Я всего лишь… рыбак. Как и ты. Понимаешь, чем это может закончиться? Когда цепные акулы пронюхают, что случилось, они придут за нами… или сразу же пришлют щупачей. Тебе очень хочется, чтобы кто-нибудь поковырялся в твоей башке и узнал обо всем, что там спрятано?

– Если мы его бросим, он угодит прямиком на Крабьи луга… – гнул свое Унаги. – От трех дней в море без еды и воды даже магус подохнет, и не сомневайся…

– Да знаю я, знаю! – раздраженно воскликнул старый рыбак. – В моей груди – живое сердце, а не выеденный моллюск! Опусти его на палубу, медузий сын, ему же больно!

Унаги с непривычной и трогательной аккуратностью положил свой «улов» на палубу «Верной», а та, мгновенно выпустив из основания мачты невидимое щупальце, самым кончиком потыкала мальчишку, который по-прежнему был без сознания. Раз-другой… Что же ее так заинтересовало? Кристобаль казался мертвым – лишь особое чутье нашептывало Тако, что несчастный юный магус все еще дышит, что сердце его пока что не перестало биться. «Бедняга…» – подумал старик, смягчаясь, и вдруг заметил кое-что весьма неожиданное.

– Ого, – растерянно проронил он и прищурился. – Интересный нарисовался курс. Так вот как ты выжил, птенчик…

– Чего-чего? – спросил Унаги.

Вместо ответа Тако рванул к правому борту и взмахом руки поманил помощника за собой.

Совсем рядом с «Верной» обнаружился фрегатик длиной в три локтя, с чуть великоватым парусным плавником и огромными разноцветными глазами – зеленым левым и синим правым. Существо до смешного усердно работало всеми прочими плавниками, стараясь не отстать от «Верной», такой большой, такой сильной… и чуть-чуть сердитой. Так сердится, пряча истинные чувства, увядающая прелестница при виде молодой девицы, еще толком не осознавшей силу своей красоты.

Душесвязь между юным живым фрегатом и лежавшим на палубе мальчишкой казалась слабой, едва заметной, но Тако знал, что на самом деле она крепче всего, что только можно себе вообразить. Ни огнем, ни мечом ее не взять.

Совсем как истинную дружбу. Или любовь.

* * *

В маленьких портах чужаков не жалуют.

Право слово, ничего удивительного. В городишках, где все жители знают друг друга с детства, незнакомцев считают опасными. Приходится соблюдать осторожность, если хочешь сохранить голову на плечах, особенно если где-то не столь далеко идет война, и даже те, у кого есть все на свете, кроме крыльев, не могут с уверенностью утверждать, что на следующее утро проснутся в своих постелях, а не в Небесных садах или – кто его знает? – посреди Крабьих лугов.

– Я ж тебе говорил… – с довольным видом заметил рыбак, ткнув локтем в бок товарища, с которым они драили палубу небольшого корабля. На пристани было совсем мало народу – все живые существа в здравом уме попрятались от полуденной жары. – Опять приперлись. Ну что им неймется? Неужели так трудно уразуметь, что мы не какие-нибудь тупые крабы и понимаем, что к чему…

– Шторм их скоро сцапает, – уверенно сказал второй рыбак. – Упрямые рыбы попадают не в сети, а прямиком на Крабьи луга – так уж заведено.

– Не призывай Его, тупица, – проворчал первый. – А ну работай, хватит болтать.

«Упрямые рыбы», о которых говорили рыбаки – высокий стройный мужчина и женщина необыкновенной красоты, с роскошными черными волосами, – как раз вышли из безымянной гостиницы, единственной в Огами, и направились к докам вдоль причалов, где дремали маленькие фрегаты, купаясь в лучах солнца.

Эти двое прибыли в эту дыру две недели назад на большом рыбокорабле под названием «Морская звезда» и ни с кем не поделились причиной, которая вынудила их остаться. Не было никаких сомнений, что остались они против воли, – скорее всего, их просто вынудил сойти на берег навигатор, разузнавший то, о чем жители Огами начали догадываться уже к исходу первого дня. Чужаки выглядели слишком хорошо во всех смыслах: слишком прямые спины, слишком благородные лица, слишком безупречные манеры, слишком добротная, пусть простая и поношенная, одежда. «Только крыльев за спиной не хватает», – говорили о таких, посмеиваясь. Говорили за спиной, ибо всех без исключения магусов неимоверно бесили любые шутки о крыльях.

Магусы, которые никому не признавались, что они магусы, выглядели очень подозрительно, и жители Огами, предпочитавшие держать ушки на макушке даже в мирные времена, сделали все возможное, чтобы не связываться со странными гостями. Так и получилось, что они застряли в маленьком порту на целых две недели, и все шло к тому, что придется им тут сидеть еще очень-очень долго.

«Капитана на борту нет, а я ничего не решаю, уж простите».

«О, я извиняюсь, но мы идем не в Гармсиль, а совсем в другую сторону».

«Гармсиль? Нет-нет, нам в… Ламар! Вот ведь незадача…»

«Пассажиров не берем».

«Я бы с радостью, но есть правило – женщин на такие маленькие корабли брать нельзя. Вы уж простите…»

«Светлая Эльга знает, я бы хотел помочь, но…»

«Увы, нет».

«Жалко вас, но…»

– Мне вас жалко, – сказал бродяга, прятавшийся от яростного полуденного солнца в тени склада. Он был очень старый и худой как рыба-игла, а тень оказалась такой густой и длинной, что они бы его и не заметили, сиди он по-прежнему тихо. – Ох, как же мне вас жалко-то, – повторил бродяга с ухмылкой.

Из его глазниц торчали крабьи глазки-бусинки на стебельках, и был он слепым – по крайней мере, об этом в первую очередь подумал Кайрен, борясь с приступом тошноты. Он глянул на Лару, ожидая, что она испугается или хотя бы побледнеет, но лицо невесты оставалось таким же бесстрастным, как и весь последний месяц, на протяжении которого она почти не покидала свою Внутреннюю библиотеку. Он ощутил легкую жалость – ну надо же, она не увидит такую диковинку. Очарованные морем встречались редко, особенно явные, как этот бедолага, – их уже не убивали, как двести лет назад, но дети моря по-прежнему боялись всех прочих детей.

– С чего вдруг тебе нас жалеть? – спросила Лара, и Кайрен вздрогнул от неожиданности. Выражение ее лица не изменилось, но глаза заблестели от присущего всему их роду любопытства. Это были первые слова, которые он услышал от нее за последние пять дней, и самая длинная фраза за целый месяц. Ее голос звучал чуть хрипло.

– Солнце светит ярко, – сказал бродяга, шевеля жуткими глазами. – Соль такая горькая. И они близко…

– Кто близко? – спросила Лара.

– Они близко, – повторил он, словно не понимая вопроса. – Они будут полосовать вас когтями, выпьют глаза, высосут кости. Так они всегда поступают с маленькой и беззащитной добычей.

Какого бы ответа Лара ни ждала, услышанное не могло не повергнуть ее в дрожь. Кайрен взял невесту за руку – пальцы были холодные и влажные. «Два чуда за день, – подумал он. – О Светлая, прости меня, но я прошу еще об одном…»

Обращаться к Светлой Эльге даже в мыслях было богохульством, ведь они с Ларой находились под покровительством другой богини – Всезнающей госпожи, чьи крылья охватывали день и ночь, свет и тень, жизнь и смерть… ее-то и следовало просить о помощи. Или о милости. Или о том и другом сразу. Но он не боялся богохульствовать и признался бы в этом Ларе, пожелай она спросить.

Он крепче сжал ее руку и повел дальше. Миг спустя они услышали, как бродяга бормочет:

– Хищные птицы. Они летят. Они уже близко…

– Я не сомневаюсь, что он безумен, – проговорил Кайрен просто потому, что не мог молчать.

Лара посмотрела ему прямо в глаза и ничего не сказала.

Большим несчастьем было застрять в Огами – порту, о котором Кайрен раньше не знал и хотел бы никогда не знать. Маленькие порты ему всегда не нравились, а этот оказался воистину омерзительным. Здесь жил проницательный и подозрительный народ, и, без сомнений, магусов в них признали с первого взгляда. А со второго поняли, что видят магусов-беглецов. Кайрен надеялся лишь на то, что огамийцы не поймут, какая причина заставила их покинуть родное гнездо. Если бы Лара вела себя иначе, они могли бы разыграть влюбленных, которые пошли против воли родителей, но с ее ледяным лицом такой спектакль вряд ли снискал бы успех у зрителей. Его надежда таяла как свеча, с каждым новым отказом все уменьшаясь. Она уже едва теплилась.

«Поищите шкипера Ристо, – сказал один моряк. – У него, по правде говоря, в башке временами ветер дует… Но, может быть, он отвезет вас куда надо. Голодный рыбак всякой рыбке рад».

А они и впрямь были очень, очень голодны.

В ремонтном доке воды было по пояс, и фрегату, который находился внутри, это сильно не нравилось, судя по прищуренным глазам и нервному трепетанию мачтового плавника. Возле правого борта корабля бродил юноша, и всякий раз, когда огромное существо начинало слишком уж сильно волноваться, он прижимал обе ладони к грубой шкуре и что-то неразборчиво бормотал нежным голосом.

– Прошу прощения? – окликнул его Кайрен. Других людей видно не было.

Моряк поднял голову. На вид ему было чуть меньше двадцати: высокий, широкоплечий, но какой-то… хрупкий, словно лишь недавно оправился после тяжелой болезни или раны. Грязное лицо пересекала повязка, прикрывавшая левый глаз.

– Чего тебе? Я занят, разве не видно?

– Это «Шустрая»? – За месяцы странствий Кайрен привык не обращать внимания на грубость, если она касалась лишь его одного, но не Лары.

