Проза

Лариса Баграмова

Редактор Тимур Валентинович Филатов

© Лариса Баграмова, 2020

ISBN 978-5-4498-1469-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Повести

Автомобильный романс

Владимиру Баграмову, моему отцу,

с любовью посвящается

Все герои и события являются вымышленными

1

Май в том году выдался тёплый и солнечный. Я шла по улице с односторонним движением по направлению к автошколе.

Девятьсот восемьдесят пять метров, если верить карте. Доехать никак нельзя, по этой улице не ходит общественный транспорт. Можно взять попутку, но мне было весело шагать вдоль жёлтых пятиэтажек, бесконечных гаражей и кустов благоухающей сирени.

Впрочем, что эта улица именно с односторонним движением, я заметила позже. Так же как вспомнила о существовании дорожных знаков и светофоров. За все двадцать шесть лет знание правил дорожного движения пригодилось мне лишь однажды.

2

Учась в школе, классе в четвёртом, я участвовала в каком-то районном соревновании, где среди прочих заданий предлагалось провести игрушечную машинку по макету улицы со светофорами, разметкой и дорожными знаками.

Нас выстроили в ряд всей командой, и я оказалась в этом ряду последней. Одноклассники один за другим брали в руки большую яркую машинку и провозили её по правильному маршруту на зелёный свет и указатели поворота.

Одну и ту же машинку. По одному и тому же маршруту. На одни и те же знаки и указатели. Одну и ту же машинку. По одному и тому же маршруту. На одни и те же зн…

Когда очередь дошла до меня, я взяла автомобильчик в руки и повела его сначала на красный, потом под «кирпич», а потом уверенно припарковала около знака «стоянка запрещена». На изумлённые взгляды судей и возмущенный возглас классной руководительницы я громко заявила, что так делать не следует потому, что это против правил. Ответ был зачтён как верный, но до конца мероприятия все поглядывали на меня с некоторой опаской.

3

И вот я иду в автошколу — лучшую из всех, которые смогла найти в Интернете. Я хочу научиться водить машину. Я ни разу в жизни не была за рулём, но уверена, что всё получится. Как получалось до этого момента всё и всегда. Я хочу научиться водить её хорошо.

4

Звонок инструктора по вождению застал меня на улице. Очень уверенный и почему-то очень знакомый мужской голос велел записать информацию. У меня не было с собой ни ручки, ни бумаги.

— Я запомню, — твёрдо пообещала я.

— Надо записать, — возразил собеседник.

— Нечем, — оправдывалась я.

— Надо найти, — настаивали в телефонной трубке.

— Я запишу на земле прутиком, — предложила я творческое решение задачи, пытаясь одновременно вспомнить, где слышала этот голос раньше.

— Надо на бумаге! — убеждал мой будущий инструктор.

Мне пришлось разыграть сцену отъёма ручки и листка бумаги у случайного прохожего (ага, у случайных прохожих всегда бывают с собой нужные предметы), выразительно изображая в трубку соответствующий диалог.

И только после этого он продиктовал… три цифры — номер своей машины!

— Зачем было записывать? — изумилась я.

— Забудешь, — с лёгким пренебрежением ко всему женскому полу произнёс собеседник.

Он ошибся. Эти три цифры я запомнила.

— Завтра в десять тридцать, и принеси с собой деньги на бензин, — добавил он в ответ на моё растерянное молчание.

Я искренне возмутилась: в автошколе обещали, что можно будет выбрать любое время, а про оплату горючего вообще не было речи.

На самом деле они просто забыли сообщить об этом, и требование инструктора было вполне справедливым, но я про это ничего не знала.

— С чего бы это? — возразила я, — Приду в девять. Денег не дам.

— Тогда приноси бензин с собой, — повысил голос преподаватель.

— Принесу и вылью на голову, — с вызовом пообещала я, — Вы, кстати, курите?

В телефонной трубке повисла пауза.

— Все приносят на бензин, а в девять я уже договорился, — удивлённо сообщил инструктор.

— Я не все! — предчувствуя победу, гордо заявила я и тут же услышала частые гудки.

Второй звонок раздался спустя пару минут.

— Завтра в девять! — рявкнул тот же голос, — С бензином!

Ах, так! Да не вопрос! На следующее утро, ровно в девять утра, я стояла на площадке для обучения вождению, и в руках у меня была полная пятилитровая канистра.

5

Я не обратила внимания на его внешность, я была занята тем, какое впечатление производит на окружающих моя ноша. Просто седой пожилой мужчина. Ничем не выделяется среди других, таких же немолодых и по-рабочему одетых инструкторов. Разве что очень мрачен и не говорит ни слова, только кивнул в ответ на моё появление — но какое мне до этого дело?

Канистра с горючим под тихое улюлюканье сослуживцев была без комментариев вылита им в бензобак. Так же молча, закурив сигарету и не глядя никому в глаза, он завёл машину, сел на пассажирское место (оно же инструкторское, а внизу дополнительные педали сцепления и тормоза), развернул автомобиль одной рукой и жестом пригласил меня за руль.

Я села в салон на переднее сиденье, впервые с левой стороны. Приборчики-лампочки-ключики-педальки — я уже несколько лет ездила на машине в качестве пассажирки и никогда не обращала на это внимания.

Он начал говорить… И моё сердце остановилось…

6

Я не помню своего отца.

