Виктория Шваб

Туннель из костей

Моей семье – порой вы далеко, но всегда близко.

«Прошлое – очень настойчивый призрак, и является при каждом удобном случае».

Лора Миллер

Victoria Schwab

TUNNEL OF BONES

Text copyright © 2019 by Victoria Schwab

© Е. Мигунова, перевод на русский язык

©ООО «Издательство АСТ», 2020

Часть первая

Город света

Глава первая

По городу, дребезжа и погромыхивая, едет поезд.

За окнами мелькают тени – еле заметный намек на движение, – темные на темном. Я чувствую, как вздымается и опадает Вуаль, слышу стук призраков по обе стороны от нее.

– Хм, не нравится мне это, – замечает мой лучший друг Джейкоб, пряча руки в карманы.

– Трусишка, – шепчу я в ответ, как будто мне самой не страшно в присутствии множества духов.

На коленях у меня переноска, оттуда хмуро выглядывает Мрак. В зеленых глазищах горит огонек, кот явно жаждет мести за то, что его снова лишили свободы. Напротив – мама и папа с нашими чемоданами. Карта метро над их головами похожа на клубок разноцветных линий. Не план, а головоломка или лабиринт. Как-то раз я была с родителями в Нью-Йорке, и там мы каждый день ездили на метро, но я так и не научилась разбираться в этой путанице.

А ведь там все надписи были на английском.

Джейкоб сидит рядом со мной, привалившись к стене, а я опять смотрю в окно. В стекле мое отражение – растрепанные темные волосы, карие глаза, круглое лицо и старомодная фотокамера на шее, но рядом со мной, там, где должен быть Джейкоб, пусто.

Наверное, нужно объяснить: сам Джейкоб предпочитает называть себя «человеком с ограниченными телесными возможностями», но вообще-то он призрак. Его никто не видит, кроме меня. (И Лары, девочки, с которой мы недавно познакомились – но это только потому, что она такая же, как я. Мы обе пересекли границу между жизнью и смертью и вернулись обратно.) Вам, наверное, кажется странным, что мой лучший друг – привидение? Возможно, так и есть… Но в моей жизни это далеко не самое странное.

Меня зовут Кэссиди Блейк, и год назад я едва не утонула. Джейкоб спас мне жизнь, и с тех пор я могу пересекать Вуаль и попадать в странное место, где полно призраков. Моя задача вызволять оттуда неупокоенные души.

Джейкоб возмущенно фыркает:

– Это твоя задача по мнению Лары.

Забыла сказать: Джейкоб читает мои мысли. Видимо, это случается, когда мертвый выталкивает живого, который пересек границу смерти, обратно. Все немного запутывается…

Итак, мы с погибшим парнем-телепатом друзья не разлей вода. А если вам кажется, что странностей все еще маловато, то я добавлю. Единственная причина, по которой мы все сейчас едем в этом поезде, заключается в том, что мои родители снимают реалити-шоу о городах, в которых больше всего призраков.

Понимаете?

То, что Джейкоб – призрак, уже начинает казаться нормальным.

– Пара-нормальным, – поправляет он меня, усмехнувшись.

Я закатываю глаза. Поезд тормозит, диктор объявляет следующую остановку:

– «Площадь Согласия».

– Это наша! – вскакивает мама.

Поезд подползает к перрону, мы выходим, пробираемся сквозь толпу. Папа забирает у меня переноску с Мраком (какое облегчение – наш кот намного тяжелее, чем кажется на первый взгляд!), и мы с вещами тащимся по лестнице вверх.

На улице я останавливаюсь, задохнувшись не от подъема, а от вида, который открылся перед нами. Мы стоим на краю громадной площади. Она круглая, и светлые каменные стены окружающих ее домов отражают свет вечернего солнца. Все кругом, ограды и фонарные столбы, фонтаны и балконы, горит золотом, а вдалеке, как стальное копье, возвышается Эйфелева башня.

Мама вскидывает руки, как будто хочет поймать и заключить в объятия весь город целиком.

– Добро пожаловать в Париж!

* * *

Вы, может быть, думаете, что город – он и есть город, и все города одинаковы.

Но вы ошибаетесь. Мы только что прибыли из шотландского города Эдинбурга, скопища массивных камней и узких улиц, такие места кажутся мрачными, будто вечно погруженными в тень.

А Париж?

Париж просторный, элегантный, светлый.

Теперь, когда мы поднялись наверх, призрачный стук поутих, а Вуаль – едва заметное серое мерцание, – легко касается моей кожи. Может быть, в Париже не так много привидений, как в Эдинбурге. Может быть…

Но, если бы так было, мы сюда не приехали бы.

Мои родители гоняются не за сказками. Они гоняются за историями о призраках.

– Сюда, – говорит папа, и мы сворачиваем на широкую улицу, которая называется Рю де Риволи. По одну сторону – дорогущие магазины, по другую – деревья.

Вокруг люди, шикарно одетые, женщины на высоких каблуках. А вот двое подростков подпирают стенку: у парня к губе будто приклеилась сигарета, а девочка в шелковой блузке с бантом на воротнике как будто сошла со страницы модного журнала. Еще одна девушка в блестящих балетках вместе с парнем в полосатой рубашке поло выгуливает пуделя. Здесь даже собаки стильные и ухоженные.

Посмотрев на свою лиловую футболку, серые мешковатые штаны и разношенные кроссовки, я вдруг чувствую, что моя одежда не подходит для Парижа.

Джейкоб, тот всегда выглядит одинаково: светлые волосы взъерошены, футболка с супергероем мятая, темные джинсы протерлись на коленках, а кроссовки так исцарапаны, что я даже не могу сказать, какого они цвета.

Джейкоб пожимает плечами.

– Я такой, какой есть, – беспечно заявляет он.

Легко не обращать внимания на то, что другие думают о тебе, если эти другие тебя даже не видят.

Я поднимаю фотоаппарат и в глазок видоискателя смотрю на тротуары Парижа. Камера у меня старенькая, с черно-белой пленкой. Она, можно сказать, винтажная и была ценной еще до того, как вместе со мной едва не утонула в ледяной речке. Это случилось там, где я живу, на севере штата Нью-Йорк. А потом, в Шотландии, камера побывала в могиле, и линза объектива разбилась. Замечательная девушка из фотомагазина помогла мне и нашла другую линзу, вот на новом стекле прямо посередине есть мутное пятнышко – что-то вроде отпечатка пальца. Еще один дефект, в придачу к остальным.

Но одно свойство моей камеры и впрямь уникально. Я имею в виду то, как она работает за Вуалью. Ей удается ухватить и передать частичку другой стороны. Конечно, она видит не так хорошо, как я, но определенно видит она больше, чем ей полагается. Тень мира теней.

Не успеваю я опустить камеру, как мой телефон подает признаки жизни.

Пришло сообщение от Лары.

С Ларой Чаудхари мы познакомились в Эдинбурге. Мы ровесницы, но я могу точно сказать: во всем, что касается охоты за призраками, она на много лет опережает меня. Это неслучайно. Каждое лето Лара проводит, общаясь с духом своего покойного дяди, который увлекается – увлекался – всякими паранормальными явлениями. Сам он не был промежуточником (так Лара называет таких, как мы с ней), но собрал огромную библиотеку, посвященную сверхъестественному, а еще у него было зловещее хобби.

Лара: Еще не попала в переделку?

Я: Что еще за переделка?

Лара: Кэссиди Блейк.

Я так и слышу раздражение в ее безупречно британской речи.

Я: Мы только приехали.

Я: Подожди немного.

Лара: Это не ответ.

Я поворачиваю телефон, изображаю дурашливую улыбку и делаю селфи – с поднятым большим пальцем, посреди людной улицы. Джейкоб тоже в кадре, но на фото его, конечно, не видно.

Я: Мы с Джейкобом шлем тебе привет.

– Ты шлешь привет, – хмыкает он, заглядывая через мое плечо. – Мне ей сказать нечего.

Лара как будто слышит его и моментально отвечает.

Лара: Скажи призраку, пусть отодвинется.

– Ну, вот мы и пришли, – мама кивает на гостиницу прямо перед нами. Убрав телефон, я поднимаю голову.

Вход выглядит нарядно – матовое стекло, ковер перед дверью, сверху козырек с названием: «ОТЕЛЬ “ВАЛЁР”». Швейцар в ливрее открывает дверь и придерживает ее, пока мы входим.

Есть места, которые прямо кричат о своих призраках, но этот отель к ним не относится. Мы проходим через большой сверкающий вестибюль – сплошной мрамор и позолота. Кругом колонны, букеты в вазах, серебристая тележка для напитков уставлена фарфоровыми чашками. Здесь как в шикарном универмаге. И посреди этого великолепия наша компания – двое взрослых, девочка, кошка и призрак – выглядит совершенно неуместно.

– Bienvenue, – говорит женщина на стойке регистрации, переводя взгляд с нас на наш багаж и черного кота в переноске.

– Здрасьте! – бодро здоровается мама, и женщина продолжает по-английски.

– Добро пожаловать в отель «Валёр». Вы останавливались у нас раньше?

– Нет, – отвечает папа. – Мы вообще в первый раз в Париже.

– Вот как? – женщина выгибает темную бровь. – Какова цель вашего визита?

– Мы приехали по работе, – говорит папа, а мама в то же самое время говорит: – Мы снимаем телевизионное шоу.

Настроение женщины меняется, она недовольно поджимает губы.

– Ах да, – бросает она, – вы, должно быть… искатели привидений.

От того, как она это произносит, у меня начинает гореть лицо и в животе что-то ёкает.

Джейкоб рядом со мной с хрустом разминает пальцы.

– Я смотрю, мы встретились со скептиком.

Месяц назад он не мог даже надышать на стекло облачко пара. А сейчас озирается в поисках того, что можно разбить. Его внимание привлекает тележка с напитками. Я сверлю его предостерегающим взглядом и одними губами произношу: нет!

В голове эхом раздается голос Лары:

«Призракам не место в промежутке – и уж подавно нечего им делать по эту сторону. Чем дольше он здесь, тем сильнее становится».

– Мы исследуем паранормальные явления, – поправляет мама служащую.

Та морщит нос.

– Сомневаюсь, что вы найдете здесь что-то подобное, – говорит она, стуча по клавиатуре пальцами с идеальным маникюром. – Париж – центр искусства, культуры, истории.

– Ну, я вообще-то историк, так что… – вступает папа.

Но мама кладет ему руку на плечо, как будто хочет сказать: Не кипятись, дело того не стоит.

Женщина за стойкой протягивает наши ключи. И тут Джейкобу удается-таки толкнуть тележку, одна из чашек ползет к краю. Совершив бросок, достойный вратаря, я успеваю поймать ее.

– Плохой призрак! – шепчу я.

– Так неинтересно, – отвечает Джейкоб, и мы следом за родителями поднимаемся по лестнице.

* * *

В Шотландии люди говорили о привидениях так, будто рассказывали о своей чудаковатой тетушке или о непутевом соседском мальчишке. Как о чем-то странном, но бесспорно существующем. Эдинбург просто кишел призраками, снизу доверху, от подземелий до замка на горе. Даже в Лейнс-Энд, маленькой симпатичной гостинице, где мы жили, имелся свой постоянный призрак.

Но здесь, в отеле «Валёр», нет ни темных уголков, ни зловещих звуков.

Вот и дверь в наш номер открывается, даже не скрипнув.

Мы входим в большой номер с двумя спальнями и изящно обставленной гостиной между ними. Все здесь чистое и новое, с иголочки.

– Не могу понять, чем ты недовольна, – удивляется Джейкоб. – Ты что, хотела бы, чтобы и здесь было полно призраков?

– Нет, – я мотаю головой. – Просто… странно, что их нет.

Папа, видимо, это слышит, потому что тут же обращается ко мне.

– Ну, что думает Джейкоб о нашем новом жилище?

Я вздыхаю, закатив глаза.

Очень удобно, когда твой лучший друг – привидение. Он может бесплатно ходить с тобой в кино. Не нужно делиться с ним вкусным, а еще ты никогда не чувствуешь себя одинокой. Конечно, поскольку «лучший-друг-привидение» это человек, не обремененный телесностью, пришлось ввести для него кое-какие правила: не пугать меня нарочно; не входить в спальню или туалет, когда двери закрыты; не исчезать в разгар спора.

Но у всего этого есть и недостатки. Всегда чувствуешь себя неудобно, когда кто-то слышит, как ты «разговариваешь сама с собой». Но даже это не так неловко, как то, что папа считает Джейкоба моим воображаемым другом – будто мне, как маленькой, нужен подобный способ психологической адаптации.

– Джейкоб переживает из-за того, что он здесь единственное привидение.

– Нечего приписывать мне свои слова, – возмущается Джейкоб.

Я выпускаю из клетки Мрака, и он тут же забирается на спинку дивана, громко заявляя о том, что очень недоволен. Думаю, он возмущен, что мы столько времени держали его в неволе, но не исключено, что котик просто проголодался.

Мама насыпает ему в мисочку сухой корм, папа распаковывает вещи, а я бросаю свои в той спальне, что поменьше. Вернувшись, я вижу, что мама распахнула окно и, опираясь на ажурную кованую решетку (в Париже такие почти на каждом окне), полной грудью вдыхает парижский воздух.

– Какой чудесный вечер, – говорит она, повернувшись ко мне. Солнце уже зашло, и небо в розовых, лиловых и оранжевых разводах. Париж раскинулся перед нами. Внизу на улице Риволи все еще много людей, и я вижу за деревьями огромное зеленое пятно.

– Там, – объясняет мама, – Тюильри. Это сад, по-французски – jardin.

За садом – большая река, которая, рассказывает мама, называется Сена, а за ней – дома из светлого камня, большие, величественные и очень красивые. Но чем больше я смотрю на Париж, тем больше недоумеваю.

– Мам, – говорю я. – А зачем мы сюда приехали? Мне кажется, в этом городе привидений нет.

Мама сияет.

– Не суди по внешнему виду, Кэссиди. Париж до краев полон историями о призраках. – Она кивает на сад. – Взять, к примеру, Тюильри и легенду о Жане Живодере.

– Не спрашивай! – восклицает Джейкоб, но я уже заглотила наживку.

– Кто это?

– Что ж… – И мама начинает рассказывать: – Лет пятьсот тому назад жила королева, звали ее Екатерина, а у нее был подручный по прозвищу Жан Живодер.

– Ох, – вздыхает Джейкоб, – добром это не кончится.

– Жан должен был уничтожать врагов Екатерины. Но время шло, и он узнал слишком много мрачных тайн королевы. Боясь, как бы он ей не изменил, Екатерина приказала убить его. С ним расправились прямо там, в Тюильри, а когда на другой день пришли забрать тело, оно исчезло, – мама взмахивает рукой, будто показывая фокус. – Его так и не нашли, а с тех пор Жан не раз являлся разным королям и королевам. Встретить его для монархов Франции считается дурным предзнаменованием.

С этими словами она поворачивается к окну спиной и уходит в глубь комнаты.

Папа сидит на диване, перед ним на журнальном столике большой блокнот с записями. Мрак, демонстрируя почти кошачьи повадки, вскакивает на столик и трется мордочкой об угол блокнота.

На обложке крупно напечатано: «ОККУЛЬТУРОЛОГИ».

«Оккультурологи» – так называлась книга, которую написали мои родители. Тогда это еще была просто бумажно-чернильная ерунда, а не телевизионная передача. Самое интересное, что, когда родители решили писать про всякие паранормальные штуки, до того происшествия со мной было еще далеко. Я еще не свалилась на велосипеде с моста, не упала в ледяную реку, не (чуть было не) утонула, не познакомилась с Джейкобом, не получила способность проходить сквозь Вуаль и не узнала, что я – самый настоящий охотник за привидениями.

Джейкоб громко откашливается. Слова «охотник за привидениями» ему явно не нравятся.

Я бросаю на него взгляд. Гм… спасатель привидений?

Он иронично поднимает бровь.

– Скажи еще «всемогущий спаситель».

Восстановитель?

Джейкоб хмурится.

– Я не разваливаюсь на кусочки.

Специалист?

– Хм, уже лучше. Но не хватает стиля.

Неважно, – ехидно думаю я специально для него. Главное, что родители ни о чем не догадались. И сейчас ничего не подозревают. Но теперь они снимают шоу, а я езжу с ними, вижу новые места и знакомлюсь с новыми людьми – живыми и мертвыми.

Мама открывает блокнот и переходит ко второй закладке, где написано:

ОККУЛЬТУРОЛОГИ

ПЕРВАЯ СЕРИЯ

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Париж, Франция

Чуть ниже – название серии:

ТУННЕЛЬ ИЗ КОСТЕЙ

– Отлично, – ехидно замечает Джейкоб, – звучит многообещающе.

– Посмотрим, что тут у нас, – мама переворачивает страницу. Я вижу карту города. Из центра по спирали расходятся цифры – номера от одного до двадцати.

– А это что? – спрашиваю я.

– Arrondissements, – отвечает папа. И объясняет, что замысловатое французское слово (произносится арондисмáн) означает округ, или, еще проще, район.

Сев рядом с мамой на диван, я смотрю, как она листает страницы с расписанием съемок.

• КАТАКОМБЫ

• ЛЮКСЕМБУРГСКИЙ САД

• ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ

• МОСТ МАРИ

• СОБОР ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ…

Список все не кончается. Мне хочется выхватить блокнот и самой изучить каждый пункт маршрута, разработанного родителями, но я сдерживаюсь. Нет, лучше я послушаю, что они расскажут. Я хочу побывать в каждом из этих мест, хочу слушать их рассказы так же, как будут слушать телезрители.

– Ну конечно, – насмешливо усмехается Джейкоб, – зачем заранее готовиться к неприятностям? Некоторых хлебом не корми, им лишь бы с головой окунуться в неизведанное…

Дай угадаю, – думаю я, – ты, наверное, всегда сразу заглядывал на последнюю страницу книги, чтобы узнать, чем кончится дело.

– Вот и нет, – бурчит Джейкоб. Но потом добавляет: – Ну, если только книжка была страшная… или грустная… или я беспокоился из-за… Слушай, да какая разница?!

Я сдерживаю улыбку.

– Кэссиди, – начинает мама, – мы с папой поговорили…

Ой, нет. Последний раз, когда мама говорила голосом типа «у нас семейный совет», оказалось, что мои планы на лето рухнули. Даже не спросив меня, родители заменили их съемками своей передачи.

– Мы хотим, чтобы ты больше участвовала во всем, – подхватывает папа.

– Больше участвовала? Это как?

Перед тем, как мы отправились в путешествие, у нас уже была долгая беседа о том, что я в кадре появляться не буду. Меня это вполне устраивало. Я всегда увереннее чувствую себя по другую сторону объектива – когда снимаю сама.

– Фотографии, – отвечает мама. – Для шоу.

– Речь о том, что происходит на съемках, как бы за кулисами, – говорит папа. – Это могло бы стать бонусом, дополнением к основным передачам. Такие снимки очень нужны для нашей страницы в соцсетях, вот мы и подумали: было бы здорово, чтобы ты этим занялась.

– И не совала нос в опасные места, – комментирует Джейкоб, сидя на спинке дивана.

Может, он и прав. Наверное, это просто хитрость – занять меня делом, лишь бы я не болталась неизвестно где и не позволяла могущественным призракам похищать свою жизненную нить, и не получала обвинений в мелком хулиганстве и осквернении кладбищ.

Но мне все равно приятно.

– С удовольствием, – и я с гордостью прижимаю к груди свою камеру.

– Замечательно, – папа встает и потягивается. – Съемки начнутся только завтра. Не хотите выйти на свежий воздух? Может, прогуляемся до Тюильри?

– Отлично, – с энтузиазмом отвечает мама. – Может, нам покажется сам старина Жан.

Глава вторая

Сказать, что Тюильри – сад, все равно, что назвать Хогвартс «школой».

Вроде бы правильно, но совсем не отражает сути.

Мы входим в парк в то время, когда сумерки стремительно сменяются ночью. По сторонам широкой, как улица, песчаной аллеи тянутся ряды деревьев. Их раскидистые кроны смыкаются над нашими головами, скрывая последние лучи заката. Отсюда видны и другие аллеи вокруг широких зеленых газонов, на которых растут розы.

Мне кажется, будто я попала в сказку про Алису в Стране чудес.

Я всегда немного побаивалась этой книги, и в этом саду мне тоже не по себе. Может, это потому, что ночью все кажется страшнее, чем днем. Недаром люди боятся темноты. То, чего не можешь увидеть, всегда страшнее того, что видишь. Глаза обманывают нас – в тенях как будто кто-то прячется, темные пятна кажутся чьими-то фигурами. Однако ночная тьма – не единственное, из-за чего сад выглядит таким жутким.

С каждым шагом Вуаль становится плотнее, а шепот призраков громче.

Вероятно, в Париже и правда больше призраков, чем мне показалось.

Мама берет папу под руку.

– Какое великолепное место, – задумчиво говорит она, положив голову ему на плечо.

– У Тюильри богатая история, – начинает папа профессорским тоном. – Этот сад был разбит в шестнадцатом веке рядом с королевским дворцом и служил для прогулок…

В дальнем конце сада, за огромной розовой клумбой, которой позавидовала бы сама Червонная Королева, перед нами возникает самый большой дом, какой я только видела в жизни. В ширину он занимает столько же, сколько весь этот jardin, и похож на гигантскую подкову, которая с двух сторон обхватывает парк гигантскими каменными объятиями.

– Что это? – пораженно спрашиваю я.

– Видимо, это дворец, – объясняет папа. – Точнее, его поздняя копия. Оригинал сожжен бунтовщиками в 1871 году.

Когда мы подходим ближе, я замечаю во внутреннем дворе дворца что-то необычное – светящуюся стеклянную пирамиду. Папа объясняет, что теперь во дворце находится музей, который называется Лувр.

Я в недоумении смотрю на пирамиду.

– Эта штука слишком мала, музей в ней не поместится.

Папа хохочет.

– Музей под ней, – объясняет он. – И вокруг нее. Пирамида – это только вход.

– Напоминание, – поучительно говорит мама, – о том, что вещи могут быть куда больше, чем кажутся на первый взгляд…

Ее прерывает чей-то крик.

Это так неожиданно, что мы с Джейкобом подскакиваем. Крик доносится издалека, на миг мне кажется, что из-за Вуали. Но я тут же соображаю, что это вопят от радости. Пройдя по другой аллее, мы оказываемся на ярмарке. Здесь и колесо обозрения, и небольшие американские горки, и павильоны с аттракционами, и киоски с едой.

При виде всего этого у меня радостно подпрыгивает сердце, и я начинаю пробираться к пестрым аттракционам, но тут порыв ветра приносит запах сладкой сдобы. Я сворачиваю в ту сторону. Ищу, откуда летит этот неземной аромат, и вижу киоск с надписью «CRÊPES».

– Что за кри-ипс? – пытаюсь я прочитать слово.

Папа фыркает.

– Произносится «креп», – объясняет он. – Это тонкие блинчики с начинкой: внутри масло и сахар или шоколад, или фрукты.

– Интересно, – говорю я.

– Просто фантастика, – подхватывает Джейкоб.

Мама достает несколько белых и желтых монеток.

– Глупо быть во Франции и не попробовать, – замечает она, и мы встаем в конец очереди. Когда мы подходим ближе к прилавку, я вижу, как человек тонким слоем размазывает жидкое тесто по широкой сковороде.

Он спрашивает что-то по-французски, глядя на меня, и ждет ответа.

– Chocolat, – отвечает папа. Чтобы это понять, не обязательно знать французский.

Человек стряхивает нежный блинчик со сковороды, поливает жидким шоколадом из половника, сворачивает эту красоту пополам, потом в четыре раза и укладывает в бумажный фунтик.

Папа расплачивается, и мама берет блинчик. Мы идем к белым столикам, которые стоят вдоль аллеи, залитой праздничными огнями, и садимся.

– Ну вот, – мама торжественно вручает мне блинчик. – Знакомься.

Я откусываю кусочек. Рот наполняется горячим сладким тестом и вкуснейшим шоколадным соусом. Так просто – и удивительно вкусно! Мы сидим, передавая блинчик друг другу – папа откусывает огромные куски, мама вытирает с носа шоколадную кляксу, а Джейкоб, широко открыв синие глаза, смотрит на колесо обозрения – и я чуть не забываю, зачем мы здесь. Фотографирую родителей на фоне ярмарки и представляю, что мы просто приехали сюда на каникулы.

Но тут же слышу за спиной постукивание, ощущаю, как давит на плечи Вуаль, и мое внимание привлекает самая темная, неосвещенная часть парка. Она тянет меня, зовет. Раньше я думала, что на ту сторону Вуали меня тянет обычное любопытство, но это не так. Теперь я знаю – это кое-что другое.

Предназначение.

Джейкоб переводит взгляд на меня.

– Нет, – говорит он, хотя я уже на ногах.

– Все в порядке? – спрашивает мама.

– Ага, – отвечаю я. – Мне в туалет нужно.

– Нет, не нужно, – шипит Джейкоб.

– Я видела, он сразу за киосками с едой, – показывает мама.

– Кэссиди, – умоляюще скулит Джейкоб.

– Я скоро, – говорю я родителям.

Папа кричит мне в спину, чтобы я не заблудилась.

– Не заблужусь! – кричу я в ответ.

Папа провожает меня строгим взглядом. Я все еще не до конца завоевала их с мамой доверие после той истории, – когда я никак не могла выбраться из-за Вуали и ради того, чтобы вернуть себе жизнь, вынуждена была сражаться с призраком, спрятавшись в открытой могиле. По версии родителей, я тогда убежала без разрешения, и через несколько часов меня нашли на кладбище, где я учинила разгром.

Что в лоб, что по лбу.

Я торопливо пробегаю мимо киосков и сворачиваю с основной аллеи направо.

– Куда мы идем? – опасливо спрашивает Джейкоб.

– Хочу проверить, не бродит ли здесь Жан Живодер.

– Шутишь?

Но я не шучу. Сую руку в задний карман, проверяю, на месте ли мой медальон-зеркальце. Это прощальный подарок от единственной знакомой мне «промежуточницы».

Лара долго ругалась бы, узнав, что я таскаю зеркало в кармане, а не ношу на шее. Она говорит, что люди вроде нас не только охотники, мы – как магниты для духов и привидений. Зеркала действуют на всех призраков, и на Джейкоба тоже, поэтому я и не ношу медальон на шее. Хотя Лара, наверное, считает, что поэтому мне следует его носить.

Следует признать, Джейкоба она недолюбливает. Не одобряет.

– Лара вообще ничего не одобряет, – язвительно замечает Джейкоб.

Они не ладят. Или, скажем так, расходятся во мнениях.

– По ее мнению, – рычит он, – мне здесь не место.

– Ну, на самом деле и правда не место, разве нет? – шепчу я, наматывая на руку цепочку медальона. – А теперь пойдем искать Жана.

Джейкоб мрачнеет, даже воздух вокруг него идет рябью от его неудовольствия.

– Такой был хороший вечер…

– Брось, – я сжимаю зеркальце в кулаке. – Неужели тебе не интересно?

– Вообще-то, нет, – Джейкоб упрямо складывает руки на груди. – Совсем не интересно. Я бы с радостью никогда этого не…

Но я больше не слушаю.

Я протягиваю к Вуали руку, отвожу ее в сторону и делаю шаг вперед.

Мир вокруг меня…

…исчезает.

Ярмарочные огни, люди, звуки и запахи летней ночи… Все исчезает без следа. Я падаю. Погружаюсь в ледяную воду, легкие обжигает холодом. И вот я уже снова стою на ногах.

К переходу я так и не привыкла.

И не уверена, что смогу привыкнуть.

Выпрямляюсь, делаю судорожный вдох, а мир тем временем снова появляется вокруг, странный и тусклый.

Я за Вуалью.

В промежутке.

Здесь тихо и темно, уже совсем ночь. Ни ярмарки, ни веселой толпы. Клочья тумана тянутся над травой. Темень такая, что я почти ничего не вижу.

Секундой позже рядом появляется Джейкоб, он по-прежнему недоволен.

– Мог бы не приходить, – говорю я.

Он водит ногой по траве.

– Вот еще.

Я улыбаюсь. Двадцать первое правило дружбы: друг не бросает друга по ту сторону Вуали.

Джейкоб здесь выглядит по-другому – полнокровный, яркий, и я больше не вижу сквозь него. Зато я, наоборот, становлюсь серой и не такой плотной, как была. Мои краски поблекли, выцвели. Только одно бросается в глаза: ленточка света ярко сияет в моей груди.

Это не просто ленточка, это жизнь.

Моя жизнь.

Она светит ровным голубовато-белым светом, а если бы я сунула руку в грудь и вытащила ее, словно наглядное пособие на уроке, вы бы увидели, что она с изъяном. Там, где ее разрывали пополам, остался маленький шов. Я сложила половинки вместе, и пока вроде бы все работает нормально, но у меня нет никакого желания проверять свою жизненную нить на прочность.

– Ну ладно, – Джейкоб вытягивает шею, – по-моему, здесь никого нет. Давай вернемся.

Я и сама нервничаю не меньше, но не уступаю. Здесь кто-то есть. Должен быть. И может быть, не один. Так уж устроена Вуаль: она возникает, только когда рядом есть призрак. Это что-то вроде занавеса, отделяющего живых от сцены, на которой привидения снова и снова проигрывают последние события своей жизни – то, что случилось с ними и не дает перейти дальше.

Мои руки тянутся к камере на шее, и зеркальная подвеска в руке звякает о металл корпуса. Звук эхом отдается в темноте.

Мои глаза привыкают к темноте, и я вижу, что здания вокруг парка нет, оно исчезло, стертое временем – если, конечно, оно уже было тогда построено, – или границами этого конкретного промежутка, кому бы из призраков он ни принадлежал.

Остается понять, в чью жизнь – или, скорее, смерть – мы попали.

Ночное небо светлеет, озаренное слабым оранжевым заревом.

– Ой, Кэсс! – ахает Джейкоб, глядя поверх моего плеча.

Я поворачиваюсь и замираю от удивления.

Жана Живодера там нет, зато есть дворец.

И он охвачен пожаром.

Глава третья

Значит, туман – это вовсе не туман, а дым.

Поднимается ветер, и огонь разгорается сильнее, вокруг темно от сажи. Я слышу крики, стук каретных колес по камням. Сквозь дым различаю несколько человек на лужайке, они смотрят на пожар.

Я подхожу ближе, поднимаю фотоаппарат и делаю снимок.

– Кэсс… – голос Джейкоба звучит глухо. Повернувшись к нему, я не вижу ничего кроме дыма.

– Джейкоб! – зову я, кашляя. Дым дерет горло, заползает в легкие. – Где…

На меня кто-то налетает. Я падаю на траву, мужчина роняет ведро, которое тащил. Оно катится по земле, разбрызгивая что-то черное, противное. И я сразу понимаю, что мы попали именно в его историю за Вуалью. Всё остальное здесь – лишь декорации, все остальные – всего лишь куклы, а в глазах этого мужчины, когда его взгляд падает на меня, я вижу огонь страдания.

Я неуклюже поднимаюсь на ноги, хочу поднять медальон, чтобы отправить призрака…

Но на моем запястье нет цепочки, и зеркальце не качается, как маятник…

Я верчу головой, всматриваясь в то место, где я упала – вот оно, зеркало, блеснуло в траве! Видно, соскользнуло. Только дотянуться до него я не успеваю. Призрак хватает меня за ворот, тащит к дереву. Я пытаюсь вывернуться из его рук – но, хотя он дух, а я нет, Вуаль уравнивает наши силы.

– Джейкоб! – кричу я. Мужчина злобно выкрикивает что-то по-французски. Что именно – загадка, но в его голосе такая злоба и ненависть, что и без слов все ясно. Вдруг он замирает, увидев камеру, которая болтается у меня на груди.

Нет, его привлек не фотоаппарат, с ужасом понимаю я. Нить. Голубовато-белое свечение моей жизни. Он тянет руку, а я отчаянно извиваюсь, вырываюсь из жадных рук…

– Эй! – раздается знакомый голос. Призрак оглядывается, а Джейкоб ловко нахлобучивает ему на голову ведро.

Человек шатается, смола течет по его лицу, и я, рванувшись, падаю. Оказавшись на свободе, я хватаю упавший медальон. Полуослепший призрак на ощупь бредет ко мне.

Я снова поднимаюсь на ноги, как щит выставив медальон перед собой.

Призрак внезапно останавливается, его внимание приковано к поверхности круглого зеркала.

Лара объяснила мне: зеркала отражают правду. Показывают призракам, каковы они на самом деле. Зеркало помогает заманить призрака в ловушку, но в нужное место его отправляют слова, заклинание. Всего неделю назад я и не знала, что такие слова существуют, ничего не знала о власти зеркал, о нитях жизни. А сейчас я стою перед призраком и… и вдруг понимаю, что в голове у меня пустота.

Я не могу вспомнить заклинание.

В панике пытаюсь вспомнить… Ничего.

И тогда Джейкоб, наклонившись, торопливо подсказывает мне на ухо:

– «Смотри и слушай…»

Уф! Я тут же все вспоминаю!

И снова обретаю дар речи.

– Смотри и слушай, – приказываю я призраку. – Узри и узнай. Вот что ты такое.

Вуаль вокруг идет волнами, призрак тает, становится все прозрачней, я уже могу видеть сквозь него. Вижу черную нить, свернувшуюся змейкой в его груди. Без света, без жизни.

Протянув руку, беру нить – последнее, что удерживает его здесь, в этом мире. Нить холодная и сухая, как опавшие осенние листья. Я выдергиваю нить, она хрустит в моих пальцах. И исчезает с ладони, как струйка дыма.

Вслед за ней исчезает призрак.

Растворяется, превращается в пепел, в дым. Ну, вот и все.

Джейкоб поеживается, но для меня это как глоток свежего воздуха. В эти секунды, сразу после того, как уходят призраки, я чувствую себя правильно.

То, что ты чувствуешь, – говорила Лара, – называется предназначением.

Дворец продолжает гореть. Я еле держусь на ногах, голова кружится – так на меня действует Вуаль.

Это предупреждение, что я слишком здесь задержалась.

– Идем! – Джейкоб берет меня за руку и тащит сквозь Вуаль. Когда занавес касается моей кожи, я вздрагиваю. На мгновение холод заполняет легкие, я снова погружаюсь в ледяную воду, а потом мы оказываемся на твердой почве. В парке шумно и светло, кругом праздничные огни, множество туристов, а воздух теплый, хотя уже вечер. Джейкоб опять стал призрачным и полупрозрачным, а я снова плотная. Яркая лента моей жизни надежно укрыта за мышцами и костями.

– Спасибо, – благодарю я, все еще дрожа.

– Мы команда, – и Джейкоб протягивает руку. – Дай призрачные пять.

Я делаю вид, что хлопаю его по руке своей пятерней, а он изображает звук шлепка. Но на этот раз, честное слово, я чувствую слабое прикосновение, что-то вроде пара, и только потом моя рука проходит насквозь. Я заглядываю Джейкобу в глаза, хочу понять, ощутил ли и он что-то необычное, но мой друг уже отвернулся.

– Ну, наконец-то! – когда я возвращаюсь к столу, мама протягивает мне последний кусочек крепа. – Пришлось спасать его от папы. Он чуть палец мне не откусил.

– Извините, – я развожу руками. – Очередь была длинная.

(Я не люблю врать родителям. Но когда я попыталась рассказать им правду о том, что случилось на шотландском кладбище, они мне не поверили. Так что теперь мое вранье кажется мне чуть-чуть менее ужасным.)

– Да-да, – хихикает Джейкоб. – Успокаивай себя, успокаивай.

Папа встает и отряхивает руки.

– Ну-с, дорогое семейство, – говорит он и обнимает меня за плечи. – Пожалуй, пора возвращаться.

Уже совсем стемнело, Вуаль снова льнет ко мне, зовет, тянет обратно. Ну, уж нет – пока мы идем обратно через сад Тюильри, я стараюсь не сходить с аллеи и держусь поближе к фонарям и к свету.

Глава четвертая

На следующее утро девушка, которая будет нас сопровождать, дожидается нас в salon (так здесь называют гостиную).

Она высокая и тоненькая, в зеленой блузке и светлой юбке кремового цвета. Лицо у нее в форме сердечка, высокие скулы, темные волосы собраны в сложный пучок. Она моложе, чем я ожидала – на вид ей чуть больше двадцати лет.

– Вы, должно быть, мадам Дешан, – говорит мама, протягивая руку.

– Прошу, – говорит девушка голосом, который кажется… шелковистым, – зовите меня Полин.

Из-за французского акцента все, что она говорит, звучит очень музыкально. Забавно – совсем недавно я думала то же самое про шотландский акцент. Но сейчас понимаю, что эти два акцента совсем разные. Как два вида музыки. Как баллада и колыбельная.