– Ну, вроде как она, – сказал молодой моряк и, схватив свисавший вдоль борта трос, взлетел на палубу с быстротой и ловкостью рыбы-белки. – А что, дело есть?

– Я хочу поговорить с ее шкипером. Мне сказали, его зовут Ристо.

– Вот прям счас шкипер оч-сильно занятой, ага…

Кайрен поморщился. Одноглазый прохвост начал безжалостно коверкать слова, как будто знал, что для магуса из их с Ларой клана это хуже ножа, приставленного к шее. «Шустрая» заворочалась, в трюме что-то загрохотало и послышались приглушенные ругательства на два голоса.

– …Если и впрямь есть какое-никакое дельце, то придется до следующего раза обождать, – продолжил моряк, вдруг посерьезнев и бросив взгляд на люк посреди палубы. – Места нет совсем, разве что для какой-нибудь маленькой и легонькой посылочки.

Кайрен не был моряком, но знал, что у связи с фрегатом есть забавный побочный эффект: все матросы в каждой команде, большой или маленькой, напоминают своего шкипера. В маленьких командах сходство сильней, и в этом нет ничего удивительного. У этого матроса, конечно, в голове дул тот же ветер, что и у навигатора «Шустрой».

– Слушай, ты, плавник дохлой акулы! Я пришел говорить со шкипером, а не с…

Тут из люка высунулся другой моряк с широким лицом, вымазанным чем-то зеленовато-черным, и копной непокорных темных волос.

– Все готово, Ристо, можно поднимать, – пробубнил он.

Кайрен застыл.

– Очень хорошо, Унаги, – сказал молодой шкипер, кивая своему матросу. Кайрена не предупредили, что Ристо одноглазый, – неужели это было так сложно? Нарочно промолчали, подумал магус, стиснув зубы. Глупо было надеяться, что кто-то пожелал помочь ему от чистого сердца, пускай лишь советом. – Мы поднимем нашу малышку, погоди чуток. Я только разберусь с одним хорошим… человеком.

Многозначительная пауза не ускользнула от внимания Кайрена, и он напрягся.

Шкипер, однако, надел новую маску – теперь он глядел с симпатией и даже сочувствием.

– Давайте начистоту, – сказал одноглазый совершенно серьезным голосом, уважительно и с неким намеком на… бо́льшую образованность? Кайрен на миг поддался врожденному любопытству – единственному качеству, которое делало его похожим на более удачливых соплеменников. Возможно, померещилось, но это и впрямь могла быть одна из причин, по которым остальные моряки считали Ристо ветреным. Грамотеев в таких портах не жаловали.

– Здешние жители, – продолжил шкипер, – отнюдь не идиоты. Они знают, что вы магусы, и я знаю. Но я еще знаю, что вы… не просто так сбежали из родного гнезда. Значит, как заведено у вашего брата, по следу послали щупачей или цепных акул. А может, и тех и других.

Кайрен сглотнул:

– О чем это ты?

Одноглазый вместо ответа одарил его широкой улыбкой.

– Откуда ты… – начал Кайрен.

– О, вам должны были сказать, что у меня в голове дует ветер. Горожане правду говорят. Ну так вот, он дует и приносит разные новости, по чуть-чуть… Но вообще-то я люблю слушать, а не болтать. Так что не переживайте, никому ни словечка не скажу.

Он говорил все тише, пока не перешел на шепот, но у Кайрена был отличный слух. Он вздохнул, и одноглазый моряк, явно решив, что разговор окончен, повернулся лицом к противоположной части ремонтного дока, где располагались насосы, и прокричал какую-то заумь, понятную лишь его собратьям по ремеслу. Вероятно, это был приказ, потому что уровень воды в доке тотчас же начал подниматься. Кайрен ждал. Он сам не знал, чего ждет, – Ристо высказался достаточно ясно, и Кайрену он не понравился, так что провести в такой компании дней десять в пути до Гармсиля стало бы весьма непростым испытанием.

Когда «Шустрая» поднялась достаточно высоко, Ристо перепрыгнул с палубы на стену, где стоял Кайрен. Вблизи он выглядел постарше – возможно, даже на год-другой старше самого Кайрена. Магус ощущал себя все более неловко, и положение усугублял дерзкий огонек в единственном глазу шкипера. «Как же мне все это надоело», – подумал Кайрен и едва не повернулся к Ристо и его кораблю спиной.

– Ты не рыбак, – сказала Лара. Кайрен не услышал, как его невеста пересекла узкий мостик, который вел на стену дока, и подошла к нему, но зато увидел, как резко побледнел шкипер – словно ее слова несли в себе смертельную угрозу. – Ты рыба. Очень маленькая рыбка, которая до смерти боится открытого моря и чудовищ, что живут в его глубинах. Ты не хочешь оказаться съеденным.

– Очень точно подмечено! – воскликнул Ристо. Его испуг прошел без следа. Что это было?.. – Можете даже назвать меня трусом, госпожа, я не обижусь. Очень уж толстокож – в общем-то, у меня шкура толстая, как у фрегата, колкости от нее отскакивают. Что ж, если больше вам нечего сказать, мне пора за работу. Даже маленьким рыбкам приходится зарабатывать себе на жизнь, знаете ли.

Кайрен посмотрел на невесту. Миг власти, миг силы миновал; теперь она выглядела обычной молодой женщиной – очень красивой и очень печальной.

– Пойдем, – негромко проговорила Лара. – Есть время сражаться, есть время любить, и есть время встретить судьбу лицом к лицу. Океан широк, но не бесконечен, и на самом краю Океана ждут двое. Кому ты достанешься – Светлой или Темному? Вот вопрос, на который никто не может ответить, даже та птица, что летает выше остальных.

Это, разумеется, была цитата из какой-то книги, что хранилась в ее Библиотеке – священном месте, которого Кайрен, бескрылый, не мог даже вообразить. Он взял ее за руку и повернулся, чтобы уйти, но внезапно, вопреки собственным желаниям, вновь взглянул на одноглазого моряка, своего ровесника.

Ристо стоял, скрестив руки на груди. Что-то в его лице изменилось.

– Мне проблемы с щупачами, конечно, без надобности, – проговорил он, явно размышляя вслух. – Но, возможно, я и впрямь слишком маленькая рыбка, чтобы меня заметили такие крупные птицы, как они?..

Лара закрыла глаза. Кайрен перевел дух.

– Это будет непросто, знаете ли. Челнок у меня маленький, троим и то тесновато, а пятеро… – Ристо покачал головой и вместо продолжения стал наблюдать, как уровень воды в доке наконец сравнялся с наружным, открылись воротца и фрегат, неистово работая плавниками, выплыл на волю. На его лице промелькнула нежная, почти отеческая улыбка. Он продолжил: – Что ж, если вы еще не передумали… Добро пожаловать на борт ~Шустрой~~!

«…И случилась великая война между Кланами, катастрофа как для детей земли, так и для детей неба. Даже бескрылые, не обладающие особыми талантами, по природе своей сильные воины, а многие из тех, кому эти таланты все-таки достались, почти непобедимы. Всегда было известно, что такие кланы, как Орел, Цапля или Ястреб, способны на поле боя и за его пределами учинить великие разрушения, и они каждым своим поступком доказывали, что слухи не врут. Зато погибали редко, предоставляя эту участь нам, людям, которых они называют “детьми суши”…»

Лара Соффио захлопнула книгу и вернула ее на полку.

«Способны на поле боя и за его пределами учинить великие разрушения…»

Последние шесть месяцев в ее памяти превратились в россыпь разноцветных стеклянных осколков – в остатки прекрасного витража – того самого, который Лара любила с детства. Он назывался «Роза Мира» и включал картины из разных эпох этого мира, а также некоторые сцены, имевшие отношение к Прародине; впрочем, даже Сариен Белая Сова, ее прабабушка, не могла с уверенностью сказать, можно ли им верить. Семь месяцев назад, во время ее помолвки с Кайреном, по всему залу плясали разноцветные блики, порожденные этим витражом в лучах солнца.

«Роза Мира» разбилась первой, когда началась война. Прямо посреди собрания, которое в зале проводили старейшины, витраж взорвался – и неистовый дождь осколков обрушился на их головы. Сколько пролилось крови…

Насколько знали Лара и Кайрен, их цитадель все еще держалась, хотя говорили, что многие защитники Совиного Гнезда мертвы. Мертвы как пыль посреди сухого лета. Лара попыталась вообразить, что происходит сейчас в том месте, которое было ей так хорошо известно, – в конце концов, она читала более чем о двух сотнях войн, малых и великих. Письма, хроники – и даже бухгалтерские книги, описывающие войну своим странным языком денег, языком цифр. Но эта новая война велась на языке, которого Лара не понимала, и никто пока что не написал о ней.

И, наверное, не напишет.

Книжная полка – самая необычная вещь, какую только можно обнаружить на челноке контрабандистов. Ларе попадались на глаза моряки, которые таскали за поясом «Заветы Эльги» и время от времени их читали, если нечем было заняться. Но целая полка? Очень странно. И еще более странными оказались книги как таковые, явно собранные не случайным образом, – «Искусство войны на море», «Осада Орлиного Гнезда», «Тактика»…

Когда она рассказала об этом Кайрену, он лишь плечами пожал:

– Как я и говорил, этот шкипер – самая чудна́я рыбешка в целом океане. Хорошо бы нам не пришлось пожалеть, что мы взошли на борт его корабля.

Лара не помнила, что именно ее жених говорил о Ристо. Бо́льшую часть времени она проводила, читая и перечитывая бесчисленные книги, хранившиеся Внутри, и они стали ее спасительницами в широком море скорби, которое они с Кайреном так отчаянно пытались пересечь. Лара втайне думала, что это море не имеет края, – но, впрочем, она всегда могла начать заново с той первой книги, которую взяла с полки в своей Внутренней библиотеке больше тридцати лет назад.