Он ушёл из семьи, когда мне было три года. Говорят, я очень скучала и плакала. Ждала его по вечерам у входной двери. Спрашивала, когда он придёт. Со временем его образ стёрся из воспоминаний. Но видимо, память ребёнка так устроена, что ничто не теряется окончательно. Всё, что касалось отца, сохранилось где-то очень глубоко в сознании. Его манеры, особенности внешности. И голос.

Именно этот голос, и характер, и что-то ещё трудноуловимое, но такое родное и знакомое, я искала всегда в окружающих меня мужчинах. Искала — и не находила до тех пор, пока не села за руль учебной машины в автошколе. И мир для меня перевернулся.

7

Александр Иванович, седой, пожилой, неулыбчивый мужчина, косясь глазами куда-то в сторону и бережно прикасаясь руками к приборам, рассказывал про устройство автомобиля. Я не помню из его речи ни слова. Я не смогу сказать даже приблизительно, сколько она длилась — десять минут, полчаса или больше.

Я слушала его голос, и сознание уплывало куда-то из окружающей меня реальности. За окном вместо ясного майского утра наступили осенние сумерки, а в машине словно зажглось солнце, и стала отчётливо видна каждая деталь, соринка, царапинка. Всё перестало существовать, кроме салона автомобиля и сидящего рядом со мной мужчины, который всё говорил, говорил, говорил, и эти звуки убаюкивали, уносили обратно в моё далёкое детство, к самым истокам. Домой! Под родительский кров. В ласковые руки отца.

И тут же становилось бесконечно тревожно от осознания близкого и возможного исполнения мечты.

Никогда я не испытывала такого волнения и покоя одновременно. Никогда с самого детства, когда отец подбрасывал меня к потолку, и я захлебывалась от счастья и блаженного страха.

8

Кажется, у меня раскрылся рот от удивления и восторга. Кажется, я смотрела прямо ему в лицо и твердила «боже мой». Кажется, я даже попыталась выйти из машины, смутившись от охвативших меня чувств, но передумала и всё же осталась.

Он заметил моё состояние. Он говорил, и его интонация становилась всё более мягкой, осторожной, а голос звучал всё глуше. Мне слышались в нём попеременно то вопрос, то радость, то сомнение, то бесконечная нежность. Потом он замолчал и уставился на моё отражение в лобовом стекле.

— Распишемся? — его вопрос прозвучал совершенно естественно и словно бы не относился к учебному процессу.

— Обязательно! — и я уверенной рукой поставила свою подпись в учебной ездовой карточке.

Он кивнул. Решение было принято.

9

На следующий день я шла на площадку для обучения вождению, как в школу самого-самого первого сентября в своей жизни, как на защиту блестяще написанного диплома. На душе было ощущение внезапно наступившего праздника. Вокруг расцветали ослепительно яркие краски. Сердце замирало, сжималось и затем словно пускалось в пляс, выбрасывая в кровь новые порции адреналина.

— Я боюсь, у меня ноги трясутся, — доверчиво заявила я своему спутнику.

— Чего бояться? Я же рядом! — улыбнулся он мне, — Поехали!

10

Как можно описать первые часы счастливой влюблённости?

Прикосновения рук, сияние глаз, дрожание голоса — всё так ожидаемо, так понятно, и всё это происходит в то же время впервые: именно с нами, и потому так, словно не случалось ещё никогда раньше. Какие-то мало что значащие фразы о пустяках, которые кажутся значительным и ёмкими. Лёгкий смех, заполненные стуком сердца паузы. Общие взгляды абсолютно на всё. Одно на двоих дыхание. Синхронность движений. Душа поёт и рвется за пределы тела — вверх, вверх, расправляя сложенные за спиною крылья ангела.

— Сцепление, первая, отпускай, нежнее, заводи, сцепление, отпускай, сцепление, тормоз, — и машина движется по площадке заячьими прыжками.

— Ой, она едет, едет! — пищу я от радости, ещё не понимая даже, что калечу дорогой механизм своими неумелыми попытками.

А.И. улыбается, а из автомобильного радио льётся лёгкая светлая мелодия:

…с первой улыбки, с первого взгляда, с первых слов…

11

Я была влюблена несколько раз в жизни. Спокойно или мучительно, долго или мимолётно, глубоко или играючи, но всё заканчивалось рано или поздно. И я научилась понимать закономерности того, что происходит со мною. Насколько я помню, на следующий день после прихода новых чувств мне всегда хотелось побыть в одиночестве.

— Нечем, — оправдывалась я.

— Надо найти, — настаивали голос в телефонной трубке.

— Я запишу на земле прутиком, — предложила я творческое решение задачи, пытаясь одновременно вспомнить, где слышала этот голос раньше.

Кто может заранее знать, к чему приведут только что зародившиеся отношения? Что ожидает в будущем: упоение счастливой страстью, лёгкая грусть охлаждения или боль разломленного на части сердца?

И до тех пор, пока это остаётся неизвестным, пока будущее ещё не вступило в свои права, мне надо побыть в состоянии спокойного равновесия, отпустить прошлое, дать себе время открыться навстречу новым событиям и чувствам.

12

На этот раз всё получилось совершенно иначе. Назавтра мне не удалось не только побыть наедине с собой, но пришлось пережить буквально нападение! А.И. повёл на меня массированную словесную атаку. Мне никогда не приходилось слышать такое количество слов за столь короткий промежуток времени.

Он говорил и говорил, быстро, безостановочно и бесконечно долго. Фразы лились сплошным потоком, оглушая и увлекая за собою в омуты и водовороты.