Папа что-то говорит по-французски, мама смеется, а мне вдруг становится одиноко, как будто они шутят, но не хотят, чтобы я поняла.

– Вы хорошо говорите по-французски, – замечает Полин, и папа смущается.

– Учил когда-то в колледже, – разводит он руками, – но успел подзабыть.

– Полин, – говорит мама, – это наша дочь, Кэссиди.

Джейкоб ворчит, сунув руки в карманы:

– Меня, конечно, представлять не обязательно…

– Enchantée, – произносит Полин, повернувшись ко мне. Взгляд у нее внимательный, изучающий. – Parlez-vous français?[1]

Теперь моя очередь краснеть.

– Нет, извините. Я говорю только по-английски.

В последний год в школе я учила итальянский, но он мне очень, очень плохо дается. Я вообще не уверена, что мне когда-нибудь пригодится умение спросить по-итальянски, как пройти в библиотеку. По-французски я знаю только s’il vous plaît («пожалуйста») и merci («спасибо»).

К нам подлетает официант, и Полин, обменявшись с ним несколькими фразами, приглашает нас к столу.

– Мы очень благодарны, что вы согласились быть нашим гидом, – говорит папа.

– Да, – медленно отвечает Полин, – это должно быть… интересно.

Она разглаживает блузку, как будто стряхивает с нее крошки.

– Скажите, – включается в разговор мама, – а вы верите в призраков?

Лицо Полин застывает.

– Нет! – быстро отвечает она. Ее слова звучат резко, как будто захлопнулась дверь, за которой находится то, чего не хотят видеть. – Извините. Это было невежливо. Я объясню: я здесь как представитель французского министерства культуры. Обычно я сопровождаю высокопоставленных лиц и специалистов, которые работают с историческими документами. Так что это для меня не совсем обычный случай. Но я парижанка. Я живу здесь всю жизнь. Я провожу вас, куда вы только захотите. Окажу любую помощь и содействие. Но я не могу сказать, что верю в привидения.

– И прекрасно, – успокаивает ее папа. – Меня интересует именно история. Верить – это по части моей жены.

Полин смотрит на меня.

– А ты, Кэссиди, – обращается она ко мне, – ты веришь?

Джейкоб высоко поднимает брови.

– Да, признайся нам, – поддразнивает он меня. – Что ты думаешь насчет привидений?

Я улыбаюсь и киваю Полин.

– Легко не верить в призраков, пока их не видишь. А когда увидишь, трудно не поверить.

Между идеальными бровями Полин появляется морщинка.

– Вероятно это так.

Официант возвращается с тремя малюсенькими чашечками черного кофе. В жизни таких не видела, они похожи на чашки из кукольного чайного сервиза, которым я играла, когда мне было лет пять.

– А это для мадемуазель, – официант протягивает мне кружку горячего какао, посыпанного тертым шоколадом.

Еще он ставит на стол корзинку с выпечкой. Я узнаю круассан – он в форме полумесяца, а вот спираль и квадратик – это что-то неизвестное. Осторожно беру квадратную булочку, откусываю и обнаруживаю, что внутри шоколадная начинка.

Париж заработал еще одно очко в моих глазах.

– Pain au chocolat[2], – объясняет мама.

Какао такое густое и сладкое, а булочка такая шоколадная, что кружится голова. Дома мне даже засахаренные хлопья на завтрак не разрешают есть.

Джейкоб вздыхает.

– Я скучаю по сахару.

Что ж, мне больше достанется. Откусываю еще раз, крошки сыплются на стол.

Полин поворачивается ко входу в столовую, и ее взгляд теплеет.

– А вот и съемочная группа. Антон! – окликает она кого-то, вскакивая на ноги. – Аннет!

Антон и Аннет – брат и сестра. У них одинаковые каштановые волосы, острые подбородки и серо-голубые глаза. Но в остальном они словно тень одного человека в разное время дня: Антон длинный и тощий, Аннет низкая и плотная.

Полин целуется с каждым из них, по одному поцелую в каждую щеку, потом обращается к моим родителям:

– Если вы готовы, можем ехать. Начнем с катакомб.

– Да, – мама стряхивает сахарные крошки с коленей. – Привидения Парижа могут подождать.

– Что такое катакомбы? – спрашиваю я, когда мы выходим за дверь.

– Что-то вроде кладбища, – говорит папа.

– Как Грейфрайерс? – спрашиваю я, вспоминая холмистое кладбище в самом сердце Эдинбурга.

– Не совсем, – начинает он. – Это…

– Не порти сюрприз! – Мамины слова заставляют меня волноваться.

В мамином представлении сюрприз – не столько «С днем рождения!», сколько «Посмотри, какую кошмарную штуку я нашла на заднем дворе!».

– Наберись терпения, Кэсс, – продолжает она. – Парижские катакомбы – одно из самых знаменитых мест в мире.

– Хорошо хоть, что она ни слова не сказала о привидениях, – ноет Джейкоб, и тут мама продолжает:

– И, конечно, там полно привидений.

Джейкоб вздыхает.

– Почему я не удивлен?

* * *

Мы едем через весь город на метро и выходим на станции, которая называется «Данфер-Рошро».

На улице я вижу на каменной стене здания табличку «14» – это номер округа, в котором мы находимся. Я смотрю по сторонам, ищу кладбище, но вижу только обычные дома. И все-таки я знаю, что мы приближаемся, потому что тук-тук-тук призраков становится громче с каждым шагом.

Вокруг колышется Вуаль, я чувствую вибрацию под ногами: тяжелые удары доносятся откуда-то снизу. Места с привидениями не только зовут меня – они тащат меня, как рыбку на леске. Крючка нет, с другим концом меня соединяет только нить, тонкая, как паутинка, но прочная, как проволока.

Мои родители, Полин и телевизионщики останавливаются перед маленьким темно-зеленым павильоном. Скромный и неприметный, он похож на газетный киоск, и непонятно, какое отношение он имеет к месту, где хоронят мертвых. В нем поместится один или два гроба, не больше. Сначала мы даже думаем, что ошиблись, но тут я замечаю медную табличку.

ENTRÉE DES CATACOMBES[3]

– И только-то? – говорю я. – Я думала, они… больше.

– Ну конечно, больше, – папа достает один из своих путеводителей, показывает мне карту Парижа, а потом открывает следующую страницу.

Поверх схемы ложится прозрачный листок с красными стрелочками, и до меня постепенно доходит, что именно я вижу. А еще я понимаю, почему у меня были такие странные ощущения.

Катакомбы – вовсе не этот зеленый павильон.

Они у нас под ногами. И судя по карте, они под ногами у многих. Целая сеть туннелей расходится под городом во все стороны.

Подойдя к двери, мы видим объявление о том, что сегодня катакомбы закрыты.

– Ой, как жалко, – фальшиво сокрушается Джейкоб. – Придется зайти в другой раз…

Но он умолкает при виде человека в форме службы безопасности, который отпирает дверь в зеленый павильон и приглашает нас войти.

Внутри – турникеты, как при входе на американские горки.

Мы стоим на верхней площадке винтовой лестницы, такой узкой, что спускаться можно только по одному. Лестничные пролеты резко уходят вглубь, исчезают в темноте. Туннели внизу как будто дышат, оттуда веет холодным затхлым воздухом. Вместе с ним выплескивается волна гнева, ужаса и отчаяния.

– Нет, ни за что! – трясет головой мой друг.

Скверное здесь место. Мы с Джейкобом оба это чувствуем.

Я неуверенно топчусь на месте, потому что Вуаль усиливает хватку и тянет меня вниз, но в глубине души я понимаю, что надо бы держаться отсюда подальше, а еще лучше – бежать со всех ног.

Мама оглядывается через плечо.

– Кэсс! Все в порядке?

– Просто скажи, что тебе очень страшно, – советует Джейкоб.

Но мне же не страшно, мысленно отвечаю я. То есть, страшно, конечно. Но одно дело просто бояться чего-то, и совсем другое – быть в ужасе. Кроме того, думаю я, вцепившись в фотоаппарат, у меня есть дело, и это я вовсе не об охоте за призраками. Родители попросили меня помочь. Я не хочу их подвести.

И я заставляю себя сделать шаг и встаю на верхнюю ступеньку.

– Просто кошмар, – тоскливо говорит Джейкоб, пока мы спускаемся все ниже, ниже и ниже в туннели под Парижем.

Глава пятая

Мне много раз снился один и тот же кошмарный сон.

Будто я заперта в комнате глубоко под землей. Комната стеклянная, так что со всех сторон я вижу землю.

Сон всегда повторялся в мельчайших деталях. Сначала мне было скучно, потом я начинала нервничать и, наконец, пугалась. Иногда я молотила кулаками по стенам, иногда замирала и сидела неподвижно, но каждый раз, что бы я ни делала, на стекле появлялась трещина.

Щель становилась все шире, бежала вверх по стене – к потолку, потом из нее на голову мне начинала сыпаться земля, потолок трещал, и я просыпалась.

Это было давно, и я много лет не вспоминала о своем кошмаре.

Но сейчас вспомнила.

Винтовая лестница закручена тугой спиралью, и впереди я вижу только один полный виток. И новые витки все появляются и появляются…

– А глубоко эти катакомбы? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от страха.

– Этажей пять, – отвечает папа, и я невольно вспоминаю, что в отеле «Валёр» всего четыре этажа.

– Зачем было устраивать кладбище так глубоко под землей?

– Катакомбы не всегда служили местом захоронения, – объясняет папа. – До того, как стать оссуарием, это была просто каменоломня. Тут добывали камень для растущего города.

– А что такое оссуарий? – спрашиваю я.

– Место, где хранятся кости умерших людей.

Мы с Джейкобом переглядываемся.

– И отчего они все умерли?

– Тела перевезли сюда с других кладбищ, – объясняет Полин.

Перевезли. Значит, их выкопали.

– Ох, не нравится мне это, – снова начинает жаловаться Джейкоб. – Совсем не нравится.

Папа говорит:

– Сейчас в катакомбах хранятся останки более шести миллионов человек.

Я чуть не падаю со ступеней. Должно быть, я ослышалась.

– Это в три раза больше, чем все живое население Парижа, – жизнерадостно добавляет мама.

Кажется, меня тошнит. Джейкоб глядит исподлобья, будто хочет сказать: сама виновата.

Наконец, мы добираемся до самого низа, и Вуаль, как волна прилива, омывает мои ступни и тянет за собой. Я отталкиваю ее, стараясь удержаться на ногах. Джейкоб подходит ближе.

– Мы не будем здесь переходить. – В его голосе больше нет ни намека на шутку. – Слышишь, Кэсс? Не будем. Здесь. Переходить.

Мог бы и не говорить.

У меня нет ни малейшего желания узнать, что там, по другую сторону этой странной Вуали. Особенно, когда вижу то, что открывается перед нами. Я-то думала, что мы окажемся в просторном помещении, вроде гигантской пещеры со свисающими с потолка сталактитами. Или сталагмитами? Никак не запомню…

Но перед нами туннель.

Под ногами грубые камни и утоптанная земля, а стены выглядят так, словно их рыли вручную. С низкого потолка то и дело срываются капли воды. Тут везде темно, лишь кое-где горят электрические лампочки и вокруг них расплываются желтые озерца тусклого света.

– Хм, тут уютно, – замечает мама.

Я прерывисто вздыхаю. Чтобы отсюда выбраться, надо идти вперед, убеждаю я себя.

– А еще, ты не поверишь, можно вернуться на лестницу, – говорит Джейкоб.

Да ладно, думаю я. Где же твоя тяга к приключениям?

– Видимо, осталась наверху, – бурчит он.

Мама и папа идут впереди, и что-то рассказывают, глядя в камеру. Я оглядываюсь назад: Полин внимательно смотрит под ноги, чтобы не наступить в лужицу или в жидкую грязь между камнями.

– Я думала, костей будет больше, – шепчу я ей.

– Мы еще не дошли до гробницы, – объясняет Полин, и ее голос эхом отдается от низкого потолка. – Это пока только галереи. Остались от тех времен, когда у этих туннелей было не такое мрачное назначение.

Туннель вьется и поворачивает, иногда он достаточно широк для двоих, а иногда приходится идти по одному. Вуаль толкает меня в спину, как рукой, вынуждая идти быстрей.

– Знаешь, что хуже места, где водятся призраки? – спрашивает Джейкоб.

И что же?

– Место, откуда нельзя уйти, когда захочешь.

Еще неизвестно, есть ли здесь привидения, – я стараюсь думать это как можно увереннее.

– Как же им тут не быть? – возражает мой друг. – Ты что, забыла Джона Маккензи?

Это был один из шотландских призраков. Он начал бродить по кладбищу и являться людям после того, как вандалы потревожили его кости.

Но может, легенды врут, и он всегда был таким… беспокойным?

– Ага. А здесь все призраки дружелюбные и приветливые, – недовольно бурчит Джейкоб, передразнивая меня, – и просто отлично проводят здесь время.

Мама достает коробочку, на верхней панели которой горят огоньки. Измеритель ЭМП – прибор, которым измеряют колебания электромагнитных полей. Колебания, известные также под названием привидения. Мама включает прибор и водит вдоль стен, но он регистрирует только слабый фон.

Уф! Наконец мы добираемся до конца туннеля и попадаем в небольшой зал, где на стенах висят стеклянные витрины, как в музее. В них листы с текстом и фотографии, рассказывающие, как и почему появились катакомбы. Но мое внимание притягивает дверь – проход с другой стороны.

Над ней каменная плита, на которой высечены французские слова.

ARRÊTE! C’EST ICI

L’EMPIRE DE LA MORT.

– Остановись! – переводит папа, и его голос отражается от тесных каменных стен. – Здесь Царство смерти.

– И совсем не жутко, – бормочет Джейкоб. – И ничуть не зловеще.

– В 1700-е годы, – продолжает свой рассказ папа, обращаясь к камере, которую держит Аннет, – Париж оказался в сложном положении: количество умерших превысило число живых. Парижан негде стало хоронить, кладбища были заполнены и даже переполнены. Нужно было что-то предпринять. Вот тогда и началась переделка катакомб.

– Целых два года, – подхватывает мама, – ушло на то, чтобы переместить останки. Только вообразите эти ночные процессии – по улицам медленно катились телеги, доверху наполненные трупами. Прах шести миллионов человек был перенесен с мест их погребения в туннели под Парижем.

Я все никак не привыкну видеть родителей перед камерой. Это так странно! Они как будто преображаются. Нет, они не превращаются в других людей, просто становятся ярче, красочнее и отчетливее. Та же самая песня, только на другой громкости. Папа – настоящий ученый. Мама – образцовая мечтательница. Вместе «оккультурологи» выглядят просто сногсшибательно. Я фотографирую их, делаю несколько снимков, а папа тем временем продолжает.

– На протяжении десятилетий, – говорит он, – кости мертвецов просто валялись под ногами – прямо здесь, в этих туннелях. Останки сбрасывали сюда, и они лежали грудами и кучами. Так продолжалось до тех пор, пока инженеру Луи-Этьену Эрикару не пришло в голову превратить эту братскую могилу в мавзолей и аккуратно разложить все кости. Это положило начало большим переменам, которые привели к появлению Империи смерти.

Мама взмахивает рукой, как шоумен, отдергивающий занавес.

– Приглашаю вас! Войдем же внутрь!

– Я, пожалуй, подожду здесь, – Джейкоб вдруг очень заинтересовался стеклянными витринами.

Как хочешь, думаю я.

Не оглядываясь, я бегу за съемочной группой. Я не могу слышать шаги Джейкоба, но точно знаю: он рядом, следует за мной по пятам, как тень.

Итак, мы вступаем в царство костей.

Глава шестая

Кости повсюду.

Они сложены штабелями, стены из скелетов поднимаются почти до самого свода. Из костей выложены узоры и формы – волна черепов на фундаменте из берцовых костей. Зловещие орнаменты, я вижу их повсюду. Со всех сторон таращатся пустые глазницы черепов с широко раскрытыми челюстями. Некоторые кости сломаны, другие, как ни странно, кажутся совсем новенькими. Если прищуриться, перестаешь различать отдельные косточки и видишь просто узоры из чего-то серого, бежевого и темно-коричневого – и можно представить, что они каменные, а не костяные.

На стенах пляшут наши тени, я снимаю кадр за кадром, зная, что камера выхватит только то, что правильно, что реально. Правда, реальность сейчас выглядит очень странно. Странно, немного пугающе и почти прекрасно.

– И кошмарно, – подсказывает Джейкоб, – не забудь вставить «кошмарно».

Мы заходим за угол, и вдруг, как по команде, измеритель ЭМП в руках у мамы начинает трещать, потом тоненько завывать. Его писк, будто чей-то зов, эхом проносится по туннелям.

Мама вздрагивает и поспешно выключает прибор.

– Ну вот, – ее голос немного дрожит. – Думаю, это говорит само за себя.

Я поеживаюсь, чувствую себя неуютно. Даже Полин выглядит встревоженной.

– С чего это она вдруг разволновалась? – саркастически замечает Джейкоб. – Потому что спустилась на пять этажей под землю? Или потому, что тут тесно, как в гробу? Или… О, неужели из-за того, что вокруг нас кости шести миллионов человек?

Шесть миллионов – так много, что просто не укладывается в голове.

Двести семьдесят тоже много, но все-таки это можно представить себе. Двести семьдесят – столько костей у человека, когда он рождается. Потом, по мере того, как мы растем, некоторые косточки срастаются, так что у взрослых в скелете двести шесть костей (спасибо, уроки естествознания!).

Итак, если в катакомбах хранятся больше шести миллионов мертвецов, сколько же здесь костей?

Шесть миллионов умножить на двести шесть, будет… Уф, много. Слишком много, так много, что не поместится в объектив камеры. Только представьте: этих костей хватило, чтобы сложить стену в пять футов высотой, которая тянется в каждом из извилистых туннелей, тянущихся под Парижем. Империя смерти огромна, ее жители безымянны и безвестны.

Джейкоб начинает издавать какие-то звуки, и мне требуется целых тридцать секунд, чтобы сообразить: мой друг поет.

«…У скелета кости, кости, кости-косточки везде, у скелета кости, кости, кости-косточки везде…»

– С ума сошел? – шиплю я.

Джейкоб всплескивает руками.

– Просто пытаюсь ко всему относиться с юмором.

Мы продолжаем петлять по туннелям. Хорошо еще, что боковые проходы закрыты железными воротами, и перед нами не лабиринт, а только одна дорога. Потеряться здесь проще простого, думаю я.

– Видите линию вон там, наверху? – папа задает этот вопрос, обращаясь к видеокамерам, но и к нам тоже.

Я поднимаю голову и вижу на потолке жирную черную полосу.

– Раньше, когда здесь не было ни ворот, ни электрического света, это был единственный ориентир, позволявший не заблудиться.

Пытаюсь представить себе, что брожу тут без света, только с масляной лампой или свечой. По коже бегут мурашки. Оказаться в этом дивном месте в темноте – вот, пожалуй, единственное, что может сделать его еще более жутким.

К видеокамере поворачивается мама.

– За прошедшие годы, – говорит она, – в эти туннели спускались многие, кто в поисках убежища, кто из любопытства, и многие терялись в бесчисленных переходах. Некоторые так и не нашли выход. По крайней мере, пока были живы.

Вуаль тяжело ложится мне на плечи, подгоняя, настаивая, чтобы я поскорее перешла, но мне удается удержаться на месте. Я чувствую себя стеклянным ящиком из сна, мир давит на меня со всех сторон. Но я не поддаюсь.

Джейкоб определенно становится сильнее.

Может быть, и я тоже.

– Вон там, – папины слова отдаются эхом: – Там, там, там…

Кое-где на костяных стенах висят каменные таблички, на которых вырезаны изречения о жизни и смерти. Перед одной такой табличкой папа останавливается, и мы с Полин отступаем назад, чтобы наши тени не попали в кадр.

Я поворачиваю голову и едва сдерживаюсь, чтобы не завопить: мне померещилось, что один из черепов на меня смотрит – его пустые глазницы оказались прямо напротив моих глаз. Не успев разобраться, я вскидываю руку, чтобы отмахнуться от светлой, словно отбеленной кости, и…

В то же мгновение Вуаль взлетает к моим пальцам. Как только она касается меня, я слышу приглушенный звук голосов с той стороны, щемяще-печальных, одиноких, растерянных. Кто-то кричит и как будто зовет, я даже почти различаю слова. Я тянусь навстречу.

– Ау! – зовет голос из тьмы. Такой потерянный и одинокий…

Я озираюсь, но, кажется, больше никто его не слышит. Родители идут дальше, Полин смотрит прямо перед собой.

– Кэссиди, – шипит Джейкоб. – Не надо.

Моя рука куда-то проваливается, но я все еще ощущаю Вуаль, она скользит между пальцами, как шелк.

– …s’il vous plaît… – просачивается сквозь тени другой голос. Этот говорит по-французски. Он едва слышен и как будто молит о чем-то.

– …никто не придет… – шепчет третий.

А потом четвертый:

– ПОМОГИТЕ!

Крик раздается так неожиданно и громко, что я отшатываюсь. Нога соскальзывает с камня, и я взмахиваю руками, пытаясь удержаться. Вроде бы мне это удается, но рука касается стены – и проваливается, не встретив сопротивления, как будто стена не из костей, а из тонкой ткани.

Нет, нет, нет, мысленно кричу я, а Вуаль расступается, и я падаю куда-то.

* * *

Короткий, резкий удар.

Пронизывающий холод.

Вкус ледяной воды.

Я падаю на четвереньки на холодный каменный пол.

Ладони пронзает боль. На шее маятником раскачивается моя камера.

В туннеле темно, я моргаю, помогая глазам поскорее привыкнуть к темноте. Пока единственный свет, который я вижу, исходит из моей груди. Синевато-белая спиралька светит ярко, но освещает только мою рубашку. Так что не быть мне человеком-фонарем. Самое большое – человеком-светлячком.

Я поднимаюсь на ноги и вытаскиваю из заднего кармана зеркало.

– Джейкоб! – окликаю я, но ответа нет.

Когда глаза наконец привыкают, я замечаю, что здесь есть и другой свет, тусклый и красный. Его источник находится где-то за углом. Как в моей домашней фотолаборатории, когда я проявляю пленку.

Я направляюсь к свету, но вдруг слышу тихий звук, похожий на шаги по песку или камням, и красный свет начинает удаляться.

– Эй! – окликаю я и прибавляю шагу. Но когда заворачиваю за угол, алый огонек уже не виден. Вместо него я нахожу на земле старинный фонарь. От него исходит неровный желтый свет, бросающий тени на кости и черепа, и кажется, что они усмехаются. Гримасничают. Ужасаются.

Я вдруг замечаю, что в туннеле очень тихо и очень пусто.

Но я же слышала призраков, разве нет? Где же они?

За моей спиной в темноте что-то или кто-то бесшумно движется. Но я это чувствую. Пальцы крепче сжимают медальон, я собираюсь с духом, чтобы обернуться, и вдруг слышу голос:

– Кэссиди!

Это Джейкоб. Я вздыхаю с облегчением и оглядываюсь. И вижу злое, очень сердитое лицо.

– Мы вроде договорились этого не делать, – он стоит, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Я и не собиралась, клянусь.

– Ладно, – говорит он. – Тогда давай убираться отсюда, пока ничего…

Снова звук, будто по каменному полу мимо нас прокатился камешек.

– Ты это слышал? – спрашиваю я.

– Может быть, кости оседают, – предполагает Джейкоб, – или это ветер.

Но здесь нет ветра, и мы оба знаем, что это были не кости, особенно когда слышим еще один звук – шаги, кто-то идет. Здесь еще кто-то есть. Я шагаю вперед, но Джейкоб хватает меня за руку.

– У нас же нет карты, – напоминает он.

Он прав. Место здесь соответствует этому же месту в промежутке. Один шаг здесь – то же, что шаг по другую сторону. Если мы уйдем слишком далеко от родителей и телеоператоров, я могу потеряться и в реальном мире. Могу остаться навсегда в этом лабиринте.

Вдруг откуда-то издалека доносится веселый молодой голос, он считает по-французски:

– Un… deux… trois…

– Нет! – Джейкоб хватает меня за руку. Тащит меня назад, уже почти дотянулся до занавеса.

– Подожди, – я пытаюсь освободить руку, а тот голос раздается снова. Но Джейкоб не ослабляет хватку.

– Слушай, – говорит он, – я все понимаю. Ты не можешь с собой справиться. Такова твоя природа или предназначение – называй, как хочешь. Тебе обязательно нужно заглянуть под кровать. Открыть шкаф. Сунуть нос за занавеску. Но включи мозги, Кэсс. Должно же у тебя быть хоть немного здравого смысла. Мы под землей, на глубине больше пятидесяти футов, а вокруг кости и только вот этот фонарь. Я официально напоминаю тебе о двадцать первом правиле дружбы и требую, да, требую, чтобы мы немедленно отсюда убрались. Вместе.

– Окей, – киваю я. – Уходим.

Джейкоб вздыхает с облегчением и хватает занавес. Вуаль идет волнами, разделяется, я следую за ним. Но в последнюю секунду перед тем, как шагнуть за Вуаль, я оглядываюсь и – клянусь! – вижу, как вдоль стены туннеля движется тень, ее очертания светятся красным.

Вуаль исчезает, я падаю, ледяная вода в легких… а потом мир снова становится четким, а свет ярким. Я слышу, как съемочная группа убирает оборудование, по каменному полу цокают каблучки Полин… А вот и голоса родителей, они идут сюда.

Я все еще на коленях, и поспешно подношу к глазам видоискатель камеры. Делаю снимок – арка из черепов вокруг каменной плиты – в тот самый миг, когда из-за угла выбегает мама.

– Кэссиди, – выдыхает она и, обернувшись назад, кричит: – Я ее нашла!

Мне удается улыбнуться.

– Я поснимала тут немного, – мой голос подрагивает, ладони и колени в грязи. – Для шоу.

– Еще бы немного, Кэсс, и… – мрачно говорит Джейкоб. Он прислоняется к стене. Вернее, хочет прислониться. Но, едва коснувшись костей, отскакивает, вздрогнув от отвращения.

Мама внимательно смотрит на меня, потом кивает.

– Твоя увлеченность мне нравится, – она гладит меня по волосам, – но в следующий раз оставайся у нас на виду, ладно?

– Постараюсь, – говорю я, мама целует меня в макушку и помогает встать.

Идя за ней по туннелю, не могу удержаться, чтобы не оглядываться назад, в темноту. Мне все кажется, что я снова увижу там алый свет.

Часть вторая

Озорник

Глава седьмая

У вас когда-нибудь бывало чувство, что за вами следят?

Когда затылок как будто покалывает, и вы догадываетесь, что кто-то взглядом сверлит вам спину?

Мы поднимаемся вверх по лестнице, выходим из туннелей на улицы Парижа, а я все не могу избавиться от этого ощущения. То и дело оглядываюсь, уверенная, что увижу что-то или кого-то. И каждый раз мне кажется, что я чуть-чуть не успела. Зрение начинает играть со мной шутки, теперь уже каждая тень кажется мне живой. Каждое солнечное пятно превращается в подозрительную фигуру.

Я твержу себе, что это ничего не значит. Всего лишь последствия перехода, липкие, как паутина.

Самое время обедать, и мы садимся за стол в летнем кафе прямо посреди тротуара. Все мы, кажется, рады, что выбрались на свежий воздух. Мама и папа обсуждают место следующей съемки – Люксембургский сад, – а я заказываю что-то под названием «крок-месье». Мне приносят круассан с горячим сыром и ветчиной. Обжигающе-горячий сэндвич из круассана помогает согреться и окончательно справиться с ознобом после катакомб. Но все чаще я посматриваю на асфальт, вспоминая, что там внизу, прямо под ногами, город мертвых. Думаю, многие ходят по улицам, даже не подозревая, что в прямом смысле слова ходят по костям.

– Тебе очень плохо? – спрашивает Джейкоб.

Он стоит на солнце, и свет проходит сквозь него. Он присматривается к камню на бордюре, готовясь нанести по нему удар.

И вдруг ни с того ни с сего я вздрагиваю.

Как будто кто-то коснулся моей шеи холодной рукой. Единственное, на что у меня хватает выдержки – это не завопить от неожиданности. Я только со свистом втягиваю сквозь зубы воздух.

Мама бросает на меня взгляд, но не успевает спросить, в чем дело. Раздается громкий треск, и край тента, под которым мы сидим, отрывается.

– Кэссиди, берегись! – кричит Джейкоб.

Металлическая штуковина, державшая тент, летит в нашу сторону и вдребезги разбивает кувшин с водой, который стоит на столике прямо передо мной.

Я чудом успеваю отпрыгнуть, осколки стекла и брызги не задевают меня.

От неожиданности мама с папой вскрикивают, изумленная Полин вскакивает, прижимая руку к груди. Качая головами и быстро щебеча что-то по-французски, Антон и Аннет осматривают сломанную конструкцию и рваный угол тента.

К нам подбегает официант и, рассыпаясь в извинениях, убирает следы происшествия. Нас пересаживают за другой стол и изо всех сил стараются помочь поскорее забыть о случившемся.

Мама хлопочет, проверяет, не порезалась ли я. Я уверяю, что со мной все в полном порядке, хотя, честно говоря, у меня немного кружится голова. Невольно я все оглядываюсь на наш старый стол. Может, это и пустяк: криво закрепили тент или ткань старая и порвалась. Не повезло. Но как быть с тем холодным прикосновением, которое я почувствовала за миг до происшествия? Что это было? Предупреждение?

– Думаешь, ты стала экстрасенсом? – спрашивает Джейкоб.

Хоть я и уверена на девяносто процентов, что этот случай не из тех, с которыми имеют дело промежуточники, все равно отправляю Ларе сообщение.

Я: Эй.

Я: А у таких, как мы, есть какие-то другие способности?

Через пару секунд от Лары приходит ответ.

Лара: У некоторых развито предчувствие. Чем больше времени они проводят в промежутке, тем сильнее начинают чувствовать потусторонние силы.

Лара: А почему ты спрашиваешь?

Я отвечаю не сразу.

Я: Просто интересно :-)

Лара: :-<

Джейкоб заглядывает мне через плечо.

– Ха! – говорит он. – Этот смайл – прямо ее портрет.

* * *

Надо отдать французам должное: они просто повернуты на десертах.

По дороге к следующей съемочной площадке нам попадаются: магазинчики шоколада, четыре витрины с маленькими кексами, украшенными так замысловато, что они напоминают произведения скульптора, множество тележек с мороженым и бесчисленные витрины с маленькими круглыми и очень яркими пирожными. Они называются странно – макароны – и пахнут розой, карамелью, черникой и лавандой.

Мама покупает коробку макарон и протягивает мне одно, приятного солнечно-желтого цвета. Я пытаюсь сосредоточиться на пирожном и забыть о том, что внутри у меня до сих пор все дрожит, а сердце колотится от тревоги.

Когда я надкусываю макарон, хрупкая лепешечка трескается, и внутри оказывается нежный крем с лимонным вкусом.

– Ты прямо как местная жительница, – говорит Полин. – Тебе нужно еще попробовать эскарго.

Мама с папой хохочут, и это меня жутко нервирует. Я начинаю приставать с расспросами, но мама, похлопав меня по плечу, только улыбается.

– Тебе лучше не знать.

А папа нагибается и шепчет мне прямо в ухо: «Улитки».

Очень надеюсь, что он шутит.

– Ну, вот мы и пришли, – объявляет мама. – Люксембургский сад.

– Почему вы так это называете? – ворчит Джейкоб. – Не думаю, что вы понимаете смысл этого слова.

В чем-то он прав. Этот сад выглядит так, как будто при его создании использовали сложнейшие математические формулы.

Ряды больших деревьев, подстриженных как по линейке, словно гигантские зеленые стены сходятся к огромному дворцу. Песчаные дорожки разрезают газоны на странные геометрические фигуры. По краям лужаек растут стриженые розовые кусты, и повсюду полно статуй. Трава такая короткая и ровная, что я так и вижу, как садовники, стоя на коленях, стригут ее маникюрными ножницами.

Мама сворачивает налево, на тенистую тропинку, мы следуем за ней. Под ногами скрипит утоптанный песок. Вдруг мама резко останавливается и, лукаво улыбнувшись, усаживается на скамейку.

– Хотите послушать историю? – спрашивает она тихо, а голос у нее такой вкрадчивый, что становится жутко.

И тут же мы все, как по команде, обступаем ее. У мамы всегда была особая власть над людьми. Такую рассказчицу, как она, все готовы слушать, вытянув шеи.

Даже Полин не удается скрыть интерес. Она слушает, а ее рука ползет к воротничку. Сегодня так уже было несколько раз. Может быть, нервный тик? – думаю я, хотя это странно. Она ведь сама сказала, что ни во что такое не верит, почему же тогда так нервничает?

Антон начал снимать, и когда мама снова начинает говорить, она обращается уже не только к нам, но и к невидимым зрителям.

– В один прекрасный вечер в 1925 году на такой же скамейке в Люксембургском саду сидел некий господин, – сделав паузу, мама похлопывает по скамейке рядом с собой. – Он сидел, радуясь книге и прекрасной погоде, и вдруг к нему подошел незнакомец в черном плаще и пригласил в свой дом на концерт. Приглашение был принято, и господин с книгой, следуя за человеком в черном, отправился к нему в гости. Вечеринка была уже в разгаре, и всю ночь они наслаждались музыкой, вином и прекрасной компанией.

Мама улыбается с видом заговорщицы и продолжает.

– Под утро наш господин отправился к себе домой, но вдруг заметил, что забыл в гостях зажигалку, и вернулся. В доме было темно, двери и окна заколочены наглухо. Сосед рассказал ему, что в этом доме действительно когда-то жил музыкант, но он умер больше двадцати лет назад.

У меня по спине бегут мурашки, но это почти приятные мурашки от хорошей истории о привидениях. Не такие, как раньше, в кафе.

– И по сей день, – продолжает мама, – придя в этот парк после захода солнца, будьте готовы, что к вам подойдет человек в черном плаще с таким же приглашением. Принять ли его? Решайте сами!

– Хоть одна история, где призрак не противный, – замечает Джейкоб.

Когда мама поднимается со скамейки, я ощущаю холодное дуновение. Это похоже на то, что я почувствовала в кафе. А когда за спиной скрипит песок под чьими-то ногами, меня начинает трясти. Стремительно оглянувшись, я вроде бы успеваю заметить что-то – кого-то – краем глаза.

Но, сколько бы я ни всматривалась, на дорожке никого нет.

– А ты… – начинаю я, но Джейкоб уже впереди, догоняет съемочную группу. Я вздыхаю, пытаясь прийти в себя.

– Кэсс! – зовет папа. – Не отставай!

Кусая губы, я бегом бросаюсь за ними.

* * *

– Что это ты все время оглядываешься, – удивляется Джейкоб, – смотри, шею не сверни.

Он идет рядом, только задом наперед.

– Давай лучше я буду смотреть. – Он сует руки в карманы и усердно вглядывается в даль, даже щурится. – Тебе все еще кажется, что за нами гонятся?

– Не знаю, – качаю я головой. – Просто у меня такое чувство, что… что-то не так. Причем целый день.

– Может все дело в ретроградном Меркурии?

Я таращу на него глаза.

– Это еще что? Что это значит?

– Понятия не имею, – признается Джейкоб, поворачиваясь ко мне, – я просто слышал, иногда так говорят, если все катится кувырком.

Я хмурюсь.

– По-моему, планеты здесь вообще ни при чем.

Джейкоб пожимает плечами, и до следующего места съемки мы идем молча.

Эйфелева башня – не какая-нибудь мелочь.

Ее ажурный силуэт на фоне неба виден издалека. Вблизи она уже не кажется такой ажурной. Она массивная и похожа на огромного стального зверя.

В сквере у подножия башни многолюдно. Все вокруг веселы и беззаботны, греются на солнышке. Но я могу поклясться: стоило съемке начаться, как мамины волосы растрепал легкий ветерок, а папе на лицо упала едва заметная тень.

Они приносят настроение с собой.

– Эйфелева башня – одна из самых знаменитых архитектурных достопримечательностей и место паломничества туристов со всего мира. Памятное место, – рассказывает папа, а Антон снимает его.

Вступает мягкий мамин голос:

– У него есть своя история.

Перед тем, как продолжить, мама смотрит на башню.

– В самом начале двадцатого века молодой американец полюбил француженку. Он начал за ней ухаживать, и пригласил сюда, на башню, чтобы объясниться. Он хотел сделать ей предложение, но, когда вынул кольцо, девушка от неожиданности отшатнулась, потеряла равновесие и упала…

У меня перехватывает горло, по коже опять бегут мурашки. Может, это из-за происшествия в кафе, но Эйфелева башня вдруг начинает казаться зловещей. Она словно только и ждет нового несчастного случая.