Книги шкипера там тоже были – и она все читала, – но оказалось приятно держать их в руках, листать, чувствовать шероховатости на переплете. Ристо явно берег их от влаги, плесени и прочих опасностей морской жизни. Он их любил так же сильно, как она, – это было совиным качеством. Лара улыбнулась против собственной воли и, мгновение поколебавшись, взяла с полки томик, от которого по спине пробежали мурашки.

«Соль и пепел» – та самая книга, которую она цитировала в Огами, возле дока.

Маленькая и потрепанная, даже слегка обгорелая по краям – словно случайно уцелела во время большого пожара. Но бумага была хорошего качества, и текст – не рукописный, а отпечатанный на краффтеровской машине, так что ущерб оказался не очень серьезным – бери и читай. Никто не знал, кто автор этого памфлета, открыто нацеленного против Цапли-над-цаплями – Птичьего владыки, капитана-императора Аматейна; по слухам, крамольный текст написал какой-то младший феникс, возможно бескрылый, достаточно незначительный, чтобы избежать внимания цепных акул, и достаточно умный и образованный, чтобы избрать столь изысканный способ мести за свой уничтоженный клан. Книга быстро сделалась популярной: цитаты из нее передавались из уст в уста. Вероятно, автор оставался неизвестным по той простой причине, что кончил так же, как и бо́льшая часть экземпляров книги, – в костре на площади. Лишь немногие фениксы не боялись огня, да и тем не удалось скрыться от гнева его величества.

Лара открыла книгу наугад.

«Богатство не имеет значения, сила не имеет значения, власть не имеет значения. Знай, что важны лишь соль и пепел, только и всего. Соль в крови и соль в слезах, а в самом конце – пепел. Насколько широк размах твоих крыльев? Как высоко ты летаешь? Как долго живешь? Все это не имеет значения, ибо соль горька, а те, кто летает, кровью истекают так же, как те, кто ходит по земле».

Каюта шкипера теперь принадлежала ей. Несомненно, Ристо весьма сердился на самого себя из-за того, что поддался сочувствию и взял их на борт. Тем не менее он с веселым удивлением отметил, что Кайрен не присоединился к ней в каюте, и пришлось объяснять, что они еще не муж и жена. Его товарищи-моряки явно сгорали от любопытства, но вопросов не задавали.

Их было двое. Первый, Унаги, выглядывал из люка, когда они повстречали Ристо в сухом доке. Он был на год или два старше шкипера, но относился к нему покровительственно, словно к очень юному и непутевому брату. Вообще-то оба моряка казались старшими братьями этого одноглазого нахала, но Велин-целитель был на самом деле гораздо старше – лет тридцати пяти или, может, сорока. Такой возраст Лара могла воспринимать лишь умозрительно, и целитель парадоксальным образом казался ей больным.

И еще, разумеется, был сам корабль – «Шустрая», одномачтовый челнок с разноцветными глазами: левый – зеленый, а правый – синий. Слегка непривычно, однако Лара повидала немало фрегатов и читала о множестве других живых кораблей. Она знала, что фрегат Золотого Императора, «Золотая бабочка», получил имя благодаря отблеску на парусах. Она знала, что некоторые фрегаты светятся, а некоторые поют. Знала, что фрегаты клана Буревестника умеют предсказывать шторм.

Ребенком она засыпа́ла вопросами гостивших у отца навигаторов. Ее интересовало все. Как рождаются фрегаты? Похоже, это было никому не известно. Они просто появлялись из океанских глубин и туда же уходили, заканчивая свой жизненный путь. Чем отличаются корабли-самки от кораблей-самцов? По малолетству она не понимала, до чего это неудобный вопрос и почему он заставляет моряков смеяться, а лорда Сову – хмурить брови в притворном гневе. Лишь научившись забираться по лесенке на более высокие уровни Внутренней библиотеки, Лара узнала, в чем дело. Различия между фрегатами, связанными с женщинами и мужчинами, и впрямь существовали, однако не были заметны внешне и никто не мог точно сказать, в чем именно они заключаются.

«Шустрая» отнеслась к ее присутствию на борту спокойнее, чем рассчитывала команда. Прочитать истинные эмоции шкипера по его лицу мешала повязка, а физиономия Унаги была совершенно непроницаемой, но зато Велин не скрывал своих чувств. Они боялись, что случится… что-то. Лара знала правила – на малых кораблях с навигаторами-мужчинами не привечают женщин: их присутствие влечет за собой опасность столь же малопонятную, как различия между самцами и самками фрегатов. И поэтому, когда Велин вздохнул с облегчением, Ристо изобразил подобие улыбки, а Унаги хмыкнул, она сказала себе, что все будет хорошо.

Но ошибалась.

«Шустрая» летела вперед и вперед, быстрая как рыба-белка, быстрая как ветер, быстрая как мысль. От водяных брызг платье Лары промокло – последнее оставшееся у нее платье, простое, но красивое, – но ей было наплевать. На миг она почувствовала себя почти счастливой, словно ничего не случилось, и окно-роза все еще цело, и никому не пришлось вытаскивать из ран осколки. Она посреди океана, она свободна. Она… сама по себе?

Вот уж нет.

– Если позволите, я бы напомнил, что ветер холодный и в мокром платье вы замерзнете быстрее, чем можно предположить, – проговорил Велин, приблизившись. – Нам предстоит еще несколько дней пути, и мне не хотелось бы…

Он замолчал, как будто смутившись.

– Я не заболею, – сказала Лара, понимая, что ей пытаются сообщить. «Не простужайтесь, иначе мне придется открыть ваш разум и прочитать его как книгу, без уважения к секретам». – А если и заболею, то не тяжело. Не думаю, что мне понадобятся услуги целителя.

Он благодарно кивнул.

– Кстати, – продолжила Лара, – если не возражаете, я задам один вопрос. Вы целитель, а целители читают людей почти как чайки-чтецы – те, кого вы чаще называете щупачами. Таким, как вы, хорошо платят, и найти достойную работу им не трудно. Почему же…

Она поколебалась, и Велин тихонько рассмеялся:

– Кажется, моя очередь заканчивать фразу. Что ж, все очень просто: шкипер – мой друг. Унаги – тоже мой друг, но шкипер… я однажды спас ему жизнь. Я это делал несколько раз, но в ту нашу первую встречу между нами что-то возникло – какая-то связь. Так бывает. Можно сказать, он мне как брат. И я его не брошу ради денег или лучшей жизни.

– Извините, если я вас обидела.

– Я ничуть не обиделся! – Велин продолжал добродушно улыбаться. – Я отлично понимаю, как глупо это с вашей точки зрения. Но… так уж вышло. Мы в одной команде. Такими вещами не пренебрегают.

Для Лары это были просто слова, и она кивнула, понимая, что целитель больше ничего не сможет объяснить. Посмотрела в сторону кормы – там Унаги и Ристо играли в игру, напоминавшую знакомые ей шахматы. У носа лодки сидел Кайрен и медитировал с закрытыми глазами или просто притворялся, что медитирует. Ведь у него не было своей Внутренней библиотеки.

«Мы в одной команде…»

Это ведь просто фигура речи, верно?

– Велин, на западном горизонте что-нибудь видно? – спросил Ристо, не поднимая головы от игровой доски. – Не хочу отвлекаться, иначе Унаги сожрет моего «шарката».

Лара расслышала в его голосе тревожные нотки. Велин их тоже заметил – или, может быть, шкипер передал ему совсем другой мысленный приказ? – и, нахмурившись, подошел ближе к фальшборту, прикрыл глаза ладонью от солнца. Лара ничего не видела – лишь море и редкие облака в небе, но миг спустя движения целителя сделались напряженными, сигнализируя о беспокойстве с настойчивостью маяка перед началом шторма.

– В чем дело? – спросила она тем голосом, каким магусы обычно разговаривают с детьми суши.

Велин поколебался.

– Понимаете, «Шустрая» – особенный фрегат. Она… склонна шутить, и время от времени шутки у нее коварные. Но неопасные! Просто досадные. Она как ребенок.

– Балованный ребенок, – уточнил Ристо.

– А кто ее разбаловал? – парировал Велин. Это было похоже на напоминание о каком-то событии, известном троим членам команды, потому что Ристо и Унаги ухмыльнулись, но сам целитель остался серьезным. Он повернулся к шкиперу, помрачнев. – Ристо, по-моему, на этот раз она не валяет дурака. Возможно, кто-то и впрямь преследует нас.

Лара почувствовала озноб.

Шкипер вскочил и подошел к фальшборту так, что его слепой глаз оказался со стороны Лары, и ее в очередной раз передернуло. Она ощутила вспышку гнева. Да кто он такой, чтобы выводить ее из себя, нарочно демонстрируя свое увечье? Но это чувство было мимолетным: у нее появилась более важная проблема. Почему они так уверены, что загадочный невидимый фрегат на горизонте преследует «Шуструю»? Океан ведь так широк…

– Что она тебе сообщает? – спросил Велин.

Лара не поняла вопроса, но потом Ристо заговорил, тихо и хрипло:

– Фрегат-ловец, идет под всеми парусами. Голодный и злой на своего навигатора, потому что тот гонит его без жалости. Настойчивый. И движется в точности тем же курсом, что и мы.

– Откуда вы все это знаете? – против собственной воли спросила Лара. Ристо повернулся к ней, а потом бросил взгляд на подошедшего к ним Кайрена. – Как вы могли все это узнать? Или это представление для того, чтобы выбить из нас побольше денег? Вы не…

– Я не из таких, – перебил шкипер. – И давайте не будем ходить вокруг да около: вы понимаете не хуже меня – это за вами погоня, а не за ~Шустрой~.