О чём? Я не помню. Зачем? Я не знаю. Моя голова кружилась, я тонула в потоке звуков. По-моему, он нёс ахинею. И временами резко бросал взгляд в мою сторону, наблюдая за производимым впечатлением. Оно было грандиозным. Наверное, именно это и называется «потерять голову».

Я уходила с площадки, шатаясь, словно пьяная. Я ничего не соображала, кроме того, что я хочу, чтобы скорее наступил завтрашний день, и я снова погрузилась бы в водопад слов и ощущений.

13

На другой день я заявилась в автошколу на полчаса раньше и обожала весь мир. Всё вокруг казалось наполненным присутствием А.И., он был везде и повсюду, и всё, что окружало меня, имело к нему самое прямое и непосредственное отношение. Я стояла среди остальных инструкторов — его коллег, шутила и смеялась, принимала комплименты, расспрашивала их о работе — его работе, касалась в разговоре их плеч, и мне казалось, что я дотрагиваюсь до него самого. Я чувствовала себя ослепительной и прекрасной, я была в центре внимания и абсолютно счастлива.

Я села в машину с еле сдерживаемым желанием броситься А.И. на шею и вдруг наткнулась на его гримасу, изображавшую горькое разочарование и недобрую усмешку.

Что произошло? И когда случилась эта перемена? Вчера, после того, как мы расстались? Сегодня? Только что? Из-за чего?

Ещё не поняв сути случившихся изменений, я попыталась начать разговор, но мои слова застряли на полпути.

— Не дёргай ключ! — услышала я его грубый и почти презрительный окрик, — Машина и так заводится с пол-оборота.

14

Меня часто стыдили в детстве. За неловко сказанное слово, разбитую чашку, случайную двойку, за прямоту суждений, мечтательность и оторванность от мира сего. Чувство стыда преследовало меня долгие годы. Иногда оно становилось таким сильным, что мне хотелось причинить себе вред или боль, только чтобы не повторять своих ошибок, чтобы стать лучше и соответствовать пожеланиям и идеалам моих родных.

Я содрогнулась от страшной догадки: моё поведение показалось А.И. недопустимо вольным.

Это я, по его мнению, завелась с пол-оборота, а это неприемлемо, некрасиво, достойно осуждения. Он устыдился меня, моего громкого смеха и откровенного взгляда, и сейчас разочаровывается во мне так же, как разочаровывались до этого раз за разом мои несправедливые родственники. Мне показалось, что я получила от него пощёчину.

Но он не может так думать обо мне! Он не смеет быть таким же, как они. Он не имеет на это права, он просто обязан быть другим: справедливым, понимающим, мудрым…

Я рванула рычаг переключения передач с такой силой, что коробка захрустела.

— Ничего не выйдет, девушка, — с горечью усмехнулся А.И., — Ласки не хватает. И не терзай машину, она ни в чём не виновата.

Из автомобильного радио понеслось противно и безжалостно:

…девочка студенточка влюбилась на беду,

думала, мол, я его с собою уведу,

я ведь молодая, вся такая из себя…

ах, девочка, не надо, не обманывай себя!..

15

Я почти никогда не ругаюсь. Я не люблю мата и крепких слов, а многоэтажные построения их них кажутся мне искусственными и нелепыми. При какой-либо неожиданности я говорю «ой» или «мама», а не что-нибудь другое.

Но тут меня понесло! Хотя на сооружение сложных конструкций мне не хватило опыта и словарного запаса, но звучные и ёмкие на эмоции ругательства вылетали из моего внезапно охрипшего горла до самого конца занятия.

Не знаю, на кого я злилась больше: на него, саму себя или на тех, кто долгие годы приучал меня соответствовать чужим ожиданиям. Мне уже нечего было терять. Никакую ошибку нельзя исправить. Даже если бы с этого момента я начала вести себя, как монахиня, и оставалась бы в этом образе всю жизнь, то, что только что было сделано, теперь навсегда останется уже сделанным.

А.И. замер, словно окаменел, уставился в одну точку и не произносил ни слова. Коробка переключения передач стонала и скрипела у меня под рукой, я резко бросала сцепление и глушила мотор, выкручивала руль до отказа, давила колесами полосатые столбики, тормозила в пол почти вплотную к железному ограждению площадки, материлась, как извозчик, и на прощание собралась хлопнуть со всего маху дверью.

Однако А. И. опередил меня:

— Закрой бережно, — он произнёс это, не поворачиваясь в мою сторону, тихо и совершенно спокойно, но все мои силы разом иссякли, и я не посмела ослушаться.

16

Потом была пятница. А.И., видимо помня об учинённом мною вчера погроме, усаживался на своё место неторопливо, вопросительно косясь на меня через плечо. И так же очень медленно и осторожно повела я машину по зигзагам учебной площадки.

— Молодец! — услышала я его восхищённый шепот, и моё сердце вновь наполнилось теплом и ликованием.

17

Следующие несколько дней мы разговаривали мало. Чаще молчали. Слушали радио. Терпеливо ждали своей очереди на учебную парковку и в гараж. У меня никак не получалось начать с ним разговор первой. А.И. постоянно раздумывал о чём-то, и я не решалась мешать ему.

С каждым днём я все яснее понимала, как трудно мне будет расстаться с ним. А в том, что расстаться придётся, я не сомневалась. Кто я для него? Он казался мне почти богом. Чем я могу его заинтересовать? Ветреная и легкомысленная девчонка, не умеющая себя вести, не знающая, как поддержать беседу.