– Таких историй десятки, – в папином голосе слышится сомнение. – Возможно, это просто городские легенды?

– Как минимум одна из них правдива, – возражает мама. – Туристы уверяют, что видели здесь юную девушку в подвенечном платье, которая сидела на перилах, мечтательно улыбаясь, как влюбленная.

Краем глаза я замечаю движение.

Это Полин. Слушая моих родителей, она снова хватается за воротник блузки. И вдруг я вижу, как она что-то вытягивает из-под него. Это серебряная цепочка с медальоном. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, я нащупываю зеркальце в заднем кармане и готова дать отпор любому неупокоенному духу.

Но тут на медальон падает свет, и я понимаю, что он вовсе не зеркальный. Это самое обычное украшение. Видно, что медальон не новый. Полин трет его пальцем и что-то неслышно шепчет.

– Что это? – спрашиваю я, и она показывает мне свой талисман. Рисунок на нем почти стерся от времени, но можно разглядеть изображение глаза.

– Это древний символ, – объясняет девушка, – он отгоняет зло.

– Я думала, ты не веришь во все такое.

– Я и не верю, – поспешно отвечает Полин и машет рукой. – Это просто маленькое суеверие.

Не очень-то это похоже на правду.

– Ну как? – Мама подходит к нам и хлопает в ладоши. – Поднимемся наверх?

Мне не по себе.

– Наверх? – повторяю я, во все глаза глядя на башню.

Признаюсь: я недолюбливаю высоту. Не то чтобы я ее боялась, это уж слишком. Но я никогда не встала бы во весь рост на перилах, раскинув руки – как Гермиона в «Гарри Поттере», когда в первый раз садилась на гиппогрифа. (В фильме, конечно. Помните?)

Но и пропустить это событие я тоже не хочу. Ведь потом я себе не прощу.

Мы поднимаемся сначала на одном лифте, потом на другом, и еще по лестнице, и в конце концов оказываемся на самой высокой в Париже смотровой площадке. Со всех сторон она огорожена сеткой, но мне не хочется идти вперед. Здесь наверху намного прохладнее, и я не могу понять, почему – уж не новое ли это предупреждение об опасности? Но что это за опасность? Эйфелева башня скреплена, наверное, целым миллионом гаек и болтов. Что случится, если один из них сломается? Или если меня вдруг отбросит к краю порывом ветра?

Чтобы успокоиться, я мотаю головой. Кажется, я заразилась паранойей от Джейкоба.

– Ты называешь это паранойей, а я – здравомыслием.

Но тут мама хватает меня под руку и – я не успеваю даже вскрикнуть! – подводит к самому краю. Папа кладет мне ладонь на плечо, и я забываю, что боялась. Под нами, насколько хватает глаз, раскинулся город. Он белый, золотой, зеленый… И я понимаю: ни одна самая лучшая фотография в мире не передает его красоту.

На некоторое время я забываю о привидениях и о том, что, возможно, их на этой башне полно. Почти забыто даже зловещее, непривычное чувство, что за мной следят.

В эти мгновения Париж кажется просто волшебным.

– Подожди еще, – бодро уверяет Джейкоб, – я просто уверен: что что-нибудь да пойдет не так.

Глава восьмая

Телеоператоры отдают маме и папе отснятые за день материалы, чтобы те могли посмотреть, что получилось. Полин целует нас по разу в каждую щеку и исчезает в вечерних сумерках. Родители решают, что ужинать мы будем в гостинице, у себя в номере. На рынке мы покупаем хлеб, сыр, колбаски и фрукты. Мама напевает, в каждой руке у нее по бумажному пакету. У папы под мышкой багет, и я, улыбаясь, фотографирую родителей.

Когда мы добираемся до гостиницы, ноги гудят так, будто мы пешком прошли через весь город. Кое-как поднимаемся по лестнице, я вхожу в номер последней.

– Кэсс, закрой дверь, – просит мама.

Я закрываю дверь, стягиваю через голову ремень фотоаппарата и удаляюсь к себе в маленькую спальню. Мы с Джейкобом валимся на кровать.

Ну и денек! До чего же странный, – думаю я.

– Еще более странный, чем обычно, – соглашается Джейкоб.

Я со стоном переворачиваюсь набок, но не успеваю протянуть руку за выпуском комиксов, как раздается мамин крик:

– Кэссиди!

Джейкоб садится на кровати.

– Это не к добру.

У мамы для меня есть много разных голосов. Есть голос типа «Я горжусь тобой». Голос «Ты опоздала к ужину». И даже голос «Я должна тебе сообщить, что мы с папой приняли важное решение, которое изменит твою жизнь». А еще есть голос «Сейчас тебе не поздоровится».

И мама использует именно его.

Я выбегаю из комнаты и вижу маму у входной двери. Она открыта.

– Что я тебе велела сделать? – Мама почти кричит, а я в недоумении гляжу то на нее, то на дверь.

– Я ее закрыла! – Я поворачиваюсь к Джейкобу, но мой друг только разводит руками.

– Не смотри на меня так, – говорит он. – Я ее не открывал.

Я не сразу понимаю, в чем проблема, но вдруг слышу в коридоре папин голос. Он зовет на все лады: «Котик, хороший, иди сюда» и, как погремушкой, трясет коробкой с сухим кормом Мрака.

Ох.

– Он убежал? – Я чуть не плачу.

Дело вот в чем: наш Мрак – не совсем нормальный кот. Охотник из него никакой, он даже не очень быстро бегает. У нас дома он вообще передвигался по дому не активнее буханки хлеба. Так что даже если бы я действительно оставила дверь открытой (а я знаю, что закрыла ее!), шансы, что кот куда-то убежит, равны нулю.

И все-таки его нигде нет.

Ни в номере, ни в коридоре.

Мы разделяемся. Папа поднимается по лестнице на третий этаж, мама бежит вниз, в вестибюль, а мы с Джейкобом прочесываем пространство между ними.

Как он мог уйти? Почему он ушел? Мраку никогда не был интересен мир вокруг – несколько раз он выходил на веранду нашего дома, находил первое же освещенное солнцем местечко и тут же сладко засыпал, растянувшись на спине.

– Мрак, – тихо зову я.

– Мрак! – вопит Джейкоб.

У меня от волнения сжимается горло. Да где же он?

Мы заглядываем за цветочные горшки и под столы, но ни на втором этаже, ни на первом нет ни следа кота. Мы спускаемся в вестибюль, там мама разговаривает с портье, и я решаю заглянуть в зал столовой, где мы завтракали. Сейчас, вечером, он закрыт, но одна из стеклянных дверей слегка приотворена. Как раз настолько, чтобы могла проскользнуть кошка.

Я крадучись вхожу, Джейкоб не отстает. Я шарю рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель, но не нахожу его. Впрочем, хотя шторы задернуты, на Рю де Риволи столько света, что он проникает в зал, и что-то я вижу.

– Мрак, – я хожу между столиками и зову тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

И вдруг замираю, затаив дыхание. Потому что вдруг как будто с головой окунулась в другой воздух, холодный. Меня опять охватывает дрожь. Сегодня со мной уже было такое.

Предупреждение.

– Джейкоб…

Динь… динь… динь…

Мы с Джейкобом как по команде задираем головы. Над нами хрустальная люстра, и ее подвески покачиваются, тихонько звякая.

Мы переглядываемся.

Это ты сделал? – спрашиваю я глазами.

С ума что ли сошла? – без слов отвечает он.

Холод все сильнее, и я вижу, как с соседнего столика медленно начинает сползать скатерть, а с ней и все, чтобы было на столе. Я делаю вратарский бросок, пытаясь удержать ее на месте, но опаздываю на какую-то долю секунды. Тарелки, ножи и вилки с грохотом и звоном летят на пол, и почти сразу же я вижу тень, которая пулей несется мимо меня в темноту. Это даже не тень, а тень от тени, слишком темная, чтобы что-то различить, но в одном я уверена.

Она намного крупнее любой кошки.

Не успеваю я броситься вдогонку, как слышу крик Джейкоба.

– Нашел!

Обернувшись, я вижу, что Джейкоб стоит на четвереньках на другом конце зала и заглядывает под стул.

И правда, там Мрак.

Но, когда я подхожу ближе, он шипит.

Мрак никогда не шипел, а сейчас смотрит на меня, широко открыв зеленые глаза, прижав уши, и скалится. А когда я протягиваю руки, чтобы взять кота, он опрометью бросается мимо меня, сквозь вытянутые руки Джейкоба и прочь из столовой. Следом и мы выбегаем в вестибюль, к страшно недовольной сотруднице у стойки информации – той самой, которая вчера встречала нас.

Она ухитрилась поймать нашего котика за шкирку и протягивает его маме.

– Полагаю, – ледяным голосом говорит она, – это ваше.

Мама качает головой.

– Простите, простите! – повторяет она, забирая несчастного Мрака и бросая на меня убийственные взгляды. – Это больше не повторится!

Но, плетясь следом за ней по лестнице, я думаю только об одном: я абсолютно уверена, что закрыла дверь в номер.

* * *

Мама с папой раскладывают на низком журнальном столике всякую всячину – настоящий пикник. Мы бросаем на пол подушки, усаживаемся на них, едим яблоки, сыр, горячий багет, и напряжение постепенно спадает. Родители обсуждают съемки, а я снова вспоминаю тот таинственный холодок. Первый раз я почувствовала его во время обеда, прямо перед тем, как на нас обрушился тент. Потом на дорожке в саду и еще раз – в столовой. И каждый раз у меня возникало очень сильное чувство, что рядом кто-то есть.

Мрака ведь что-то напугало. Сейчас он успокоился и, свернувшись в пушистый шар, тихо похрапывает у меня на кровати.

Что он видел? Что я видела?

Я вспоминаю тень, мелькнувшую в столовой. Возможно, это обман зрения, игра уличных огней…

– О чем задумалась, Кэсс? – спрашивает мама. – Ты как будто не с нами.

Я изображаю улыбку.

– Все нормально. Просто устала.

Выйдя из-за стола, я беру мобильник.

Мне необходим совет.

И я пишу Ларе.

Я: Можешь говорить?

Я: Нужна помощь.

Через пару секунд телефон звонит.

Я бегу в ванную, Джейкоб следом. Он старательно поворачивается спиной к зеркалу, пока я запираю дверь и отвечаю.

– Кэссиди Блейк, – звучит строгий английский голос. – Во что ты уже влипла?

Я включаю видеочат и через секунду на экране появляется Лара Чаудхари. Она сидит на стуле с высокой спинкой, перед ней на стопке книг стоит чашка чая.

Заметив Джейкоба, она переключает внимание на него.

– Вижу, ты до сих пор не рассталась со своим ручным призраком.

Джейкоб криво улыбается.

– Завидуешь, что у самой такого нет?

– Хватит, – обращаюсь я к ним обоим.

Лара, вздохнув, подпирает голову рукой. Ее черные волосы небрежно собраны на затылке в пучок. В первый раз я могу назвать небрежной хоть какую-то деталь в облике Лары, и…

– Это что… пижама из Гарри Поттера? – не верю я своим глазам.

Она окидывает себя взглядом.

– Только потому, что она синяя с бронзой…

– Но это же типичная пижама из Гарри Поттера!

Лара ощетинивается.

– В ней просто удобно. А уж если она совершенно случайно соответствует цветам моего любимого факультета… – тряхнув головой, Лара меняет тему. – Как там Париж?

– Полон призраков.

– Уж мне ли этого не знать! – говорит она. – Я побывала там прошлым летом и сыта по горло. А что вы уже успели посмотреть?

– Тюильри, Люксембургский сад, Эйфелева башня. А еще катакомбы.

– Ты ходила в катакомбы? – В голосе Лары слышно удивление.

– Ага, – я киваю. – Там было не так уж плохо. Пойми меня правильно, это, конечно, не то же самое, что валяться на пляже. Но скелетов так много, и я думала, что будет гораздо хуже…

Лара дергает плечом.

– На кладбищах обычно относительно спокойно.

– Я знаю, но ведь кости были потревожены, вот я подумала…

– Ой, умоляю тебя, – морщится Лара. – Если бы призраки восставали каждый раз, как их кости перемещают, в промежутке не хватило бы места для всех.

– Но в катакомбах все же есть духи, – говорю я.

– Разумеется, есть. В Париже их полно. Но я уверена, что шесть миллионов злобных неупокоенных душ не мечутся в катакомбах, – Лара выпрямляется. – Ну? Ты же позвонила не просто поболтать.

– Нет, – я закусываю губу. – Здесь происходит что-то странное.

Я рассказываю о сломанном тенте, об ощущении, что за мной постоянно следят, о побеге Мрака и о том, как в столовой со стола убежала скатерть. И еще о том, как я чувствовала холод перед каждым из происшествий.

Лара слушает, и глаза у нее становятся узкими, как щелки.

– Кэссиди, – медленно говорит она, когда я останавливаюсь. – Кажется, ты притянула полтергейст.

Голос у нее взволнованный, и я тут же начинаю нервничать.

– А что это такое полтергейст? – интересуется Джейкоб.

– Это дух, который тянется к фантомной энергии, – не очень понятно объясняет Лара, обращаясь ко мне. – Возможно, он дремал, пока не почувствовал твою энергию. – Лара косится на Джейкоба. – Или его. Холод, который ты чувствуешь – это действительно нечто вроде интуиции. Предупреждение, что сильные духи где-то рядом.

– Хорошо, – я сажусь на край ванны. – Выходит, полтергейст – это просто вид призраков, так?

– Очень опасный вид, – уточняет Лара. – Они питаются хаосом.

– Кэссиди! – мама стучит в дверь ванной. – Ты там не уснула?

– Нет! – кричу я в ответ. – Просто умываюсь и чищу зубы! – И, понизив голос, возвращаюсь к Ларе: – Но как полтергейст может творить всякие безобразия в реальном мире? Разве он не должен быть заперт за Вуалью?

Лара потирает переносицу.

– Полтергейсты – скитальцы. Они не замкнуты в петле своих воспоминаний и не привязаны к месту, где их настигла смерть. Они не закреплены в промежутке. Могут перемещаться в нем и даже выходить за Вуаль в наш мир.

– Как Женщина-Ворон… – Я вспомнила женщину-призрака из Эдинбурга, которая воровала в городе детей, а потом похитила и мою жизнь.

– Да, – кивает Лара. – И нет. Даже Ворон сумела выбраться из промежутка, только когда завладела твоей жизнью. Потому она тебя и заманивала. А полтергейст и здесь, и там чувствует себя как дома. Так что поздравляю, ты умудрилась подхватить нечто даже более опасное, чем она.

У меня сердце стремительно падает в пятки. Мне хватило и Женщины-Ворона, она тоже была не сахар.

– Это как в видеоиграх, – замечает Джейкоб, – где на каждом уровне противник все сильней.

Лара хмурится.

– Крайне упрощенный взгляд на проблему. Но в принципе ты прав.

– Ладно, – я поднимаюсь. – Но все же полтергейст – дух. Значит, нужно найти его и отослать на место.

– Да, – откликается Лара, – и поскорее. Полтергейсты начинают с мелочей, озорничают, но со временем их забавы становятся угрожающими и даже смертельно опасными. Возникает хаос. Они не останавливаются перед насилием. – Я вспоминаю упавший тент, осколки стекла на столике и думаю, как мне повезло, что я не порезалась. – Они без всяких угрызений совести могут вредить людям, даже убивать – и чем сильнее полтергейст становится, тем больше от него проблем.

Лара многозначительно смотрит на Джейкоба, потом на меня, и ее следующие слова звучат предупреждением.

– Таким могучим духам не место в нашем мире, Кэссиди. С каждой минутой они крепнут, нарушая тем самым равновесие. Они даже могут повредить Вуаль.

Джейкоб, сжав кулаки, уставился в пол. Мы оба понимаем: Лара сейчас говорила не только о полтергейсте.

Я прочищаю горло.

– Ладно, все ясно, – говорю я. – Спасибо, успокоила. Кстати, тебе случайно не захотелось еще разик прокатиться в Париж?

На лице Лары мелькает грустная улыбка.

– Если бы я только могла, – говорит она. – Но я всегда на связи, когда понадоблюсь. И вот еще что, Кэссиди…

– Что?

– Будь очень осторожна. А ты, – она смотрит на Джейкоба, – раз уж ты там, постарайся быть полезным.

Она отключается, и я сижу, уставившись в темный экран.

– Знаешь, – ехидно замечает Джейкоб, – кажется, я начинаю ей нравиться.

Вздохнув, я выгоняю его из ванной, чтобы действительно почистить наконец зубы.

Нужно как следует выспаться. Завтра мне предстоит охота на полтергейст.

Когда я укладываюсь в постель, Джейкоба нигде не видно. По ночам он всегда куда-то пропадает, но где он проводит время, я не знаю.

Даже у лучшего друга – призрака и телепата – могут быть секреты.

Глава девятая

Что-то внезапно выдергивает меня из тяжелого сна без сновидений.

Не знаю, почему – то ли из-за чувства, будто кто-то сел на край моей кровати, то ли из-за Мрака, который разгуливает в гостиной, – но я просыпаюсь. В комнате темно. За окном глубокая ночь. Дверь открыта настежь, и я, затаив дыхание, прислушиваюсь, пытаюсь услышать хоть что-то – папин храп, голоса неугомонных туристов с улицы, но в гостиничном номере тишина.

А потом щелкает замок и дверь в коридор отворяется с тихим скрипом.

Полтергейст.

Из коридора просачивается слабый красный лучик. Я вскакиваю и босиком, не зажигая света, иду туда. Оказавшись у двери, я вижу, что алое свечение сместилось и ползет по лестнице вниз. Я выскакиваю в коридор, тянусь за зеркалом и только тут соображаю, что его при мне нет. Видно, оставила цепочку на столике у кровати. Но вернуться я не успеваю: дверь в номер захлопывается, словно от сквозняка. Обратно теперь не попасть.

Здесь и правда сквозит – по коридору проносится холодный ветерок, и я сдерживаюсь, чтобы не дрожать.

– Кэссиди…

Откуда-то доносится шепот, кто-то зовет меня издалека, очень тихо, но этот голос мне знаком.

– Джейкоб! – негромко окликаю я.

– Кэссиди… – слышится снова откуда-то снизу. Что-то с грохотом рушится, и я со всех ног несусь к лестнице. Я догадалась: полтергейст схватил Джейкоба, мой друг в опасности.

Держись, Джейкоб! – громко думаю я, перепрыгивая через ступени. – Держись, держись.

Они без всяких угрызений совести могут вредить людям, сказала Лара.

Держись!

С каждой ступенькой становится все холоднее.

На втором этаже я начинаю мерзнуть.

На первом меня уже бьет озноб.

– Джейкоб! – снова зову я, изо рта вылетают облачка пара. В вестибюле босые ноги скользят, и я растягиваюсь на мраморном полу. Я тут же поднимаюсь, готовая к драке, чтобы спасти лучшего друга…

Но вокруг никого.

Никакого полтергейста.

Только Джейкоб. Он стоит на коленях посреди вестибюля, обхватив голову руками, вокруг него неистово клубится туман. Люстра раскачивается, картины на стенах дрожат, по полу со скрипом едет стул, и я с ужасом понимаю, что причина всего этого в нем.

– Джейкоб! – зову я, перекрикивая завывания ветра. – Ты меня слышишь?

Он тихо стонет.

– Что со мной происходит? – его голос звучит странно, потусторонне. – Кэссиди…

Он на глазах бледнеет, одежда, кожа, волосы становятся бесцветными. С волос, джинсов капает вода, вокруг уже натекла целая лужа, и теперь он выглядит совсем как в тот раз, когда случайно посмотрел в зеркало.

Бледный, мокрый и потерянный.

Он выглядит мертвым.

Нет. Нет. Нет.

– Кэссиди! – зовет другой голос, не Джейкоба.

Это Лара.

Вот она, у стойки регистрации, готовая к схватке с хаосом, ветер треплет ее черную косу. Лара, у которой есть ответ на любой вопрос, которая всегда знает, что делать. Но сейчас ее глаза полны вовсе не тревоги и беспокойства. В них осуждение.

– Я предупреждала, что это случится! – кричит она голосом, искаженным из-за поднятого Джейкобом вихря. – Говорила, что он становится сильнее.

Я приседаю, и пролетевшая над головой ваза с силой ударяется о колонну. Осколки и сломанные цветы падают вниз, но, не долетев до пола, уносятся куда-то, подхваченные ветром.

– Кэсс! – вопит Лара, а хаос в вестибюле достигает запредельного уровня. – Ты должна отослать его!

Но я не могу. Я ни за что не стану этого делать. Должен быть другой выход.

Джейкоб скорчился в центре урагана. Я пытаюсь прорваться к нему, взять его за руку, выдернуть из этого, чем бы оно ни было. Я уверена, что могу его спасти. Только бы подойти поближе, но вихрь вокруг слишком силен. Меня отбрасывает назад, я с размаху ударяюсь о мраморную колонну и…

Хватая воздух ртом, сажусь на кровати.

Вокруг темно. Мне просто приснился кошмар.

* * *

– Какая-то ты сегодня странная, – замечает утром Джейкоб.

Обычный Джейкоб, такой, как всегда. Ни серо-зеленого призрачного лица, ни пустых глаз, ни лужи под ногами – просто мой лучший друг во всей своей полупрозрачной красе.

– Просто не выспалась, – отмахиваюсь я.

Но утро не задалось с самого начала.

За завтраком я едва не упала со стула, когда кто-то в зале уронил кофейник. Но оказалось, что дело не в привидении, а в неловких пальцах официантки. Я отлично понимаю, что не нужно во всем подряд видеть дурные предзнаменования, но нервы у меня на пределе.

Я пробовала успокоиться, но это непросто. Пока что дела идут все хуже. Когда мы вышли из отеля и пошли к метро, на улице у чьей-то машины сработала сигнализация. Потом еще одна и еще одна. Сирены завывали со всех сторон.

– Ну что ты так нервничаешь? – спросил папа и потрепал меня по плечу, когда я стала вглядываться в конец улицы, пытаясь понять, почему сработала первая сигнализация. Я не прочь пройти сквозь Вуаль, но только не на виду у родителей, Полин и съемочной группы.

Мы входим в ворота кладбища, и я чувствую скачок температуры – резко холодает. Предупреждение.

– Уж не простыла ли ты? – беспокоится мама, увидев, что я натягиваю свитер.

– Может быть, – я сую руки в карманы и крепче вцепляюсь в медальон-зеркало. Я сейчас настолько на взводе, удивительно, что не огрызнулась.

Секундой позже на дорожку прямо перед нами с дерева падает отломившаяся ветка.

Мама вздрагивает и обнимает меня за плечи.

– Близко упала, – говорит она, глядя на ветку.

– Слишком близко, – бурчу я.

Что там говорила Лара? Сначала озорство, потом угроза, потом хаос.

Я просто обязана все уладить, пока дело не зашло слишком далеко.

И кладбище кажется подходящим местом, чтобы начать.

* * *

У мамы в руках большой лист бумаги, сложенный в несколько раз.

– Зачем на кладбище карта? – не понимаю я.

Мама улыбается, а ее глаза сияют.

– Оно очень, очень большое.

И это еще слабо сказано.

Пер-Лашез – это город в городе. Аллеи похожи на улицы с указателями, проложенные между кварталами и районами. Между могилами – мощеные дорожки. Надгробия разные – одни низкие, напоминают каменные шкатулки, а другие похожи на небольшие дома, стоящие вплотную один к другому. Это склепы, новые и старые. Одни наглухо закрыты массивными дверями, вход в другие открыт или застеклен. Повсюду старые деревья, их корни вспучиваются над землей, растут между или под камнями, угрожая сломать каменные плиты.

В этом месте не чувствуется гнева.

Только легкая волна печали и горечь расставания.

– Кэсс, не уходи далеко, – предупреждает мама.

И это тот редкий случай, когда ее слова не кажутся обидными. Кладбище просто огромное, здесь и правда можно заблудиться. Но в то же время это значит, что родители не заметят, если я ненадолго улизну.

С каждым шагом я понемногу отстаю, плетусь между могилами нога за ногу, а потом и вовсе останавливаюсь.

Будь я полтергейстом, куда бы я отправилась?

– Призрак, хороший, иди, иди сюда, – зовет Джейкоб так же, как мы звали кота.

Подняв голову, я вижу, что он сидит на большом каменном ангеле, качает одной ногой, а вторую подтянул к груди. Я поднимаю камеру, чтобы сфотографировать его, а он принимает другую позу и задумчиво глядит вдаль.

Щелкнув затвором камеры, я с интересом размышляю о том, будет ли Джейкоб виден на пленке.

Раньше я точно знала: нет, не будет. Теперь такой уверенности нет. Достаточно вспомнить последний снимок, сделанный в Эдинбурге (он лежит в кармашке футляра от камеры). На нем мы с Джейкобом стоим по разные стороны витрины. Я в магазине, он на улице, и смотрим друг на друга.

Там, за стеклом витрины, не вполне он.

Но сказать, что его там нет, тоже нельзя.

Можно принять это за игру света, обман зрения.

Но я почти уверена, что это не просто световой эффект.

Таким сильным призракам не место в нашем мире.

Предостережение Лары путается в моей голове с ее словами из ночного кошмара.

Ты должна его отослать.

Джейкоб откашливается.

– Ну вот, – говорит он, спрыгнув со своего насеста, – никакого полтергейста нет.

– Нет, – соглашаюсь я, озираясь. – Он не здесь…

Джейкоб мрачнеет.

– Не нравится мне, как ты это сказала.

Далеко впереди мама и папа останавливаются у какой-то гробницы, Антон и Аннет готовят оборудование к съемке, и я понимаю: это мой шанс. Я ощупываю карман, проверяя, на месте ли зеркальце.

– А ты как хотел? – шепчу я, нащупывая Вуаль. – Если полтергейст не идет к нам, мы пойдем к полтергейсту.

Глава десятая

Я погружаюсь в небытие, снова выныриваю, и все это в мгновение ока.

Мои ноги со стуком опускаются на мощеную дорожку, и вокруг снова Пер-Лашез – призрак реального кладбища. Щупальца тумана обвивают мои ноги, вокруг раскинулось кладбище, серое и пугающе неподвижное.

Я успеваю вынуть зеркало из кармана и обернуть цепочку вокруг запястья, и тут рядом наконец появляется Джейкоб. Он смотрит по сторонам и недовольно морщит нос.

– Что это с кладбищами и откуда столько тумана? – спрашивает он, пиная облачные клубы вокруг наших ног.

– Обстановка атмосферная, на пять с плюсом, – замечаю я.

Дверь склепа неподалеку раскачивается на сломанной петле. С противоположной стороны аллеи с карканьем появляется ворона и куда-то улетает.

– Что за жуткий саундтрек к Хэллоуину? – бормочет Джейкоб.

И все же, в этом мрачном месте удивительно спокойно.

Кстати, на кладбищах совсем не так много привидений, как вы, может быть, думаете. Конечно, там может бродить призрак-другой, но чаще всего неупокоенные духи привязаны к тому месту, где они умерли, а не к тому, где похоронены.

Так что найти наш беспокойный дух должно быть не так уж сложно.

Если он, конечно, хочет, чтобы его нашли.

– А если нет? – спрашивает Джейкоб.

Хороший вопрос.

Как же выманить полтергейста?

– Может быть, если мы не будем обращать внимания на его проделки, он просто потеряет к нам интерес и уйдет?

– Ты что, Джейкоб, это же не пчела какая-нибудь. Сам слышал, что Лара говорила. Чем дольше полтергейст находится на свободе, тем больше вреда он причиняет. Это и само по себе плохо, а у нас все еще хуже, потому что этот дух, судя по всему, не собирается оставлять нас в покое.

Я озираюсь, разглядываю могилы.

– Ау! – зову я, сжимая зеркальный маятник.

– А на что, по-твоему, похож полтергейст? – шепчет Джейкоб. – Он человек? А может, чудовище? Осьминог?

– Осьминог?

Он пожимает плечами.

– Больше ног – больше озорных продел…

Я зажимаю Джейкобу рот. У него от неожиданности брови лезут на лоб.

Я что-то слышала.

Мы замираем и стоим, не шелохнувшись, в полной тишине. И я снова слышу…

Детский голосок.

– Un… deux… trois… – произносит он нараспев.

Кладбище начинает заливать неяркий красный свет, моей кожи касается холодное дуновение.

Я слышу шаги, чьи-то маленькие ножки топочут по аллее. Я поворачиваюсь и как раз вовремя: успеваю заметить, как между могилами проносится тень.

– …quatre… cinque… six… – продолжает голосок. Ах, до чего мне сейчас жаль, что я не говорю по-французски.

– Выходи! – кричу я. – Давай просто поговорим.

– …sept… – продолжает голос, теперь у меня за спиной.

Я разворачиваюсь – никого нет, одни надгробия.

– …huit… – голосок все тише, дальше, и странный красный свет уходит вместе с ним.

– Какой стеснительный дух, – удивляется Джейкоб.

Я кусаю губу. Он прав. Полтергейст столько всего уже натворил, а я до сих пор видела его только мельком. Хм, если я хочу поймать это привидение, нужно, чтобы оно само пришло ко мне.

– И что ты планируешь делать? – интересуется Джейкоб. – Есть у тебя какая-нибудь приманка?

Я потираю виски. Что говорила Лара?

Им нравится создавать проблемы. Озорничать.

Отлично. Значит, нужно просто помочь призраку устроить что-то подобное. Я разглядываю гробницы. Некоторые из них высокие, как настоящие дома.

Джейкоб читает мои мысли и тут же заявляет:

– Даже не думай!

* * *

– Ужасная идея! – возмущается Джейкоб, но я уже залезаю на крышу одного из склепов.

– Ты всегда так говоришь.

Я смотрю вниз. Земля от меня всего в двух или трех футах. Недостаточно высоко. Я дотягиваюсь до резного выступа на соседнем склепе и начинаю карабкаться выше.

– Вот-вот, и всегда оказываюсь прав! – кричит он. – А это значит, что все твои идеи…

Моя нога скользит по стене склепа, но в последнюю минуту я успеваю подтянуться. Забравшись наверх, встаю во весь рост, балансируя на покатой крыше. Отсюда мне хорошо видно кладбище.

– Сюда! Иди сюда, давай поиграем! – зову я.

Ничего не происходит.

Собрав всю свою храбрость, я прохаживаюсь по крыше, все ближе к краю. И жду, жду, затаив дыхание.

– Ну ладно, хватит, – Джейкоб нетерпеливо переминается с ноги на ногу, – ты сделала, что могла. Спускайся лучше вниз и… – он резко замолкает, потому что голосок снова слышен, причем намного ближе.

– …huit… neuf… dix.

Кожу холодит ветерок, где-то у меня за спиной с крыши падает и разбивается черепица. В воздух взлетают призрачные вороны, я оборачиваюсь и вижу его: он стоит на могиле в десяти футах от меня.

Полтергейст.

Даже не знаю, что я ожидала увидеть.

Монстра, наверное. Огромное порождение тьмы с острыми когтями и клыками.

Но это всего лишь мальчик.

Лет шести или семи, с вьющимися каштановыми волосами и круглым личиком, перепачканным грязью. Одежда на нем несовременная: рубашка с широким отложным воротником и короткие штаны, которые болтаются вокруг костлявых коленок. Очертания фигуры немного размыты, как будто он не весь здесь. Но мое внимание привлекает даже не это, а его глаза: они не карие и не голубые. Они красные.

Красные, как тлеющие угольки или свет фонарика, если прижать к нему ладонь. И эти глаза светятся, освещая алым все вокруг – могилы, склепы и туман.

– Вот я тебя и нашла, – говорю я, и мальчик мне улыбается. А потом начинает двигаться. Не так, как должен двигаться человек, переставляя ноги. Нет. Он как будто не подчиняется законам этого мира. Не успеваю я моргнуть, как он переносится вперед. Через секунду он уже на гробнице в десяти футах отсюда. Еще миг – и он рядом со мной, сидит на коньке крыши.

– Давай! – кричит Джейкоб, и моя рука взлетает вверх, зеркало-маятник оказывается прямо перед носом у мальчика.

Его красные глаза становятся круглыми от удивления, он смотрит в зеркало, теряясь в своем отражении.

– Смотри и слушай, – произношу я. – Узри и узнай. Вот что ты такое.

Я тянусь за его жизненной нитью, но – вот сюрприз! – рука, коснувшись рубашки, не проходит насквозь. У него до сих пор крепкое, удивительно плотное для призрака, тело. Я прочищаю горло, крепче обхватываю пальцами зеркало и начинаю заново.

– Смотри и слушай! – приказываю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. – Узри и…

Мальчик хмурится, его красные глаза сверкают, как будто заклинание над ним не властно.

Но это же невозможно! – проносится в моей голове за секунду до того…

…как полтергейст сталкивает меня с крыши.

Часть третья

Угроза

Глава одиннадцатая

Когда начинаешь падать, мелькает мысль: Может, все еще обойдется?

Может, я еще удержу равновесие. Или сейчас чья-то рука схватит меня. Или там, внизу, будет подстелено что-то мягкое.

Но никаких приятных неожиданностей не происходит.

Я лечу вниз – в полете, где-то между краем крыши и газоном внизу ухитряюсь схватить Вуаль и падаю на землю рядом со склепом. Удар вышибает воздух из моих легких, правую руку пронзает острая боль, так что некоторое время я просто лежу на спине и моргаю, глядя на звезды. Надеюсь, я ничего себе не сломала.

Джейкоб склоняется надо мной. Видимо, он не на шутку испугался, потому что первые его слова не «Я же предупреждал!», а «Как ты себя чувствуешь?».

Я сажусь, чувствую себя оглушенной. Какое счастье, что я не ударилась головой об острый угол надгробия. Локоть болит, пальцы онемели, но, насколько я могу судить, ничего не сломано. Цела даже моя камера.

Маленькое чудо.

Я не могу удержаться от стона и жалею, что Джейкоб бесплотен и не может помочь мне встать на ноги. Приходится кое-как подниматься самой. Я морщусь, потирая руку.

– Все в порядке, вроде обошлось.

– Хорошо, – Джейкоб оглядывается на склеп. – А что у вас там случилось-то?

Я поднимаю голову, и мне кажется, что я вижу очертания полтергейста, слабый намек на фигуру мальчика, недобро смотрящего на меня сверху. Это похоже на след в глазах после яркой вспышки, но я моргаю и все исчезает.

– Зеркало не сработало.

– Как это, почему? – взволнованно спрашивает Джейкоб. – Сломалось? Или запотело? В чем дело?

Я проверяю и вижу свое отражение, ясное, четкое… и растерянное.

– А слова? – не унимается Джейкоб. – Ты все правильно сказала?

Да. Я все сделала правильно.

Почему же не получилось?

Я надеваю цепочку на шею, прячу медальон под одежду. А потом делаю единственное, что приходит в голову.

Звоню Ларе.

– Стоп, стоп, не так быстро, – говорит она, потому что мы с Джейкобом кричим, перебивая друг друга. – Что ты имеешь в виду, как это зеркало не сработало?

Я ускоряю шаг и почти бегу по аллее: вдруг родители меня уже ищут?

– Вот так – не сработало.

Справа слышатся голоса, мама и папа там.

– Значит, ты что-то сделала не так, – рассудительно говорит Лара.

На боковой тенистой аллее я вижу родителей. Они что-то рассказывают, стоя у надгробия, а Антон и Аннет их снимают.

– Я все делала так, как ты учила! – рявкаю я. Полин оборачивается на голос и прижимает к губам тонкий пальчик с аккуратным ноготком. – Я загнала полтергейста в угол, – я перехожу на шепот, – подняла зеркало, произнесла слова, а он после этого посмотрел на меня. Прямо мне в лицо.

– А потом он столкнул ее с крыши! – добавляет Джейкоб.

– Что ты делала на крыше? – спрашивает Лара.

– Неважно, – шиплю я, потирая руку, которая до сих пор болит. – Важно, что полтергейст до сих пор на свободе, и, судя по всему, зеркала на него не действуют.

Лара вздыхает, и я буквально вижу, как она двумя пальцами щиплет себя за переносицу.

– Хорошо, хорошо, – тихо произносит она, обращаясь больше к себе, чем ко мне. – Я поговорю с дядей Уэзерширом и перезвоню. А вы пока держитесь подальше от Вуали и будьте начеку.

Как по заказу, в этот самый момент у могильной плиты рядом со съемочной группой откалывается угол. Антон отскакивает в сторону и едва не падает в открытую дверь склепа.

Мы с Джейкобом многозначительно переглядываемся и возвращаемся к телефону и Ларе.

– Поторопись, – говорю я ей.

* * *

– Ну же, Лара! – я нетерпеливо постукиваю мобильником по ладони.

Прошел час, а она так и не позвонила.