– Как ты себе… – начал Кайрен, но Ристо опять позволил себе перебить магуса.

– Я на этом корабле навигатор, а не мертвый груз, и знаю все, что должен знать. Пусть иной раз до меня долго доходит. Я сразу понял, что вы опальные небожители, но теперь думаю, что упустил пару важных деталей. Итак. К какой же из обреченных семей вы принадлежите? Ласточки? Пересмешники? Белокрылые голубки? Или… хм…

– Совы, – сказала Лара, заслужив сердитый взгляд Кайрена. – Мы совы.

Велин охнул. Лицо Унаги осталось бесстрастным. Ристо прищурил единственный глаз:

– А в чем ваш второй секрет?

Лара вздохнула:

– Мы единственные, кому удалось сбежать из Совиного Гнезда несколько месяцев назад. Если цепные акулы его величества поймают меня, он прекратит осаду и уничтожит крепость. Я нужна ему, чтобы покончить с кланом бунтовщиков.

– Но почему? – с безграничным изумлением спросил Велин.

– Дело не в ней как таковой, – мягко проговорил Ристо, глядя на Лару единственным глазом. Выражение лица у него сделалось странное… такое же, как в прошлый раз, в доках. – Дело в ее особенной драгоценной памяти. Перед вами, друзья мои, принцесса-сова собственной персоной.

Лара надеялась, что «Шустрая» докажет, что свое имя получила не зря, и оторвется от фрегата-преследователя. Но, судя по всему, маленький челнок не мог соревноваться с кораблем-ловцом, рожденным для того, чтобы практически летать над волнами, и расстояние между ними неуклонно сокращалось. На борту никто друг с другом не разговаривал, и все выглядело так, словно никакие отчаянные усилия Ристо не позволят им сбежать от погони. Это продолжалось два или три часа, а потом ветер вдруг переменился. Заметно ослабел.

И стих совсем.

Оба фрегата остановились посреди темно-синего зеркала океана, словно два листка, унесенных ветром. Под водой прятались большие плавники, которые позволяли им двигаться при полном безветрии, но из книг Лара знала, что это слишком утомительно как для самих кораблей, так и для их навигаторов. Она не сочла это удачным стечением обстоятельств – в конце концов, штиль не длится вечно, – однако Велин вдруг устремил на шкипера многозначительный взгляд.

– Нет, – резко сказал тот. – И речи быть не может.

– Почему? – искренне изумился целитель. – Ты предпочитаешь иметь дело… с этими?

– Ничего плохого они нам не сделают, – ответил Ристо так неуверенно, что вспыхнувшее было беспокойство Лары тотчас угасло. – Мы для них слишком маленькие рыбки. И всегда можно сказать, что… – Он замялся, подыскивая слова.

– У них на борту щупачи, я уверен, – сказал Велин, посуровев. – Если она и впрямь принцесса-сова, в которой так отчаянно нуждается сам капитан-император, неужели ты думаешь, будто нам уготовят иную участь, кроме как прямым курсом на Крабьи луга? Да ладно. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты кто угодно – только не дурак.

Ристо нахмурился:

– Ну-ну, ты хочешь, чтобы она спела, я понял. А если произойдет… кое-что?

Велин вздрогнул, а Унаги что-то невнятно пробормотал себе под нос.

– Не произойдет, – проговорил целитель, явно собрав уверенность по крупицам. – А если произойдет, то лишь потому, что ты ей не доверяешь.

– О, убедил и успокоил. Спасибо, друг мой дорогой.

– Что происходит? – хмуро спросил Кайрен. – Я больше не в силах это терпеть.

Ристо посмотрел на него, прищурив единственный глаз, но ничего не сказал. Махнул Унаги, и широкоплечий моряк исчез в трюме. Сам шкипер отправился на нос лодки и там замер. Велин ободряюще улыбнулся:

– Все будет в порядке. Не надо переживать.

– Я требую… – начал Кайрен и осекся, болезненно морщась – нелепость заявлений такого рода была очевидной. – Что вы собираетесь делать? Ну хоть полслова выделите нам, дражайший целитель.

– Проще показать! – ответил Велин и внезапно перешел на просторечный говор рыбаков и морских фермеров: – Вы только погодьте!

Появился Унаги, и они вдвоем предались занятиям, которые казались Кайрену и Ларе бессмысленными, если не безумными. Достали из трюма с дюжину веревок и прикрепили по обоим бортам суденышка, бросив свободные концы в воду. К ним были привязаны какие-то палки. Возможно, в книгах из Внутренней библиотеки Лары содержалось описание этого странного действа – ритуала? – но что-то подсказало ей, чтобы она не отвлекалась. Лара взяла Кайрена за руку. Он улыбнулся, приятно удивленный этим жестом.

Все это время Ристо стоял не шевелясь, и лишь когда Велин бросил за борт последний конец, он встряхнулся и на губах его заиграла коварная улыбка.

– Итак, – провозгласил он, – кто хочет услышать, как корабль поет?

Сперва раздался свист, такой тонкий, что быстро вышел за границы слышимости. Потом плеск. Лара ринулась к фальшборту и увидела, что под водой «Шуструю» окружают какие-то серые и гладкие создания. Они подбирались все ближе и ближе, высовывая над гладью океана улыбчивые морды, а потом начали брать привязанные к веревкам палки в свои челюсти – и…

Фрегат вздрогнул – раз, другой. Сдвинулся с места.

И быстро стал набирать скорость.

– Держитесь! – крикнул Велин. Лара схватилась за фальшборт. Внезапно «Шустрая» полетела вперед проворнее, чем под собственными парусами, которые теперь были сложены, и по ее огромному телу время от времени пробегали странные судороги – Лара ощущала их через фальшборт и даже через подошвы собственных туфель. Она вспомнила про «кое-что», вызывавшее у моряков беспокойство и страх. О чем они говорили? Ей и впрямь не стоит бояться?

А вдруг фрегат, от которого они оторвались, был не самым страшным, что могло с нею случиться?..

– Осторожнее, – сказал Велин, подобравшись ближе к ней и Кайрену. – Если упадете за борт, мы не сумеем остановиться и помочь вам выбраться из воды. Дельфы очарованы песней. Они только и знают, что двигаться вперед.

– О, так это… – Лара ошеломленно покачала головой. – Шкипер ведь сказал, что она будет петь. Так фрегаты песней не только рыбу приманивают, чтобы питаться?

– «Шустрая» – не только, – сказал Велин. – Про других ничего не знаю.

– А как насчет «кое-чего», что бы ни имелось в виду?

Он успокаивающе улыбнулся:

– Не переживайте, госпожа. Как я уже сказал, все будет хорошо.

Существа, которых Велин назвал дельфами, несли их много часов. Солнце наполовину опустилось за горизонт, когда дельфы побросали веревки и – некоторые напоследок выпрыгнули из воды и кувыркнулись в прохладном вечернем воздухе – исчезли в морских глубинах. Не было никаких признаков «кое-чего», равно как и преследующего их фрегата, так что Лара наконец-то успокоилась. Отправилась в каюту, съела немного черствого хлеба и сушеного мяса из своих дорожных запасов, а потом легла на койку шкипера и задремала.

Ночью Кайрен разбудил ее. Голос у него был встревоженный, руки слегка тряслись. Палуба опять содрогалась – весь корабль дрожал словно в лихорадке, – и Лара тотчас же поняла, что вот-вот случится нечто ужасное, если уже не случилось.

«Шустрая» была испугана до полусмерти.

– Этот тупица-капитан со своим тупым фрегатом занесли нас в гнездо мурен, – громким шепотом проговорил Кайрен. – Сейчас они спят. Но если хоть одна из них проснется, задетая корпусом этой дрянной лодки, они нас на части разорвут. Ты только не беспокойся. Если какая-то тварь сюда прорвется – я буду с нею сражаться за двоих.

Теперь она увидела в руках у Кайрена топор. Ее жених умел обращаться с оружием, хотя и не так хорошо, как иные небожители, – совы, по большому счету, были слабейшими среди магусов, потому что их особый талант имел нематериальную природу. Вороны, которые принципиально не брали в руки оружия, были даже опаснее скоп с их колючими кулаками или могучих орлов, поскольку умели убивать одним прикосновением. А цапли, включая самого капитана-императора, могли убить словом и даже мыслью. С совами все обстояло иначе, хотя Кайрен все-таки был сильнее среднего человека.

Как и сама Лара.

– Найди мне еще один топор, – потребовала она, вскакивая с койки. – Или какое-нибудь другое оружие. Я иду с тобой наверх.

И она выбежала из маленькой каюты, не дав ему и шанса возразить.

Наверху было темно. Наверху было холодно. Корабельные фонари едва просматривались в клубящемся тумане, и ей понадобилось некоторое время, чтобы различить троих моряков – Велин и Унаги находились на корме, а Ристо держался ближе к носу, – вооруженных топорами и, в случае шкипера, саблей.

– Ступайте вниз, – сказал он, не оборачиваясь. – Мы справимся сами.

Голос его звучал напряженно, но без страха. Лара выдохнула. Она многое знала о муренах – по крайней мере больше, чем о дельфах, – потому что вокруг ее родных островов они водились в избытке. Эти твари внушали страх и вполне заслужили свою репутацию, но в это время года чаще всего были сонными и вялыми. Чтобы пробудить их ото сна, требовалось нечто большее, чем проплывающая мимо лодка. В особенности маленькая и… шустрая.

Но если они на самом деле проснутся, никакие топоры не помогут.

Двигаясь очень осторожно и медленно, Лара подошла к фальшборту и посмотрела вниз. Воды она не увидела – только клубящийся туман и витки тел морских змей: треугольные головы со слишком длинными зубами, которые торчали наружу из сомкнутых пастей, закрытые глаза – лишь кое-где проглядывали мерцающие щелочки болезненно-желтого цвета, – и чешую, и слизь… У Лары перехватило дыхание. «Помоги нам, Матерь Сова, – безмолвно взмолилась она. – Помоги нам, Пресветлая. Клянусь, я отплачу за услугу – я помогу кому-то другому. Вы обе знаете, что я послушная дочь».