Я только что нашла его, нашла после долгих и безуспешных поисков, нашла тогда, когда уже совсем отчаялась найти — и мне опять придется потерять его, потому что иначе и быть не может. Потерять так же неизбежно, как я потеряла в своё время отца.

18

А.И. похож на него как брат-близнец, я отметила это для себя сразу же. Я видела фотографии родителя в Интернете. Он стал известным человеком, и я нашла про него множество информации. Те же крупные черты лица и суровый неподкупный взгляд. Тот же царственный поворот головы. Такой же крест на широкой распахнутой груди.

Я смотрела на А.И., и образ моего отца каждый раз проступал сквозь его облик изнутри. Даже его глаза казались мне поначалу карими.

19

По улицам полетел тополиный пух. А.И. открыл бардачок и достал из него ингалятор.

— У вас астма? — спросила я.

— Да. У твоего отца то же самое? — осторожно поинтересовался он.

— У него всё то же самое, — обречённо заметила я, — Вообще всё.

А.И. кивнул так, словно ждал именно такого ответа.

Мне захотелось поговорить об отце. Раз они так похожи, они должны быть интересны друг другу. А.И. не задавал вопросов и внимательно ловил каждое слово. Когда я говорила слишком тихо, и мой голос тонул в шуме мотора, он наклонял ко мне голову, и я радовалась тому, что наконец-то смогла найти подходящую тему для разговора.

20

На следующий день я принесла А.И. свои стихи, написанные для отца.

— Возьмите, — протянула я журнал, — Это вам, можете оставить их себе.

— Я плохо вижу, у меня нет с собой очков, — нахмурился А.И. и отвернулся.

— Возьмите домой, — настаивала я, — Дома очки есть?

— Мне некогда дома, — попытался он отказаться снова.

— Возьмите! Я хорошо пишу! — и я всучила журнал прямо ему в руки, — А мой папа играет на гитаре! — радостно добавила я.

— Я не играю на гитаре, — мрачно заметил А.И.

— А мой папа поёт, — продолжала я.

— Я не пою, я слушаю радио, — огрызнулся мой собеседник.

— А мой папа…

— Я не он! — отрезал А.И., и мне пришлось замолчать.

21

«Я не он!» — эта фраза засела в моём сознании занозой. Он не он! Он не мой отец. Но я горжусь им так же, как собственным отцом. Я уважаю его мнение, мне важно его отношение ко мне, я стыжусь в его присутствии совершить ошибку или неблаговидный поступок. Я отношусь к нему так же, как к голосу своей совести.

Вижу ли я в нём реального человека или только чужое отражение? Что я знаю, собственно, про самого А.И.?

— Сколько вам лет? — спросила я на следующий день.

— Шестьдесят девять, — его ответ прозвучал, как разрыв бомбы. Он старше моего отца почти на двадцать лет!

Я не заметила, как он выглядит, при первом знакомстве. Я не заметила этого и позже. Я просто не обратила внимания.

Шестьдесят девять? А сколько вообще живут мужчины? Моё сердце сжалось в комок. Шестьдесят девять. Мне двадцать шесть. Между нами сорок три года. В полтора раза больше, чем вся моя жизнь до этого момента!

— Много? — усмехнулся А.И.

— Нормально, — вот всё, что смогла я ответить.

22

Наступило время выезжать с учебной площадки в город. А.И. пришёл растрепанный и лохматый и не был похож сам на себя. Он то и дело взъерошивал свои обычно аккуратно уложенные волосы и вёл себя так, словно готовился к решительному шагу.

Мы дождались поднятия шлагбаума и выползли в город.

— Сцепление, вторая, газ! — скомандовал А.И.

Я утопила педаль газа в пол, машина взревела и дёрнулась вперед. А.И. вцепился в рулевое колесо, как клещ, и нас потащило вдоль по улице. После неспешного и осторожного передвижения по учебной площадке скорость показалась мне огромной.

— Гаааааааз! — рычал А.И. перед каждым светофором, и мы неслись вдоль бульвара, обгоняя попутные машины то справа, то слева.

Через несколько минут я почувствовала себя увереннее и расслабилась. Видя, что А.И. легко удерживает машину одной левой, я отпустила руль и стала разглядывать происходящее за окнами.

Первым, что я заметила, оказалось то, что мы проехали на красный свет! Поначалу я решила, что ошиблась. Однако следующий светофор мы миновали, вильнув мимо стоящих на нём машин, по встречной полосе.

Боже, что он делает?

— Гаааааааз! — и мы продолжали сумасшедшую гонку. Перекрёстки мелькали один за другим. А.И. выкручивал руль то вправо, то влево, машина двигалась зигзагами, и меня мотало из стороны в сторону.

— Ааааааап! — от резкого поворота автомобиль ушёл в занос и не вылетел за пределы перекрестка, как мне тогда показалось, только чудом.

Я завизжала от восторга. Вот это да! Вот это школа!

— Брось педаль! — рявкнул он мне в самое ухо.

Я отпустила газ, после чего машина споткнулась, и в меня впились ремни безопасности. А.И. дёрнул рычаг, развернулся назад всем корпусом, опустил свою ногу на педаль газа поверх моей и стремительно припарковал машину задним ходом между стоящими у тротуара автомобилями.

— Боже! — выдохнула я, откидываясь обратно на спинку, — Ещё!