Съемки на Пер-Лашез закончились, и мы возвращаемся к метро. На платформе я с замиранием сердца жду, что вот-вот случится что-то ужасное, но ничего не происходит. В поезде тесно, но я вру маме, что замерзла, и она вынимает из сумки запасную кофту, которую всегда берет на всякий случай. Я набрасываю ее и кутаюсь, хотя и чувствую, что потею.

– И зачем тебе это понадобилось? – спрашивает Джейкоб, видя, что я раскраснелась от жары.

А дело в том, что о приближении полтергейста я узнаю только по тому, что внезапно становится холодно. И я хочу быть уверенной, что не проморгаю его.

– Ты превратила себя в градусник для призрака.

Я продеваю руки в длинные рукава. Что-то вроде того.

У нас над головой гаснет свет, и я в панике чуть не срываюсь со своего места. Но холодного ветра нет, а через секунду свет снова загорается.

– В поездах метро такое иногда случается, – успокаивает меня мама, придвигаясь ближе. – Не бойся, не думаю, что в вагоне есть привидения.

Она говорит это в шутку, а у меня внутри все сжимается от напоминания, что бояться надо не только полтергейста. Вуаль по-прежнему волнуется и колышется вокруг меня, она готова затянуть меня на ту сторону, стоит хоть на миг потерять бдительность. Джейкоб стоит совсем рядом, наши плечи почти соприкасаются.

– Я этого не допущу, – говорит он.

Мы выходим на станции «Опера», поднимаемся наверх и оказываемся перед большим каменным строением, похожим на свадебный торт. Папа говорит, что это дворец Гарнье. Парижская опера.

– Хм, я думала, «Призрак оперы» – это просто мюзикл, – удивляюсь я.

– Так и есть, – кивает папа.

– Но раз мы здесь, значит, тут и правда есть призрак?

– Во всяком случае, существует такая легенда.

– А большинство легенд на чем-то да основаны, – замечает мама, вытягивая шею.

Мы входим в театр. Перед нами роскошная галерея из мрамора: завитушки из серо-белого камня, массивные блестящие канделябры. А лестница! Не хуже, чем в Хогвартсе – широкая, наверху разделяется надвое. Когда мы входим в зрительный зал, Джейкоб восхищенно свистит. Кресла здесь красные, бархатные, кругом балконы, и все, что только можно, позолочено.

Мама с папой, Полин и операторы спускаются в помещения, расположенные под театром, а я решаю остаться здесь. Уж лучше я посижу в красном бархатном кресле и доем оставшийся со вчерашнего дня макарон. Прежде чем уйти, папа строго смотрит на меня, как будто говорит: никуда не уходи.

Я наблюдаю, как на сцене рабочие устанавливают декорации. Сначала видно только отдельные фрагменты, провода, веревки, какие-то приспособления. Но вскоре эта головоломка превращается в фасад старинного дома.

– А это интересно, – Джейкоб присаживается на подлокотник кресла рядом со мной. – Надо почаще устраивать вот такие вылазки, без погонь за призраками.

– Мы не гоняемся за призраками, – говорю я, а сама сижу как на иголках.

От каждого стука молотка на сцене, каждого скрипа или треска я вздрагиваю и с трудом сдерживаюсь, чтобы не завизжать.

Услышав телефонный звонок, я так вздрагиваю, что стукаюсь коленом о спинку кресла впереди.

– Ну! – кричу я в трубку, потирая ногу.

– Это для лошадей, – фыркает Лара.

– Что?

– Не обращай внимания, просто моя мама так говорит. Ты можешь говорить? Где вы?

– В опере.

– Ого! А призрака уже видела? Вообще-то их там несколько. Но дядя не велел их трогать – они безвредные, никому не мешают, а с некоторыми вполне можно иметь дело. Не уверена, что я с ним согласна, но в любом случае, призраки оперы могут подождать моей следующей школьной экскурсии.

Джейкоб выразительно покашливает.

– Короче, – колко говорит Лара. – С какой новости начать, с плохой… или с плохой?

– Кажется, это выражение звучит как-то по-другому, – замечает Джейкоб.

– А подробнее объяснить не хочешь? – перебиваю я его.

Лара кашляет.

– Помнишь, я говорила, что полтергейсты сильнее обычных призраков, потому что не привязаны к Вуали?

– Да.

– Ты ведь уже знаешь, Вуаль удерживает призрака там, где он умер. Другими словами, она связана с памятью призрака – именно это его и привязывает к месту. Так что если полтергейст не связан с Вуалью, это значит, что…

– Он не помнит, – говорю я, и тут до меня доходит.

Лара выдыхает.

– Вот именно. Потому-то зеркало и не смогло остановить его. Отражение действует на призраков потому, что показывает им то, что они уже знают, но отказывались принять.

Смотри и слушай. Узри и узнай. Вот что ты такое.

– Но если показать тебе что-то, чего ты не помнишь и не знаешь, – продолжает Лара, – на тебя это никак не повлияет.

– Но если зеркало не действует, – говорит Джейкоб, – как же нам его остановить?

– Оно не действует, – отвечает Лара, – потому что призрак не помнит, кто он. Значит, вы должны ему напомнить.

– И как ты себе это представляешь? – спрашиваю я. – Я ведь понятия не имею, кто он и кем был.

– Так, – говорит Лара, – что ты уже о нем знаешь?

– Ничего, – шепчу я в отчаянии.

– Не глупи. Ты же его видела, не так ли? Какой он?

Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти образ мальчика, которого видела на крыше склепа.

– Ну, он маленький, мне по плечо.

– Уже хорошо. Значит, это ребенок.

– Волосы каштановые. Одежда старая.

– Насколько старая?

– Не знаю. Что-то на пуговицах.

Лара нетерпеливо фыркает.

– В следующий раз будь внимательнее. Важна каждая мелочь. Как он выглядел, когда начал вас преследовать, что говорил…

– Стоп, – вмешивается Джейкоб. – Он же правда что-то говорил. Помнишь, Кэсс? – Джейкоб морщит лоб, пытаясь повторить: – Эн, дэ, тва… потом что-то вроде «сосиск»… – он растерянно умолкает, но потом добавляет: – А последнее слово точно было дис.

– Молодец, призрак, – ворчливо хвалит Лара. – Да, это интересно.

– Ты знаешь, что это значит? – спрашиваю я.

– Он считал, – говорит Лара. – Un, deux, trois, quatre, cinq, six, sept, huit, neuf, dix. Так по-французски считают до десяти. – Она понижает голос, продолжая размышлять вслух: – Но почему он считал в таком порядке, а не в обратном?

– Ты говоришь по-французски? – спрашиваю я.

– Разумеется, – отвечает она. – И по-немецки. В нашей школе обязательно изучение двух иностранных языков. И еще я немного говорю на пенджабском – благодаря папе. Родители говорят, что знание языков – самый ценный ресурс. Ты знаешь какой-нибудь иностранный язык?

– Я могу спросить по-испански, где туалет, – встревает Джейкоб.

– Хм, – я закусываю губу. – Я выучила наизусть все заклинания из «Гарри Поттера», – я оглядываюсь на Джейкоба. – И еще я умею говорить с призраками.

– Вот уж нет, – хмыкает Лара. – Иначе тебе не понадобилась бы моя помощь. В общем, если ты не выяснишь, кто этот полтергейст и кем он был, то справиться с ним не сможешь.

– Ну, спасибо за поддержку, – едко бросаю я, заметив у дверей съемочную группу. Впереди мои родители, за ними следуют Антон и Аннет с видеокамерами на плечах. Все направляются к сцене – снимают видеозаставки, которые показывают, когда ведущих нет в кадре.

– Полагаю, – говорит Лара, – для начала нужно понять, откуда он. Звони, когда нападешь на след. И, Кэссиди, послушай…

– Да, я знаю. Быть осторожной.

Мы заканчиваем разговор, я встаю и иду по проходу, прокручивая в голове наш разговор.

– Джейкоб, – окликаю я. – Ты же помнишь, правда?

По его лицу пробегает тень.

– Помню что?

– Кем ты был раньше. Как ты… – я умолкаю и заканчиваю фразу мысленно. Как ты… умер. Лицо Джейкоба захлопывается, будто ставни на окне. Он становится бесцветным, в голосе не остается ни тени его обычного юмора.

– Я не хочу об этом говорить.

– Но ты же…

– Я сказал, что не хочу об этом говорить, – отрезает он, встряхивая волосами.

Мне вдруг становится холодно, и сначала я думаю, что этот холод исходит от Джейкоба, но тут на сцене что-то оглушительно трещит, и большой кусок декорации начинает валиться вперед.

Прямо на моих родителей.

Глава двенадцатая

– Осторожно! – кричу я, вскакивая с кресла.

– Кэсс, обожди! – зовет Джейкоб, но я уже несусь по проходу.

Мама и папа поворачиваются, смотрят наверх, и глаза у них лезут на лоб при виде накренившейся деревянной махины. На сцене поднимается крик, я врезаюсь в родителей, надеясь оттолкнуть их в сторону… но в последнюю секунду кусок декорации вздрагивает и замирает. Десяток наброшенных канатов и кабелей останавливает его в нескольких футах над нашими головами.

– Désolé![4] – кричит со сцены один из рабочих. Полин трясет головой и в ответ выпаливает целую речь по-французски. Похоже, она в ярости.

Ее возмущенная тирада длится долго, а потом она поворачивается к нам и разводит руками.

– Театр…

Мама смеется с облегчением, а папа треплет меня по плечу. Наверное, вид у меня ошарашенный, потому что он обнимает меня, приговаривая: «Все обошлось, Кэсс. Все в полном порядке».

– Вот почему у них там не одна веревка, а много, – добавляет мама.

Но у меня все равно колотится сердце, даже когда мы выходим на улицу. Мои родители могли пострадать. Их могло убить.

Я облизываю губы. Одно совершенно ясно: полтергейст гоняется за мной, а не за родителями. Если мы разделимся, это хотя бы их убережет от неприятностей.

– Зато мы хлебнем неприятностей по самое не хочу, – заявляет Джейкоб. – А кроме того, – добавляет он, махнув рукой в сторону моих родителей, – интересно, как именно ты собираешься удрать от оккультурологов?

Хороший вопрос.

Я лихорадочно перебираю в уме варианты. Потом мы сворачиваем за угол, и я резко замедляю шаг при виде кинотеатра.

Вот и решение, отличная идея.

Фильмы, естественно, почти все на французском. Ах нет, есть и несколько на английском: триллер – нет уж, спасибо! – и романтическая комедия для подростков, обычная сентиментальная ерунда. На афише девушка в окружении нескольких парней, над головами у них облачка с мыслями, как в комиксах.

А главное, начало сеанса через десять минут.

Я останавливаюсь и с восторгом гляжу на афишу.

– Вот этот я бы посмотрела, – говорю я тихо, как бы сама себе.

Мама кладет мне руку на плечи.

– Давно ли ты полюбила романтические комедии?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Мне про этот фильм Лара рассказывала. – Ничего она мне не рассказывала, но врать так врать. – Забавная история. И потом, я, кажется, немного устала от привидений. В конце концов, у меня же летние каникулы. Париж, конечно, потрясающий, но я просто… Мне просто хочется чего-нибудь нормального. – Я тычу пальцем в расписание сеансов. – Ой, и время подходящее. – Я умоляюще смотрю на маму. – Можно, я пойду? Пожалуйста! А вы меня потом заберете.

Мама колеблется.

– Но мы собираемся на улицу Шантр! Неужели ты хочешь это пропустить?

Я картинно вздыхаю, опускаю плечи и шепчу:

– Наверное, нет.

Джейкоб аплодирует моей актерской игре, достойной «Оскара». Мама с папой переглядываются, тихо перекидываются парой слов, а потом мама кивает.

– Ну, хорошо.

Я бросаюсь ей на шею.

– Спасибо!

Папа покупает мне билет и даже дает немного денег на газировку и попкорн.

– Мы вернемся еще до конца сеанса, – говорит он и несколько раз тыкает пальцем в тротуар. – И будем ждать тебя на этом самом месте.

Я машу им рукой и вхожу в кинотеатр. Покупаю попкорн и воду, потом протягиваю билет контролеру. Он указывает на первую дверь слева, и мы с Джейкобом входим в полутемный зал.

– Ура, кино! – Джейкоб плюхается в глубокое кожаное кресло. – Приятные перемены.

Я пью газировку и поглядываю на мобильник, выжидаю минуту, другую. Потом ставлю таймер на два часа.

Джейкоб следит за моими действиями.

– Так, похоже, фильм мы так и не посмотрим. Я прав?

Я встаю, оставив на полу ведерко с попкорном.

– Нет.

Джейкоб вздыхает.

– Хоть бы разок заняться для разнообразия чем-то нормальным, – жалуется он.

Я толкаю дверь под светящейся надписью «ВЫХОД», и, пройдя через холл, мы попадаем на улицу.

– Совсем не круто! – продолжает стенать Джейкоб.

* * *

Париж действительно большой город, и когда мы оказываемся на улице, а во все стороны тянутся бесконечные кварталы, мне начинает казаться, что два часа – это не так уж много.

– Не так уж много для чего? – спрашивает Джейкоб. Это один из редких случаев, когда он не может разобраться в моих мыслях, так они скачут.

Немудрено. У меня самой голова идет кругом от всего, что я уже знаю, и от всего, что должна узнать.

Я должна напомнить полтергейсту, кто он. Кем он был.

Но сначала я должна сама это выяснить.

Должна узнать о нем больше.

А чтобы это сделать…

Я набираю в грудь воздуха, хватаю Вуаль и отдергиваю занавес, не давая Джейкобу опомниться и запротестовать.

Сначала секунды падения, как будто я промахнулась мимо ступеньки и лечу в темноту. Потом Париж снова окружает меня, но это другой Париж – странный, серый, старый. Дома выглядят иначе, это не ровные ряды одинаковых светлых стен. Здесь все дома разные.

Приложив руки ко рту, я изо всех сил, словно в рупор, кричу: «Эй, призрак!»

Слова эхом разносятся в тумане. Я делаю паузу и кричу снова.

– Выходи, выходи, где ты там?

Джейкоб появляется рядом и зажимает мне рот.

– Что ты делаешь? – шипит он.

Я отталкиваю его руку.

– Я устала, мне надоело плясать под его дудку! Тоже мне, командир нашелся! Столько неприятностей от него. С меня хватит, буду делать, как сама считаю нужным.

– И ты не придумала ничего лучше, как вопить, пока он не появится?

– Мы должны поближе с ним познакомиться, так?

– Ага, – кивает Джейкоб, – но когда вы виделись в прошлый раз, он тебя с крыши столкнул.

– Ну, теперь я твердо стою на земле. Кроме того…

Я замолкаю. За спиной Джейкоба я вижу тень, которая движется к нам сквозь туман.

Фигура приближается, и я понимаю, что это не полтергейст.

Это мужчина в старинной одежде. Он поднимает старинный пистолет и целится прямо в меня. Джейкоб успевает выдернуть меня из-за Вуали, не дожидаясь выстрела.

На миг я погружаюсь в ледяную воду и со всего маху приземляюсь на задницу посреди современного Парижа. Сверху на меня, сложив руки на груди, смотрит Джейкоб.

– Ты, разумеется, все предусмотрела.

Я поднимаюсь, отряхиваю джинсы и иду вперед.

Отойдя, как мне кажется, на безопасное расстояние от призрака с пистолетом, я снова набираю воздуха в грудь и снова хватаю Вуаль.

– Погоди… – начинает Джейкоб, но уже поздно.

Я вхожу.

Холод, погружение, миг темноты, и я снова в промежутке.

На этот раз здесь все немного иначе, город не современный, но и не такой старый, новее, чем в тот раз.

Прямо передо мной мост, каменный, украшенный статуями и фонарями. Я ступаю на него, мимо, громыхая, пролетает карета, запряженная парой вороных лошадей.

Внизу на набережной Сены кто-то играет на аккордеоне, музыка еле слышна, как будто ее уносит ветром.

Две дамы в нарядных платьях прогуливаются под руку, юбки у них широкие, как колокола. Они перешептываются, склонившись друг к другу.

На всякий случай я держу наготове зеркало и иду, надеясь, что никто из призраков не обратит на меня внимания. Их глаза безразлично скользят по мне, они вроде бы видят меня, но понимают, что я не отсюда и пришла не за ними.

– Знаешь определение глупости? – спрашивает Джейкоб, снова появляясь. – Когда снова и снова делают одно и то же, ожидая, что результат будет другим.

– Я делаю не одно и то же, – возражаю я. – Ты прав, кричать было неудачной идеей.

– Отлично, – ехидно комментирует Джейкоб. – И какой у тебя план на этот раз?

– Хочу прогуляться.

– Куда?

– На край Вуали.

Я перехожу по мосту на другой берег и, пройдя еще квартал или два, вижу, что промежуток, наконец, истончается. Это граница между Вуалью одного призрака и другого. Вот, наконец, пустота, как будто шов – место, куда ни одно обычное привидение проникнуть не может. Но полтергейст – призрак, не связанный Вуалью…

На границе я останавливаюсь. В моей груди, как луч маяка, горит голубовато-белая нить.

Иди же, иди сюда, думаю я.

Но вокруг никаких признаков нашего призрака или кого-то еще.

– Надо же, вздумал играть с нами в прятки, – замечает Джейкоб.

Я слышу его слова, и в голове будто звенит звоночек – какая-то мысль, смутная догадка, но я не могу додумать ее до конца. Я пробыла за Вуалью достаточно долго и устала, голова кружится, дышать все труднее. Приходится вернуться в мир живых, и я валюсь на ближайшую скамейку, чтобы немного прийти в себя.

Думай. Думай. Думай.

Джейкоб сутулится рядом.

– Идея была неплохая, – утешает он меня, явно надеясь, что я сдамся, и мы еще успеем вернуться и досмотреть фильм.

Но я не намерена сдаваться. Полтергейст все время крутится возле меня, я не верю, что он вдруг раз – и исчез. Нет, он где-то рядом, выжидает. Но чего?

Хочет поиграть с нами в прятки?

Поиграть.

Я выпрямляюсь и улыбаюсь Джейкобу.

– Кажется, ты прав!

Он гордо поднимает голову.

– Хм, почему меня это не удивляет? Кстати, что именно ты имеешь в виду?

Но я уже на ногах, нащупываю Вуаль.

Мир исчезает, возвращается, и я хватаюсь за фонарный столб. Голова кружится, как будто ныряешь за монетками на дно бассейна. Задерживаешь дыхание, повторяешь упражнение, и с каждым разом оно дается все труднее.

На этот раз я не кричу и никого не разыскиваю. Просто осматриваюсь в выцветшем сером мире и нахожу фасад здания с колоннами. Дернув Джейкоба за рукав, втаскиваю его за ближайшую колонну и сажусь на корточки, прижимая к груди камеру, чтобы скрыть свет в моей груди.

Через несколько секунд я ощущаю холодок на шее и вздрагиваю – но оказывается, что это всего-навсего Джейкоб.

– Ты на меня дышишь, – шепотом сообщаю я, стараясь не дрожать.

– Извини, – шепчет он в ответ. – А что мы делаем-то?

– Прячемся, – говорю я.

Все это время полтергейст играл с нами. До сих пор он выслеживал нас. Так почему бы теперь нам не последить за ним? Возможно, это к чему-то нас и приведет. Возможно, мы найдем подсказку или разгадку. Возможно, станет ясно…

– Одни сплошные возможно… – уныло шепчет Джейкоб.

– Возможно – это встреча в темноте, – бормочу я себе под нос.

Это одно из маминых любимых выражений, когда у нее творческий кризис. Тогда она начинает выдумывать разные версии, возможные опасности, старается каждый тупик превратить в новый путь одним простым словом: возможно.

Возможно – это спасательный круг для утопающего или ключ к замку.

Возможно – то, что помогает найти выход.

Нам надо только дождаться, когда он появится.

Мы ждем. Одну минуту. Три. Пять.

Пока у меня не начинает трещать голова. Я задыхаюсь – это напоминание о том, что я не отсюда, что сделана из другой материи.

Но я клянусь, полтергейст где-то рядом, в воздухе вьются холодные струйки.

– Кэссиди, – предостерегает Джейкоб, но я не двигаюсь.

Еще чуть-чуть.

Кэсс.

Я уверена, он сейчас появится.

У меня все немного плывет перед глазами, а когда я хочу сглотнуть, чувствую в горле речную воду. Меня охватывает паника, я пытаюсь вздохнуть, пытаюсь встать, но Вуаль раскачивается, и перед глазами у меня темнота, уносящая в никуда.

Глава тринадцатая

Не успеваю оглянуться – и я снова сижу на обочине тротуара в реальном мире, по мостовой проносятся машины, город полон красок и звуков. Голова тупо ноет, я прижимаю ладони к глазам, а когда убираю их, вижу перед собой полупрозрачного Джейкоба.

– Хватит, – решительно заявляет он. – Это уж чересчур.

– Могло получиться, – едва слышно бормочу я, поднимаясь на дрожащие ноги. – Если бы только…

Я не успеваю договорить. Меня вдруг начинает бить сильная дрожь, а секунду спустя из-за угла на всем ходу вылетает грузовик.

Зато успеваю заметить тень, перед тем как задняя дверца открывается и из кузова начинают вываливаться вещи. На улицу падают ящики и коробки, что-то вроде массивной картины в золотой раме – и она летит прямо на меня.

Треск дерева.

Блеск стекла.

Бежать! – думаю я, но ноги будто примерзли к тротуару.

– КЭ-Э-ЭСС…

Джейкоб зовет меня по имени, но его крик звучит как-то растянуто и неестественно медленно.

…СИ-И…

Все замедлилось.

…ДИ-И-И!

Все, кроме застекленной рамы, которая летит прямо на меня.

– Осторожно!

Вдруг я чувствую удар. Но это не картина, а чьи-то руки. Они сильно толкают меня в спину, я спотыкаюсь и падаю на тротуар, обдирая ладони, а рама врезается в стену дома. На тротуар позади меня сыплются осколки.

Я оглядываюсь и вижу Джейкоба, который стоит посреди разбитого стекла. Не успев удивиться, как же ему удалось это сделать, я опускаю глаза и вдруг понимаю, что это была вовсе не картина в застекленной раме.

Это было зеркало.

Тысяча зеркальных осколков покрывает тротуар под ногами у Джейкоба.

– Не смотри! – кричу я, но поздно.

Джейкоб смотрит вниз.

Его синие глаза расширяются. Тело идет рябью и тускнеет, как в прошлый раз, когда он увидел себя в зеркальной ловушке. По лбу начинает разливаться призрачная бледность, волосы намокают, темнеют от воды.

Но Джейкоб каким-то образом вырывается из ловушки.

Он вздрагивает, прикрывает глаза и вдруг исчезает. Слабый всплеск серого в воздухе – единственное указание на то, куда он ушел.

Вуаль.

Ко мне бегут прохожие, но я вскакиваю, хватаюсь за тонкую серую завесу. Я откидываю Вуаль в сторону и бросаюсь за Джейкобом.

Краткий миг падения, и я снова на ногах. Передо мной реет Вуаль, тихая и серая. Здесь она очень тонкая, все кажется блеклым – это что-то вроде промежуточного промежутка. Место, которое не принадлежит ни одному призраку.

Бывают места, где Вуаль – просто чистый лист. Но в Париже слишком много духов, так что даже этот промежуток не совсем пуст. Слабый отпечаток города, призрачный на бледной поверхности. И, конечно, здесь есть кое-что яркое и совершенно четкое.

Джейкоб.

Он стоит неподвижно и тяжело дышит, прижимая ладони к глазам.

– Джейкоб, – окликаю его я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он не отвечает, но его кожа уже не такая бледная, одежда и волосы совершенно сухие.

– Джейкоб! – снова зову я.

Мой друг прерывисто вздыхает и выпрямляется, опускает руки.

– Я в порядке, – говорит он.

– Как ты это сделал? – спрашиваю я, не очень понимая, что хочу узнать: как он меня толкнул или как освободился из плена своего отражения.

Он лишь мотает головой.

– Джейкоб…

– Сказал же, я в норме.

Его голос больше не дрожит, но в нем появилось то, чего я раньше почти никогда не слышала: раздражение, злость. Волосы Джейкоба слегка колышутся, словно от ветра. Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать и чувствую…

…холод.

Такой, как будто к моей спине между лопатками прижали кусок льда. Я поворачиваюсь, и Джейкоб тоже. Меньше чем в квартале отсюда мы видим красную кляксу на чистой странице. Полтергейст.

Мальчик стоит, ковыряя тротуар носком старомодного башмака. Он наклонил голову, кудрявые волосы падают на лоб. Его окружает ярко-алый ореол, глаза широко раскрыты и горят таким же жутким светом.

Он поднимает голову и, заметив, что мы на него смотрим, улыбается.

Я рывком поднимаю фотоаппарат, нажимаю на вспышку, но он вдруг отводит глаза, поворачивается и убегает.

Но он не испуган.

Он действительно играет с нами.

В салочки.

Догони меня!

– Кэсс! – кричит Джейкоб мне вслед, но я уже бегу.

Вуаль вокруг волнуется, пейзаж искажается, сам себя стирает, как ластиком на бумаге – это я перехожу из одного призрачного мира в другой, и Джейкоб не отстает.

Полтергейст проворен, очень проворен – он похож не на обычного бегущего ребенка, а на серию фотографий, изображающих фазы бега. Но когда я думаю, что он уже совсем удрал, Вуаль взлетает вверх, меняется – и я вдруг понимаю, где мы. Я здесь уже была.

Это вход в катакомбы!

Сейчас, по эту сторону Вуали, все выглядит иначе – более древним. Нет ни свежей зеленой краски на стенах, ни деревянной двери, только железные ворота. Мальчишка, совсем маленький и юркий, протискивается в щель вежду решеткой и воротами, бросает на меня взгляд красных глаз-фонариков и скрывается в темноте.

В следующую секунду я подбегаю к воротам и пытаюсь распахнуть их, но они заперты.

Я трясу решетку, но она не поддается. А пролезть в щель, как этот малыш, у меня не получится.

– Нам нужно за ним! – задыхаясь от бега, говорю я.

– Нет, – отвечает Джейкоб, подходя ко мне. – Вот именно этого делать нельзя ни в коем случае.

Я бьюсь у прочной ограды.

– Ты же призрак! – говорю я Джейкобу, указывая на ворота. – Ты можешь просто…

– Просто что? По эту сторону Вуали моя телесность почти максимальна. И мы так и не выяснили, кто же этот полтергейст.

– Он хотел меня убить!

– Вот лишнее подтверждение моих слов. Тем больше причин не бегать за ним сломя голову, пока не узнаем того, что поможет его одолеть. И Лара ясно сказала, чтобы мы держались подальше от этого мерзопакостного мелкого покойника.

Я оглядываюсь.

– С каких пор ты стал слушаться Лару?

Джейкоб поднимает руки.

– Сам в шоке, удивлен не меньше тебя. И прошу, никогда, ни за что не передавай ей, что я это говорил! – Он указывает на вход в катакомбы. – Слушай, а ведь мы теперь кое-что знаем о нем.

Я смотрю на ворота.

Джейкоб прав.

Полтергейст не привязан к Вуали, не привязан к определенному моменту своей жизни (смерти) или воспоминанию, но это не значит, что у него нет особенного места. Он мог побежать куда угодно, а пришел именно сюда. Почему? Может, это всего лишь одно из мест, где он любит прятаться, но я уверена – здесь кроется что-то большее.

Из-под ворот – я это отлично чувствую – тянет холодом, а сквозь решетку видно красное сияние. Вход в катакомбы тоже как-то странно светится, будто катакомбы и полтергейст состоят из одного материала. И я вспоминаю, что в первый раз увидела это непонятно алое свечение именно внизу, в туннелях из костей. Что если именно там это произошло?

Здесь то место, где он погиб…

– Идем, Кэсс, – говорит Джейкоб и берет меня за руку.

Я позволяю себя увести, но перед этим со всей силы лягаю ногой решетку.

– Мы еще придем за тобой! – кричу я.

…бой …бой …бой, – доносится эхо из темноты. И, словно в ответ, быстрая тень проносится сквозь Вуаль, и густая, как туман, дымка за решеткой вспыхивает красным.

– Да уж, – хмыкает Джейкоб, – очень умно – дразнить полтергейста.

Он тянет меня прочь, я послушно иду за ним.

Миг – и серая пленка Вуали исчезает, а мир снова обретает четкость, цвет, свет. Солнце такое теплое, на улице полно туристов, длинная очередь стоит перед зеленым павильоном у входа, ожидая, когда можно будет спуститься в оссуарий.

Где-то рядом начинают бить часы.

– Кстати, Кэсс, – начинает Джейкоб, но я уже и сама вытаскиваю мобильник, чтобы проверить таймер.

Ой, только не это.

Глава четырнадцатая

Боевое крещение.

Кажется, так говорят, когда приходится чему-то учиться в суровых условиях.

Например, ориентироваться в парижском метро.

Я успеваю сто раз пожалеть, что не запомнила маршрут, когда мы проезжали здесь в прошлый раз. Хорошо еще, что у меня в телефоне отмечено, где находится кинотеатр (я догадалась сделать это заранее), и навигатор подсказывает, на какую линию нужно попасть. Еще одна удача, что линия прямая, не придется делать пересадку.

Поездка, если верить мобильному приложению, займет девятнадцать минут.

Кино, если верить таймеру, закончится через двадцать четыре.

Кажется, мы успеваем. Но на экране вдруг появляется оранжевая метка с сообщением, что поезд задерживается на две минуты.

Джейкоб хмурится и считает, загибая пальцы, а я нервно переминаюсь с ноги на ногу. Поезд наконец вползает на станцию, и я запрыгиваю в него.

Девятнадцать минут спустя я несусь как угорелая по улице, влетаю в дверь кинотеатра и пробегаю через холл в зал номер три.

Упав на сиденье, задеваю ногой ведерко с попкорном, которое сама же оставила на полу, и успеваю увидеть, как два главных героя целуются под музыку на крыше Нью-Йорка.

– Может быть, когда-нибудь, – говорит Джейкоб, уныло глядя на ползущие по экрану титры, – мы сможем просто остаться и спокойно посмотреть фильм.

Мама с папой ждут снаружи, как и обещали. Операторов и Полин рядом нет, наверняка они уже разъехались по домам.

– Ну, как кино? – спрашивает мама.

– Фильм что надо, – говорю я. – А как улица Шантр?

– О, изумительно! – улыбается мама. – И изумительно полна призраков, – она обнимает меня за плечи. – Ну, а теперь в отель. Я тебе все расскажу по дороге…

* * *

Я понимаю, что что-то не так, уже у входа в отель.

Ни холодного ветерка, ни внезапного ледяного дуновения, только предчувствие. Слишком много народу в вестибюле, причем у половины из них такой вид, будто они попали под дождь. И это странно, потому что в Париже солнечно.

Увидев нас, сотрудница у стойки недовольно кривится, как будто мы в чем-то провинились.

Я поеживаюсь. Не удивлюсь, если так оно и есть.

– Что происходит? – спрашивает папа, подходя к стойке.

Лицо служащей становится еще кислее.

– Ах, месье Блейк. Видите ли, произошел инцидент, – она указывает на мокрых постояльцев. – Сработали системы пожаротушения на третьем этаже. Очень необычно. Кажется, сигнал тревоги поступил из вашего номера.

– Это не я! – быстро поднимает руки Джейкоб. – В принципе, я мог бы это сделать, но не делал.

Я закатываю глаза. Это и так понятно.

Папа качает головой.

– Но нас целый день не было в отеле.

– Полагаю, – говорит служащая, – что-то в вашей комнате заставило сработать пожарную тревогу, а следовательно, и разбрызгиватели.

– Полагаю, – она вытаскивает что-то из-под стойки, – это был le chat noir[5].

И она ставит на стойку переноску Мрака.

Оттуда сверкают зеленые глаза – судя по всему, кот рассержен не меньше, чем служащая. Она подталкивает клетку к нам.

– Вы думаете, кот мог каким-то образом включить пожарную сигнализацию? – спрашивает мама.

– Je ne sais pas[6], – вздыхает сотрудница. – Но обычно в отеле «Валёр» подобных происшествий не случается…

Папа вспыхивает, а женщина продолжает:

– Мы поспешили вынести ваши вещи из номера. В вашем новом номере будет сухо и чисто. К сожалению, он пока не готов. – Она без улыбки кивает в сторону тележки с напитками. – А пока, прошу, вы можете выпить кофе.

Папа хочет возразить, но мама берет его под локоть, подхватывает клетку с Мраком, и мы направляемся к креслам, где нам предложено ждать.

* * *

– Нет, он был не такой толстый, – говорит Джейкоб, свесившись с подлокотника дивана.

Я сижу по-турецки на мраморном полу вестибюля с листком бумаги и одним из маминых обгрызенных карандашей. Я уже составила список того, что мы знаем о полтергейсте, приписав «катакомбы», под словами «маленький», «кудрявый» и по настоянию Джейкоба – «мерзопакостный». Сейчас я пробую его нарисовать, а Джейкоб, заглядывая через плечо, делает замечания – иногда полезные, но чаще просто выводящие меня из терпения.

Папа читает, а мама с отсутствующим видом негромко постукивает ногтями по обложке блокнота: щелк-щелк-щелк. Мы все еще ждем. Другие гости исчезают по одному по двое по мере того, как их переселяют в другие номера. Но мы, похоже, будем в этом списке последними.

Я заставляю себя сосредоточиться на рисунке.

– Нет, его голова больше была похожа на… – Джейкоб как будто сжимает в руках баскетбольный мяч. Или футбольный? Кособокий футбольный мяч?

– Я тебя не понимаю, – хмыкаю я и стираю первый набросок. Попытаюсь вспомнить одежду призрака. Как жаль, что я не могу сунуть карандаш Джейкобу. Пусть бы он мучился. Но увы, только один из нас реален настолько, чтобы удержать его в руке, так что продолжаю двигать ластиком по тонкой бумаге.

– Вот если бы у тебя была какая-нибудь штука, помогающая запечатлевать людей… Постой, как же это называется? – размышляет Джейкоб. – Ах да, ФОТОАППАРАТ!

Я смотрю на него во все глаза. Моя камера может делать снимки за Вуалью, но в последний раз, когда я проверяла, оказалось, что призраки выходят не очень четко. Да и вообще, здесь у меня нет под рукой ни лаборатории, ни времени на проявку и печать. Так что, боюсь, я вряд ли успела бы сделать фотографию зловещего мальчишки, чтобы ходить с ней и расспрашивать людей, кем он был до того, как начал меня преследовать.

Джейкоб обиженно надувается.

– Ну, если ты так ставишь вопрос…

После происшествия с зеркалом он вообще не в настроении.

– Да я ничего, – бормочу я. Мне приходится прикладывать немалые усилия, чтобы не начать снова приставать к Джейкобу с расспросами о его прошлом. Но он слышит мои мысли, сердито хмыкает и демонстративно отворачивается.

Повозившись с рисунком, я добиваюсь относительного сходства с полтергейстом. Мальчик в высоких черных носках и широких штанах до колена, а сверху то ли рубашка, то ли курточка с широким отложным воротником.

Вокруг круглого лица вьются темные волосы, но чего-то в рисунке не хватает.

Я достаю красную ручку и подрисовываю вокруг глаз красные кружки.

Ну вот.

Фотографирую портрет и отправляю его Ларе. Ответ приходит моментально.

Лара: В американских школах учат рисовать?

Я: Нет.

Лара: Оно и видно.

Джейкоб хихикает. Мне хочется ответить колкостью, но я сдерживаюсь – только потому, что вижу: Лара продолжает печатать.

Лара: Судя по одежде, он может быть из начала XX века.

Лара: Ты уже выяснила, как его зовут?

Я: Пока нет.

Щелк-щелк-щелк.

Я смотрю на маму, на блокнот у нее под рукой, и выпрямляюсь.

– Можно я посмотрю? – и не дождавшись, пока мама кивнет, я выхватываю блокнот. Положив его на колени, начинаю листать страницу за страницей. Вот Тюильри, Эйфелева башня, Люксембургский сад…

Наконец, я нахожу, что искала: катакомбы.

Пропускаю общую информацию – здесь в основном про историю возникновения катакомб и про кладбища, с которых туда свозили кости.

– Что ты ищешь? – интересуется папа, у него прямо нюх на всякие расследования. Всегда ученый, всегда учитель: у него даже глаза загораются от предвкушения.

Я уже открываю рот, чтобы буркнуть ничего, но останавливаюсь.

Папа – это не просто папа. Он ведь еще и историк. Кого и расспросить, как не его.

– Когда мы были в катакомбах, – начинаю я, – ты сказал, что были люди, которые там заблудились и остались навсегда.

Папа кивает.