Казалось, что это прохождение через спутанный клубок смертельно опасных существ никогда не закончится. Лара не слышала ничего, кроме собственного колотящегося сердца – биение было ровным, но куда более быстрым, чем обычно. Время от времени ей казалось, что она чувствует на себе чей-то взгляд – не Кайрена, Ристо или двух других моряков, но ~чей-то~ еще. Скорее всего – самого фрегата. Лара нашла в себе силы мысленно заверить живой корабль, что все будет в порядке, но заговорить вслух не осмелилась. А потом поняла, что «Шустрая» не может читать ее мысли – ведь она не член команды.

И все равно она подумала: «Я здесь, я с тобой. И останусь до конца».

Спустя вечность внизу мелькнула чистая вода, и Ларе показалось, что они выбрались из смертельно опасной ловушки. Ристо, как будто прочитав ее мысли, громко прошептал:

– Это еще не все…

И тут что-то с глухим звуком ударилось о корпус фрегата. Огромная клиновидная голова взмыла со стороны правого борта, где стояла Лара. Мурена была темно-синей или темно-зеленой, так что в ночном тумане выглядела почти черной: ее глаза светились точно две жаровни, и она зашипела на «Шуструю» и Лару, оказавшуюся ближе всех, оскалив длинные зубы. На один ужасный миг Лара поверила, что осталась с этой тварью один на один. Кто-то ее оттолкнул – сверкнула сталь. Лара зажмурилась. Как она могла вообще подумать о том, чтобы взять в руки топор, защищая себя и остальных? Ей только в Библиотеке и сидеть, ибо мир бесконечных морей, живых фрегатов и монстров принадлежит тем, у кого сильные крылья. Или тем, кто справляется вовсе без таковых.

Мурена издала громкий визгливый вопль. Это было плохо, очень плохо – она наверняка разбудила остальных в гнезде. Но что-то зашуршало над головой Лары: она открыла глаза и увидела, как паруса на плавнике-мачте разворачиваются целиком и ветер наполняет их до краев, как вино наполняет чашу. «Шустрая» ринулась вперед быстрей стрелы. Раздались новые вопли, посреди темной воды промелькнули извивающиеся тела. «Мы не успеем», – поняла Лара. Ее страх исчез – бессмысленно бояться неизбежного. Она выпрямилась, расправила плечи. Рядом с нею был Кайрен, а трое моряков у кормы ждали, когда мурены догонят «Шуструю». Вот и конец долгого пути…

Прямо по курсу мелькнул свет.

«Что это?..»

Это был фрегат.

Это был самый странный фрегат из всех, какие Лара видела воочию или о каких читала в книгах. Прежде всего, он оказался белого цвета. Не цвета снега или цветка лилии. Цвета глаз слепца, цвета пепла на погасших углях. И еще он был огромным. Самые большие живые фрегаты Лара видела в Ламаре, где имелся достаточно просторный порт: четырехмачтовые громадины, посреди которых «Шустрая» выглядела бы котенком посреди стаи волкодавов. А этот… этот на их фоне казался жеребцом-тяжеловозом. У него было не то шесть, не то семь мачт – Лара не смогла их сосчитать из-за спутанных снастей и рваных парусов, большей частью безвольно обвисших. Как же тогда он двигался? Неужели его глаза, тошнотворные как скисшее молоко, что-то видели?

И кто был его навигатором?..

Лара наконец-то поняла, что этот фрегат ей все-таки известен – по книгам, разумеется. Ее удостоил визитом призрак из немыслимо далекого прошлого, одна из самых странных загадок бескрайнего океана. Люди рассказывали байки об этом корабле, намекая, что им управляет сам Великий Шторм. Лара почти поверила, но потом нашла в себе силы заглянуть в слепые глаза странного и на удивление материального видения: не было в них ни ненависти, ни коварства, присущих повелителю морских бурь – одна лишь безграничная печаль.

– Белый Фрегат… – потрясенно проговорил Кайрен. – Я и не думал, что увижу его собственными глазами…

– В море и не такое случается, – сказал Велин с намеком на бахвальство, и Унаги утвердительно хмыкнул. Оба заметно расслабились и теперь стояли рядом с Ларой – там, откуда было проще увидеть огромный белый корабль, исчезающий в тумане справа по борту. Вопли мурен стихли, сами они скрылись из вида. Море успокоилось, и туман начал рассеиваться, словно уходя вслед за Белым Фрегатом. В чистом небе звезды светили весело, как будто ничего особенного не произошло.

– Чудом уцелели, – сказал Кайрен и нервно рассмеялся. Велин кивнул и мгновенно помрачнел. Он повернулся к Ристо, который тихо стоял у кормы, держа в руке саблю.

– Что? – резко спросил целитель.

Когда шкипер не ответил, Велин и Унаги бросились к нему – но он вскинул руку, и они замерли как вкопанные.

– Ни шагу, – хрипло проговорил Ристо. Он вдруг глухо застонал и согнулся пополам, рухнул на колени, выронив оружие. В свете корабельных фонарей Лара увидела, что его лицо сделалось белым, в цвет призрачного фрегата, который они только что повстречали. Он оскалил зубы от мучительной боли, и его единственный глаз широко распахнулся от ужаса.

– Ты ранен? – спросил Велин. – Мурены, они… «Шустрая» ранена?

– Зря надеешься, – простонал Ристо. – Ты знаешь, в чем дело.

– Да в чем же?! – вскричала Лара.

Велин повернулся к ней, не пряча смятения:

– «Шустрая» хочет расти, стать большой. Ристо не согласен. Она вот уже некоторое время вела себя смирно, без фокусов, но мы знали, что она ждет… и теперь, из-за мурен и всего остального, он ослабил контроль. Она растет.

– И это всё? Почему вы так испугались?

На этот раз ответил Ристо.

– Потому что, – прохрипел он, – ей надо набрать вес, а мы для нее всего лишь… сырье. – Он помолчал и прибавил с кривой ухмылкой: – Точнее, пища.

Наверное, следовало бы прыгнуть за борт, но всех парализовал страх. Велин и Унаги бросились к Ристо – хоть он и запрещал им двигаться, – и это было последнее, что Лара увидела перед тем, как раздался страшный неописуемый звук, от которого заныли кости и зубы и что-то едва не лопнуло внутри черепа. Он сводил с ума, и Лара, зажмурившись и рухнув на колени, зажала уши ладонями, тщетно пытаясь защититься от него. Но он шел со всех сторон, и сам воздух вибрировал от него. Прошла целая вечность, прежде чем снова наступила тишина.

Она оказалась недолгой. Раздался громкий хруст и скрежет, и, хотя Лара стояла на коленях, ей показалось, что палуба уходит из-под ног. Сначала доски сделались мягкими, как рыхлая земля, и податливыми, как поверхность болота. Лара не могла открыть глаза, не могла пошевелиться. Она не чувствовала боли, но испытывала странное ощущение – словно что-то дергало ее сознание, какой-то вопрос на языке, которого она не понимала и поэтому была не в силах ответить, хотя каким-то образом знала, что ответ важен, что от него зависит чья-то жизнь. Силу – существо, задававшее этот вопрос, – разочаровала ее непонятливость.

Потом над нею раздался шорох, и ~кто-то~ вздохнул с облегчением.

«Кое-что» случилось.

Она сделалась… большой.

Может, в два раза крупней, чем раньше: с одной высокой мачтой и зачатками еще двух, вровень с макушкой Лары, с парусами, до сих пор свернутыми в плотный кокон, покрытый чем-то вроде жира. Главная мачта с виду не очень-то впечатляла, но было понятно, что трансформация не завершена, и мысленным взором Лара видела, какой высокой она должна стать. Гораздо выше, чем теперь.

Она была неполна.

Палуба оказалась твердой только там, где стояли люди, но через пару локтей от них начинались дыры или пятна из прозрачной и хрупкой пленки либо материала, похожего на паутину и явно не способного вынести чей-то вес. Но сам корпус был крепким, потому что они не шли ко дну. По крайней мере, пока не шли.

Паруса на главной мачте были зеленого цвета.

Лара видела немало фрегатов с цветными парусами. Впрочем, нет: на самом деле они просто отсвечивали розовым, желтым, синим; их испещряли пятна и полосы, видимые под определенным углом. Но эти – эти оказались изумрудно-зелеными. Они почти сияли в свете раннего утра, полоскались на ветру, и Лара вдруг поняла, что вот-вот расплачется от счастья.

– Кто-то~ расхохотался на два голоса.

Лара перевела взгляд в сторону и увидела Ристо – шкипер смеялся слегка истерично, спрятав лицо в ладонях, и спина его содрогалась. Его одежда выглядела еще более потрепанной, чем раньше, но и платье Лары обзавелось дырами на подоле, как будто его разъела кислота или изжевало какое-то животное, а на руках и ногах появились ссадины и легкие ожоги.

Ристо отнял руки от лица, и его повязка упала на палубу. Лара ахнула от неожиданности. Шкипер на самом деле вовсе не был одноглазым: его правый глаз был синим, а вот левый – тот, который до сих пор скрывала повязка, – оказался зеленым. Зеленым, как паруса его фрегата. Лара внезапно вспомнила, что и у «Шустрой» глаза разного цвета.

И зачем только он носил повязку на здоровом глазу?..

– Мы живы, – прошептал рядом с ней Кайрен.