— Никогда! Никогда не следует делать так, как я только что делал! Это против правил! — твёрдо заявил мне А.И., и мне показалось, что я уже слышала эти слова когда-то раньше…

23

Я шла домой такая гордая, словно это я сама только что нарушила все правила дорожного движения. Я восхищалась его умением водить машину. Только профессионал мог позволить себе подвергнуться такому риску, ничем при этом, по сути, не рискуя.

Я уважаю профессионалов! Я ценю их труд, их увлечённость, их преданность своему делу. И даже завидую тем, кто смог развить свои умения в какой-то области до высшего уровня. Они уже сумели — я ещё нет. Должно быть что-то и в моей жизни, о чём я могла бы сказать — да, я это умею, и я умею это хорошо. Поэтому я настроена научиться водить машину мастерски.

И для этого мне нужен А. И. Только он!

24

В программу обучения вождению в автошколе помимо практики и теории входит также занятие по оказанию первой помощи пострадавшим.

В учебной комнате рядом со столом преподавателя разместился манекен для проведения искусственного дыхания: голова и туловище. Он одет в рубашечку с короткими рукавами, и через распахнутый ворот на его груди видно нацарапанное кем-то имя «Вася».

Преподаватель — женщина, штатный врач автошколы, она сразу же производит на меня приятное впечатление. Такому врачу можно довериться.

Она рассказывает нам о своей службе в Афганистане, о работе в реанимации, и мы слушаем про разные травмы: лёгкие, средние, тяжёлые и очень тяжёлые. Кажется, её мучают какие-то мысли, потому что порой её речь замедляется, потом она замолкает, отводит взгляд в сторону и остаётся некоторое время в задумчивости. О чём размышляет эта женщина? Что тревожит её душу?

— После наступления смерти спустя несколько часов в зависимости от окружающей температуры и прочих условий на теле появляются трупные пятна…

Стоп. А это нам зачем? У нас занятие по оказанию экстренной помощи живым, а не мёртвым.

— Спустя несколько часов после смерти… сутки… неделю… месяц, — продолжает она своё повествование, и слушатели добросовестно записывают.

Я откладываю ручку и пытаюсь уловить её взгляд. Но она упорно не смотрит на меня, хотя я единственная в аудитории перестала писать и демонстративно откинулась на спинку стула.

Я тоже отвожу глаза в сторону. Шестьдесят девять. Сколько времени осталось до того момента, когда его сердце остановится? Где и при каких обстоятельствах это случится? Кто будет с ним рядом в эту минуту?

Боль неудержимым потоком растекается по моей груди. Господи, я не хочу, чтобы он умирал! Пусть совсем старый и немощный, пусть обездвиженный и даже потерявший часть своей личности — но пусть он всё же живет, дышит, думает, чувствует…

— После наступления клинической смерти следует провести искусственное дыхание, — переходит она к новой теме и кладёт свою руку на грудь лежащего на столе манекена, — и делать это нужно очень осторожно в зависимости от состояния пострадавшего и его возраста.

Она рассказывает об особенностях процедуры и гладит манекен по голове, лицу и груди с нацарапанной на ней надписью.

— Вот наше учебное пособие, и зовут его Вася, и обращаться с ним нужно бережно: Вася старенький, Васе семьдесят, — продолжает она ласкать манекен.

Я вздрагиваю, вскидываю голову и впиваюсь глазами в её лицо. На этот раз она смотрит в упор прямо на меня.

— И обращаться с ним следует бережно, а лучше оставить его в покое, пусть он останется там же, где он сейчас. Пусть лучше он останется там, где сейчас, со своей семьёй и детьми.

Я встаю так резко, что парта чуть не опрокидывается от удара о мои ноги. Я хватаю её за край и отодвигаю в сторону стенки, чтобы можно было пройти вперед. Другой рукой я сгребаю со стола сумку и разворачиваюсь к выходу.

Меня не надо учить жизни! И смерти тоже не надо! Я сама в состоянии решить, что и как мне следует делать.

25

У А.И. есть друзья, для которых он не бог, а обычный земной человек. Есть, как оказалось, также семья и близкие. Они живут с ним в одном доме, сидят за одним столом, видят его в домашней одежде, болезнях и дурном настроении. Они знают всё о его успехах и неудачах.

Я не знаю о нём ничего. Образ моего отца въелся в А.И. намертво, как штамп, и мне кажется, что оторвать их друг от друга почти невозможно. Что же, чем сложнее задача, тем важнее для меня найти решение.

Я пытаюсь каждый день украдкой разглядеть А.И. поближе, но по-прежнему не могу оценить ни его внешность, ни характер, ни сделать о нём какие-либо выводы. Он отличается от других, он не такой, как все, я знаю это точно, но вот какой именно, остаётся для меня загадкой.

26

Согласно новым правилам дорожного движения, водителям теперь следует пропускать пешеходов на отведённых для этого переходах. А пешеходы бывают разные. Один терпеливо стоит у края тротуара, другой мечется туда-сюда, третий передумывает на полпути и отскакивает обратно, а четвертый идёт напролом, свято веря в свою правоту и законность действий.

Сутулый седовласый мужчина с клюкой в жилистой старческой руке вырос перед капотом учебной машины неожиданно. Кто-то из нас первым успел выжать сцепление и тормоз. Машина остановилась, как вкопанная, вплотную к его ногам.

— Прости, отец, — виновато воскликнула я.

И в ту же секунду мы оба, не сговариваясь, подались вперёд, к самому лобовому стеклу.