– Да, это не лучшее место для прогулок, – сурово говорит он. – Но глупцов никогда не останавливала опасность. Можно целую хронику составить о беспечных людях, которые думают: «Со мной ничего плохого случиться не может».

– Точно, – киваю я. – А их имена здесь есть?

Это выстрел наудачу, я ни в чем не уверена, но красный свет, озарявший это место, и странный холод, который исходил оттуда, заставляют меня думать, что место нашего мальчика именно там.

Не дыша, жду папиного ответа.

– В этом блокноте нет, – я почти успеваю пасть духом, но папа продолжает: – однако я уверен, что куда-то их записывал.

На свет появляется потертая записная книжка в кожаной обложке – папа вечно таскает такие в кармане. Никогда в жизни я еще так не радовалась, что папа педант и аккуратист.

– Мы с мамой проработали много сюжетов, – говорит он, листая книжку. – В программу, конечно, войдут далеко не все. А, вот и они. Среди них были двое туристов, совсем молодые, почти подростки, Валери и Мишель Жилле.

Облизнув большой палец, он переворачивает страницу.

– Пожилой американец, Джордж Клейн. Маленький мальчик по имени Томас…

– Маленький? Сколько ему было? – я жду ответа с бешено колотящимся сердцем.

Папа шевелит губами, что-то высчитывая в уме, потом отвечает.

– Лет семь.

Подходит. Это он. Я сразу понимаю это, просто знаю наверняка.

– Как ты говоришь, его звали? – снова спрашиваю я папу.

– Томá, – теперь папа произносит его имя на французский манер: – Тома Ален Лоран.

Я несколько раз повторяю имя про себя.

– А как это случилось?

Папа удивленно поднимает бровь.

– Ну, об этом известно немного. Он пропал в 1912 году, спустился в катакомбы с братом и не вернулся. А с чего вдруг такой интерес?

Я отвечаю не сразу.

– Сама не знаю. С тех пор, как мы побывали в катакомбах, я почему-то все время думаю о людях, которые оказались там поневоле.

– Рассуждаешь, прямо как твой папа, – одобрительно говорит мама. – Всегда стараешься найти ответ на свой вопрос.

Папа сияет, видимо, от радости, что воспитал исследователя. Даже несмотря на то, что ответы, которые я ищу, совершенно паранормальны. Я много взяла не только от него, но и от мамы.

– Месье Блейк, – окликает папу служащая за стойкой. – Ваш новый номер готов.

Глава пятнадцатая

Мы подхватываем пожитки – фотоаппарат, папку с материалами, блокнот и рассерженного кота – и устремляемся наверх. Наш новый номер находится на втором этаже. Пока мама открывает дверь, я быстро отвечаю Ларе на ее последний вопрос.

Я: Его зовут Тома Ален Лоран.

Почти тут же раздается телефонный звонок.

– Впечатляет, – говорит Лара, и я слышу, как она стучит по клавиатуре. – Хорошее начало.

Я выскакиваю в коридор.

– Начало? Я узнала его имя!

– Но он же не Румпельштильцхен, – возражает Лара. – Имя ничего не значит, если не знаешь историю человека.

Я прислоняюсь к стене.

– Скучаю по дням, когда достаточно было показать призраку зеркало.

– Чепуха, – отрезает Лара. – Разве не приятно попробовать свои силы в чем-то сложном?

– Тебе легко говорить, – тихо бормочет Джейкоб.

– Меня за это время уже скинули с крыши, чуть не убили куском декораций, а потом еще и огромным зеркалом. Я уж молчу про потоп в гостинице.

– Ну и денек.

– Да уж. Похоже, стадия озорства позади, – я понижаю голос. – Мне страшно, Лара. Я боюсь за родителей. И за себя. Боюсь, что он застанет меня врасплох. Не знаю, что еще он устроит, пока я не смогу дать ему отпор.

– Кстати, – говорит Лара, – защита тебе и в самом деле не помешает. Дядя Уэзершир говорит, что отпугивать сильных духов помогает шалфей и соль.

– Где, интересно, я возьму шалфей и соль?

– На твое счастье у тебя есть я.

– Это, конечно, счастье, – хмыкаю я, – но вообще-то ты в другой стране.

– Ты еще не получила посылку?

– Что? – я вхожу, наконец, в номер и вижу небольшой сверток в коричневой бумаге, размером с книгу, перевязанный черной лентой. К несчастью, мама тоже его замечает. Она читает адрес и строго смотрит на меня.

– Кэссиди Блейк, ты заказала что-то в интернете?

– Это от Лары, – я выхватываю сверток у нее из рук.

Скрывшись в своей комнате, я осматриваю посылку. Сверху лежит сложенный пополам листок, на нем написано: «Для Кэссиди Блейк с наилучшими пожеланиями».

– После нашего вчерашнего разговора, – продолжает по телефону Лара, – я сделала несколько звонков. У дяди есть… были неплохие связи среди экстрасенсов, в том числе, среди его парижских знакомых. Милейшие люди.

Разворачиваю листок. С обратной стороны написано: La Société du Chat Noir.

Я вдруг вспоминаю, как служащая отеля назвала нашего Мрака – le chat noir.

– Общество «Черная кошка» – переводит Лара. – Прекрасная группа, очень разнородная и, конечно, очень тайная. У них есть отделения во всех больших городах, но тебе нужно встретиться с кем-нибудь, кто знает кого-нибудь…

Я рассматриваю карточку. Сперва полтергейст, теперь тайные общества? Я начинаю понимать, что почти ничего не знаю о паранормальном мире, не считая программы, которую снимают родители, и моего опыта по ту сторону Вуали.

– Ты тоже член этого общества? – спрашиваю я Лару, откладывая листок.

– Пока нет, – в голосе Лары слышится досада. – У них строгие возрастные ограничения. Но я уже обратилась с ходатайством сделать для меня исключение, особые обстоятельства.

– Кто бы сомневался, – бухтит Джейкоб.

Я приоткрываю коробку, и он тут же начинает чихать.

– Ах да! – спохватывается Лара. – Забыла предупредить. Шалфей с солью действуют на всех духов.

– Ничего ты – апчхи! – не забыла – апчхи! – это ты – апчхи! – специально.

Я захлопываю коробку.

Джейкоб чихает еще пару раз.

– Спасибо, Лара.

– Да уж, – ворчит Джейкоб, высовываясь в открытое окно. – Спасибочки.

* * *

Ночью я тихонько подкладываю папе в карман пиджака и маме в сумочку по пакетику шалфея с солью. Остается надеяться, что это отпугнет полтергейста.

По крайней мере, от родителей.

На Джейкоба-то эта смесь действует.

Обычно он всегда исчезает на ночь, только когда я ложусь, но сегодня его не видно и не слышно с самого ужина. Он сказал, что будет дежурить у отеля, охранять нас от Тома. Но я подозреваю, что Джейкобу хочется попугать постояльцев. А может, решил держаться подальше от трав, которые я разложила на подоконнике и под дверью (потому что мысль о Тома, прокрадывающемся сюда ночью, просто невыносима).

Даже несмотря на пакетики трав, заснуть я не могу.

Наконец, не выдержав, я встаю и открываю окно. На улице прохладно, дует свежий ветер, Вуаль что-то нашептывает мне на ухо. Я вытаскиваю из-за ворота цепочку с медальоном, и зеркальце качается передо мной, мое отражение появляется и исчезает, появляется и исчезает.

Зеркало показывает то, что мы знаем.

Я думаю о Джейкобе, вспоминаю, как он стоял сегодня над разбитым зеркалом, а потом вырвался, освободился из плена своего отражения.

Полтергейст – то, что получается, когда дух что-то забывает.

Я закрываю глаза, облокотившись на оконную решетку.

Джейкобу, должно быть, просто повезло. Наверное, он туда не смотрел.

Он не забывает, твержу я себе.

Он не забывает.

Голова наливается тяжестью и клонится вниз.

Он не…

Где-то на соседней улице срабатывает сигнализация в машине. Я вздрагиваю, просыпаюсь с отчаянно бьющимся сердцем, и тут начинает завывать еще одна сигнализация, еще и еще, как будто кто-то бежит мимо машин, и стучит по ним.

– Тома Ален Лоран…

Я повторяю в темноте это имя, надеясь, что оно может призвать дух, но ничего не происходит. Тогда я высовываюсь из окна, почти уверенная, что увижу внизу на улице мальчика. Но улица пуста.

И все же.

Пронизывающий холод, я дрожу, как в ознобе.

Я слышу тихий шепот:

– Un… deux… trois…

Не знаю, что заставляет меня нашарить камеру – может, интуиция или мелькнувшее воспоминание о том, как однажды я сумела с ее помощью заглянуть сквозь Вуаль – но, когда я подношу к глазу видоискатель и регулирую четкость, ночь и улица начинают меняться.

– …quatre… cinque… six…

А вот и он.

Тома Ален Лоран стоит на улице, задрав голову к открытому окну, очертания его тела дрожат и расплываются, глаза ярко и неестественно светятся красным. Их взгляд останавливается на мне. Я снимаю, без вспышки. Торопливо перевожу кадр. Снимаю еще раз. Как будто боюсь, что в перерыве между снимками он может исчезнуть.

Он перестает считать и машет мне рукой, как будто приглашая выйти поиграть.

Лукаво мне улыбается. Но я качаю головой, и его лицо вытягивается, а улыбка сменяется злобной гримасой. Это происходит так неожиданно, что я отвожу глаза и убираю фотоаппарат. Без него улица снова кажется пустой.

Когда, набравшись храбрости, я снова подношу камеру к глазам, Тома уже исчез.

Глава шестнадцатая

Пол дрожит, стены трясутся, как будто весь отель лихорадит.

Я сижу на полу за колонной, уворачиваясь от летающих по вестибюлю обломков.

– Джейкоб, Джейкоб, послушай меня! – я пытаюсь перекричать стук картин по стенам и звон бьющегося стекла.

Он съежился на мраморном полу, вокруг него неистово клубятся потоки воздуха.

– Останови! – умоляет он. На его одежде начинает проступать вода, капает на пол. Волосы прилипли к бледному, пепельно-серому лицу.

– Кэссиди! – командует стоящая у стойки Лара. – Ты обязана его отослать.

Нет. Я все еще могу спасти его.

Сжимая камеру, я делаю глубокий вдох и выбегаю из своего убежища, на ходу наводя на Джейкоба объектив. Я нажимаю на кнопку затвора, ожидая, что вспышка приведет его в чувство. Но затвор заедает, и я не успеваю повторить попытку, как мощным порывом ветра камеру вырывает у меня из рук. Она с грохотом разбивается о стену. Нет, нет, нет!

Вихрем меня отбрасывает назад. Мне с трудом удается удержаться на ногах.

– Джейкоб! – кричу я. Потолок крошится и раскалывается, осыпая нас белой штукатуркой.

Все вокруг нас ходит ходуном, отель вот-вот развалится.

– Останови, – просит Джейкоб и поднимает, наконец, голову. – Останови меня.

Он смотрит на меня, и глаза его горят. Они больше не голубые, а красные.

* * *

Я подскакиваю в постели, сердце едва не выпрыгивает из груди.

Утренний свет пробивается сквозь занавески и сквозь Джейкоба, который по-турецки сидит в ногах моей кровати.

– Видела бы ты сейчас свою прическу, Кэсс, – и он запускает пальцы себе в волосы, так что они становятся торчком.

– Ты что, сидел тут и смотрел, как я сплю? – говорю я. – Это мега-мерзко.

Джейкоб спрыгивает на пол, оставив на одеяле едва заметную вмятину.

– Не смотрел я, как ты спишь. Я пытался тебя разбудить, – он показывает на лежащий на тумбочке мобильник. – Телефон разрывался. Лара тебе обзвонилась! – Он тычет в телефон, его палец проходит сквозь экран. – Уж поверь, если бы я мог ей ответить, я бы так и сделал.

Я тянусь к телефону и начинаю просматривать сообщения.

Лара: Я кое-что нашла. Точнее, кое-кого.

Лара: Позвони мне.

Лара: Это важно.

– Ну кто еще пишет смс по всем правилам пунктуации? – фыркает Джейкоб.

– Угу, – вяло соглашаюсь я, еще не опомнившись от ночного кошмара.

– Ты как? – он сверлит меня взглядом. – Вид… так себе.

– Все в порядке, – быстро отвечаю я, а у самой внутри что-то ёкает. Второе правило дружбы: не врать.

Я набираю номер Лары.

– Наконец-то, – отвечает она.

– Ты вообще спишь когда-нибудь? – спрашиваю я и сонно тру глаза.

– Я получаю необходимые семь или восемь часов сна, – говорит Лара, – хотя, признаюсь, лучше всего я себя чувствую, когда сплю семь часов.

– Кэсс! – зовет мама, стуча в дверь, хоть она и приоткрыта. – Мы идем вниз завтракать. Готова?

Я прикрываю рукой телефон и кричу в ответ:

– Я вас там найду! Мне нужно еще несколько минут.

– Смотри, не ляг снова спать! – предупреждает папа.

– Не собираюсь.

Прошлой ночью я увидела Тома и потом долго не могла заснуть. А когда мне наконец это удалось, увидела кошмар.

– Какой кошмар? – это Джейкоб копается в моих мыслях.

Я мотаю головой, торопясь загнать остатки ужасного сна в глубину сознания.

– А ты, оказывается, видела того гадкого мальчишку? – не отстает он.

– Прием, – вклинивается в разговор Лара. – Земля вызывает Кэссиди.

– Извини, – я подношу трубку к уху. – Что ты хотела сказать?

– Только то, что у меня есть для тебя зацепка. Пожалуйста, всегда рада услужить.

– Скажешь это после того, как я поблагодарю. Что за зацепка?

– О Тома Алене Лоране нет никакой информации, кроме того, что ты уже и так знаешь – и это плохая новость.

– То есть, мы в тупике, – мрачно заключает Джейкоб.

– Да, – говорит Лара, – но это не удивительно. Он все же умер за сто лет до изобретения Интернета. Но кое-что я все-таки нашла. Имя старшего брата Тома – Ришар.

Сердце подскакивает у меня в груди.

– Он еще жив?

– Не смеши, – отвечает Лара. – Но он жил в Париже. Между прочим, французские фамилии не так разнообразны, как, скажем, американские, – Лоранов здесь тысячи, – но к счастью у родителей Тома и Ришара были очень необычные prénoms – то есть, имена…

– Нельзя ли покороче? – нетерпеливо перебиваю я.

– Как угодно, – голос Лары звучит обиженно. – Я их нашла. Твоих Лоранов. Ришар умер тридцать лет назад, в почтенном возрасте – ему было восемьдесят девять лет. Но его внучка Сильвен до сих пор живет в городе. Сейчас пришлю тебе ее адрес. Может быть, она знает эту историю. А может быть, у нее даже найдется что-нибудь, что поможет пробудить воспоминания Тома.

– Лара, ты потрясающая! – искренне восхищаюсь я.

– Знаю. Но вообще-то это было нетрудно. Ты удивишься, как много можно узнать, если знаешь, как искать. В моей школе обучают действенным методам исследования.

– Интересно, есть хоть что-нибудь, чему не учат в твоей школе?

– Нас определенно не учат тому, как охотиться за полтергейстом.

Джейкоб делает вид, что ахает от изумления.

– Лара Чаудхари, да ты, кажется, пошутила?

Я почти вижу, как Лара улыбается.

– Короче, – говорит она. – Удачи. И будь осторожна.

– А вот это можно было бы и не повторять каждый раз.

– Наверное, – отвечает она. – И все же.

Мы заканчиваем разговор. На экране появляется сообщение от Лары: адрес мадам Сильвен Лоран, одиннадцатый округ.

Итак, у меня есть зацепка.

Осталось убедить родителей позволить мне пойти по следу.

* * *

Я затеваю разговор об этом сразу за завтраком, и вдруг оказывается, что все проще, чем я ожидала.

Папа в восторге, когда я рассказываю о прорыве в исследовании. Его явно радует, что дочка идет по его стопам. Зато мама вдруг проявляет бдительность, хотя это на нее не похоже.

– Откуда этот внезапный интерес?

Я пристально рассматриваю лежащий передо мной круассан.

– Ну, – начинаю я, – вы, конечно просили меня фотографировать только для шоу, но я задумалась и о тех, чьи истории не вошли в программу. Мне захотелось узнать о них больше, и этот мальчик, Тома, чем-то меня зацепил. Я не могу отделаться от чувства, что могу узнать о нем гораздо больше.

Я умолкаю. Надеюсь, у меня получилось более естественно, чем когда я репетировала перед зеркалом. Много-много раз.

– Все это очень интересно, Кэсс, – говорит мама, – и просто чудесно, что ты решила копнуть глубже. Но у нас здесь очень плотное расписание. Сегодня последний день съемок, и…

– Я могу ее отвезти.

Это говорит Полин, ну кто бы мог подумать!

– Мы не можем просить вас об этом, – начинает папа, но Полин отметает возражения решительным взмахом руки.

– Мне совсем не трудно, – говорит она. – А на съемках прекрасно справятся Аннет и Антон. Они знают город не хуже, чем я. Кроме того, Кэссиди проявила столько терпения, и это дело, очевидно, для нее много значит.

Полин смотрит на меня, подняв брови, ожидая, что я подтвержу ее слова.

– Да, много! – подтверждаю я.

Мама и папа переглядываются и… соглашаются, строго наказав мне, чтобы я не докучала Лоранам, если они не захотят общаться, и потом сразу вернулась в отель.

– Но вы пропустите историю Мясника с улицы Мармузе, – вздыхает мама.

– Даже не вздумай спрашивать, кто он такой, – предостерегает Джейкоб.

Я вешаю на плечо чехол с фотоаппаратом, обнимаюсь с родителями, заодно проверив, не выбросил ли папа из кармана пакетик с шалфеем и солью.

И мы трогаемся в путь.

* * *

– Интересно, а почему ты предложила пойти со мной? – спрашиваю я Полин по дороге к метро.

– Ты ребенок, – отвечает она, – а Париж очень большой. Одной тут небезопасно.

Я хотела указать на то, что я не ребенок и не одна, что я уже ходила по Парижу и вела расследование. Но вообще-то, это едва не кончилось плохо, когда на меня упало зеркало, так что в чем-то Полин права. Кроме того, теперь у меня есть переводчик.

Я смущенно раскачиваюсь с носка на пятку.

– Скажи, а твое предложение никак не связано с тем, что родители сегодня собираются снимать про какого-то мясника, а?

– Вовсе нет! – отвечает Полин, но как-то чересчур поспешно.

– Ты же не могла испугаться? – спрашиваю я. – В смысле, ты во все это не веришь.

– Вот именно.

Поезд, что-то тихо бормоча, едет под Парижем. В нем тепло и многолюдно. Люди самые разные – одни в костюмах, другие в одежде для бега, здесь и туфли на каблуках и пляжные шлепанцы. Большинство уткнулись в свои смартфоны, но кое-кто читает бумажные книги и газеты или просто смотрит в пространство.

Набирая скорость, поезд слегка покачивается.

Джейкоб смотрит в темное окно, и это довольно жутко, его отражение – просто какие-то пятна и полосы. Изображение неясное, оно растворяется в темноте. Я вспоминаю свой кошмар, а потом изо всех сил стараюсь не думать о нем. Пытаюсь сосредоточиться на Тома Лоране.

На том, что я не видела его с прошлой ночи.

Почему-то это не особенно меня утешает.

Я рассеянно вожу пальцем по камере, и Полин кивает на нее.

– Какая интересная модель.

Если бы ты только знала, думаю я, гладя видавший виды металлический корпус.

– Старая и капризная, но мне нравится.

– Мой отец фотограф, – говорит Полин. – Он ремонтирует старые камеры. И говорит, что они видят лучше, чем новые.

Я улыбаюсь.

– Да, это правда.

– Если хочешь, – предлагает она, – отец может проявить твою пленку.

Я поднимаю на нее глаза и опять улыбаюсь.

– Серьезно? Было бы здорово.

И я проверяю, сколько осталось кадров.

– Мне здесь очень не хватает фотолаборатории. А дома у меня своя темная комната, – признаюсь я. Это всего-навсего встроенный шкаф, зато он мой и больше ничей.

Джейкоб прочищает горло.

Ну да, не мой, а наш.

– Возможно, – говорит Полин, – ты могла бы даже…

Но я не слышу окончания фразы.

Мне в лицо бьет холодный ветер, а слова Полин заглушает дикий скрежет металла о рельсы.

Поезд визжит, как будто кто-то слишком сильно ударил по тормозам, и я чуть не падаю, теряя равновесие. В последний момент я успеваю ухватиться за металлический поручень. Поезд снова дергается и останавливается.

Все, приехали, успеваю подумать я перед тем, как в вагоне гаснет свет.

Часть четвертая

Хаос

Глава семнадцатая

Вокруг темно, но откуда-то из конца туннеля в окна просачивается бледный свет, обрисовывая силуэты пассажиров.

Сначала все замерли, но теперь начинают переговариваться и осматриваться, больше с раздражением, чем со страхом. Рука Полин взлетает к ее шее, она сжимает амулет, и даже в полумраке я вижу, что она шевелит губами.

Джейкоб придвигается ближе и оглядывает меня, все ли в порядке.

В темноте он кажется почти обычным мальчишкой в переполненном вагоне.

– Тома? – спрашивает он, и я киваю. Мне удается поднести к глазу камеру, и я осматриваюсь, пытаясь обнаружить мальчика среди пассажиров, но не нахожу его.

– А может, это не он? – продолжает Джейкоб, но его голос звучит неуверенно. – В смысле, ведь бывает, что поезда и просто так останавливаются? Поломка какая-нибудь, что-нибудь с током на контактном рельсе… я правда не знаю, что это такое, но слышал, как люди говорили…

– Ага, конечно, – говорю я, опуская фотоаппарат. – А еще бывает, что с грузовиков падают зеркала. Сплошь и рядом…

Я делаю шаг вперед, но тут же останавливаюсь. Мне нужно быть здесь, на этом самом месте, держаться за реальную сторону жизни.

– Согласен на сто процентов, – говорит Джейкоб. – Не связывайся с полтергейстом.

В конце концов, я ничего не могу сделать, пока не узнаю его историю, и не узнаю достаточно, чтобы разбудить его память.

– Не связывайся с ним, – твердит Джейкоб.

Но тут, снова взглянув в видоискатель, я кое-что вижу – пятнышко красного света за дальним окном, такое слабое, что больше его никому не видно. А я точно знаю, это он!

– Не связывайся, – предостерегает Джейкоб, когда я нащупываю Вуаль.

На этот раз я знаю имя. Полное имя. Прошлой ночью этого хватило, чтобы вызвать его на улицу. Что если сейчас этого хватит, чтобы поймать его? Чтобы заставить все вспомнить?

Полин стоит, отвернувшись от нас, она рассматривает вагон, и я шагаю в темноту.

Вода в легких, а потом…

Вуаль.

Я ожидала, что увижу пустое серое пространство, промежуток между теми местами, где кто-то из призраков встретил свою смерть.

Поэтому, когда ноги возвращаются на стальной вагонный пол, от неожиданности я пугаюсь.

Вагон опустел, люди исчезли, но поезд здесь, его очертания ясны и четки – так бывает только, если это часть чьих-то воспоминаний. Часть памяти призрака.

Рядом со мной возникает Джейкоб.

– Что в словах «не связывайся» ты не поняла? – начинает он, но умолкает, когда вокруг нас начинают мелькать и вспыхивать огоньки, освещая пустые сиденья. Голый пол. Никаких признаков мальчика в старомодной одежде. Ни темных кудряшек, ни светящихся красных глаз. Но я знаю, он здесь.

– Тома! – зову я. Разносится эхо: Тома… Тома… Тома… – Тома Ален Лоран!

Дойдя до конца вагона, я отодвигаю металлический запор. Дверь распахивается, и я прохожу в следующий вагон, уверенная, что и там пусто.

Это не так.

Но здесь не Тома. Посередине вагона к нам спиной стоит, шатаясь, высокий мужчина. Что-то темное капает на пол, под ногами у него красные пятна. Он что-то бормочет, не по-французски, а по-английски.

– Кто это сделал? – хрипит он, поворачиваясь к нам. – Кто это сделал?

Теперь, когда он стоит к нам лицом, я вижу нож, воткнутый в его живот. Человек сжимает рукоять, словно не хочет, чтобы нож выпал. Его лоб испачкан кровью.

– Кто?.. Кто это сделал? – повторяет он, делая нетвердый шаг в нашу сторону. – Это вы?

Джейкоб тянет меня назад и захлопывает перед призраком дверь.

– Уф, ну теперь кошмары мне обеспечены, – выдыхает он. – Это, конечно, прикольно, но…

– Un… deux… trois… – звенит веселый голосок. Знакомый голосок. Это Тома.

Голос звучит где-то впереди. Оттуда же разливается зловещее красное свечение.

Я спрыгиваю на рельсы и, щурясь, всматриваюсь в вереницу вагонов.

– Тома Ален Лоран! – кричу я. – Выходи, не прячься!

Красный огонек пляшет по стенам туннеля, я слышу топот детских ножек, приглушенное хихиканье. Сжимая подвеску в руке, крадусь вдоль вагона.

Но он не показывается.

Наверное, Лара все-таки права: одного имени недостаточно.

– Тома, ну пожалуйста, – зову я, а потом вспоминаю единственное, что знаю по-французски. – S’il vous plaît![7]

Алый огонек вспыхивает ярче, освещая рельсы, и я вижу впереди перед составом пару красных глаз. Я взмахиваю рукой так же, как вчера ночью сам Тома, приглашая поиграть.

Тома улыбается.

А потом прижимает ладошки к стенке вагона. Из-под его пальцев вырываются багровые лучи, а мальчик звонко смеется и исчезает.

– Нет, – я хочу броситься за ним, но Джейкоб хватает меня за локоть.

– Кэсс.

– Что? – я пытаюсь вырвать руку.

– Поезд.

И я не сразу понимаю, о чем это он, а потом вдруг слышу.

Слабый отдаленный стон. Но стонет не человек.

Это металл.

И звук доносится с другой стороны Вуали. Это заработали моторы. Поезд вот-вот тронется.

Я бросаюсь к призрачному поезду, а он начинает ползти вперед. Джейкоб успевает на секунду раньше меня, вспрыгивает и протягивает мне руку – как хорошо, что здесь я могу за нее схватиться.

Джейкоб втягивает меня в вагон, когда состав уже начинает набирать ход, Я влетаю в дверь, одновременно проскакиваю сквозь Вуаль и оказываюсь в реальном мире, где снова ярко горят электрические огни.

Полин недовольно хмурится, увидев меня в толпе, и я поскорее пробираюсь к ней.

– Вот и ты, – и она сжимает мое плечо.

Глаза у нее круглые, лицо бледное, и она не выпускает амулет из руки. В первый раз я вижу ее такой растерянной и потерявшей самообладание. Оказывается, под ее невозмутимой маской кое-что скрывается: страх.

Полин очень напугана.

– А ты, кажется, не такой уж скептик? – спрашиваю я.

Выпустив мое плечо, девушка глубоко вздыхает.

– Не понимаю, о чем ты.

Я изображаю проницательный прищур.

– Ты не просто суеверная. Ты веришь.

– Еще чего! Разумеется, нет, – ощетинивается Полин.

Но ее нет произнесено слишком быстро и энергично.

– Ты что, стыдишься этого? – спрашиваю я. – Но ты же сейчас работаешь с теми, у кого даже работа такая: верить в призраков.

– Ничего я не стыжусь, – она высокомерно задирает подбородок. – Я просто не хочу верить в призраков.

– Но ведь веришь.

Полин вздыхает. Колеблется.

– Как ты сказала тогда?.. Легко не верить в призраков, пока их не видишь, а когда увидишь, трудно уже не верить.

Поезд подъезжает к станции.

– Я… что-то такое видела раз или два. То, что я не могу объяснить. – Полин встряхивает головой, двери открываются. – Mon dieu, что я такое говорю, это глупо.

Я пожимаю плечами.

– Только не для меня.

Она улыбается плотно сжатыми губами и тянет меня за собой на платформу.

Здесь людно, даже больше обычного. Люди, ворча и ругаясь, толпятся у электронных табло, показывающих разные линии метро, на которых загораются красные лампочки-предупреждения. Сначала одна, потом две, четыре.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Такое впечатление, что проблемы не только у нас, – отвечает Полин.

– Это невозможно, Тома не под силу устроить такое, – говорит Джейкоб. Он смотрит на меня, и видно, что ему немного не по себе. – Правда?

Я очень хочу ему верить. Но не могу. Горят сигналы опасности, ярко-красные огоньки, а я невольно вижу только глаза полтергейста и алое свечение, которое распространяется вокруг него.

Вначале озорство, потом угроза, потом смертельная опасность и хаос.

Чем дольше он здесь, тем сильнее становится.

Мы должны спешить.

Я протягиваю Полин адрес Сильвен Лоран.

– Показывай дорогу.

* * *

– Скажи, Кэссиди, – спрашивает на ходу Полин. – Чем тебя так заинтересовала эта семья?

– Мама говорит, что я уже родилась такой любопытной.

Она поднимает брови.

– И все? Нет никаких других причин, почему ты хочешь увидеться с Лоранами?

Я замедляю шаг.

– Ты уверена, что хочешь знать?

Полин, похоже, серьезно обдумывает мой вопрос.

– Н-нет, пожалуй, не хочу, – говорит она, вздыхая. – Но, думаю, тебе все равно придется рассказать.

И я рассказываю ей о привидениях и полтергейстах, о том, как я нечаянно разбудила одного из них, и теперь он преследует меня и всячески досаждает.

Полин растерянно моргает, рука не выпускает амулет на шее.

– А Лораны?..

– Они – родственники полтергейста, – объясняю я. – Я надеюсь узнать, что тогда случилось с Тома. Это поможет мне отослать его.

Полин хочет что-то сказать, но ее слова заглушает вой сирены, мимо нас по улице проносится «скорая». Дождавшись, пока машина отъедет, она начинает сначала.

– А почему ты решила, что именно ты должна разбираться с этим духом?

– Отличный вопрос! – ликует Джейкоб, но я пропускаю его слова мимо ушей.

– Наверное, потому что я могу. Примерно год назад я чуть не умерла и с тех пор могу проходить за Вуаль, которая отделяет наш мир от мира привидений. А моя подруга Лара говорит, что это нужно делать – чтобы вроде как заплатить долг.

– Мне кажется, это слишком серьезная задача для девочки.

– Ну, я же не одна этим занимаюсь, – говорю я. – У меня есть Джейкоб.

Полин вздергивает тонкую бровь.

– Джейкоб?

– Это мой лучший друг, – говорю я и добавляю: – Он призрак.

На этот раз вверх взлетают обе брови.

– Понимаю.

И, несмотря на все, что она только что говорила, я понимаю: она не верит. Не верит мне.

Когда я говорю ей об этом, Полин только вздыхает.

– Я верю, что ты веришь.

Я яростно мотаю готовой.

– Ну почему, когда дети во что-то верят, взрослые считают это только их фантазиями, а когда верят взрослые, люди соглашаются, что это правда?

– Не думаю, что кто-то согласится, что это правда.

– Но ты же говорила, что сама что-то видела. Говорила, что веришь.

Полин качает головой.

– Вера – это не одеяло, Кэссиди. Им нельзя накрыть все на свете. Прости, но есть большая разница между верой в сверхъестественное в широком смысле и верой в то, что двенадцатилетняя девочка гоняется по Парижу за призраком в сопровождении мертвого обожателя.

– Что-что? Я не ослышался? – Джейкоб возмущен. – Она обозвала меня обожателем?

Не успеваю я объяснить, что Джейкоб скорее мой партнер и сообщник, как Полин останавливается и показывает на лимонно-желтый дом с белой отделкой и цветами на подоконниках.

– Мы пришли.

Это старый жилой дом. Если верить списку фамилий, мадам Лоран живет в квартире 3«А». Из дома выходит какой-то человек, и я успеваю удержать дверь ногой, не дать ей захлопнуться. Мы с Полин проскальзываем в подъезд.

Мы поднимаемся, но тут у меня окончательно сдают нервы.

То, что я делаю, нелепо. Это глупость, безумие.

– Согласен, – кивает Джейкоб.

Есть надежда, что Лару не подвело чутье исследователя, и что я в правильном месте.

Это ведь единственная зацепка, которая у меня пока есть.

Увидев табличку «3“А”», я долго стою перед деревянной дверью, не решаясь постучать, но все же поднимаю руку.

Через несколько секунд дверь открывает девочка.

Она, наверное, на год или два младше меня, в золотистых кроссовках, джинсах и бело-розовом свитере. Кожа у нее светлая, собранные в хвостик русые волосы блестят. (Просто не представляю, как люди добиваются такого – у меня самой волосы вечно растрепаны.) В углу рта торчит белая палочка от леденца.

– Bonjour! – здоровается она, постукивая пальцем по подбородку.

Я смотрю на Полин, но она стоит безучастно и молча, так что я снова поворачиваюсь к девочке.

– Привет! – отвечаю я по-английски. – Э-э-э, parlez-vous anglais?[8] – спрашиваю я по-французски, выскребая из памяти все свои познания и ужасно коверкая слова.

Девочка изучающе смотрит на меня, потом кивает.

– Да, – говорит она с гордостью. – Я хожу в международную школу, и нас там заставляют учить английский. Это очень… неуклюжий язык, n’est-ce pas?[9]

– Конечно, – охотно соглашаюсь я, радуясь уже тому, что она говорит со мной. – Ты Сильвен Лоран?

Девочка даже пятится назад.

– Mais non[10], – она фыркает. – Я Адель. Сильвен – моя мама! – И она зовет, обернувшись в глубь квартиры. – Maman! – а потом исчезает, не попрощавшись.

Почти тут же к нам выходит женщина, вытирая руки кухонным полотенцем. Они с Адель очень похожи, даже голову она наклоняет точно так же, русые волосы рассыпались по плечам.

– Oui?[11] – обращается она к Полин.

Но та качает головой.

– C’est pas moi[12], – говорит она, кивая на меня. И я понимаю, что помощи ждать неоткуда. Сильвен Лоран переводит на меня встревоженный взгляд.

– Здравствуйте, мадам Лоран, – здороваюсь я, пытаясь подражать маминой улыбке и папиной уверенности. – Я делаю проект по истории двоюродного брата вашего дедушки, Тома Лорана.

Сильвен хмурится сильнее.

– Какая история, какой проект?

– Ну, – я совсем смущаюсь, – э-э-э, исследовательский проект…

– Очень складно, – комментирует Джейкоб.

– Откуда вы узнали о Тома? – требовательно спрашивает Сильвен. Я радуюсь, что она понимает, о ком идет речь, но радость тут же исчезает, поскольку неодобрительное выражение лица мадам Лоран становится откровенно враждебным.

– А, ну… – Эх, ну почему я не старше! Была бы я хоть немного выше ростом… – В общем, мои родители – телеведущие, сейчас они снимают выпуск о привидениях Парижа. Мы были в катакомбах, и я услышала…

Мадам Лоран перебивает меня.

– То, что случилось с Тома, произошло много лет назад, – говорит она ледяным тоном. – И говорить об этом не следует.

Я умоляюще смотрю на Полин, надеясь, что она придет на помощь, но моя провожатая только пожимает плечами.

В прихожую снова выбегает Адель, и с любопытством выглядывает из-за маминой спины.

– Пожалуйста, мадам Лоран, – я делаю еще одну попытку. – Я только хочу помочь…

Не слушая меня, Сильвен переключает внимание на Полин. Они обмениваются несколькими быстрыми фразами по-французски, а потом наша парижская помощница кладет руку мне на плечо.

– Пойдем, Кэссиди, – говорит Полин. – Мы возвращаемся к твоим родителям.

– Но мне нужно узнать…

– Non, – краснея, обрывает меня мадам Лоран. – Не нужно. Прошлое – это прошлое. Это история. И это – private.

С этими словами она захлопывает дверь у меня перед носом.

Глава восемнадцатая

Я в полном отчаянии сажусь на пол прямо на лестничной площадке.

Шаг вперед, два назад, и ни одного, чтобы приблизиться к Тома.

– Ты попыталась, – утешает Полин. – Не вышло. Такое случается. – Она достает из кармана листок бумаги. Это расписание съемок. – Твои родители сейчас должны быть на мосту Мари. Мы присоединимся к ним…

– Ты знала, что она не станет со мной разговаривать.

Полин снова пожимает плечами.

– Я предполагала. Французы довольно скрытные.

– Но ты ничего не сказала! – кричу я, выходя из себя. – Только смотрела и молчала. Почему ты меня не предупредила?

Полин округляет глаза.

– Тебя бы это остановило?

Я открываю рот, чтобы возразить, и снова закрываю.

– Так я и думала.