Лара протянула ему руку; оба поднялись, внимательно следя, чтобы не наступить на ту часть палубы, которая провалилась бы под ними. Это оказалось непросто. Велин и Унаги, соблюдая те же предосторожности, пытались понять, что именно изменилось в их корабле. Ристо был единственным, кто не двигался, – с безмерно усталым видом он сидел на прежнем месте, выпрямив спину и скрестив ноги. Неподалеку валялась сабля, которую он уронил, когда все началось.

– Я бы посоветовал вам пока что воздержаться от прогулок, – сказал он, прищурив странные глаза и глядя прямо на Лару.

Теперь, когда больше не нужно было бороться с присущим всем небожителям отвращением к уродству, она вдруг поняла, что для жителя суши Ристо весьма хорош собой. В чертах его лица проскальзывало нечто благородное – сильная челюсть, четко очерченные губы, прямой нос и эти глаза… Ристо усмехнулся, отлично понимая, о чем она думает, и Лара покраснела.

– Она еще не закончила, – продолжил он. – Она теперь песней призовет всю рыбу на двадцать миль в округе прямиком к себе в пасть. Надеюсь, ей не попадется какая-нибудь тварь, слишком большая, чтобы проглотить. Надо подождать… хм… четыре часа, пять? Ну, по крайней мере, она достаточно счастлива, чтобы не сожрать кого-то из нас.

И они стали ждать.

Лара о многом хотела спросить, но моряки были явно не расположены беседовать, сердились на своенравный фрегат, и если хотели что-то сказать, то делали это беззвучно. Потому она закрыла глаза и удалилась во Внутреннюю библиотеку, ощутив легкие угрызения совести из-за того, что оставляет Кайрена в одиночестве. Однако недавние события слишком выбили ее из колеи, чтобы оставаться целиком и полностью в наружном мире. Она блуждала по комнатам Библиотеки довольно долго, время от времени беря с полок то одну, то другую книгу. Прочитала о призрачном корабле, Белом Фрегате, но не узнала ничего интересного – ей и так было известно, что это создание появилось где-то во время Потерянной эпохи, стертой из памяти Сов.

Прочитала о фрегатах.

О муренах и дельфах.

А потом взяла с полки томик под названием «Соль и пепел» и начала его перечитывать.

«Соль горька, и пепел горек. Вот идешь ты по тонкой линии меж сушей и морем, и ноги твои остаются сухими. Ты улыбаешься, ты поешь; ты забываешь, что ждет тебя в конце пути.

А стоило бы помнить».

– Лара! Лара, проснись!

Это был не сон, а повторение того, что уже случилось перед рассветом. Теперь у них над головой сияло полуденное солнце, но в остальном все осталось без изменений. Лара была далеко от дома. На борту фрегата. И Кайрен пытался ее разбудить – вывести из библиотечного транса, – потому что приближался монстр.

Опять.

Придя в себя, Лара немедленно осознала, что на этот раз им не спастись. Оставалось лишь гадать, как именно фрегат-ловец умудрился разыскать свою жертву в бескрайнем океане. Так или иначе, их настигали, и это вовсе не удивляло: «Шустрая» болталась на волнах, будто пустая ореховая скорлупа. Парус на главной мачте она порвала, попытавшись поймать ветер, и Лара заметила, как Ристо при этом скривился. Не от гнева – от боли. И выглядел он таким сбитым с толку, что Лара и Кайрен поняли без лишних слов: ни дельфов, ни других трюков не будет.

В конце концов ловец подошел вплотную к «Шустрой», выставил абордажные крючья и прицепился к челноку, который не был больше челноком.

К ним на борт перешли трое.

Три небожителя, незнакомых Ларе и Кайрену. Один – явно скопа, с шипастыми кулаками и игольчатыми выступами на лице и шее, составлявшими видимую часть его боевого облика. Клановая принадлежность другого угадывалась без труда: на его надменном лице, на его длинном темном одеянии словно было написано красным: «Чайка». Или щупач – так называли его сородичей, способных читать мысли. А вот третий мог быть из любого семейства с даром, не имевшим внешних признаков. Быстрый ястреб, могучий орел – самый надежный союзник капитана-императора, – или представитель какого-то из менее значимых кланов, служивших цаплям верой и правдой.

– День добрый, госпожа Великая Сова, – сказал этот третий с любезной улыбкой и поклонился. Двое других последовали его примеру, хоть и едва заметно поколебались. – Я так рад, что нам наконец-то удалось встретиться.

– Не могу ответить тем же, – холодно ответила Лара. – Что вам нужно?

– Разве это не очевидно? – спросил магус, чье лицо сохраняло любезное выражение, несмотря на ее прямолинейность на грани грубости. – Мы хотим сопроводить вас в Облачный город, госпожа Великая Сова. Его величество желает с вами познакомиться, и он с радостью предоставит вам подходящее жилище до той поры, пока Совиное Гнездо не отремонтируют… или, если точнее, не отстроят заново. Ибо я сомневаюсь, что от ремонта будет хоть какой-то прок.

Лишь теперь Лара осознала, как он к ней обратился – дважды!

«Госпожа Великая Сова».

Кайрен рядом с нею тихонько охнул.

Лара уставилась на магуса, чей клан оставался неизвестным, как и имя.

Вид у него был крайне самодовольный и уверенный. То, как он с нею разговаривал, не уделяя внимания ее спутнику и морякам, раздражало Лару так сильно, что ей с трудом удалось сосредоточиться на главном. Он обращался к ней как к главе клана, намекая, что Совиное Гнездо пало и бо́льшая часть ее родных мертва… все, кто старше ее, мертвы. По крайней мере, из главной родовой ветви, полноправных Библиотекарей, они точно никого не оставили. Зачем капитану-императору прошлое, которое нельзя переписать по своему желанию? А вот бескрылых, вроде Кайрена, могли и пощадить.

Или нет. Они ведь, в конце концов, тоже отказались признавать власть Цапли.

На краткий миг самодовольная улыбка исчезла с лица безымянного магуса.

– Лжешь, – сказала Лара. – Они не умерли.

– А в чем разница, девочка моя? – вступил в разговор щупач, изогнув бровь. Лара почувствовала, что он очень стар. С возрастом у крылатых небожителей были сложные отношения: они не менялись с течением времени и обычно выглядели молодыми и красивыми до самой смерти. Но от старых магусов веяло холодом, и именно холод она ощутила теперь. – Даже если кто-то выжил – я сомневаюсь, что это возможно, однако давай притворимся ради продолжения беседы, – что это меняет? Перечислим факты – безусловные факты, весомые факты, с которыми поспорит лишь безумец или дурак. Ты наследница лорда Совы и владеешь полной и почти безупречной Внутренней библиотекой, и сейчас ты можешь лишь отправиться вместе с нами, потому что бойцы из сов никудышные. – Щупач одарил ее кривой ухмылкой. – Кроме того, ты напугана. Ты так напугана, моя бедная маленькая птичка…

– Предлагаю продолжить беседу на борту нашего фрегата, – нетерпеливо перебил первый магус. – Слова «непокорность» больше нет в вашем словаре, моя дорогая.

Слова… какого еще слова?

Лара растерянно моргнула. Он что-то сказал, он обратился к ней – в этом не было никаких сомнений, но смысл сказанного мгновенно покинул ее разум. Будто зачарованная, она шагнула вперед. Где-то на заднем плане внутренний голос бесстрастно отметил: о, капитан-император счел тебя достаточно важной персоной, чтобы отправить за тобой своего родственника, ну надо же…

Еще шаг.

Как все просто, как легко: можно больше не бежать. Отныне она ни в чем не будет нуждаться, получит в свое распоряжение все блага, какие только можно себе представить, потому что щупач, разумеется, прав: совы не умеют сражаться. Совы мирные, спокойные книжники, добродушные, но необщительные, предпочитающие общество себе подобных. Наверное, это их и погубило… в числе прочих причин. Не сумели вовремя обзавестись друзьями. Слишком увязли в прошлом и недооценили то, как быстро менялось настоящее.

И опять она шагнула вперед, а потом мир погрузился в хаос.

В третий раз за одни сутки.

Щупач зашипел. Кайрен прыгнул вперед, вопя и размахивая саблей Ристо, которая невесть как оказалась у него в руке. Цапля выругался и отшатнулся.

«Ах, – пронеслось в голове у Лары, – вы ведь ненамного сильнее сов, когда вас никто не слушает».

Скопа ударил шипастым кулаком – и полетели брызги чьей-то крови.

А потом…

Потом три ее врага стали пламенем.

Они не загорелись, словно облитые звездным огнем. Они целиком превратились в пламя и исчезли в один миг – в одной вспышке. Ничего от них не осталось – ни единой частицы пепла.

Лара ощутила почти необоримое желание распахнуть двери в свою Внутреннюю библиотеку и запереться там, она даже услышала знакомый скрип несмазанных петель – но потом сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. «Позже». И она повернулась, избавившись от невидимого поводка, и забытое слово вернулось в ее память, в ее разум.

«Непокорность».

Кайрен лежал на палубе, под ним ширилось темное пятно. Кровь мгновенно впитывали «доски» – на самом деле плоть живого фрегата, – но крови было слишком много, и слишком много боли. Велин упал на колени рядом с ним, простер руки над раной, но Лара прочитала много книг и знала: даже у чудесных целительских способностей есть предел. Даже Пресветлая Эльга не спасла бы обреченного.

Чуть позади от нее стоял шкипер. Рука его все еще была поднята, а разноцветные глаза сияли жутким огнем, какого Лара никогда не видела и даже не думала, что увидит. Она не хотела увидеть такое снова.

«Позже!»

Она рухнула на палубу рядом со своим женихом. Велин опустил ладони ниже, но Кайрен неожиданно поднял руку, гоня целителя прочь. Он стремительно слабел, но смысл жеста был прост и понятен. Кайрен не помнил стольких книг, сколько помнила она, но чувствовал приближение Великого Шторма.