— Вооооооон!!! — заорали мы с А.И. одновременно так, что старик шарахнулся в сторону, прикрывая голову клюкой и руками и чуть не потеряв при этом равновесие.

27

Параллельная парковка задним ходом давалась мне с большим трудом. Я никак не могла вписаться в узкое пространство, и мой инструктор становился день ото дня всё мрачнее.

— Покажите мне, как это делается, — просила я его после каждой неудачной попытки.

— Сама, — упорно отказывался он исполнить мою просьбу, — Сама. Никто не сделает это за тебя.

— Покажите, я не справлюсь, я не вижу ориентиров.

— Ищи, — не уступал мне А.И.

Я искала, но видимо, ориентиры оказывались неподходящими, потому что с каждым разом у меня получалось всё хуже и хуже. Мне становилось неловко за своё неумение выполнить задачу, с которой все остальные справлялись уже вполне успешно.

В очередной неудачный раз я, как в кегельбане, снесла задним бампером все столбики и в отчаянии заглушила мотор.

— Покажите мне парковку! Помогите мне! — уже сквозь слезы потребовала я, — Ведь вы уйдёте, — и обида захлестнула меня с головой.

А.И. вздохнул и вылез из инструкторского кресла. Я побрела вдоль автомобиля к его открытой правой двери. Отогнав машину в сторону и расставив полосатые шесты по местам, он снова сел за руль и, обняв его обеими руками, прижался к нему лицом.

— А ведь я уйду, — тихо проговорил А.И., и поток боли снова разлился по моей груди.

Я съёжилась на пассажирском сиденье и опустила голову вниз — и тут машина дёрнулась, взревела, развернулась вокруг своей оси и, пройдя юзом вдоль забора, припарковалась на нужное место, как влитая!

Стоявшие на площадке инструкторы всплеснули руками и схватились за головы. А я даже не успела сообразить, что произошло. Вещи в салоне подскочили с передней панели к потолку, и я машинально закинула их на место.

А.И. победоносно улыбался в усы.

А если… Если таким вот нелепым юношеским способом он пытается мне понравиться?

— Истеричка, — кокетливо бросила я ему через плечо, и А.И. смутился, как подросток.

28

Последние пару дней я размышляла только о том, как мне перейти с ним на «ты». Правила дорожного движения, подготовка к теоретическим экзаменам были совершенно позабыты и заброшены. А.И. стал вынужден подсказывать мне каждое действие, каждый поворот и сигнал светофора.

Размышляя о том, как мне перестать «выкать», я опять пропустила стрелку.

— Что ты делаешь? Ты правила-то учила?

— Не-а, — рассеянно ответила я, — Зачем мне правила?

— Ты не знаешь правил? — А.И. повысил голос, и его лицо стало строгим, почти суровым, — Ты водишь машину и не знаешь правил?!

Я насторожилась и попыталась робко оправдаться:

— Вчера не успела…

— Немедленно паркуйся! — потребовал он с возмущением.

Сердце моё упало. Ну что мне стоило вчера повторить правила? А теперь он выгонит меня из машины, а потом меня исключат из автошколы…

Когда я остановилась у бордюра, А.И. включил аварийку, достал рабочий планшет и нашёл мою карточку. Всё, сейчас он поставит мне неуд.

— Так ты не знаешь правил, — вертел он в руках бумагу, и голова моя виновато опускалась всё ниже и ниже, а на глаза невольно наворачивались слезы, — И что ты прикажешь мне делать?

— Не знаю, — прошептала я, — Простите меня…

— Дяденька, — подсказал мне А.И.

— Дяденька, — послушно повторила я.

— Я тебе покажу «дяденьку»!

Перевернув карточку, он начал рисовать на ней схему перекрестка и светофоры со стрелками.

— Вот, — и голос его снова зазвучал тепло и ласково, — Стрелка — это не целый светофор, это его половинка. Сначала нужно пропустить всех тех, кто едет на целый, а потом могут ехать половинки.

Я ожила: он не собирался исключать меня из автошколы. Ну, раз так, я набралась смелости.

— А можно на «ты»? — решилась я наконец.

А.И. поспешно кивнул.

— А… Саша… Ты…

Ручка в его руке перестала рисовать стрелочки.

— Скажи мне… Если стрелка моргает… Это что?

Саша неподвижно смотрел на нарисованную им картинку. Мне показалось, что он думает совсем не о правилах дорожного движения.

— Если стрелка моргает, это значит, что она скоро погаснет…

Я закрыла глаза. Мы сидели в салоне в полной тишине, и я думала о стрелке, которая рано или поздно всё равно погаснет…

29

Все инструкторы автошколы, научив своих подопечных азам вождения, разрешали им после этого ездить по учебной площадке самостоятельно. Саша не вышел из машины ни разу.

— Эй, Санёк! Чего ты там расселся? Вылезай! Она сама всё умеет.

— Мне тут мягче, — отшучивался мой инструктор, и мы ехали дальше.

Проходя мимо преподавательской, я услышала:

— Зачем он с ней катается? Она вроде бы нормально водит.

— Чтобы не убежала, наверное.

— Ну, приковал бы наручниками, а сам отдыхать.

— Не поможет. Ты её видел? Она себе руку отгрызет, как волчица, — заявил старший мастер.

И всё же, почему он не выходил из машины? И он больше ни разу не похвалил меня. Видимо, водила я всё же скверно…

30

Меньше всего машин и гаишников в городе в четыре часа утра. Это очень удобно, особенно когда нет прав.