Мне хочется плакать. Хочется сказать, что я должна добиться успеха. Что Тома становится сильнее, и мне обязательно нужно узнать его историю, напомнить ему, кто он и как умер, – тогда зеркало сработает, и я смогу отослать Тома из этого мира, пока никто не пострадал… или даже хуже.

Вместо этого я закрываю лицо руками и пытаюсь успокоиться, а потом бреду за Полин вниз по лестнице, на улицу, на солнце.

До моста мы идем молча, тишину нарушают только звуки сирен – мимо спешат машины «скорой помощи». Это не Тома, уговариваю я себя. И очень надеюсь, что это действительно так.

– С другой стороны, – замечает Джейкоб, – если это все-таки Тома, значит, он отстал от тебя.

Но мне от этого не становится лучше.

Джейкоб оглядывается и хмурит лоб.

Что еще? – спрашиваю я мысленно.

Он колеблется, но потом машет рукой.

– Да нет, ничего.

Впереди показалась Сена, на мосту я вижу родителей. Они стоят, облокотившись о каменный парапет, и ждут, когда Антон и Аннет подготовят видеокамеры к съемке.

Мостов в Париже много, они пересекают реку, тянутся от берегов к двум островам, плывущим, словно корабли, посередине реки. Этот мост ничем особенным не выделяется – он из того же светлого камня, что и большая часть города, – но стоит подойти к нему, как Вуаль начинает биться, пульсировать и буквально обматывается вокруг меня. Джейкоб косится на меня с беспокойством, но мне удается справиться с Вуалью и удержаться на ногах.

Когда мы с Полин подходим, съемка уже началась.

– Париж богат историями о привидениях, – говорит мама. – Среди них есть и страшные, и таинственные. Некоторые повергают в трепет, другие просто печальны. Не мало и трагичных, как, например, история привидения на мосту Мари.

Джейкоб снова оглядывается. Наверное, он просто следит, чтобы не упустить Тома.

– В годы Второй мировой войны, – поясняет папа, – Участники Сопротивления через своих агентов добывали информацию и выведывали секреты нацистов.

– Эй, Кэсс, – зовет Джейкоб, но я хочу послушать и шикаю на него.

– Рассказывают, что жена одного из борцов Сопротивления стала таким агентом, причем не совсем обычным. Она начала встречаться с немецким солдатом, и передавала добытые сведения мужу. Жена и муж встречались здесь, на мосту Мари, в полночь…

– Кэсс, – снова шепчет Джейкоб.

– Ну что? – шиплю я в ответ.

– За нами кто-то следит.

Что?

Я смотрю туда же, куда и он, уже собираюсь приникнуть глазом к видоискателю и увидеть Тома. Но вижу девчонку с высоко завязанным хвостиком и в золотых кроссовках, на которых играет солнце.

Адель.

К ее чести, она не пробует спрятаться или удрать. И даже не делает вид, что рассматривает что-то или кого-то другого. Она просто идет к мосту – руки скрещены на груди, голова наклонена, во рту белая палочка от леденца.

– Как-то в морозную зимнюю ночь, – продолжает мама, – женщина пришла на мост, а ее муж не появился. Он так и не пришел, и она замерзла насмерть вот здесь, и добытые секреты навек застыли на ее языке…

Я подхожу к Адель.

Она на целую голову ниже, но смело смотрит на меня, не отводит взгляд.

– Давно ты за мной идешь? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Сразу, как ты от нас вышла.

– Зачем?

– Я слышала, что ты говорила моей матери, – глаза у нее делаются узкими, как щелки. – Почему на самом деле тебя интересует история Тома Лорана?

– Я же уже сказала твоей матери – я изучаю его историю.

– Зачем?

– Для школы, – вру я.

– Сейчас лето.

– Ладно, – сдаюсь я. – Мне просто интересно.

– Почему?

– Я любопытная.

– Почему?

Я устало вздыхаю.

– Потому что я охотник за призраками, а Тома Лоран призрак. Он полтергейст – дух, который отличается особой силой. Я нечаянно разбудила его, и теперь он буйствует и создает массу проблем. Я должна отослать его на другую сторону, но не могу этого сделать, пока не узнаю кто он, кем был… Все дело в том, что сам он ничего не помнит.

Джейкоб стонет, схватившись руками за голову, но Адель просто смотрит на меня. Кажется, из-за языкового барьера она не поняла и половины.

После долгой паузы она кивает:

– Окей.

– Окей?!

– Я тебе верю.

На плече у нее висит рюкзачок. Она снимает его, расстегивает молнию и достает десяток картонных карточек с обтрепанными краями.

– Смотри, что я принесла, – она протягивает мне карточки.

Это фотографии, черно-белые, пожелтевшие и выцветшие от времени.

На одной из них мальчик. Я сразу его узнаю – это Тома.

Круглолицый, с буйными кудряшками, он улыбается. Улыбка не злая, а открытая и веселая. У меня начинает щипать в носу, когда я вижу этого мальчика – не призрачного, а живого, с веселыми, яркими глазами.

Реального.

Я беру фотографии, перебираю стопку. На следующей Тома не один. Рядом с ним мальчик старше на несколько лет – стоит, положив руку на голову Тома. Это, наверное…

– Это Ришар, – говорит Адель. – Старший брат Тома. Мой прадедушка.

Третье фото – семейный портрет. Два мальчика в центре, слева и справа – родители, все напряженно выпрямили спины. На последнем снимке старший мальчик, Ришар, один на фоне какого-то парижского дома. Глаза у него немного грустные. Я узнаю дверь, полукруглые окна. Я только что там была. Это тот самый дом, где до сих пор живет семья Лоран.

– Эти фотографии тебе помогут? – спрашивает Адель.

Я киваю.

– Спасибо!

Это не рассказ о Тома, но уже кое-что. В конце концов, фотографии – это воспоминания, отпечатанные на бумаге. Надеюсь, они смогу оживить память Тома. Но для этого придется снова его найти.

– Кэсс! – зовет мама. Они с папой идут к нам, операторы следом.

Джейкоб, недовольно пыхтя, отходит в сторонку – уж очень ему не нравится смесь шалфея и соли, которую я распихала по карманам и сумкам.

– Мы закончили. Ну, как твое приключение? И кто эта очаровательная девочка?

– Адель Лоран, – представляется она, опережая меня. – Я помогаю Кэссиди с ее… – Я уже хочу протянуть руку, чтобы закрыть ей рот, но Адель договаривает: – …исследовательским проектом.

У Полин изумленно округляются глаза, а вот мама в восторге:

– Как это мило!

– Просто замечательно, – подхватывает папа.

– Ага, Адель мне очень помогла, – киваю я.

Я собираюсь сказать, что провожу девочку домой (отличная возможность удрать и еще расспросить ее о Тома), но Адель спрашивает:

– Вы снимаете кино про призраков, n’est ce pas?

– Да, верно, – отвечает папа. – И как раз собираемся перебираться на следующее место. Видимо, оно будет последним.

Адель сияет. И, не успеваю я и слово вставить, как ни в чем не бывало заявляет:

– Кэссиди сказала, что я могу пойти с вами.

Не говорила я ничего подобного!

– Конечно, – весело соглашается мама. – А твои родители не будут против?

Адель пожимает плечами.

– Маме все равно, куда я иду, если я обещаю вести себя осторожно.

Вот повезло, думаю я.

– Ну, – папа указывает на остров, где на фоне неба возвышается огромный собор. – Нам остались только съемки в Нотр-Дам.

– C’est cool![13] – восклицает Адель.

Как только родители уходят вперед, я поворачиваюсь к Адель.

– Когда это я говорила, что ты можешь пойти?

Она спокойно пожимает плечами.

– Да ладно, но сейчас лето. Делать нечего, дома скучно. А это куда интереснее, чем смотреть телек. И вообще, ты мне должна. Я же тебе помогла.

– Ну да, – киваю я. – Слушай, спасибо, конечно, за фото, но это небезопасно, а тебе пора домой.

– Я могу еще больше тебе помочь, – упрямится она. – Я говорю по-французски и могу пролезть в узкие щели…

– Адель…

– И вообще, это мой родственник, а не твой.

– Девочки! – зовет мама. – Вы идете?

Адель улыбается и вприпрыжку бежит догонять.

Вот как-то так. Я совершенно неожиданно обзавелась тенью.

Глава девятнадцатая

Мы петляем по улицам, а впереди маячат две башни собора Парижской Богоматери.

На ходу я снова просматриваю старые фотографии, пытаясь найти какие-то зацепки. Вот та, на которой оба брата вместе. Оба улыбаются, и Ришар вроде бы приглаживает рукой хохолок на кудлатой голове Тома. Раньше я рассматривала Тома, но сейчас не могу оторваться от Ришара. Его волосы светлее, чем у брата, и убраны под кепку, лицо более худое, даже угловатое, но главное – меня притягивают его глаза. Они у него такие счастливые, светлые – и они кого-то мне напоминают.

– А он на тебя похож, – шепчу я и сую фото под нос своему другу. По лицу Джейкоба пробегает легкая тень, и на краткий миг он становится грустным и растерянным.

– Не вижу сходства, – бормочет он и отворачивается.

– С кем это ты разговариваешь? – спрашивает Адель, подпрыгивая рядом со мной.

– С Джейкобом. Он призрак.

Она морщит лоб.

– А я так поняла, что ты на призраков охотишься.

Мы с Джейкобом переглядываемся.

– Да, – подтверждаю я. На одну ужасную секунду у меня перед глазами встает вчерашний жуткий сон, и я спешу затолкать его поглубже, – Но Джейкоб – другое дело.

Налетает ветер, холодный, внезапный, я сразу напрягаюсь и подозреваю, что это Тома, но Адель тоже ежится и обхватывает себя руками.

– Заметила, как похолодало? – говорит она.

– Ничего хорошего в этом нет, – говорит Джейкоб, и я не знаю, что он имеет в виду – само похолодание или то, что скачок температуры настолько силен, что его чувствуют нормальные люди. В любом случае, я с ним согласна.

Я шагаю быстрее. На перекрестке мы догоняем родителей и телевизионщиков и вместе ждем, когда загорится зеленый. Воздух все еще наполнен холодом, и я уверена, что тут дело нечисто. Я озираюсь, но все вроде бы тихо. Может, просто погода портится? – думаю я и, увидев зеленый сигнал, шагаю на мостовую.

Я делаю шаг, второй, и вдруг слышу, как визжат шины и отчаянно сигналит машина.

Голову я поднимаю слишком поздно. Слишком поздно вижу машину. Ко мне бросается Джейкоб, но папа успевает первым: он хватает меня за плечо и выдергивает с проезжей части обратно на тротуар. Еще секунда, и мимо проносится машина, водитель жмет на клаксон, а я, тяжело дыша и дрожа, как осиновый лист, провожаю ее взглядом.

– Кэссиди! – рявкает папа. – О чем ты думаешь?

– Но свет… – начинаю я, глядя на светофор. Он, конечно же, светит зеленым. Как и вообще все светофоры вокруг! Клаксоны воют, машины с визгом тормозят, на перекрестке полная неразбериха.

– Наверное, какой-то сбой, – говорит мама, прижимая меня к себе.

– Ага, – у меня зубы стучат. – Наверное.

Джейкоб прав в одном: Тома больше не моя личная проблема.

Он – общая проблема.

* * *

Через десять минут мы поднимаемся на одну из башен Нотр-Дама.

Собор предоставил нам тридцать две минуты для съемки, туристов выпустили и закрыли вход. Так что на крутой винтовой лестнице мы одни. Только съемочная группа, мама с папой, Полин, я и Джейкоб – и Адель, которая мчится вверх, прыгая через несколько ступенек. Я кутаюсь в свитер. На древней каменной лестнице гуляют сквозняки, и меня не оставляют дурные предчувствия.

– Тысячи людей стекаются к собору Парижской Богоматери, чтобы увидеть его резные двери и цветные витражи, – рассказывает папа, глядя в камеру.

– Но привидений в этом средневековом соборе не меньше, чем горгулий, – вступает мама.

– Ну почему здесь так много ступеней? – стенает Джейкоб, поднимаясь рядом со мной.

И это говорит тот, кому не обязательно по ним карабкаться?

Джейкоб долго таращится на меня, не понимая.

– Вот это да, – говорит он и чешет затылок. – Надо же, забыл.

Я закатываю глаза, а он мне салютует.

– Пока, материальные девчонки, увидимся наверху! – он взвивается к потолку и исчезает.

Адель вынимает изо рта белую палочку (леденца на ней уже нет) и сует в карман. Потом достает из рюкзака еще две такие же конфеты и протягивает одну мне. Я беру, хотя от волнения ничего не соображаю.

– Как ты узнаёшь, – спрашивает она, – что где-то есть привидения?

– Я чувствую, – тихо отвечаю я. – Мир вокруг становится… тяжелее, а когда призрак рядом, ощущение вот такое, – я протягиваю руку и пальцем стучу Адель по плечу. Тук. Тук. Тук.

Дома, где духов было гораздо меньше, это постукивание появлялось внезапно, и я каждый раз подпрыгивала, будто грянул гром среди ясного неба. Но с тех пор, как началась наша поездка, этот стук я слышу постоянно. Иногда он становится тише, иногда сильнее, но в этих городах столько привидений, что я удивляюсь, если где-то их нет.

Адель улыбается.

– Клево! А можешь меня научить?

Я качаю головой.

– Нет, извини. Этому нельзя просто научиться.

Она обиженно хмурится, и я объясняю.

– Это получается только у тех, кто чуть не умер.

У нее такие глаза, что я сразу понимаю: на языке у нее вертится миллион вопросов, но, пройдя первый лестничный пролет, я прижимаю палец к губам.

– Пока снимают, лучше помолчать.

Мы тихо выходим на балкон с каменными монстрами. Сверху спускается защитная сетка, не дает подойти к краю. Я возвращаюсь, но Адель просовывает пальцы сквозь ячейки и поглаживает лапу уродливой горгульи.

Мама проводит рукой по металлической сетке.

– Эти заграждения, – рассказывает она, – здесь не просто так. Отсюда падали люди. И спрыгивали. А кое-кого, возможно, даже сталкивали. Вот, например, история одной молодой женщины. Она очень хотела побывать здесь, но боялась идти одна. Она познакомилась с некой пожилой дамой, и они поднялись сюда вдвоем. – Мама продолжает мрачно и торжественно: – Что случилось наверху, никто не знает. Тело девушки нашли на камнях внизу. Старуху больше никто никогда не видел.

По телу пробегает дрожь, я чувствую тук-тук-тук. Но Адель вся светится от удовольствия, слушая мамин рассказ. Она слушает так, как будто все это сказки, настолько же далекие от реальной жизни, как мы – от края страшного балкона.

Джейкоб, стоя на углу, смотрит на город. Лицо у него сумрачное. Я подхожу ближе, чтобы проследить за его взглядом, и, задохнувшись, вижу внизу Париж.

Но там не просто красивый вид.

Там звуки сирен, пронзительные, как свистки.

Мелькают красные и синие огни.

Из какого-то дома щупальцами поднимается дым.

В воздухе разливается холод, как будто сейчас осень, а не разгар лета.

Тома Лоран уже перешел к созданию хаоса.

Мама, папа и съемочная группа скрываются за дверью, им надо подниматься выше на башню. Адель спешит за ними, а я задерживаюсь и смотрю сквозь сетку. Мы уже поднялись высоко. А значит, придется долго спускаться.

В голове у меня зреет мысль.

У Джейкоба на лице ужас.

– Кэссиди, подожди…

Но я уже проскакиваю сквозь Вуаль.

Снова это резкое, мгновенное падение сквозь черную воду в серый туман, и вот я уже опять стою на балконе собора. Звонят колокола, башни скрыты густым туманом, собравшимся над головой.

Разница только одна: здесь, за Вуалью, нет защитной сетки, только поручень… и перспектива очень долгого падения.

Раньше это срабатывало, думаю я, заставляя себя подойти к поручню. По коже когтями скребут страхи – боязнь высоты, страх, что ничего не получится, страх, что все получится – но страх, наверное, важен. Он идет бок о бок с опасностью и риском, а ведь это и притягивает духа. Полтергейст летит на опасность, как мотылек на огонь.

Набрав в грудь воздуху, я заношу ногу, чтобы поставить ее на поручень, но Джейкоб, бледный от ярости, хватает меня за руку и стаскивает вниз, на пол.

– Ты что творишь, Кэсс? Забраться на склеп – это одно. А здесь – совсем другое дело. Убьешься же!

– Не собираюсь, – злюсь я, вырывая руку. – Мне просто нужно создать напряжение.

– Я столько сил потратил, спасая твою жизнь, что не позволю тебе ее прошляпить.

– Ничего я не упускаю, Джейкоб. Я делаю, что должна. Выполняю свою работу.

– Почему это твоя работа? Потому что Лара так сказала? Она не может знать всего на свете. Хоть и изображает из себя всезнайку. Как хочешь, а на эти перила я тебя не пущу!

– Ладно уж, – огрызаюсь я. – Придумаю что-нибудь еще.

Я начинаю мерять шагами балкон.

– Пойми, я должна его вытащить. Должен быть способ поймать его, даже если это очень долго и…

– Хватит! – кричит Джейкоб. В его голосе нет даже намека на шутку. – Хватит. Просто признайся, почему этот полтергейст так важен для тебя?

Я в полном недоумении, ничего не понимаю.

– Что?

– Второе правило дружбы, Кэссиди, не врать. С тех пор, как мы приехали в Париж, ты ни о чем другом думать не можешь. Так признай это. Ты вовсе не только из-за Тома Лорана переживаешь. А из-за меня.

Услышав это, я подпрыгиваю, как ужаленная.

– Что? Да нет же, я не…

Но я останавливаюсь, не договорив.

Я и сама этого не осознавала.

Но он прав.

Это не единственная причина, но одна из них, точно.

Я действительно испугана. Я боюсь растущей силы Джейкоба, боюсь того, что это может означать. Боюсь, что Лара может оказаться права. Меня страшит еще одно: а вдруг я не смогу помочь лучшему другу?

– Боишься, что я превращусь в чудовище? – хмуро спрашивает Джейкоб. Его глаза потемнели, кожа начинает сереть.

– Джейкоб…

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, но…

– Но уверена, я что стану одним из тех призраков, на которых ты охотишься. Должна охотиться. В смысле, я уже такой, за кем тебе полагается гоняться, и дело вовсе не в забывании…

– Прекрати! – умоляю я.

Но Джейкоб трясется от злости.

– К твоему сведению, – он чеканит каждое слово, – я помню всё – всё! – о своей жизни и о том, как она оборвалась. Просто не хочу обсуждать это с тобой.

– Почему?

– Потому что это не твое дело! – кричит Джейкоб, волосы странно колышутся у его лица, словно вокруг не воздух, а вода. – И я не хочу, чтобы ты узнала, потому что тогда ты станешь по-другому ко мне относиться, – его грудь бурно вздымается, рубашка намокла. – Я буду не мальчиком, который спас тебе жизнь, а просто одним из мертвецов, и…

Я обхватываю его обеими руками и обнимаю так крепко, как только могу в этом месте, где я утрачиваю часть своей материальности, а он становится реальнее обычного. Секунду Джейкоб просто стоит, замерев, и я уже не знаю, он все еще сердится или просто удивлен. А потом на глазах весь его боевой задор исчезает. Плечи опускаются. Он кладет голову мне на плечо.

– Не понимаю я, что со мной происходит, – жалобно говорит он. – Сам не знаю, что все это значит. Мне и самому страшно. Но я не хочу уходить. Не хочу потерять тебя. И себя самого.

Я еще крепче обнимаю его.

– Ты не уйдешь, – твердо говорю я. – Потому что у тебя есть то, чего нет ни у одного полтергейста.

– Это что же?

Я отстраняюсь, чтобы он мог видеть мое лицо.

– У тебя есть я.

Он улыбается. Бледная тень его обычного веселья. Но хоть что-то.

Отвернувшись, я торопливо вытираю глаза.

– Viens[14], – шепчет голос. Мы оборачиваемся и видим призрак маленькой старушки в выцветшем платье и накидке, ее лицо изрезано глубокими морщинами. Глаза слишком яркие, она широко улыбается, во рту полно деревянных зубов.

Джейкоб мотает головой и нервно хихикает. Смех вылетает у него изо рта, будто облачко пара. Наш мир мало-помалу приходит в норму.

Конечно, странно, что вот это – норма.

– Viens avec moi[15], – мило воркует старушка, протягивая ко мне узловатую лапку.

В ушах у меня звучит мамин голос: Тело девушки нашли на камнях внизу. Старуху больше никто не видел.

– Viens, – настаивает привидение, подбираясь ближе, но я не забываю, что за спиной у меня балконные перила, а падать отсюда очень далеко.

– Я здесь, страхую, – и Джейкоб встает между мной и поручнем.

Я вынимаю из-за ворота подвеску, подношу к глазам старухи зеркало.

Она цепко хватает меня за запястье.

– Viens, – снова говорит она, но замолкает, глядя на свое отражение.

На этот раз я сразу вспоминаю слова.

– Смотри и слушай, – говорю я.

Ее взгляд становится бессмысленным.

– Узри и узнай.

Очертания ее фигуры начинают дрожать.

– Вот что ты такое.

Пальцы старухи соскальзывают с моей руки. Ее тело истончается, и я протягиваю руку вперед и вынимаю нить из ее груди, ломкую, серую и безжизненную. Она рассыпается у меня на ладони, тает и исчезает – как и сама старуха.

Колокола все еще звонят, но теперь звон доносится издалека. Вуаль начинает терять четкость, ведь призрака, который ее удерживал, больше нет.

Джейкоб похлопывает меня по плечу, я поворачиваюсь к нему.

– Давай-ка выбираться отсюда, – я беру его за руку.

Вуаль расступается, и мы шагаем сквозь нее. Я глубоко дышу, стараясь поскорее избавиться от странного ощущения, которое всегда возникает, когда я возвращаюсь на эту сторону. Рука Джейкоба в моей становится прозрачной, чуть плотнее воздуха.

Услышав удивленный писк, я понимаю, что на меня смотрит Адель. Она смотрит туда, где я стою и где меня точно не было секунду назад. Глаза у нее вытаращены, рот открыт от изумления.

Глава двадцатая

– Вот они, – объявляет Полин, появляясь из-за угла. – Пойдемте.

Чуть ли не в первый раз Адель не находит, что сказать. Всю дорогу по лестнице вниз, и потом, когда мы выходим на вечернюю улицу, она молча смотрит на меня.

Оказавшись на Рю де Риволи, мы видим на улице пробку, машины сигналят, светофоры тревожно мигают желтым.

Это плохо.

Очень, очень плохо.

У входа в наш отель «Валёр» Антон отдает папе кассеты с записями, чтобы родители смогли посмотреть последние отснятые материалы. Аннет целует маму в обе щеки, а Полин желает нам хорошего вечера и уже собирается уходить, но вдруг останавливается, что-то вспомнив.

– Кэссиди, твоя пленка, – говорит она. – Ты не передумала и все еще хочешь, чтобы я ее проявила?

Я и забыла… Проверяю камеру: на кассете остался один кадр. Я прошу всех – маму с папой, Полин, Антона и Аннет – встать рядом так, чтобы за ними был виден Париж, – и делаю последний снимок. Потом перематываю пленку и нажимаю на кнопку. Задняя крышка фотоаппарата со щелчком открывается, я извлекаю маленький цилиндрик и протягиваю Полин. Понятия не имею, что выйдет – или не выйдет – на этой пленке.

Полин убирает кассету в карман и обещает повидаться с нами до нашего отъезда, назначенного на завтра.

Уже завтра – трудно себе представить. Отчасти потому, что Тома все еще бушует в городе.

Завтра – это значит, что у меня остается меньше суток, чтобы отослать его.

Я теряю время.

– У меня есть отличная идея, – говорит Джейкоб. – А что, если нам взять и просто уехать?

Что?! Я хмурюсь, показывая, что крайне возмущена.

– Подумай об этом, – не успокаивается он. – Тома был настроен на тебя только в самом начале, но теперь-то явно переключился на более крупные цели. Учитывая это, да еще твои отвратительные пакеты с шалфеем и солью, я мечтаю об одном: поскорее унести ноги из Парижа!

– А что будет с городом, тебя не волнует? – бормочу я.

Антон и Аннет тоже прощаются с нами. Проводив команду, мы поворачиваемся к Адель, которая, похоже, даже не думает уходить.

– Тебе, наверное, пора домой? – спрашивает папа.

Адель переминается с ноги на ногу в своих золотых кроссовках.

– А это обязательно?

– Но как же твоя мама? Она же будет волноваться.

Адель оглядывается. Увидев, что солнце начинает клониться к закату, окрашивая горизонт оранжевым, она машет рукой.

– Еще рано.

– У меня идея! – мама берет папу под руку. – Кэсс, мы с папой посидим немного в баре. Почему бы вам, девочки, не подняться в номер? Поболтаете, пообщаетесь. Кэсс, покажи Адель Мрака, – мама протягивает мне папку с материалами шоу. – Можешь рассказать ей про «Оккультурологов».

Папа отдает мне кассеты, чтобы я отнесла их в номер. Родители прощаются с нами и идут в бар.

Оказавшись в номере, я откладываю в сторону отснятые кассеты. Адель с восторженным писком хватает остолбеневшего Мрака и, прижав к себе, начинает что-то нашептывать ему по-французски. Я вынимаю фотографии, которые она мне дала, и раскладываю на полу, в надежде, что это поможет мне сосредоточиться.

Через несколько минут на мой телефон поступает видеозвонок.

Это Лара. Она сразу переходит к делу.

– Ты видела новости?

– Минуту! – я хватаю пульт, включаю телевизор и нахожу выпуск новостей. Девушка-диктор что-то быстро говорит, на экране за ее спиной машины с включенными мигалками.

Все, конечно, на французском, но тут, к сожалению, и без слов все понятно.

– Ой.

По телевизору показывают женщину, сидящую на тротуаре, врач прижимает к ее голове белый компресс. За ней видно многополосное шоссе. На перекрестке дикая пробка. Переключив канал, я вижу карту метро, покрытую красными значками – видимо, там тоже перебои движения.

Я выключаю телевизор, и Лара – она сидит в кресле – подвигается поближе.

– Я предупреждала тебя, что такое произойдет. Полтергейсты… – Лара резко замолкает, щурится. – Кэссиди, – напряженно спрашивает она, – кто это?

Я смотрю через плечо и вижу Адель, сидящую на подлокотнике дивана.

– А, да. Это Адель.

Адель вытаскивает изо рта леденец и весело машет им.

– Привет!

Лара ничем не машет в ответ.

– А ты тоже охотишься за призраками? – спрашивает Адель.

Услышав это, Лара замирает, только в темных глазах плещется гнев.

– Кэссиди Блейк, – цедит она сквозь сжатые зубы. – Что ты ей сказала?

– Немного, – отвечаю я, а Адель одновременно со мной выпаливает: – Всё!

На лице Лары негодование сменяется ужасом.

– Как ты могла?!

– А знаешь, – веселится Джейкоб, – оказывается, приятно смотреть, когда твоя ярость направлена не на меня, а на кого-то другого.

– Уймись, призрак! – рычит она. – Кэссиди, объясни.

– Ну, так получилось, – мямлю я.

– Ну да, сверхъестественные способности – самая обычная тема для разговора.

– Понимаешь, – объясняю я, – я пошла поговорить с внучкой Ришара Лорана, Сильвен Лоран. Она со мной говорить отказалась. Адель – ее дочь. Она меня догнала и принесла фотографии…

– Погоди, – перебивает меня Лара. – Что за фотографии?

Я поворачиваю телефон так, чтобы она могла видеть фотографии, разложенные на полу.

– Ближе, – командует Лара, и я, присев на корточки, вожу над ними мобильником. Адель усаживается рядом, скрестив ноги по-турецки. Она хватает фото, на котором один Тома, и выглядывает из-за него с широкой улыбкой.

– И ты до сих пор ничего не добилась? – спрашивает Лара. – Не узнала, что…

– Такая грустная история, – шепчет Адель, – то, что случилось к бедным Тома.

В комнате повисает тишина. Мы с Джейкобом в шоке. Даже Лара на экране сидит, открыв рот.

– Ты знаешь?! – восклицаем мы.

Адель садится поудобнее.

– Oui, – говорит она. – Maman мне рассказала. Она не любит ворошить прошлое, тем более обсуждать с чужими. Но она сказала, что историю семьи важно знать. Она говорит, это очень личное. Но если вы поможете Тома, – добавляет она, – я расскажу вам его историю.

Глава двадцать первая

– Это очень грустная история, – повторяет Адель и тянет Мрака к себе на колени.

– Моему прадедушке Ришару было десять лет, когда это случилось. Он был на три года старше Тома. Для Тома он был героем. Они очень дружили и были близки, как пальцы на руке. Вот так, – она скрещивает пальцы и продолжает: – Все лето Ришар с другими большими мальчиками по ночам спускались в катакомбы.

– Как? – восклицает Лара.

Адель пожимает плечами.

– Это сейчас там только один вход и один выход. А раньше было много. Надо было только знать, где искать. Ришар знал. И как только темнело, они тайком бегали туда.

Мы с Джейкобом поеживаемся, представляя себе катакомбы ночью. Туннель из костей, освещенный только свечой или фонариком, бледный неверный свет, а вокруг из теней выступают скелеты…

– Тома тоже захотел пойти с ними. Он просил, просил, и однажды Ришар согласился взять его с собой.

Адель рассказывает, а я поглядываю на Джейкоба. Его лицо потемнело, но взгляд отсутствующий, как будто его мысли где-то блуждают, хоть он и слушает. Но, кажется, он чувствует мой взгляд – моргает и вопросительно смотрит на меня, подняв брови.

– И вот они пошли, – продолжает Адель, гладя Мрака, – Тома, Ришар и двое друзей Ришара. Спустились вниз, в темноту.

Кот свернулся у нее на коленях черным мохнатым клубком. Таким счастливым я его в Париже не видела. У Адель, кажется, есть талант – заводить дружбу с раздражительными котами.

– Мальчики всегда там играли, и в тот раз тоже. Они играли в cache-cache. Знаете, что это?

Я мотаю головой.

– По-вашему это называется «прятки».

Я резко выпрямляю спину.

– Вот почему он считал – он водил! – кричу я, и Лара на экране кивает.

– Quoi? – спрашивает Адель. – Что?

– Un, deux, trois, quatre, cinq… – считает Лара на безупречном французском. – А я все не могла понять…

– Но если они играли в прятки, – я все еще не понимаю, – и он водил…

Адель энергично кивает.

– Тома был слишком маленький и слишком хорошо прятался, – говорит она. – Поэтому старшие мальчики хотели, чтобы он все время водил. Он закрывал глаза и считал, а другие мальчики разбегались и прятались.

Я пытаюсь представить себе, каково это, играть в таком месте, прятаться за скелетами или карабкаться по костям, и по спине у меня бегут мурашки.

– Тома очень хорошо находил других мальчиков, как они ни старались спрятаться, – снова звучит голосок Адель. – И на третий раз Ришар, наконец, разрешил своему маленькому брату спрятаться.

У меня желудок завязывается узлом, потому что я уже догадываюсь, что будет дальше.

– Ришар водил, – рассказывает девочка, – и он нашел одного своего друга, потом другого, а Тома не нашел. Ришар искал целый час, даже больше, пока, наконец, не сдался. Мальчики устали. Они хотели домой. И Ришар стал кричать: Thomas, c’est fini! – «игра закончена!» – но в ответ из туннелей доносилось только эхо.

У меня от ужаса шевелятся волосы на голове. Будь это просто чья-то история, мне была бы даже приятна эта нервная дрожь. Но я видела этого мальчика в одежде, перепачканной землей. И представляю себе, как он, потерявшись под землей, блуждает по бесконечным туннелям, среди костей, совсем один.

Адель продолжает.

– Ришар остался там на всю ночь, искал брата. Но не смог найти. Делать было нечего, пришлось пойти домой. Он все рассказал родителям, вызвали полицию и организовали поиски.

В горле у меня комок, трудно дышать. Я сглатываю.

– Они ведь нашли Тома?

Адель кивает.

– Нашли, – медленно говорит она. – Но было слишком поздно. Он был уже… – она не договаривает.

У меня в груди жуткая тяжесть, но я все же задаю следующий вопрос.

– Где его нашли?

Адель медлит с ответом, поглаживая Мрака.

– Он очень хорошо умел прятаться. И забрался в одну такую маленькую… – она подыскивает слово и наконец описывает над головой арку. – Coin[16].

– Уголок, – переводит Лара. – Вроде ниши.

Адель кивает.

– Oui. Так. Вот он туда забрался, в маленький уютный уголок. Но кости вокруг него были старые, и иногда… – она делает жест руками, как будто что-то обрушивается. – Они скользят. Целые секции падают.

Лара в телефоне зажимает рот рукой.

– Они его нашли, в конце концов. Под костями.

Джейкоба передергивает, а я цепенею, представив себе, что погребена под костями в полной темноте.

– А Ришар? – спрашиваю я.

Адель перегибается через Мрака – тот явно не возражает – и похлопывает по фотографии старшего мальчика. Рядом с ним пустое пространство, а Ришар как-то неловко приподнял руку, будто не знает, куда ее положить, если рядом нет плеча братишки.

– Моя мать говорит, что он всегда грустил. Он так и не простил себя за то, что потерял там брата.

Мы долго сидим в тишине. Единственный звук в комнате – это басовитое мурлыканье Мрака. Я прокручиваю в голове рассказ Адель и понимаю, с беспощадной ясностью и ужасом понимаю, что мне придется сделать.

– Даже не думай, Кэсс, – вмешивается Джейкоб.

– Мы должны вернуться в катакомбы.

Адель смотрит на меня, ее лицо становится белым.

– Что?

Джейкоб стонет.

– Сами подумайте, – настаиваю я. – Тома, конечно, не привязан к одному месту, но это не значит, что нет места, которое для него важно. И это место – катакомбы, где он погиб.

– Ясное дело, – не сдается Джейкоб, – но он же не помнит, что погиб именно там.

– Возможно, и не помнит, – отвечаю я, – но, когда мы его встретили, он считал.

– И что?

– А то, что какая-то его часть помнит игру в прятки, – подает голос Лара из телефона, – хотя он и не помнит, что помнит. Память о катакомбах, вероятно, одна из самых последних вещей, которые его память еще удерживает. А значит, эти воспоминания могут вернуться первыми. В этом есть смысл. Там разбудить его память проще всего.

Я снова поворачиваюсь к мобильнику.

– Ладно, Лара, – говорю я. – Я вытащу его оттуда.

– Удачи, – желает Лара прямо перед тем, как я отключаю связь.

– Неужели никак нельзя обойтись без катакомб? – спрашивает меня Джейкоб. – Разве мы не можем выбрать, например, сад. Сад мне нравится. Он над землей.

Я бы тоже этого хотела. Очень хотела. Но я и так потеряла слишком много времени, пытаясь подманить Тома, упуская из вида простую истину: катакомбы – место, где все началось. Там все и должно закончиться.

– Ты знаешь, что я права.

– Нет, не знаю, – упрямо отвечает Джейкоб. – Процентов, скажем, на пятьдесят, ты, может, и права, но я на все девяносто уверен, что ты собираешься совершить большую ошибку.

Я фыркаю.

– Всего на девяносто?

– Что говорит твой призрак? – спрашивает Адель, вставая на ноги. Кот прижался к ней и закрывает ее своим телом, как пушистым щитом.

Не обращая на нее внимания, Джейкоб упрямо выпрямляется, сложив руки на груди.

– А что, если Тома не появится?

Но он появится.

Я это чувствую.

Так же ясно, как чувствую постукивание, когда привидения рядом.

Как ощущаю под своими пальцами Вуаль.

– Отлично, – Джейкоб все еще не сдается. – А как ты собираешься попасть в катакомбы? Если не ошибаюсь, съемки закончены, там все наверняка закрыто, а мы завтра уезжаем.

У меня сердце просто обрывается.

Не думайте, что у меня нет плана.

План есть, но очень, очень скверный.

Джейкоб читает мои мысли и приходит в ужас.

– Ох, только не это.

Глава двадцать вторая

Записи хранятся в темном металлическом чемоданчике.

Я сажусь перед ним на корточки и прикасаюсь к замкам.

– Адель, – говорю я, – нужно, чтобы ты вышла в коридор и постояла на шухере.

Она непонимающе хмурится.

– Что такое на шухере?

– Выражение такое, – объясняю я. – Значит, мне нужно, чтобы ты следила. Скажи, когда на горизонте будет чисто.

– На горизонте? Как в море?

Я мучительно подбираю слова, чувствуя себя беспомощной.

– Просто постой в коридоре и постучи в дверь, если увидишь, что идут мои родители.

Она отпускает Мрака и выходит, а я перевожу дух и нажимаю на замки.