– Зачем? – спросила Лара.

Он улыбнулся, глядя на нее с нежностью. Это была совсем слабая, призрачная улыбка, но Лара ее увидела. Что-то обожгло ее изнутри – какое-то странное мощное пламя, сродни тому, которое уничтожило трех магусов.

Краем глаза заметив шевеление, Лара подняла голову. Шкипер Ристо подошел к фальшборту и громко и спокойно проговорил, обращаясь к морякам фрегата-ловца, которых они не могли видеть, поскольку его борт высоко вздымался над палубой «Шустрой».

– Я знаю: сейчас вы спрашиваете себя, правда ли увидели то, что увидели, или же это был какой-то трюк со звездным огнем и краффтеровской машиной. И, возможно, подумываете спуститься, чтобы разобраться в случившемся и, если получится, отомстить.

Ответа не было, и шкипер продолжил все тем же ровным голосом:

– На вашем месте я бы отсюда ушел. Ох, нет. Я бы убежал!

Сначала была тишина, а потом раздался треск, и абордажные крючья начали подниматься. Лара выдохнула и повернулась к Кайрену, который был еще жив. Велин что-то говорил о необходимости спешить, но она не слушала.

– Зачем? – спросила она, чувствуя на щеках жгучие слезы.

– Затем, – прошептал он, – что бескрылые птицы по-другому не летают.

Они погребли Кайрена в море. Это означало, что «Шустрая» сожрала его тело.

Лара не стала возражать. Она знала, что нет ни единой возможности довезти его до суши и надлежащим образом сжечь на погребальном костре. Так что оставалось лишь море, и какая разница – рыбы или живой фрегат? Лара была слишком растерянна, чтобы об этом думать. Они унесли тело в трюм; в какой-то момент она почувствовала… нечто. ~Прикосновение~. Вздох. Шепот. Ни в одной из прочитанных книг не было ответов на вопросы, которые стайкой встревоженных мальков вертелись у нее в голове: а с телами своих друзей моряки так же поступают? Что чувствуют, когда корабли их съедают? Если связь между членами команды и впрямь так сильна, как принято считать, – смерть одного должна быть мукой для всех…

А если они правы, и умерший на воде действительно попадает во владения Великого Шторма? Ох, Пресветлая, забери его, защити его. Защити после смерти, как не смогла защитить при жизни.

После с Ларой никто не разговаривал, и она была этому рада.

Пришла ночь, и все четверо остались на палубе корабля, медленно идущего по волнам. Они устали, проголодались и замерзли. «Шустрая» поглотила все, что нашла на палубе и под нею, – остались только вещи, что были на них. Унаги снова спустился в трюм и вернулся, неся в своей рубашке несколько маленьких рыб. Велин выпотрошил их своим ножом, а потом посмотрел на Ристо, обращаясь к нему с какой-то молчаливой просьбой. Шкипер покосился на Лару и пожал плечами.

Велин взял одну тушку за хвост и вытянул руку. Ристо прищурился – и рыба начала поджариваться на невидимом огне. Сначала раздалось тихое потрескивание, потом поплыл чудный аромат; то же самое повторилось с остальными рыбами. Ристо хмыкнул, закрыл глаза, как будто все это совершенно его не касалось.

– Надо поесть, – сказал Велин.

Лара отрешенно кивнула.

Двери во Внутреннюю библиотеку были приоткрыты, и она стояла перед ними в нерешительности. Внутри царила тьма. Лара видела через щель полки, уставленные книгами, но в них теперь ощущалось что-то незнакомое, словно она ненароком забрела в чужую Библиотеку. Немыслимо. Невозможно. И все же, все же…

«Итак, госпожа невеликая Сова. Что ты теперь будешь делать?»

Она вздрогнула и вдруг поняла, что сильно замерзла. Из-за приоткрытых дверей тянуло ледяным холодом. Во Внутренней библиотеке подобное тоже было невозможным, однако Лара уже ничему не удивлялась. Наверное, цапля, чьего имени она так и не узнала, сказал правду. Или его слова стали правдой вопреки мыслям и желаниям. Ее Библиотека – последняя, и правила вполне могли измениться.

А если она возьмет и… останется здесь насовсем? Что случится с ее разумом и душой, когда тело наконец-то прекратит жить? Сделается ли она призраком в призрачной Библиотеке? Лара попыталась вообразить себе мир, который не меняется: огромный мир, но все же имеющий предел. Время Внутри текло медленно. Однажды книги ей наскучат. Но выйти она уже не сможет.

Нет. Она не хотела такого конца. Она не допустит такого конца.

Слово, потерянное и найденное, пульсировало в ее сознании.

Непокорность.

Странное дело – она и не думала, что это слово имеет хоть какую-то ценность, пока его не попытались отнять.

«Соль тяжела, пепел легок, но ветер уносит прочь и то и другое. Что же остается? Пустота? Нет, память. О волнах и слезах, о костре и тепле; о тех, кого больше нет. О, широк океан, но не бесконечен, и на неизведанных берегах ждут унесенные ветром призраки…

Есть в этом мире нечто хрупкое и прочное одновременно: уничтожить его – мечом ли, огнем – как будто не стоит труда, но пройдет время, и посреди пепелища возникнет то, чего не может быть. Приглядись-ка – что ты видишь?

Ты видишь надежду.

Знай и помни: не горит она в огне».

– Шкипер Ристо? Или… лорд Фейра? Как мне теперь тебя называть?

Он явно удивился, услышав ее голос после дня – или двух? или больше? – молчания. Лара сдержала улыбку. Она сидела на палубе, смутно припоминая, что чуть раньше находилась в темной и пустой комнате, где странно пахло и со всех сторон раздавались звуки – вздохи, сдавленные крики, поскрипывания и щелчки – тихие, на самой границе слышимости… Каюта. Выходит, «Шустрая» кое-как соорудила для них отдельные помещения. Еще неделю назад Лара оценила бы этот жест, но теперь ей было все равно.

Солнце клонилось к закату. Велин и Унаги возились с главной мачтой, которая мало изменилась по сравнению с тем, какой была сразу же после превращения: уцелевший парус сделался плотней, только и всего. Лара ничего не смыслила в морском деле, но все же поняла, что моряки просто убивают время, чтобы не сойти с ума от вынужденного безделья. Шкипер сидел неподалеку от нее – лицо усталое, осунувшееся, глаза покраснели от недосыпа. Он был чем-то встревожен.

– Что не так? – спросила Лара, нахмурившись.

«Если не считать того, что мы на борту живого фрегата, который нас едва не сожрал и теперь идет куда хочет, а мы можем лишь гадать, Гармсиль в конце пути или Крабьи луга».

Ристо покачал головой и улыбнулся. Улыбка была вымученной и лишь убедила Лару, что тревога шкипера ей не померещилась. А еще она опять почувствовала странное, уже знакомое присутствие: «Шустрая» снова пыталась с нею говорить на своем непонятном языке.

– Я ее не понимаю, – сказала Лара вслух.

Ристо вытаращил глаза, в растерянности приоткрыл рот.

– Я тоже, – признался он через некоторое время, болезненно морщась. – Стыд и позор… Мы вместе восемь лет, она спасла мне жизнь. А теперь я перестал ее понимать.

– Только теперь? – спросила Лара. – Мне кажется, все началось гораздо раньше. Должно было начаться раньше. В тот день, когда ты впервые почувствовал, что она хочет расти… и впервые попытался ей это запретить.

Он хмыкнул и придвинулся ближе. Два других моряка продолжали забавляться с мачтой и парусами, но Лара ощущала, что они прислушиваются.

– Ты ведешь себя странно для женщины, которая… перенесла столько всего, – деликатно заметил Ристо. – Уверена, что я ненароком не взял тебя в команду? Потому что я-то как раз засомневался.

– Видно, что ты никогда не имел дела с совами. Нас временами трудно понять.

– Выходит, не взял. – Он коротко рассмеялся. – Иначе понимал бы как себя самого… впрочем, себя я тоже не всегда понимаю, но ты все равно права. Тогда поставлю вопрос ребром: может, мне и впрямь стоит тебя завербовать?

Лара хотела сказать «нет». Лара хотела сказать «да». Она прикусила язык и задумалась. Фрегат – это новая жизнь. Она из магусов – она сильна и умна. Она действительно может оказаться полезной. Она женщина – ну и что? Теперь-то ясно, что моряки тревожились по другой причине. Или… не ясно?

– Спину словно ледяным ветром обдало. ~

– Она не этого хочет, – тихонько проговорила Лара.

– Ох… – Он нахмурился, что-то пробормотал себе под нос и не стал продолжать.

Лара вздохнула, зажмурилась и прижала обе ладони к палубе, ощущая шершавые доски. Плоть живого фрегата.

– Расскажи, – попросила она. – Расскажи о себе. Ты был ребенком, когда твой клан уничтожили. Как ты выжил? Потому что, хотя я и не маленькая девочка, опыта в таких делах у меня нет.

– Я не был один. – Почему-то в голосе Ристо ей послышался мягкий упрек. – Одному очень трудно.

Может, все-таки сказать «да»? Он сможет… он заставит…

«Ты ведь помнишь, как тебя однажды заставили?..»

Она открыла глаза.

– Назови мне свое полное имя, шкипер.

– Ты его знаешь, – ответил он, смутившись. – Ты сова – совы не забывают.

До чего печально, что об этом таланте сов знали все, включая капитана-императора…

– Скажи вслух. Я хочу его услышать из твоих уст.

Он смятенно фыркнул, внезапно побледнел, прищурил разноцветные глаза. Лара вспомнила их первую встречу – как будто вечность прошла – и то, каким юным ей показался этот «шкипер Ристо». Лет восемнадцати, совсем мальчишка.

А потом она поняла, что он старше.

А потом она поняла, что он хорош собой.