Тренироваться я решила во дворе своего дома. И разумеется, задним ходом. Откидываться назад и разворачиваться в машине всем корпусом, положив одну руку на спинку пассажирского кресла, — это очень эффектно.

Первые полчаса прошли успешно, и я осмелела. Если бы мои соседи не спали в этот ранний час, меня бы точно сдали в милицию. Я выписывала на задней передаче кренделя и восьмерки, и скорость движения всё возрастала.

Я сделаю змейку задним ходом! Я буду работать в цирке! Я попаду на «Формулу-1»! Я проеду в полуметре от угла дома! Я не впишусь в арку всего лишь на сантиметр…

Саши рядом не было, и тормозить оказалось некому. Передний бампер крякнул и аккуратно оторвался от машины. Выбравшись из-за руля, я первым делом порадовалась тому, что мой прогноз оказался верным: я действительно не вписалась в арку всего лишь на сантиметр.

Тревога пришла позже, когда через несколько часов я снова села за руль учебной машины. Она отказывалась ехать.

31

Автомобилю всегда передаётся душевное состояние водителя. Когда он взволнован, рассержен, расстроен, машина ведёт себя точно так же.

— Что случилось? — спросил меня Саша через пару минут после начала занятия.

— Я сломала свою машину, я оторвала от неё бампер: раз — и всё! — кажется, мне удалось скрыть свою досаду за ребяческой бравадой.

— Зачем? — удивился он.

— Не знаю, я ещё не решила, зачем, — так же по-умному ответила я.

В городе Саша попросил меня ехать поближе к припаркованным у тротуара машинам. Хотя обычно я держала меньшую дистанцию, в этот раз я нахмурилась:

— Слишком близко.

— Понятно, — заметил он и закинул руки за голову, — Да, знаешь, эти машины такие хрупкие. У нас в автошколе ученики что только не ломали. Один с коробкой передач расправился — так дёргал, что выломал прямо с корнем. А другой рулевое колесо оторвал. У нас столовая раньше была, так вот он прямо в столовую с этим колесом заявился. Да-да, так и сидел за столом прямо с колесом. Все просто жуют, а он ещё и рулит.

Я нахохоталась до слез, и мои страхи рассеялись.

32

Потом мы несколько дней разговаривали обо всём понемногу и, в общем-то, ни о чём. Я научилась молчать, когда ему хочется тишины, и понимать его указания с полушёпота.

В Сашином голосе проскальзывали бесконечная нежность и терпение.

По радио пел Дассен:

…если б не было тебя, и мне не быть собой самим,

так и жил бы, твой призрак любя, призраком твоим любим…

Если бы можно было вернуть какие-то мгновения своей жизни обратно, я вернула бы именно эти.

33

Обычно на уроки вождения я брала конфеты-леденцы. Как-то я их забыла и спросила, нет ли у него с собой сладкого. Саша поспешно открыл бардачок и вытащил из него точно такую же конфету, какие я ела всегда.

— Случайно оказалась, — словно невзначай заметил он.

Я положила леденец в рот и спустя пару минут высунула язык. Отражение языка в зеркале заднего вида было ярко-оранжевым.

— Неправильная у тебя конфета! — категорично заявила я, — Надо у правильного производителя покупать, тогда она будет правильная. А у тебя сплошная химия.

В том же зеркале я увидела его расстроенное лицо и расстроилась сама. Вот зачем я это сказала? Ну, кто же критикует мужчину за его заботу? Теперь уже поздно.

На следующий день я попросила ещё леденец.

— Нет у меня больше конфет, — с лёгкой местью в голосе ответил Саша и тут же иронично поднял бровь кверху:

— Семечки будешь?

— Какие семечки! — возмутилась я, — Я же за рулём!

— Я забыл, — весело оправдался он и принялся щёлкать семечки сам.

Я вздохнула. Семечек я на самом деле хотела…

34

Перед следующим занятием вещи из шкафа были вывалены наружу и подверглись тщательному осмотру. Мне нечего надеть, это понятно, и всё же из них можно сложить пару-тройку удачных комбинаций.

После примерок была выбрана юбка чуть выше колена (когда сяду — будет короче) и розовая кофточка с вполне выразительным декольте. Впрочем… После стирки и сушки с подвешенным снизу грузом кофточка стала совсем в обтяжку, а декольте ещё на два сантиметра выразительнее.

Каблуки повыше. Губы чуть-чуть. Ресницы самую малость.

Саша заметил меня издалека и чуть не съел глазами. Так. Направление движения верное!

35

Раньше рядом с автошколой был расположен крупный вещевой рынок. Позже его снесли, и вокруг стало тихо и малолюдно. Но тогда в этом районе кипела и бурлила жизнь.

На самом подходе к автошколе был пятачок, где толпились таксисты. В надежде получить заказ они кидались навстречу любому прохожему, попутно, для повышения вероятности сделки, одаривая женщин цветистыми комплиментами.

Даже если такси мне не нужно, от возможности получить комплимент я не отказалась бы никогда. Поэтому подходя к группе таксистов, я невольно начинала улыбаться, и тогда ко мне подскакивал не один из них, а сразу все, кто был свободен. Проходя сквозь толпу улыбающихся и рассыпающихся в похвалах мужчин, готовых отвезти меня хоть на край света, я чувствовала себя превосходно.

До того самого дня, когда внезапный порыв заставил меня оглянуться назад, и я увидела Сашу, стоящего у ворот автошколы и смотрящего мне вслед. Что-то в его взгляде подсказало мне избегать подобного поведения, и теперь, выходя на улицу, я стала вести себя, как восточная женщина, опуская глаза вниз и прикрывая грудь шалью.