– Подожди, – останавливает меня Джейкоб. – Кэсс, ты же знаешь, я и сам не прочь похулиганить…

– Ничего подобного, – возражаю я. – Ты слабак и трусишка.

– Ладно, не обзывайся. Просто послушай. Бывают плохие поступки, а бывают реально плохие. И то, что ты задумала – реально плохо.

– Знаю, – шиплю я. – Но еще бывают призраки, а бывает полтергейст. И мы имеем дело, – говорю я, показывая на телевизор с выключенным звуком, – с полтергейстом.

На экране машины «скорой помощи» окружили горящее здание. В следующую секунду кадр меняется, мы видим улицу, на которой все движение остановлено, а бригады ремонтников пытаются пробраться к искрящей линии электропередачи.

Джейкоб вздыхает, возразить ему нечего. И я открываю крышку.

В чемоданчике два отделения. В одном, выстланном темным поролоном, лежат кассеты с записью, во втором есть пазы, в которые вставлены электронные карты памяти. Ну конечно. Телевизионщики снимали обоими способами. К счастью для меня все тщательно пронумеровано и подписано, причем указана не только дата, но и место съемок.

Первая карта называется «ТЮИ». Сокращение от Тюильри.

На второй написано «КАТ». Ясно, это катакомбы.

Я провожу пальцами по ярлычку. Катакомбы – одно из самых известных мест во всем мире. Без них ни одна передача, посвященная призракам Парижа, не может считаться полной. Значит, если я уничтожу запись, им придется туда вернуться.

Джейкоб выразительно покашливает.

– Знаешь, Кэсс, я думал, что забраться в открытую могилу и спрятаться под покойником было плохой идеей. Но по сравнению с тем, что ты задумала сейчас, это уже кажется верхом благоразумия.

– Я должна это сделать, Джейкоб.

– Нет, не должна, – он присаживается рядом со мной. – Тогда, в Шотландии, ты застряла в Вуали. Сейчас – ничего подобного. И если ты как следует подумаешь, то поймешь, что полтергейст – это не наша проблема.

– Как раз наша. Да если бы и не была, мы же единственные, кто может его остановить. Джейкоб, пойми, если мы не сделаем что-нибудь, могут пострадать люди.

– А так можем пострадать мы! – почти кричит Джейкоб. Я внимательно смотрю на него. – Ну, ты, – исправляется он. – И ничего хорошего в этом нет.

Я покачиваюсь на пятках.

– Это закон Человека-паука.

– Какой?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. С большой силой… – я делаю паузу, чтобы он мог сам закончить фразу.

В ответ Джейкоб что-то бурчит.

– …бшая отсть…

– Что-что? – переспрашиваю я.

Он ковыряет пол носком кроссовки.

– …приходит большая ответственность.

– Вот именно.

Джейкоб вздыхает.

– Не могу поверить, что ты приравняла меня к Человеку-пауку, – ворчит он, а я тянусь за пленкой.

Джейкоб прикрывает глаза рукой, как будто не может на это смотреть.

К сожалению, мне смотреть приходится.

Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость, думаю я, вынимаю из паза карту памяти с записью катакомб и убираю ее в задний карман джинсов.

– Иногда мне кажется, что на самом деле ты фанат не Гриффиндота, а Слизеркора[17], – бубнит Джейкоб. Представьте себе, он действительно не читал «Гарри Поттера».

– Ничего подобного, – я достаю кассету с пометкой «КАТ» и верчу пластиковый футляр в руках.

– И как ты собираешься объяснить это исчезновение? – спрашивает Джейкоб. – Свалишь все на полтергейст? Думаешь, родители тебе поверят?

Я сижу, уставившись на этикетку, и думаю.

«КАТ».

Рядом потягивается и зевает Мрак.

– Нет, – и я решительно встаю с кассетой в руках. – Но котикам же нравятся ленточки, правда?

* * *

Через пять минут все кончено, преступление совершено. Входит Адель – она услышала на лестнице моих родителей. Я хватаю ее за руку и вместе с ней выбегаю в коридор, чтобы перехватить их по дороге.

– А, вот вы где, – выпаливаю я, чуть не столкнувшись с ними на лестнице. – А мы как раз шли вас искать.

– Все в порядке? – спрашивает мама.

– Да, – отвечаю я слишком поспешно. – Просто мы очень проголодались и хотели спросить, нельзя ли заказать еды.

– Конечно, – с улыбкой говорит мама, и мы начинаем подниматься уже вчетвером.

От волнения я не могу дышать.

В последнем пункте моего плана вся надежда на Джейкоба. Точнее, на его растущие способности.

– Ты уверен, что справишься? У тебя хватит сил? – сто раз спросила я, пристраивая чемоданчик на самом краю стола.

– Думаю, да, – отвечал он, вытягивая руку и прищурившись от напряжения. Когда он толкнул чемоданчик, тот покачнулся – совсем чуть-чуть, и замер в том же положении.

Мы с родителями идем по коридору, я громко чихаю (наш условный сигнал), и секунду спустя —

БАБАХ.

Грохот от падения чемодана с кассетами.

Мама врывается в номер, папа следом за ней. Мы с Адель задерживаемся в коридоре, но, судя по крикам мамы и папиной ругани, все получилось.

Перед нами сцена полного разрушения.

Мрак, привлеченный звуком, с которым упал металлический кейс, смотрит вниз на беспорядок на полу. Карты памяти выпали из чемоданчика, но не все. Большая часть плотно сидит в своих гнездах-пазах. А вот кассетам повезло меньше. Они рассыпались по полу, но, кажется, не пострадали. Только одна валяется прямо посреди комнаты. Пленка из нее вытянута и безнадежно перепутана.

– Скверный кот! – мама с криком бросается вперед.

Мрак вспрыгивает на спинку дивана и шипит, сверкая зелеными глазищами, словно хочет сказать: Эй, люди, так нечестно! Я мысленно клянусь, что, когда все закончится, куплю ему целую банку кошачьей мяты.

– Mon Dieu! – ахает Адель. Надо отдать ей должное, изумляется она очень натурально, а вот у меня лицо такое, как будто меня сейчас стошнит.

Джейкоб сидит на спинке дивана, разрываясь между неодобрительным отношением к тому, что я затеяла, и гордостью за свой вклад в дело. Он наблюдает, как мы вчетвером ползаем по ковру, собирая кассеты и карты памяти, и раскладываем их по местам в чемодан.

Папа пытается расправить и смотать пленку в кассету, но вскоре становится ясно: миссия невыполнима.

– Хорошо еще, что есть электронная копия, – вздыхает он, и тут мама качает головой.

– Она пропала.

– Что? – папа, подскочив, заглядывает в чемоданчик, чтобы убедиться в том, что я и так знаю.

Карты памяти с сюжетом про катакомбы там нет. И нигде нет.

Папа багровеет, мама бледнеет, а потом ее лицо покрывается красными пятнами, а у меня в душе настоящая буря. Я напоминаю себе, что жизнь множества людей в опасности, что я должна была это сделать, и все правильно, но сейчас мне это кажется ох каким неправильным.

И на душе скребут кошки.

Наверное, выгляжу я так же плохо, как чувствую себя, потому что Джейкоб не донимает меня упреками. Наоборот, он появляется рядом и делает вид, что кладет руку мне на плечо.

– Закон Человека-паука, – напоминает он в тот момент, когда из глаз у меня уже готовы брызнуть слезы.

Я киваю и мысленно клянусь, что, если мой план не сработает, я из кожи вылезу, но помогу все исправить.

Помогу всем, перед кем провинилась.

Включая кота.

– Слушайте, – говорю я, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. – Мы же улетаем завтра поздно вечером, да? Так можно же с утра все переснять!

– Если бы это было так просто, Кэссиди, – отвечает папа и трет переносицу.

Мое сердце ухает в пятки.

– Почему нельзя?

Папа вздыхает.

– Катакомбы – это музей. Посещение строго по расписанию. Мы не можем просто прийти и снимать, когда захотим. Наш визит на прошлой неделе Полин согласовывала заранее.

Я поворачиваюсь к маме и вижу, что она уже взялась за дело: прижала к уху мобильник. Остается надеяться, что она разговаривает с Полин.

– Я понимаю, – повторяет мама снова и снова и подолгу молчит, слушая Полин. – Но может быть, есть хоть какая-то возможность? Хорошо.

Она отнимает трубку от уха и переводит дыхание.

– Ну? – не выдерживает папа.

– Обещала сделать все возможное.

Нам остается только одно. Ждать.

Спустя пять убийственно долгих минут телефон звонит, и я не дыша жду, что скажут маме. Заглядываю ей в лицо: напряжение постепенно сменяется облегчением и бурной радостью. Мне кажется, что я глотнула свежего воздуха, когда мама говорит: «Спасибо! Спасибо вам большое!». Она прощается, потом объясняет нам, что Полин – чудесная, прекрасная Полин – договорилась, и мы можем прийти в катакомбы, когда они закроются для туристов.

Сегодня вечером.

– Здорово! – говорю я.

– Да уж, здорово, – уныло повторяет Джейкоб. – Страшнее этого подземелья днем может быть только одно – оказаться там ночью.

И, хотя Адель его не слышит, на ее лице тоже тревога.

Родители снова надевают одежду для съемок, приводят в порядок прически и пытаются изображать спокойствие, пока мы ждем Полин. Но когда папа видит, что я обуваюсь, он качает головой.

– Нет, Кэсс. Вы с Адель останетесь здесь.

У меня ёкает сердце.

– Но я хочу с вами!

Мама трет переносицу.

– Не понимаю, – начинает она. – В первый раз катакомбы тебя так напугали, что…

– Я не буду вам мешать, – обещаю я и продолжаю ныть: – Ну, пожалуйста…

– Дело не в том, что ты будешь мешать, золотко, – говорит мама.

– Но в прошлый раз ты так рвалась поскорее уйти, – перебивает папа. – Что за неожиданная перемена?

Как бы тебе объяснить, – думаю я, – что в городе появился полтергейст, и я должна напомнить ему, кто он и как умер, а потом отослать прочь, пока он не покалечил еще больше людей.

Но папе это сказать я не могу, поэтому избираю другую тактику.

– Катакомбы – это такое место… Обычно людям удается там побывать один раз, не больше, – говорю я. – И я не хочу упустить случай снова побывать там. Даже если и было немного страшно. И вообще, вы же поручили мне важное дело, фотографировать. Я хочу делать свою работу.

Видно, что они колеблются, и я привожу последний довод.

– А еще Адель! Я хочу ей все показать.

Не сказать, чтобы Адель смотрела на меня с энтузиазмом, но я безмолвно умоляю ее не спорить.

Мама вздыхает, а папа кивает и смотрит на часы.

– Ну что ж, тогда бери куртку. Вечером прохладно.

Мне хочется подскочить и обнять его! Но это выглядело бы чересчур подозрительно, а я не могу допустить, чтобы у родителей возникли вопросы. У них сейчас своих забот хватает.

В вестибюле нас ждет Полин.

Она взяла напрокат машину. Антон и Аннетт уже сидят там. Папа с виноватым видом отдает им то, что осталось от пленки, но Антон отмахивается от извинений и берет футляр.

– C’est la vie, – усмехается он. – Бывает и не такое.

– Только если ты не Кэссиди Блейк, – язвительно замечает Джейкоб, когда машина трогается с места. – Потому что тогда ты сама их притягиваешь, а иногда и устраиваешь.

Глава двадцать третья

До зеленого павильона мы добираемся уже затемно.

Нас ждет охранник. Мы подходим, я фотографирую табличку у входа и отправляю Ларе.

Я: Входим. Надеюсь, что я справлюсь.

Я: Если я умру, не отсылай Джейкоба.

Я выключаю телефон, убираю в карман и глубоко вздыхаю.

Признание: я очень боюсь. Боюсь, что мой план сработает. Боюсь, что он не сработает. Боюсь того, что ждет нас там внизу, в темноте.

Жаль, что солнце уже село.

Я прекрасно понимаю, что разницы никакой – внизу всегда темно, это же под землей. И мне должно быть все равно – но почему-то не получается. Подходя к двери, я чувствую то, о чем всегда говорит мама: после того, как солнце заходит, мир ощущается, звучит и даже пахнет по-другому.

В воздухе не осталось тепла, чтобы прогнать холод.

Не осталось света, чтобы прогнать тени.

Я знаю, что в темноте привидений не больше, чем днем.

Можно сказать и по-другому: днем их не меньше, чем ночью. Но все равно в темноте намного страшнее.

– Дай призрачные пять на удачу, – говорит Джейкоб, протягивая руку, но держит ее не высоко, как обычно, а совсем низко, так что мне приходится шлепать по ней сверху.

На удачу, думаю я, но вместо того, чтобы изобразить звук шлепка, как обычно, мы оба молчим. Потом кладем руку на руку. Чем ближе получится, тем лучше.

Другой рукой я проверяю аппарат, висящий на шее. Вставить новую пленку я не успела, но все равно – это талисман. Оберег, приносящий удачу. Немного фотоволшебства не повредит. И еще одно, конечно: его ослепительно-белая вспышка остановит любого призрака.

Охранник вставляет тяжелый ключ в замок и с трудом отодвигает железные ворота, ненамного – только чтобы мы могли протиснуться внутрь. Я думаю о Тома, таком маленьком, что он легко проскользнул бы между решеткой и стеной.

Телевизионщики идут вперед, за ними мама, потом папа. Я собираюсь пойти за ними, но вдруг замечаю, что Адель нет рядом. Оглянувшись, я вижу, что она стоит у выхода из павильона, золотые кроссовки нервно постукивают по полу. Она кусает губу, вглядываясь в темноту у меня за спиной.

– Знаешь, – говорит она, – вообще-то уже поздно. Мне, пожалуй, пора домой.

Ее голова высоко поднята, подбородок независимо вздернут. До сих пор она держалась так храбро и решительно, что легко было забыть: она еще совсем ребенок.

– Ты права, – киваю я. – Мама, наверное, тебя заждалась.

– Да, – соглашается она. – Ты не думай, я бы осталась, – гордо добавляет она, – просто…

– Все нормально, – я кладу руку ей на плечо. – Ты нам очень помогла. Без тебя я ни за что ни до чего не докопалась бы. Ну, а дальше уж я сама.

Ее глаза, проницательные и немного колючие, смотрят прямо на меня.

– Ты уверена, что сумеешь это сделать?

Нет, думаю я. До полной уверенности, мне как до Луны. Но вслух говорю другое:

– Надеюсь, что справлюсь.

Адель шмыгает носом и кивает.

– Ладно.

Адель поворачивается, чтобы уйти, но вдруг мне в голову приходит мысль.

– Постой, – окликаю я ее, а сама ныряю в зеленый павильон. Догнав папу, я вытаскиваю из его кармана пакетик с шалфеем и солью. Ему хватит, там еще много осталось.

– Это еще что, откуда это здесь? – удивляется папа, но я уже бегу назад, к Адель.

Джейкоб отскакивает, зажимая нос, а я отдаю пакетик девочке.

– Вот, это для твоей безопасности, – говорю я.

Адель смотрит на пакетик, потом обнимает меня.

– Bonne chance, Кэссиди Блейк.

– Это «будь осторожна» по-французски?

Адель мотает головой.

– Это значит: «желаю удачи».

Я улыбаюсь ей.

– Merci, Адель Лоран.

– Пока, малявка, – кричит Джейкоб вслед девочке, которая бежит ко входу в метро.

– Кэссиди! – зовет меня мама, и я делаю вдох, как будто собираюсь нырнуть в воду.

– Ты готова? – спрашивает Джейкоб.

– Не очень.

– Но мы же все равно это сделаем, правда?

– Ага. Конечно.

Я решительно выпрямляюсь и иду к дверям. Пройдя через турникет, мы догоняем нашу группу и немного медлим на верхней ступеньке винтовой лестницы, которая уходит вниз. Мама и папа идут первыми, за ними Антон и Аннет с камерами на плечах. Я вижу красные огоньки: значит, съемка уже началась. Мы идем за телеоператорами, сначала я, за мной Джейкоб и Полин.

Спускаемся на шесть лестничных пролетов. Гулкое эхо наших шагов отдается от стен.

Un, deux, trois – считаю я, когда мы спускаемся на один этаж, второй, третий. Quatre, cinq — заканчиваю я, когда мы спускаемся в самый низ.

В лицо нам навстречу дует ветер, затхлый и холодный, как будто туннели дышат.

Я кутаюсь в куртку, под ней шуршат старые фотографии Тома и его семьи. А потом начинается десятиминутная прогулка по пустым туннелям к самому входу в Царство мертвых.

С низких потолков капает вода.

– Ну? – спрашивает Джейкоб. Он прячет руки в карманах и, конечно, хочет побыстрее покончить с этим делом.

Я качаю головой. Тома и Ришар играли не здесь – тут ведь нет ни поворотов, ни лазеек, ни костей, за которыми так удобно прятаться. Нет, они забирались дальше, туда, где ходы начинают разветвляться, а стены сплошь из костей и теней.

Я не виню Джейкоба, мне и самой хочется, чтобы все скорее закончилось.

Воздух сырой, холодный, и с каждым шагом мы все дальше от безопасности и уюта. Вуаль становится тяжелее. Она липнет ко мне, толкает вперед, тянет за черту, во мрак.

Еще нет, думаю я, отталкивая ее. Еще рано.

Мы добираемся до конца галереи.

«ARRÊTE!» – гласит надпись над входом. – «ОСТАНОВИСЬ!»

Но мы зашли так далеко, что отступать поздно.

И, тяжело вздохнув, мы входим.

Часть пятая

Память

Глава двадцать четвертая

– В катакомбах, вырытых под Парижем, упокоились останки более шести миллионов человек…

Мама и папа идут вперед, снова рассказывая историю этого места и делясь своими знаниями. Они рассказывают то же, что и раньше, но настроение в этот раз совсем другое. Родители на взводе, еще не пришли в себя от происшествия с чемоданчиком и всей этой кутерьмы. Они до сих пор переживают, но для передачи о паранормальных явлениях это как раз то, что надо. Даже папина обычная невозмутимость превратилась в какую-то предельную собранность – и от этого, едва ли не в впервые в жизни, он выглядит так, будто очень нервничает.

Мамин голос звучит напряженно, хотя рука ее легко танцует в воздухе, указывая на горы черепов.

– Туннели змеятся под Парижем, их сеть раскинулась так широко, что едва ли не все жители французской столицы ходят буквально по костям.

– Пора? – спрашивает Джейкоб, и я киваю. Другого шанса не будет. Отступаю на шаг, другой, потом разворачиваюсь, готовая схватить Вуаль, как вдруг чья-то рука сжимает мое запястье.

Это Полин.

– Не надо здесь бродить, – предупреждает она, не забыв понизить голос, потому что любой звук здесь подхватывает эхо.

– Не буду, – шепчу я и поднимаю камеру. – Просто ищу хороший ракурс.

Я указываю на родителей, которые продолжают медленно двигаться вперед. Тусклые лампы в туннеле впереди создают потусторонний ореол вокруг их силуэтов.

Полин разжимает пальцы. И едва она опускает мою руку, как я хватаю Вуаль. Завеса раздвигается передо мной, и последнее, что я вижу – ошеломленное лицо Полин. Она повернулась ко мне и видит, как я исчезаю за невидимой преградой.

* * *

Сердце в панике прыгает в груди, и я погружаюсь в темноту.

Воздух спертый, тяжелый, затхлый. Я не могу перестать думать, что над нами целых пять подземных этажей. И еще о том, что в прошлый раз здесь на земле стоял фонарь. А сейчас его нет, и я задыхаюсь. Ужас заполняет легкие, не пропускает в них воздух, и мне приходится призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы не схватиться тут же за Вуаль и не рвануть назад, к свету.

– Джейкоб, – шепчу я, боясь, что он не отзовется. Боясь, что кто-то другой отзовется раньше. И вдруг ощущаю его присутствие, воздух рядом со мной приходит в движение.

– Кэсс, – шепчет он в ответ, и я понимаю, что почти вижу его лицо. Я моргаю, не в силах дождаться, когда глаза привыкнут, а потом понимаю, что темнота не такая уж кромешная.

Видно, где-то за углом горит свет, и по туннелям распространяется слабое мерцание. Я начинаю двигаться вперед, одной рукой касаясь стены, чтобы не упасть. Стена, разумеется, не простая, а костяная. Мои пальцы то проваливаются в глазницы черепа, то скользят по костям, которые пригнаны друг к другу, как кусочки сложного пазла.

Мы сворачиваем за угол, и я вижу на полу масляную лампу. Нагнувшись за ней, я подкручиваю колесико, и туннель освещается чуть ярче, но совсем не так ярко, как мне бы хотелось. Я озираюсь – никаких следов Тома. Здесь вообще никого нет. Туннели пусты.

– Тома! – зову я. Но мне отвечает только эхо. Мальчика нигде не видно, нет и красного света, который обычно сопровождает его приближение.

Но он же где-то здесь. Должен быть.

А если нет?

Я задумчиво смотрю на фонарь на грязном полу, потом выпрямляюсь. У меня появилась идея.

– Слушай, Джейкоб, – вкрадчиво говорю я. – Хочешь поиграть в прятки?

Мой друг смотрит на меня. Долго смотрит. А потом вздыхает и вытягивает перед собой руки – он приглашает сыграть в «камень-ножницы-бумага».

– Победитель прячется, – говорит он, – проигравший ищет.

– Не пойдет, – говорю я. Играть в «камень-ножницы-бумага» невозможно, когда имеешь дело с телепатом. Я нащупываю в кармане монетку, вынимаю и подбрасываю.

– Решка, – выкрикивает Джейкоб, глядя на блеснувшую монету.

Я ловлю ее и кладу на тыльную сторону ладони.

Орел.

Меня охватывает облегчение. Здесь мне и так не по себе, а уж стоять в полном мраке с закрытыми глазами – нет уж, спасибо! Джейкоб, недовольно ворча, поворачивается лицом к колонне из костей и закрывает лицо руками.

– Раз, два, три… – начинает он.

А я, вместо того, чтобы бежать и прятаться, шагаю в тень и жду. Жду, что увижу какое-то движение. Свечение красных глаз на детском лице. Я нервно кусаю губы.

Джейкоб досчитал до десяти, а Тома так и не появился.

Пятнадцать.

Двадцать.

Но вот Джейкоб произносит «двадцать один», и я слышу шорох маленьких ног. Оглянувшись, я вижу Тома. Мальчуган выглядывает из-за угла, его красные глаза стали круглыми от любопытства. Меня он не видит. Зато видит Джейкоба. Он долго смотрит на него, разворачивается и скрывается в темноте.

Я следую за ним, стараясь держаться на некотором расстоянии, чтобы он не догадался о моем присутствии, но и не отстаю настолько, чтобы потерять его. Очертания его тела светятся, вокруг клубится красноватый туман.

Я крадусь за ним. Вскоре он останавливается, приседает и забирается в маленькую нишу, кости внутри которой давно рассыпались.

Тот самый уголок, о котором говорила Адель?

Я приседаю перед тайником Тома.

– Я тебя нашла, – шепчу я. Но на мгновение я будто слепну. Все, что я вижу – это тьма, тени. Неужели он сумел улизнуть?

И тут я понимаю, что Тома никуда не делся. Он там. Сидит, сложив руки и опустив на них голову.

Вот он смотрит вверх (красные глаза светятся в темноте).

И мрачно усмехается.

Я отшатываюсь назад, потрясенная злобой на детском личике. Сколько же яда в его взгляде, когда он выбирается из укрытия! Красные глаза горят так ярко, что, кажется, могут поджечь то, на что он посмотрит.

– Смотри, Тома, – говорю я, доставая фотографии.

На его лице вспыхивает такая отчаянная обида, какая бывает только у ребенка. Обманули! Предали!

Он что-то бормочет по-французски, и, хотя я не понимаю слов, его чувства можно понять. Я играла нечестно. Я жульничала.

– Тома, – повторяю я, пытаясь говорить спокойно. Потом протягиваю одну из фотографий, где он с братом, но мальчик даже не смотрит на нее. Его взгляд скользит поверх изображений, как масло по воде, и возвращается ко мне.

Внезапно он стремительно, как молния, выбрасывает вперед руку.

Решив, что он метил в меня, я взвиваюсь в воздух. Но вместо этого он ударяет по ближайшей стене, как ребенок, который ломает домик из кубиков.

Только эти кубики не падают.

От его удара они дрожат и начинают светиться красным.

Тома силен даже по ту сторону Вуали, а уж здесь он становится настоящим воплощением хаоса.

Он будто забирает энергию из самого пространства, из неупокоенных мертвецов, из столетий утрат, ужаса и скорби. Катакомбы, как живые, гнутся вокруг него, склоняются к нему. Для него это не просто огромное кладбище – это его площадка для игр.

Стены дрожат все сильнее, и что-то, похожее на дымок, просачивается между костями. Отдельные струи дыма постепенно обретают форму. Молодая пара с рюкзаками. Девочка-подросток с длинными черными волосами. Мужчина средних лет с всклокоченной бородой. Они выходят – один, второй, пятый, десятый. Духи будто проходят сквозь костяные стены, шаркают ногами, морщатся, злятся, а я отступаю, с ужасом понимая, что катакомбы никогда не были пустыми.

Они просто спали.

Моя камера взлетает вверх, указательный палец сам нажимает на кнопку вспышки. Ослепительно яркий свет дарит мне секунду.

Я поворачиваюсь и бегу во все лопатки.

Глава двадцать пятая

Поскользнувшись на мокром камне, я лечу в конец туннеля.

Но путь мне преграждает старик в лохмотьях. Я вскакиваю на ноги, сворачиваю в другой, более темный туннель, на ходу вытаскиваю цепочку с медальоном, снимаю ее через голову. И тут же наталкиваюсь на кого-то еще. Я уже вскидываю перед собой зеркало, когда знакомая рука останавливает меня.

– Джейкоб, – трясущимися руками я убираю зеркало.

Он растерянно смотрит поверх моего плеча на обступающих нас духов, на осыпающиеся кости.

– Что ты натворила? – спрашивает Джейкоб.

– Я нашла Тома, – я хватаю его за руку и тяну за собой. Впереди открытые ворота, и мы проскакиваем в них. Я даже успеваю захлопнуть за собой решетку.

– Наверх, – выдыхаю я. – Тома сейчас наверняка там. Здесь в подземелье, – добавляю я, оглянувшись на ворота, – он сильнее, чем я думала.

У меня так кружится голова, что приходится немного постоять с закрытыми глазами. Вуаль тянет из меня силы, мешает сосредоточиться.

– И какой, интересно, у нас план? – спрашивает Джейкоб. Я собираюсь ответить, как вдруг он рывком оттаскивает меня от ворот – за секунду до того, как между прутьями просовывается рука.

Какая-то женщина тянется ко мне, что-то лихорадочно шепчет по-французски. Я хватаюсь за цепочку на шее, вынимаю медальон и поворачиваю зеркало к ней.

– Смотри и слушай, узри и узнай! Вот что ты такое.

Ее глаза слегка расширяются, я просовываю руку и вытягиваю нить из ее груди. Она тает, но стены раскачиваются, выпуская все больше духов, и я понимаю: есть только один способ все это прекратить. Нужно остановить того, кто разбудил их.

Нужно остановить Тома.

– Бежим, – я хватаю Джейкоба за рукав. – Нельзя здесь оставаться.

– Но и бегать без конца тоже невозможно, – возражает Джейкоб.

– Знаю, я просто хочу выиграть немного времени.

Мы снова сворачиваем за угол, и навстречу нам из темноты выходит дух – мужчина средних лет в старинной одежде.

– Chérie, Chérie, – певуче зовет он, и я не знаю, кто такая эта Шери, но что-то в этом призраке привлекает мое внимание. И вовсе не то, что во рту у него не хватает половины зубов.

Его шапка.

В таких ходят мальчики и мужчины на картинках в старых книжках.

А еще – точно такую я видела на фотографиях, которые лежат у меня в кармане. И у меня вдруг появляется идея.

Джейкоб пятится от призрака, а я наоборот устремляюсь к нему.

– Извините, – говорю я вежливо, – можно одолжить у вас…

Мужчина рычит и хватает меня, прижимает к стене из костей, которые стучат и впиваются мне в спину. Испугавшись чуть не до обморока, я все же исхитряюсь сдернуть у него с головы кепку – а подоспевший Джейкоб нападает на призрака сзади и оттаскивает от меня.

Я сползаю по стене из костей, а Джейкоб пихает второго призрака к колонне из черепов. Кости с грохотом осыпаются, и оглушенный мужчина падает на четвереньки.

– Пошли! – окликает меня Джейкоб, но я перевожу глаза с его футболки с ярким рисунком на поношенную куртку того мужчины. Сунув в руки Джейкоба украденную шапку, я подбегаю к стоящему на коленях призраку – он, не обращая на меня внимания, возится, поправляя грязные манжеты.

– Помочь не хочешь? – кричу я Джейкобу, который стоит с шапкой в руке и растерянно смотрит на меня.

– Помочь? А что нужно сделать? – спрашивает он.

– Снять… с него… куртку, – задыхаясь от натуги, я тяну призрака за рукав. Тот сопротивляется, но с помощью Джейкоба я все же отбираю у него куртку.

Бросив ее Джейкобу, я показываю призраку зеркало и поспешно вырываю нить из его груди. К тому времени, как он рассеивается в воздухе, я уже бегу по туннелю в обратную сторону, ища место для своей ловушки.

– Может, объяснишь, что ты задумала? – спрашивает Джейкоб, сжимая в руках куртку и шапку.

Наконец я нахожу нужное место.

Масляная лампа освещает участок туннеля, один конец которого теряется в темноте, а другой оканчивается тупиком.

Я поворачиваюсь к Джейкобу.

– Сыграем в другую игру. Надень-ка это.

Он возмущенно смотрит на меня.

– Хочешь, чтобы надел тряпье какого-то призрака?

Я достаю из кармана фотографию. На ней Ришар – один, после смерти Тома.

– Я хочу, чтобы ты оделся, как он.

Джейкоб молча смотрит на снимок. Я жду ехидного комментария, но он ничего не говорит, только смотрит с непроницаемым лицом.

– Что? – спрашиваю я. – Думаешь, ничего не получится?

Но он отвечает тихо и неожиданно серьезно:

– Может, и получится.

Брезгливо поморщившись, он натягивает куртку.

– Какой же я в этом неуклюжий, – бормочет он. Куртка велика и полностью скрывает футболку. Наверное, она даже слишком велика и выглядит странно, но другой у нас нет. Джейкоб закатывает рукава.

– Прости, – шепчу я.

– Ну? – он поправляет шапку на голове. – Как я выгляжу?

Поразительно, как всего несколько мелочей могут изменить облик. В этой одежде Джейкоб запросто может сойти за мальчика из далекого прошлого.

Я перевожу взгляд с фотографии Ришара на Джейкоба.

– Еще одно, – я провожу рукой по невысокой груде костей и размазываю грязь по его щекам.

Джейкоб стискивает зубы.

– Обязательно было пачкать меня этой дрянью?

Конечно, сходство не идеальное, но и этого может оказаться достаточно.

И лучше бы так оно и было, потому что у меня больше нет вариантов.

И времени нет.

Меня пошатывает. Это знак, что я провела здесь слишком много времени.

– Теперь за тобой должок – целая куча комиксов, – говорит Джейкоб. Я знаю, что он пытался пошутить. Получилось так себе, и я понимаю, что он очень нервничает. Даже боится. Обычно это только игра – так он помогает мне чувствовать себя смелее. А теперь я вижу его испуганным по-настоящему, и это, ну… это вселяет ужас.

* * *

Я рассказываю Джейкобу о том, что задумала, и указываю на ближайшую к нам костяную башню.

Через каждые два фута вверх в ней выложены волнистые линии из черепов, они скалятся, глядя на нас пустыми глазницами. Я цепляюсь за них, как за опору, а Джейкоб, сплетя пальцы, подсаживает меня еще выше, помогает забраться на верх стены. Я стараюсь думать о ней именно так: это стена. Не груда берцовых костей и черепов, опасно скользящих под моим весом, а просто стена. За стеной можно спрятаться и подождать. Задев головой низкий сырой потолок, я съеживаюсь, стараясь не думать обо всем этом.

Отсюда я не вижу лицо Джейкоба, его скрывает козырек чужой шапки. И не так уж трудно представить себе, что это не он, а совсем другой человек. Мальчик, который ищет младшего брата.

– Тома! – зовет он, звонкий голос разносится по туннелям.

Тома… Тома…

Время тянется, ничего не происходит.

– Тома!..

Тома… Тома…

И тут…

Непонятно откуда, словно из-под земли, появляется мальчик. Он не выбежал из-за угла, он вообще не бежит. Только что Джейкоб был в туннеле один, а теперь их уже двое.

Джейкоб не сразу замечает его.

Он стоит к мальчику спиной и зовет, вглядываясь в темноту.

– Тома!..

Тома… Тома…

Малыш растерянно склоняет голову набок. На мгновение красный свет в его глазах вспыхивает ярче, как в лампочке, которая вот-вот перегорит. Тома делает шаг вперед и останавливается, едва не наступив на белый кусочек бумаги. Это одна из фотографий, которые я разложила в туннеле, словно хлебные крошки, указывающие заблудившемуся мальчику дорогу домой.

Я вижу, как Тома садится на корточки и поднимает снимок. Перед ним Ришар, положивший руку на плечо младшему брату. Тома сосредоточенно прищуривается. В его глазах снова загорается красный свет.

Кажется, мой план работает.

Джейкоб продолжает двигаться по туннелю, как мы и договаривались. Тома идет за ним следом.

Я ползу вперед, кости больно впиваются в ладони.

Увидев следующую фотографию, Тома опускается на колени. А вот еще один снимок. И еще. Окружающее маленькую фигурку алое свечение бледнеет с каждой новой находкой. С каждым воспоминанием.

Я продолжаю ползти по стене, стараясь не отставать от Тома, который направляется к Джейкобу.

Стена подо мной неоднородна. Сторона, выходящая в туннель, прочная, кости в ней закреплены и хорошо держатся. Но за этим фасадом – просто наваленные груды древних костей, и я изо всех сил стараюсь не соскользнуть с узкой полоски твердой «почвы».

Наконец, туннель заканчивается.

Джейкоб останавливается, ощупывает кости, преградившие ему путь, и поворачивает обратно.

Я не вижу его лица, зато вижу, как он вздрагивает и застывает, увидев мальчика, прижимающего к груди старые фотографии. Или Джейкоб более талантливый актер, чем я думала, или он и правда не слышал, как Тома шел за ним по пятам.

– Тома, – окликает он, и я замечаю, каких трудов ему стоит сдержать дрожь в голосе.

Держись, думаю я, видя, что воздух вокруг Тома начинает клубиться.

– Ришар?

Голос Тома звучит тихо, неуверенно.

Джейкоб протягивает руку, и Тома, кажется, готов пожать ее. Красное свечение глаз почти погасло, а я почти спустилась, но вдруг натыкаюсь коленом на острую косточку…

И кость ломается с громким треском. Мне удается не упасть, но звук в темноте кажется оглушительным – так хрустит сухая ветка в тихом ночном лесу.

Слишком поздно я понимаю, что натворила.

Слишком поздно – я соскальзываю с прочной стенки в кучу гнилых костей.

Слишком поздно – куча проседает под моим весом, словно сухие листья, и я падаю вниз, вниз, вниз в темноту.

Глава двадцать шестая

Темнота бывает разная.

Бывает теплая красноватая тьма, когда закрываешь глаза.

Бывает дрожащий полумрак кинозала, в котором светится только экран.

А бывает полная тьма без проблеска света, как под землей. В таких местах темно настолько, что не видишь даже своих рук. Не видишь очертаний своего тела. Ни одной из тех вещей, которые – ты точно это знаешь! – тебя окружают.

Вот в такой тьме я сейчас нахожусь.

Я кашляю, легкие наполняются пеплом и сажей. Сбоку кто-то скребется. И я думаю о том, как умер Тома, погребенный под грудой костей.

Но я-то еще жива.

Все еще жива.

Хотя ничего и не вижу.

И тут я вспоминаю про мобильник. Кое-как извернувшись, вытаскиваю его из кармана – связи здесь нет, но я никуда звонить не собираюсь. Все что мне нужно – это свет. Я включаю телефон и встроенный фонарик. Все вокруг озаряется белым сиянием. То что я вижу, выглядит… неприятно. Я лежу на спине в яме, вокруг кости и хлопья пыли. Перевернувшись, я встаю на колени, опираюсь на руки и пытаюсь дышать реже, чтобы не наглотаться всей этой гадости и гнили. Я провалилась неглубоко, фута на четыре. Я могу дотянуться до верха, уцепиться за прочный край, но кости под ногами крошатся или врезаются острыми краями. При каждом движении в воздух поднимаются облака чего-то, что я стараюсь не вдыхать, и даже думать об этом не хочу.