А потом она поняла, что…

– Кристобаль Фейра, – сказал феникс, магус, ее собрат, могущественный и одинокий… в точности как она сама. – Последний из Стражей пламени. Ты это хотела услышать?

– Да.~

Она улыбнулась, созерцая перемену. Та была едва заметной, но Лара ее видела отчетливо. Осанка шкипера стала чуть прямее; лицо помрачнело, но от этого лишь сделалось еще привлекательней; что-то сверкнуло на дне разноцветных глаз. Сидевший перед Ларой человек – магус! – был не из тех, кого можно просто так сбросить со счетов, не заметить или забыть. Сейчас она не совершила бы той же ошибки, что в порту Огами.

– Знаешь, ведь все до безумия просто. Ей не нравится, что ты прячешься от самого себя.

Велин и Унаги теперь не скрывали, что слушают их разговор, хотя и не приближались.

– И что я должен делать? – спросил Кристобаль, криво ухмыльнувшись. – Объявить во всеуслышание, что жив-здоров, желаю встретиться с капитаном-императором и обнять его как старого друга нашей семьи, горячо?

– Ты ведь именно это и сделал, когда спас меня, разве нет?

Он покачал головой:

– Люди постоянно рассказывают байки о фениксах, которые выжили и где-то прячутся. Никто не поверит тем морякам. – А вот он в собственные слова верил… почти. – Понимаешь, я ведь не всесилен. Капитан-император убил мою семью. Сейчас он старше и, говорят, очень болен, но сможет убить меня с прежней легкостью, потому что я один.

– Он и мою семью убил.

– Что я должен делать? – повторил феникс с нажимом.

Лара встала и подошла к фальшборту. Солнце зависло над горизонтом, словно не зная, как ему дальше быть. Ветер усилился, и позади раздался шелест – это «Шустрая» открывала и закрывала паруса на пока еще маленькой главной мачте. В какой-то момент Лара как будто увидела порывы ветра, подталкивающие, как ладонями, странное существо, на чьей спине они стояли вчетвером, заставляющие его двигаться вперед и вперед. Однако полностью доверять ветру не стоило. Вот почему фрегат, хотя и был в восторге от своего нового облика, действовал осмотрительно. «Шустрая» понимала, что ей не хватает знаний и опыта, – это не мешало ей оставаться храброй и дерзкой.

Оставаться собой.

– Да что хочешь, то и делай, – сказала Лара. – Ступай куда хочешь. Судьба сведет вас однажды – это я вижу, как если бы моей птицей был Буревестник, а не Сова. Просто… больше не отказывайся от самого себя и не принуждай свой фрегат делать то же самое.

– А если поточнее?..

– Ну… – Лара вдруг рассердилась из-за его непонятливости и брякнула наобум: – Для начала поменяй ей имя.

Внезапно ~присутствие~ сделалось таким большим и всеобъемлющим, что на миг она потерялась в нечеловеческом разуме. Как будто родилась – и умерла – и обрела бессмертие – разом. Она не удалилась во Внутреннюю библиотеку, но почувствовала, как книги посыпались с полок и полетели точно стая птиц. Внутри опять зажегся свет, и расцвела Роза Мира, яркая и красивая, как когда-то. И ~кто-то~ стоял прямо у нее за спиной – дух, призрак, едва различимый абрис человеческой фигуры. Этот ~кто-то~ вздохнул с облегчением, благодарно, а потом исчез.

«На здоровье, – подумала Лара. – Впрочем… мы квиты».

* * *

– И как же ты умудрился ее потерять, дурень? – спросил Тако, хмуря брови. – Великий Шторм заменил мозги в твоей башке на крабьи, не иначе. О, если бы я уже знал эту историю, когда ты появился у моего порога, немедля задал бы тебе хорошую трепку…

Кристобаль уныло улыбнулся и ничего не сказал.

Они сидели на скамье рядом с домиком Тако. Небо на востоке светлело: гость заявился в полночь, и темное время суток старый моряк и молодой провели за разговорами, делясь новостями, хотя Тако особенно нечем было делиться. Он теперь берег свои старые кости – поселился на суше, предоставив «Верной» возможность свободно плавать где хочется. Впрочем, ни один вечер не проходил без того, чтобы неподалеку от берега не мелькнул ее парус и Тако не почувствовал знакомое ~прикосновение~ к своему разуму.

– «Невеста ветра», – проговорил он. – Замысловатое имечко. Сам придумал?

Молодой магус пожал плечами и снова ничего не сказал.

– Ветер – тот, что снаружи, или тот, что в твоей дурной голове?

– Не знаю.

Тако хмыкнул:

– Ну ничего-ничего. За сотню-другую лет разберешься как-нибудь.

Бывший «шкипер Ристо» вздохнул. Конечно, он по-прежнему не использовал своего настоящего имени, но теперь назывался Кристобалем Крейном. Тако решил, что это правильный ход. Однажды люди заметят, что его подопечный не стареет. Пусть уж лучше с самого начала его признают – шепотом, украдкой – бескрылым вороном, а не обычным человеком.

Впрочем, подумал рыбак, и без этого сплетен будет много.

– Не понимаю, как я потерял ее в Гармсиле, – рассеянно проговорил Кристобаль, глядя перед собой. – Мы туда прибыли и, сами того не желая, устроили переполох. Все хотели поглядеть на мою ~Невесту ветра~, все хотели к ней прикоснуться. Кое-кто начал предлагать разные сделки, всякие сделки. Я всем твердил одно и то же: ей нужно время, чтобы закончить превращение, поговорим потом. Лара была рядом. Мы отправились к Бассалю – надо ж было объяснить, как и почему я потерял его груз. Лара была рядом. Бассаль чуть живот не надорвал от хохота, а потом сообщил, что дает мне отсрочку на полгода. Я уже все ему вернул, если хочешь знать. И она была рядом. Но где-то после этого разговора… исчезла. Испарилась, как водяной дух.

– Что ты делал перед тем, как заметил, что ее нет?

Кристобаль поколебался.

– Глядел на ~Невесту~,– наконец признался он. – Думал, куда податься дальше.

Тако кивнул с таким видом, что слова не понадобились. Кристобаль отвернулся.

«Ты еще так молод, птенчик мой…»

– Почти год прошел, – продолжил молодой магус. – Сперва я пытался ее разыскать, но безуспешно. Затем мне понадобилось обратиться к корабельному мастеру, потому что ~Невеста~ по-прежнему доставляла проблемы. Приключилась весьма забавная история, которую я тоже должен рассказать. Вообще-то я этого мастера завербовал, и мне бы хотелось вас познакомить. Ты мог бы…

– Вынужден повторить уже в который раз: меня ты не завербуешь, – перебил Тако.

– Просто прими к сведению – я все равно буду пытаться… Итак, мне не удалось выйти на след Лары Соффио ни в Гармсиле, ни где-то еще. Но два дня назад мы остановились в Седой гавани, и там на рынке я услышал кое-что странное. – Он растерянно покачал головой, словно самому себе не веря. – В Ламаре у одного торговца цепные акулы нашли книгу – «Соль и пепел». И другую такую же – в Ниэмаре. И еще в трех местах… по меньшей мере.

Тако сперва не понял.

– Ох…

– Да-да. Копия Лейста, как ты прекрасно знаешь, была единственным сохранившимся экземпляром. Который ~Невеста~ слопала вместе с остальными моими книгами. Найдись всего одна книга, я бы решил – совпадение. Но это не так. Лара ее снова написала, как-то умудрилась сделать много копий, и… – Он умолк, глядя Тако прямо в глаза.

Старый рыбак улыбнулся светло и чуть-чуть печально:

– Да, ошибки быть не может, я ее вижу…

– Что видишь?..

– Связующую нить. Между тобой и твоей судьбой. Крупная тебе досталась рыба, малыш.

Юноша прищурил разноцветные глаза и тоже улыбнулся.

– Ага, – сказал он с гордостью. – Еще какая!

В гавани Огами фрегат с изумрудно-зелеными парусами весело фыркнул в знак согласия.

Благодарности

Эту трилогию не удалось бы закончить – и тем более издать – без помощи и поддержки множества отважных, добрых и отзывчивых людей, которым я хочу от всей души сказать спасибо.

Прежде всего, я благодарна издательству «Астрель-СПб» в лице Александра Прокоповича, Николая Кудрявцева, Ирины Епифановой, а также редактору Анне Сусид – за то, что помогли «Детям Великого Шторма» обрести плоть и кровь.

Я безгранично признательна Максиму Никифорову за прекрасное визуальное воплощение моих фантазий, а также за терпение в работе с автором, который сам не знает, чего хочет.

Моя особая благодарность – моим родителям, без которых ничего бы не получилось.

От всей души благодарю Светлану Татарченко, моего самого внимательного, чуткого и мудрого читателя, чья проницательность порою достигает мистических масштабов. И, несомненно, маленькую компанию бета-ридеров и просто читателей, которые помогали мне на заключительном, самом трудном этапе: Наталию Минаеву, Ирину Барышникову, Елену Артемьеву, Анну Коппа-Куприянович, Анну Пилинскую-Ливанову, Светлану Позднякову. А также Аркадия Путилина, Александра Стрепетилова, Дмитрия Федорченко, Алину Алехнович и Алексея Поленова.

Екатерину Сехину благодарю за разговоры под соснами и звуки ночной Москвы.

Андрея Зильберштейна, которого с нами нет, – за сказанные вовремя слова.

И тебя, читатель, – за то, что ждал и надеялся.

Content

Наталия Осояну
Белый фрегат

Книга третья Белый фрегат

Шум моря

Часть первая

Бегущие-по-волнам

Шум моря

Часть вторая

Дорога печали

Шум моря

Часть третья

Мертвая вода

Шум моря

Перо из крыла феникса

Благодарности