– Кэссиди! – зовет Джейкоб звенящим от ужаса голосом.

– Со мной все хорошо! – откликаюсь я бодро.

– А со мной вот не очень!

Я снова озираюсь. С трех сторон ничего кроме темноты, а слева – стена из черепов и берцовых костей. Прижавшись к ней глазом, я вижу в щель Джейкоба, освещенного алым светом. Он удерживает Тома, прижимая его к себе обеими руками.

Тома извивается, пытаясь освободиться. Воздух вокруг него дрожит и светится красным, и весь туннель дрожит и мерцает. Красный свет заливает пол, потолок и костяные стены.

Полтергейст злится.

Я тянусь, пытаясь выбраться из-за ямы, но ни за что не могу ухватиться. Края оползают, на руках остается грязь, пыль и что-то маслянистое. Я слышу шаги и с тревогой понимаю, что скоро мы будем здесь не одни.

– Кэсс! – задыхаясь, зовет Джейкоб.

– Держись! – кричу я, а сама оглядываюсь, пытаясь найти выход из положения. Пробую засунуть ногу в щель между черепами, но ничего не выходит. Наверх мне не забраться, это точно.

Земля под ногами начинает вибрировать – это Тома проявляет свое недовольство. Стена слева от меня тоже дрожит и шевелится.

У папы есть любимая поговорка: «Лучший выход – идти напролом».

Я с силой толкаю стену плечом и чувствую, как она шатается. Толкаю еще раз и с трудом удерживаюсь на ногах: стена раскачивается, кренится, начинает рассыпаться.

И падает.

Раздается оглушительный грохот: сотни сухих костей разбиваются о глину и камни. Я, кашляя, вываливаюсь в туннель в клубах праха. Спотыкаясь, бреду по колено в россыпи костей, пытаясь выбраться на свободное место.

Джейкоб смотрит на меня во все глаза. Он молчит, но и без слов все понятно.

Скорее!

Его волосы взъерошены, глаза горят, а мальчишка бьется у него в руках, кричит и пытается вырваться.

Но Джейкоб крепко его держит.

Я, вся в пыли, бросаюсь к ним, сжимая в руке зеркало на цепочке, а со всех сторон, грозя обрушиться, шатаются костяные стены. Но у Тома по-прежнему красные глаза. Фотографии разлетелись по полу.

У меня обрывается сердце – я все перепробовала, а Тома так и не нашел дорогу к себе. Так и не вспомнил.

Я не знаю, что делать.

В результате выход из положения нахожу не я, а Джейкоб.

Он крепче обнимает «брата» и произносит:

– C’est fini.

И я вспоминаю, как мы сидели на полу в гостиничном номере, и будто снова слышу, как Адель рассказывает, что случилось с братьями той далекой ночью.

Ришар стал кричать: Thomas, c’est fini! – «все кончилось!» – но услышал только эхо своего голоса.

Красный свет в глазах Тома начинает мигать.

Туннель содрогается, я с трудом удерживаюсь на ногах. Кости вокруг крошатся.

– Non, – шепчет Тома, но голос у него уже не сердитый, а печальный и растерянный.

– C’est fini, Тома, – повторяет Джейкоб, и, хотите верьте, хотите нет, я вижу, как по его покрытым пылью щекам катятся слезы.

– C’est fini, – шепчет Тома в ответ, и красный свет, мигнув несколько раз, гаснет.

Наконец-то он перестает вырываться.

И туннель перестает дрожать.

Царство мертвых затихает и успокаивается.

Тома замечает меня, смотрит круглыми от испуга карими глазами. Джейкоб опускает голову мальчику на плечо и зажмуривается. Я достаю зеркало.

– Смотри и слушай, – ласково говорю я.

Его тело в руках у Джейкоба начинает расплываться.

– Узри и узнай.

Тома смотрит в зеркало, на его грязные щеки скатываются слезинки.

– Вот что ты такое.

Тома становится полупрозрачным – больше не плоть и кровь, а туман и паутина. Я протягиваю руку, нащупываю в его груди нить. Я сжимаю ее, тоненькую и такую короткую… Жизнь не должна обрываться так рано… Нить легко вынимается и растворяется у меня в пальцах, исчезает, как и сам Тома Ален Лоран.

Только что был, и вот его уже нет.

Полтергейст, потом призрак, а потом пустота.

Джейкоб роняет руки, в которых ничего больше нет. Обессиленно прислоняется к стене, не обращая внимания на то, что она сложена из черепов.

– Джейкоб! – окликаю я, встревоженная его молчанием.

Он трет глаза, потом срывает с головы шапку и отшвыривает в сторону.

– Тьфу! – говорит он с отвращением, стягивая куртку. – Вот гадость!

Я прислоняюсь к стене рядом с ним, и некоторое время мы просто сидим рядом – на корточках, среди костей, в темноте. У меня кружится голова, в горле першит от пыли. Мы оба знаем, что пора уходить, но что-то удерживает нас здесь.

– У нас получилось, – говорит Джейкоб.

– У нас получилось, – повторяю я и кладу голову ему на плечо.

И тут катакомбы начинают шептать.

Мы обмениваемся взглядами.

Тома больше нет, но в этом месте еще много кто остался.

– Давай-ка выбираться отсюда, – и я нащупываю Вуаль.

Поначалу она сопротивляется, но Джейкоб берет меня за руку, и вместе мы прорываемся. Ледяной холод в легких, и мир возвращается, неожиданно ослепительно яркий. Спустя секунду рядом появляется Джейкоб, в привычном полупрозрачном виде. Я пытаюсь сориентироваться и понять, далеко ли мы забрели. К счастью, я почти сразу слышу голоса родителей – громкие и совсем рядом. Ура! Свернув за угол, едва не сталкиваюсь с ними.

– Вот ты где, – сердито говорит папа. – Кажется, мы предупреждали, чтобы ты от нас не отходила.

– Извини, – я прибавляю шаг, чтобы не отставать. – Я просто старалась не попасть в кадр.

Мама обнимает меня за плечи, оглядывается и окидывает катакомбы прощальным взглядом.

– Надеюсь, на этом можно поставить точку, – говорит она.

И я с ней полностью согласна.

Мы поднимаемся молча. Оказавшись на улице, мама вдруг оглядывает мою одежду.

– Кэссиди Блейк, – строго спрашивает она. – Где, скажи на милость, ты ухитрилась так испачкаться?

Глава двадцать седьмая

Вернувшись в отель, я принимаю очень, очень горячий душ, пытаясь смыть с себя катакомбы. Потом надеваю красно-желтую пижаму. Думаю, сегодня я заслужила цвета Гриффиндора.

Мама с папой сидят на диване с бутылкой красного вина и просматривают новую запись. Аннет доверила им только электронную карту памяти и сказала, что пленку будут хранить они с Антоном.

На экране мои родители стоят у костяной стены. На ярко освещенных черепах густые тени, и выложенный из них узор кажется еще выразительнее.

– Красиво, – замечаю я.

– М-да, – вздыхает папа, – не так мы хотели провести последний вечер в Париже…

– Но в этом есть и плюс, – добавляет мама. – Этот вариант даже удачнее.

– Я очень рада, что все получилось, – с искренним облегчением подхватываю я.

– Хочешь посмотреть? – Мама похлопывает по дивану, где, подергивая ухом, устроился Мрак.

Я мотаю головой.

– Нет, спасибо.

Хватит с меня этого Царства мертвых.

У меня в комнате, на подоконнике открытого окна сидит Джейкоб.

Он оглядывается на меня.

– Хотел бы я тоже принять душ, – говорит он, оттирая грязь с руки. – От меня воняет могильной пылью и старыми костями.

Я подхожу к окну и энергично принюхиваюсь.

– Ничем таким от тебя не пахнет.

– Просто у меня нюх на все призрачное лучше, чем у тебя. – Он проводит рукой по волосам. – Кстати о запахах. Теперь, когда Тома ушел, не могла бы ты избавиться наконец от шалфея и соли? У меня от них голова трещит.

– Не вопрос, – я обхожу номер и собираю пакетики, которые рассовала по сумкам, спрятала под подоконники, под диван и у порога.

– Что ты ищешь, Кэсс? – спрашивает мама, когда я возвращаюсь, выставив за дверь коробку с шалфеем.

– Ничего, просто вещи собираю, – и возвращаюсь к себе в комнату.

– Так лучше?

– Намного, – с облегчением вздыхает Джейкоб. Но не спешит слезать с подоконника. Его явно что-то тяготит. Мне очень хочется спросить в чем дело, но я молчу. Я должна ему доверять и верить, что он сам все расскажет, когда будет готов.

Так что я падаю на кровать и морщусь, когда что-то впивается мне в бок.

Мобильник.

Я оставила его выключенным, а когда включаю, экран наполняется сообщениями – все от Лары Чаудхари.

Лара: Как дела?

Лара: Кэссиди?!

Лара: Если ты умерла, я начну охотиться за твоим духом.

Лара: Эй!!!

Лара: Лучше скажи, что все в порядке.

Я отвечаю ей, уверяю, что все в полном порядке, что Тома Лоран упокоен по всем правилам (особо упоминаю, что нипочем бы не справилась без помощи Джейкоба) и что подробно расскажу обо всем завтра. Сегодня у меня глаза слипаются от усталости.

Падаю на подушку и, закрыв глаза, мгновенно погружаюсь в сон.

* * *

Просыпаюсь я среди ночи, словно меня кто-то толкнул.

На этот раз никаких кошмаров, просто ощущение, что я не одна. Перевернувшись на другой бок, вижу Джейкоба, который так и сидит у открытого окна, откинув голову назад. Он смотрит в даль, будто видит что-то за городскими домами, что-то такое, чего не вижу я. Может быть, я еще сплю, и все это сон, потому что Джейкоб не поворачивается, как будто не слышит, что я мысленно произнесла его имя. Я закрываю глаза, а когда открываю снова, то за окном уже утро.

В окно падают солнечные лучи. Мы собираем вещи, выносим из номера багаж и переноску с Мраком и ставим все это у стойки регистрации, к большому неудовольствию служащей отеля.

Это наше последнее утро, и мне осталось только одно, последнее дело.

– А ты не можешь просто ей позвонить? – спрашивает папа, когда я ему все объясняю.

Я мотаю головой.

– У меня остались фотографии, – говорю я. – И вообще, я хочу попрощаться.

Мама гладит меня по плечу.

– Все в порядке, – говорит она. – У нас есть время.

Погода стоит прекрасная, город сверкает на солнце, светлые каменные дома, металлические крыши на фоне ярко-голубого неба. Париж, кажется, возвращается к нормальной жизни. Метро и светофоры работают без сбоев, нигде не слышно сирен «скорой помощи».

Словно Тома и не было.

Но он, конечно же, был.

Город будто перешагнул через него и двинулся дальше, но я не скоро забуду все, что случилось.

Возле дома Лоранов я прошу родителей подождать на улице, а сама через две ступеньки бегу к квартире 3А. Дверь открывает мадам Лоран и, увидев меня, подозрительно щурится.

– Опять ты? – она уже хочет захлопнуть дверь, но рядом с ней появляется Адель.

– Maman! Это моя подруга.

Они о чем-то быстро говорят по-французски, и Сильвен со вздохом удаляется, оставив нас с Адель (и Джейкобом) у дверей одних. Адель в тех же золотых кроссовках, джинсах и красно-желтой футболке.

Ну конечно, она тоже за Гриффиндор.

– Заходи, – говорит она весело, – пойдем ко мне.

Адель проводит меня по короткому коридору в маленькую уютную комнату.

– Получилось? – сразу же спрашивает она, закрыв дверь. – Как это было?

Я смотрю на Джейкоба, но он – редкий случай! – стоит отвернувшись.

– Было непросто, – признаюсь я. – Но в конце концов мы своего добились. Тома вспомнил, кто он, и я смогла его отослать.

Адель глубокомысленно кивает.

– Как ты думаешь, куда он попадет?

– Это трудный вопрос, – честно признаюсь я. – Не буду врать, этого я не знаю. Но важно, что он больше не в ловушке. Он нашелся. И он свободен.

Адель улыбается.

– Хорошо, – говорит она. – Спасибо, Кэссиди.

– Без твоей помощи я бы не справилась, – говорю я. И смотрю на Джейкоба. И без твоей.

Джейкоб кисло улыбается, но ничего не отвечает. Как-то странно он себя ведет в последнее время.

Адель достает из банки на комоде леденец и протягивает мне. Я разворачиваю шуршащую бумажку, под ней ярко-желтая конфета. Лимон.

– Я терпеть не мог лимонные, – говорит Джейкоб, но я понимаю: ему просто обидно, что он не может есть сладкое.

– Мне больше достанется, – машинально отвечаю я.

Глаза Адель становятся вдвое больше обычного.

– Ты разговариваешь с Джейкобом? – она крутит головой. – Он сейчас здесь, с нами?

Джейкоб стучит костяшками пальцев по оконному стеклу. Оно чуть слышно дребезжит.

Адель подпрыгивает на месте, поворачивается к окну, и я – сама не пойму, радует меня это или тревожит? – смотрю, как Джейкоб, затуманив стекло дыханием, рисует рожицу. Смайлик.

Адель в восторге.

– Ого, круто!

– В общем, – говорю я, вынимая фотографии из футляра камеры, – я хотела вернуть тебе это. Извини, они немного испачкались.

Мягко говоря.

На одной отпечатался пыльный след. Вторая порвана почти пополам.

Адель прижимает снимки к груди.

– Спасибо, – говорит она и достает из кармана пакетик шалфея и соли. – Я должна вернуть это тебе.

– Оставь себе, – говорю я.

– Да уж, – чихая, добавляет Джейкоб.

Адель с довольной улыбкой прячет пакетик.

– Ну, прощай, – говорю я.

– Нет, – поправляет Адель. – À bientôt.

– Что это значит?

– До скорого!

Она улыбается, а мне, как ни странно, кажется, что она права.

* * *

Маму и папу я нахожу в кафе на открытой веранде. Они пьют кофе с круассанами.

Джейкоб шагает рядом со мной. Сегодня он с утра какой-то притихший. Да нет, не с утра. Он молчит со вчерашнего вечера в катакомбах. Точно, после катакомб… Я знаю, что он слышит мои мысли, но ничего не объясняет, и я заставляю себя не приставать к нему с расспросами. Он сам все расскажет, когда захочет. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Я сажусь в кресло напротив родителей и тянусь за последним кусочком круассана с маминой тарелки. Но мама ловко перехватывает его и, хитро улыбаясь, кладет себе в рот. И только после этого протягивает мне бумажный пакет, в котором лежит целый pain au chocolat!

Я благодарно улыбаюсь.

– Merci.

Папа смотрит на экран телефона.

– Нам нужно заглянуть еще в одно место.

Я удивляюсь:

– Но ведь телевизионщики с нами попрощались! Я думала, мы закончили…

– Нет, это не для съемок, – объясняет мама. – На сегодня больше никаких «Оккультурологов». Можем ведь мы побыть нормальной семьей?

На это Джейкоб наконец едва заметно улыбается и шепчет:

– Только паранормальной.

Глава двадцать восьмая

– Нельзя считать, что побывал в Париже, если не видел Лувра, – говорит мама, когда мы входим во внутренний двор дворца. – Это просто недопустимо.

Вот куда мы идем: в Лувр, огромный музей со стеклянной пирамидой в самом конце Тюильри.

Он просто гигантский. В нем есть огромные залы, посвященные разным странам и эпохам. Здесь статуи и картины, гобелены, изразцы и разные древности. Кусочки прошлого. Чтобы осмотреть все, нужны недели, а может, и годы, но в нашем распоряжении всего пара часов, и мы перебегаем из зала в зал вместе с другими туристами. В одном из залов огромная толпа собралась у маленькой картины. Подойдя ближе, я вижу, что это «Мона Лиза». Я думала, что она намного больше.

Рядом со мной ходит Джейкоб, рассеянно смотрит на картины, но вряд ли их видит. Мыслями он где-то витает. В сотый раз я жалею, что не могу читать его мысли так же, как он читает мои. А спросить напрямую, о чем он думает, я не решаюсь, зная, что он может и не ответить.

Пока мы идем вниз, я слышу тук-тук-тук. Призраки. Вокруг колышется Вуаль – но только когда мы оказываемся в египетских залах. И вскоре я понимаю, почему.

– Видишь эти отметины? – мама указывает на внутренние стенки саркофага. – Это следы человеческих ногтей, – она неопределенно шевелит пальцами. – Значит, их погребли до того, как они умерли.

– Ничего подобного, – упрямо заявляет Джейкоб. Я с ним согласна и радуюсь, когда мы переходим в зал с мраморными статуями.

– Память о прошлом очень важна, – говорит папа, пока мы переходим из зала в зал. – Нужно обращаться к нему, изучать его, исследовать. Изучение прошлого помогает проживать настоящее и открывать будущее.

А еще воспоминания о прошлом помогают двигаться дальше, думаю я. Помогают освободиться.

Джейкоб начинает отставать, на одну ступеньку, вторую. А потом я оглядываюсь и вижу, что его нет рядом. Родители, держась за руки, остановились и любуются статуей. Я отхожу от них, предупредив, что скоро вернусь. Как ни странно, они не возражают.

Я нахожу Джейкоба на другом конце зала. Он сидит на скамье, уставившись на какой-то камень, накрытый стеклянным колпаком.

– Эй, – я сажусь рядом с ним.

– Эй, – вяло откликается мой друг, отводя глаза. Он долго молчит, потом прерывисто вздыхает.

– Кэсс, – медленно начинает он. – Я готов рассказать.

– Что рассказать?

– О том, что со мной случилось.

Я замираю. Я всегда хотела узнать это, но Джейкоб не хотел об этом говорить. Я не виню его, не могу винить. Разве приятно вспоминать о том, как ты умер?

– Ты уверен? – спрашиваю я.

Он отвечает так тихо, что я не сразу понимаю.

– Ага.

Джейкоб смотрит вниз, на свои руки, лежащие на коленях, и мы оба замечаем, как выглядят его пальцы. Они не такие прозрачные, как раньше.

– Джейкоб, – начинаю я, – если ты не готов, не обязательно…

Но он не дает мне договорить.

– Я все помню. Пока помню. Но я знаю, что единственная разница между мной и Тома в том, что я ничего не забыл.

– Это не единственная разница, – перебиваю я. – Еще у тебя есть я.

– Точно, – говорит Джейкоб. – Поэтому я и хочу все тебе рассказать. Чтобы, если стану забывать, ты помогла бы мне вспомнить.

Я неуверенно киваю.

– Ладно. Говори, я слушаю.

Он запускает руки в волосы, зачесывает волосы назад. Я тысячу раз видела этот жест, но никогда еще у Джейкоба не было такого серьезного и печального лица.

Я невольно вспоминаю мальчика, которого увидела в осколках зеркала, другую версию Джейкоба, потерянного, мертвенно-бледного и мокрого. Но этот Джейкоб другой. Он здесь, рядом со мной, закрыл глаза, наморщил лоб и весь собрался – видимо, ему трудно сказать правду. И все же он начинает говорить:

– Эллис Хейл.

– Кто это? – не понимаю я.

– Я, – он резко открывает глаза. – Это мое имя, его остальная часть. Джейкоб Эллис Хейл.

Джейкоб Эллис Хейл.

Очень странно, но эти два имени делают Джейкоба более… реальным. Это так странно, потому что он и так всегда был для меня реальным. Но я всегда знала его только таким, какой он сейчас, с лохматыми светлыми волосами, в футболке с супергероем и потертых джинсах – постоянным, неизменным…

– Мертвым, – заканчивает он за меня.

Впервые за все время я слышу от него это слово. И сейчас он кривится, как будто съел что-то гадкое.

– Я родился в Стретчклайде – это на севере штата Нью-Йорк. Но потом мы переехали в Лэндинг. Мне тогда было восемь.

Лэндинг – это городок рядом с нашим, на другой стороне реки.

– Восемьсот пятьдесят семь. Вот сколько дней назад это случилось, если подсчитать. Я каждый день считаю.

Мне не нужно говорить ему, что я тоже считаю, считаю каждый день, прошедший с тех пор, как я (чуть не) утонула. У меня это триста девяносто два дня. И я ведь даже не стараюсь ничего запоминать, просто просыпаюсь каждый день с этим знанием.

Но в случае с Джейкобом мне приходится произвести в уме кое-какие подсчеты, а это непросто – у меня с математикой всегда проблемы. И я еще вожусь с делением, когда он говорит: «Два с половиной года».

Два с половиной года.

Значит, если бы он остался в живых, сейчас ему было бы почти пятнадцать. Я знала, что Джейкоб старше меня – должен был быть. В конце концов, сейчас-то мы ровесники, а утонул он раньше, чем я.

– Но если в этом и есть какой-то плюс, – реагирует он, – так это то, что я не чувствую себя старше. Возможно, у всех призраков так же.

– А может, мальчишки просто позже взрослеют, – шучу я.

Он слабо улыбается.

– Извини, – спохватываюсь я. – Продолжай.

Он снова вздыхает.

– Ну, в общем, мы с братьями…

Братья. Семья. Я невольно вспоминаю о Тома и Ришаре, о той странной тяжести, которая легла на плечи Джейкоба, когда мы узнали правду о Тома.

– У тебя есть братья?

– Угу, – в глазах у Джейкоба будто огонек вспыхивает. Он улыбается мягко и грустно. – Старший и младший. Мэтью было шестнадцать, но сейчас он, ясное дело, старше. Наверное, уже в колледже. А Кит, ну, Кит меня просто с ума сводил. Ему только семь исполнилось, когда…

Джейкоб тихо выдыхает, потом делает глубокий вдох, как будто готовится нырять.

– У Кита была любимая игрушка – фигурка героя комикса. Череп из «Черепа и Кости». Я подарил ему эту фигурку на последний день рождения, и он с ней не расставался, таскал с собой повсюду. В школу. В кровать. Даже в душ, – Джейкоб тихо смеется. – Мы пошли на реку, и Кит, конечно, взял с собой игрушку. Я ему говорил, чтобы не ходил с ней в воду. Говорил, что он ее потеряет. Но эти младшие братья… – он мотает головой. – Никогда не слушаются. Ну и вот, Кита накрыло волной, и он потерял эту дурацкую фигурку. Я вылез на берег, переоделся и вдруг увидел, что он сидит и ревет. Я решил, что он поранился или еще что-то в этом духе. Уж очень громко он плакал. Устроил настоящую истерику. Ну, я психанул и прыгнул в воду прямо в одежде.

Слушая Джейкоба, я закрываю глаза. Невероятно, но мне кажется, что я все это вижу своими глазами: реку, летом течение там очень быстрое. Маленького брата Джейкоба – он сидит на берегу, обхватив колени.

До сих пор наша телепатическая связь с Джейкобом была односторонней, но тут я впервые что-то увидела в его голове. Впервые он мне это позволил.

– Фигурка была тяжелая, – объясняет он. – Знаешь, там такие специальные грузики, чтобы она могла стоять на дне ванны. Так что я понял, что искать надо на самом дне. Нырнул раза три или четыре и увидел ее. Застряла под корягой. Пришлось повозиться, чтобы ее освободить, и у меня почти уже получилось, когда… – Он прочищает горло. – Не знаю, Кэсс. До сих пор не могу понять. Может, это было течение… Поднимало со дна камни и бревна, тащило их по дну реки. Я только помню, что меня ударило что-то большое и твердое, и все просто… остановилось.

Джейкоб тяжело дышит.

– Вот и все.

Три коротких слова.

Разница между жизнью и смертью. У меня голова идет кругом. Не знаю, что сказать, но что-то сказать нужно. И я понимаю, что нельзя отделаться простым «мне так жаль».

Я знаю только Джейкоба-призрака. Я узнала его, только когда он появился в моей личной истории. А о том, что у него была и своя история, я как-то не задумывалась. Но она была – целая жизнь, хотя и короткая, пока наши истории не переплелись. Пока Джейкоб не стал моим лучшим другом.

А сейчас он как будто вырос, стал осязаемым. Живым.

– Ты когда-нибудь пытался вернуться к ним? – шепчу я.

– Хочешь знать, являлся ли я своей семье? – спрашивает Джейкоб, скрипнув зубами. – Нет. Я… не смог. Сначала… у меня не получалось покинуть реку.

Конечно. Это же была его Вуаль.

– А потом, после того как я встретил тебя и смог уйти, я… Наверное, я просто боялся увидеть, как они живут без меня. Боялся, что это будет слишком больно. Что я застряну там. Как в этом Зеркале Еналог.

Я невольно хихикаю.

– Еиналеж.

Это зеркало в «Гарри Поттере» показывало людям их самые сокровенные желания. Но Дамблдор предупредил Гарри, что перед этим зеркалом можно застрять навсегда и лишиться всех сил.

Джейкоб тоже негромко смеется.

– Ага. Типа того, – он опускает глаза. – Надо мне все-таки прочитать эти книги.

– Обязательно.

И мы оба надолго замолкаем.

Я не знаю, что сказать Джейкобу. Как грустно, что я не была с ним знакома раньше. Как здорово, что мы знакомы теперь. Что он поделился со мной своей историей, своим прошлым, своей правдой, всем, из чего состоит настоящий Джейкоб. Неважно, что случится дальше, я не забуду и ему не дам забыть, кто он и кем он был. И как много он значит для меня.

Я прислоняюсь к нему. Наконец, между нашими плечами больше не остается воздуха, и я чувствую небольшое сопротивление его тела, но это меня больше не пугает.

Тебя зовут Джейкоб Эллис Хейл, – думаю я. – Ты родился в Стретчклайде, штат Нью-Йорк. Два с половиной года назад ты нырнул в реку, а в прошлом году вытащил оттуда меня.

Ты мой лучший друг.

В жизни. В смерти.

И во всем, что между ними.

Глава двадцать девятая

В гостинице нас дожидается Полин, сидя на бархатном диване рядом с нашим багажом и переноской Мрака.

Увидев нас, она встает – как всегда, элегантная в белом костюме и темных туфлях на каблуках. Мне она протягивает небольшой конверт. Мои фотографии, отпечатанные ее отцом.

– Месье Дешан передает тебе привет, – говорит она. – Он сказал, что у тебя интересный, необычный взгляд. И что ты, наверное, прибегла к какой-то хитрости, чтобы получить такой эффект.

Я прижимаю конверт к груди. Я ведь даже не знаю, действует ли еще моя камера… Вдруг вся ее магия была заключена в одной детали – например, в линзе, которую я разбила. Но может быть, она особенная потому, что моя?

Есть только один способ проверить.

Пока родители выносят вещи, я просматриваю фотографии.

Среди обычных снимков я вижу маму и папу в Тюильри в наш первый вечер – где-то вдали шумит ярмарка, огни немного расплываются, и похожи на пламя пожара. На следующей фотографии родители стоят на узкой улочке, восхищенно рассматривают витрину, полную тех самых пирожных, «макарон». Вот операторы устанавливают аппаратуру на Пер-Лашез; вот мама на скамейке, раскинув руки, рассказывает истории Люксембургского сада. А вот Опера, декорации на сцене перед тем, как они начали падать. Фотография Адель с белой палочкой от леденца, по дороге к Собору Парижской Богоматери. И, конечно же, наш первый поход в катакомбы: пустая галерея, ведущая к оссуарию, а потом бесконечные туннели из костей.

Я довольна, получилось именно то, что просили родители: репортаж о том, как снималось их шоу.

Но необычные кадры, те, которые я снимала по ту сторону Вуали – это нечто. И даже больше. Я боялась, что новая линза объектива не будет там работать, но теперь вижу: магия моей камеры явно заключена не в одной детали.

Четкость изображения даже улучшилась.

Тюильри, катакомбы, кладбище Пер-Лашез. Они здесь тусклые, в призрачных тенях, изображения неяркие, недодержанные, но все видно. Дворец – виден только белый силуэт в охватившем его пламени. Туннели – слабо светит фонарь в темноте, пустыми глазницами смотрит череп…

Есть и еще одна серия снимков, их я сделала из своего окна в гостиничном номере, когда внизу на улице появился Тома. Я хорошо помню, как он стоял, подняв на меня красные глаза. На фото улица пуста, на тротуаре еле заметен только призрак призрачного призрака, тень тени, настолько слабой, что если не знать, что там стоит Тома, то ничего и не увидишь.

А дальше фотография с Джейкобом, когда он сидел на плече разбитого ангела на кладбище Пер-Лашез. Сама статуя на черно-белом снимке очень выразительна, но воздух над ее плечом никак не назовешь пустым. Нет, он идет волнами, вьется, как дымок от свечи. Что-то неуловимое, будто картинка, остающаяся на сетчатке после яркой вспышки, которую видишь, когда закрываешь глаза, видно в ветвях между надгробной плитой и небом.

Это неуловимое пятно напоминает мальчика, подтянувшего колено к груди, лицо смазано, потому что как раз в этот момент он решил отвернуться.

Джейкоб получился четче, чем раньше.

Он подходит ко мне, и я убираю фотографии в папку, пока он не увидел. Полин тоже подбегает и целует меня в каждую щеку.

– Рада была познакомиться, Кэссиди.

– Ну, Полин, – спрашивает папа, – удалось ли нам вас убедить?

Она смотрит на меня и сдержанно улыбается.

– Возможно, – говорит она. – Признаю, в этом мире есть нечто большее, чем можно увидеть глазами.

Мы собираем вещи, прощаемся с отелем «Валёр» (и со служащей у стойки, которая, кажется, особенно рада нашему отъезду) и выходим на улицу, под парижское небо.

Пока мы идем к метро, я невольно поглядываю вниз на тротуар и вспоминаю, сколько историй, сколько тайн погребено у нас под ногами.

– Если бы вас попросили описать Париж одним словом, – говорит мама, – какое бы вы выбрали?

Папа раздумывает, потом говорит:

– Ошеломительный.

– Зачарованный, – предлагает мама.

– Призрачный, – негромко добавляет Джейкоб.

Я думаю дольше всех, но под конец нахожу правильное слово.

– Незабываемый.

* * *

Пока мы ждем поезд, который отвезет нас в аэропорт, Джейкоб бродит по платформе. Я вижу, как он развлекается, пытаясь толкнуть воздушный шарик, проводит рукой сквозь усилитель уличного музыканта, пока тот, прислонившись к колонке, бренчит на гитаре. Мой друг заметно повеселел, поделившись со мной своей историей. Ему явно стало легче. Немного тяжелее стало мне, но это неважно. Ведь так и устроена дружба: мы учимся разделять тяготы друг друга.

Сунув руку в карман джинсов, я нащупываю что-то твердое, квадратное. Достаю – и холодею от ужаса. Это карточка с первой записью съемки в катакомбах, та самая, с маркировкой «КАТ». Я опасливо оглядываюсь на маму и папу. Они стоят поодаль и что-то увлеченно обсуждают. Я подхожу к ближайшей урне и незаметно избавляюсь от улики.

В этот момент я и замечаю того человека. Он стоит на другой платформе, так что между нами рельсы, и сначала я обращаю внимание на его неподвижную фигуру среди снующих людей.

В черном костюме он похож на тень. На нем белые перчатки, поля низко надвинутой черной шляпы скрывают лицо.

Но вот он поднимает голову, и тогда я вижу, что вместо лица у него маска. Гладкая и белая, будто костяная. И я холодею от ужаса, потому что я вижу то, что совсем недавно видела в катакомбах.

На незнакомце маска-череп.

На месте пустых глазниц должны быть глаза, но я их не вижу. Как будто под первой маской у него вторая, сплошь черная, стирающая все черты.

Пальцы сами тянутся к висящей на шее камере. Я не могу отвести взгляд от этого человека.

Он кажется абсолютно неуместным здесь, среди шумных беспечных туристов с чемоданами и в пестрой летней одежде. Сначала я решаю, что это, наверное, уличный артист – из тех, которые стоят неподвижно, пока не бросишь им монетку. Но он ничего не изображает – да его, кажется, вообще никто не замечает. Люди на платформе обходят, обтекают его, как течет вода вокруг камня. Они как будто не видят его.

Но я вижу.

– Джейкоб, – шепчу я, но он как назло далеко.

Я поднимаю камеру, чтобы сфотографировать человека, и в это мгновение он поворачивается и смотрит на меня. Он поднимает руку в перчатке к маске, и я вдруг цепенею. Я не могу двинуться. Руки как будто застыли, к ногам будто привязали тяжелые гири. Он сдергивает маску, и под ней я вижу тьму.

Перед глазами у меня все плывет, а легкие наполняются холодной водой.

Метро исчезает, платформа уходит из-под ног, и я падаю, падаю, в ледяное безмолвие.

* * *

Все исчезает.

А потом возвращается. Мир снова наполняется звуками, взволнованными голосами, ослепительными огнями. Я лежу на полу и тяжело дышу, ощущение такое, будто в легких речная вода. Но там только воздух, а подо мной холодная жесткая платформа.

По одну сторону от меня стоит на коленях Джейкоб, по другую – папа. Перепуганная мама кому-то звонит. Я никогда не видела, чтобы она чего-то так испугалась. Нас обступили люди, негромко переговариваются по-французски, и я вдруг полностью прихожу в себя.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ты потеряла сознание, – отвечает папа.

– Упала, как подкошенная, – добавляет Джейкоб.

Как будто земля ушла из-под ног.

Как будто я падала…

– Сигнала нет, – бормочет мама, ее глаза блестят от слез.

– Мне кажется, ей уже лучше, – говорит папа и поглаживает маму по руке, а потом снова поворачивается ко мне. – Ну, как ты?

Я поднимаюсь, и мама крепко меня обнимает. Следующие несколько минут уходят на то, чтобы убедить родителей (и Джейкоба), что я в полном порядке: у меня просто закружилась голова, я совсем не ударилась, и почти не испугалась. Последнее, кстати, правда. Вот только ноет коленка, которой я ударилась о пол, и как-то неприятно тянет под ложечкой.

А потом я вспоминаю. Замерев, шарю глазами по противоположной платформе. Но человек в черном костюме, широкополой шляпе и в маске черепа бесследно исчез.

Я сглатываю, пытаясь избавиться от вкуса холодной речной воды во рту. Джейкоб следит за моим взглядом и читает мои мысли.

– Ты его видел? – мысленно спрашиваю я.

Джейкоб мотает головой.

– Кто это был?

Я… я не знаю.

Но, кем бы ни был тот жуткий тип, он исчез. Прошла и моя странная слабость. Да, это было странно. Но это никак не назовешь самым странным из того, что случилось со мной в этом году… или в этом месяце… и даже на этой неделе.

Родители продолжают сверлить меня тревожными взглядами, готовые подхватить, если я вдруг снова упаду. Но я совершенно пришла в себя. Чувствую себя прекрасно. И мысленно обещаю себе, что позже расскажу обо всем Ларе.

К платформе подъезжает поезд, и все случившееся кажется мне сном, далеким, странным и даже глупым. Я отмахиваюсь от этого воспоминания, загоняю его подальше на задворки памяти. Двери поезда раздвигаются, мы входим в вагон. Семейство Блейков: родители, бледная, как привидение, девочка, ее лучший друг-призрак и недовольный кот.

Джейкоб садится на чемодан. Я прижимаюсь к маме, а папа кладет руку мне на голову. Дверь закрывается, за ней остается платформа. И Париж.

Поезд трогается, въезжает в темный туннель, и я поправляю камеру на плече – мне страшно интересно, что будет дальше.

Об авторе

Виктория Шваб – автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Перу писательницы принадлежит более десятка романов, в том числе трилогия «Оттенки магии», «Зло», «Архив», «Эта свирепая песня» и «Наш темный дуэт». Виктория живет в Нэшвилле, штат Теннесси, но ее часто можно встретить бродящей по парижским улицам или поднимающейся на холмы Шотландии. Больше всего она любит сидеть в тихом уголке какого-нибудь кафе и придумывать истории.

Приглашаем вас посетить ее сайт www.veschwab.com.

Примечания

1

Очень приятно. Вы говорите по-французски? (франц.)

2

Булочка с шоколадом (франц.).

3

Вход в катакомбы (франц.).

4

Сожалею! (франц.)

5

Черный кот (франц.).

6

Не знаю (франц.).

7

Пожалуйста (франц.).

8

Вы говорите по-английски? (франц.).

9

Не так ли? (франц.).

10

Да нет же (франц.).

11

Да? (франц.).

12

Это не я (франц.).

13

Здорово! (франц.)

14

Идем (франц.).

15

Пойдем со мной (франц.).

16

Здесь – уголок, закоулок (франц.).

17

Искаженные названия факультетов Хогвартса – Гриффиндор и Слизерин.

Content

Виктория Шваб
Туннель из костей

Часть первая Город света

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Озорник

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья Угроза

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть четвертая Хаос

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Часть пятая Память

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Об авторе

Примечания