Но видимо, дело было уже сделано: Саша вновь стал мрачен.

36

Все Сашины разговоры с того дня стали сводиться к тому, что он стар, болен, беден и совершил в своей жизни множество ошибок.

Я никак не могла понять, к чему он клонит. Стар и болен — я не заметила этого. Беден — какое мне до этого дело? Были ошибки — да у кого же их нет?

Зачем он твердил мне об этом? Предостерегал, защищая меня от необдуманных поступков? Или искал поддержки и одобрения? Слово просил у меня прощения…

Где найти слова, чтобы дать пожилому мужчине уверенность в правильности прожитой им жизни? И в том, что впереди ещё так многое возможно…

Я пыталась, но он становился всё более замкнут.

37

Ведя учебный автомобиль, я всегда чувствовала Сашину поддержку. Саша рядом — и он справится с любой задачей. Находясь за рулём, я чувствовала себя так, словно машину всегда вёл он сам. Возможно, именно поэтому мне было строго запрещено переключаться выше второй передачи.

Все остальные уже ездили со своими инструкторами как положено, а кто-то даже бессовестно лихачил, мы же упорно держались на скорости не больше тридцати.

— Поднимай шлагбаум! Наши черепахи поехали! — кричал в будку старший мастер, и мы выползали за ворота.

— Почему не включить третью? — удивлялась я.

— Нельзя на учебной машине ездить быстро, это против правил, — возражал Саша.

— Как нельзя? — возмущалась я, — Все ездят!

— Пусть делают, что хотят, — невозмутимо отвечал мой инструктор.

— Но я же так не научусь! — волновалась я о предстоящем экзамене.

— Именно так ты и научишься! — повышал он голос, и я снижала скорость до позволенного мне уровня.

И всё же явная несправедливость не давала мне покоя.

— Ну почему? Почему? — терзала я своего учителя, и после моего сотого вопроса он, наконец, ответил:

— Ты камикадзе! Я не хочу, чтобы ты разбилась.

38

Я устала ездить по бульвару.

Каждый день один и тот же маршрут. Каждый день одни и те же повороты. Я уже выучила их наизусть. Я уже не видела знаков и разметки. Просто знала, куда и как следует ехать, где тормозить и когда включать поворотник.

— Почему мы всегда ездим по бульвару? — возмущалась я, — Все ездят, куда хотят.

— Это учебный маршрут, от него нельзя отклоняться.

— Но все отклоняются!

— А если все поедут на красный, или по обочине, или начнут вылезать на встречку через двойную сплошную — ты тоже будешь так делать?

Вспомнив о нашем первом выезде в город, я засомневалась в том, что я так делать не буду.

— Все делают, — так тихо ответила я, что не услышала саму себя.

Но Саша услышал.

— Ты будешь ездить, как все? — усмехнулся он, — От булочной до аптеки и обратно?

— Нет, — уверено возразила я, — Я в Ташкент поеду! К отцу!

— Три с половиной тысячи километров? — изумился Саша и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

— Я и не такое делала, — снисходительно улыбнулась я.

— Не сомневаюсь, — прошептал он.

39

Позже, после окончания курсов вождения, меня хвалили, что я умею отлично держать полосу: машина всегда идёт ровно, как по ниточке.

Но Саша не всегда считал так же.

Я вела машину по бульвару, как обычно. Маршрут уже был привычен настолько, что я могла бы закрыть глаза.

— Держи левее, — скомандовал Саша.

Я сдвинула машину чуть-чуть влево.

— Теперь правее, — дал он мне новую инструкцию.

Я вернула её обратно.

— Левее! — его голос стал жёстче, и в нём появились нотки раздражения.

Я повторила манёвр.

— Да что ты всё время виляешь? — и Саша, ухватившись за руль обеими руками, дёрнул автомобиль в сторону тротуара.

Я, приложив серьёзные усилия, сумела его выровнять.

— Не тяни, не тяни к себе! — продолжал он поворачивать колесо в свою сторону.

Однако что бы он ни делал, я упорно перемещала машину чётко на среднюю линию полосы движения.

— Ты борешься со мной! Ты всё время борешься со мной! — снова обвинил меня Саша во всех смертных грехах.

40

На следующий день — опять бульвар. После того, как я настроилась на дальнюю поездку, двигаться по той же дороге, да ещё со скоростью похоронной процессии, стало для меня невыносимым. Я чувствовала себя, как старая цирковая лошадь.

Да разве можно делать каждый день одно и то же? Разве можно? Ко мне всё чаще стала приходить мысль дёрнуть руль куда-то в сторону, хоть на бордюр, хоть на припаркованные у тротуара машины.

Саша теперь ездил в постоянном напряжении, готовый в любую секунду остановить меня и уберечь от аварии.

— Давно ты работаешь в автошколе? — спросила я.

— Сорок лет, — услышала я ответ.

Сорок лет! Сорок лет по одному и тому же маршруту! Сорок лет ежедневно с разными людьми, от каждого из которых неизвестно чего можно ожидать. Сорок лет по восемь часов в день непрерывного напряжения и ответственности за чужие жизни и машины. Наверное, в этом и есть главный секрет мастерства: любовь к своему делу, ежедневная практика и бесконечное терпение.

Господи, ну почему мне не дано того же? Или мне не дано это только в вождении? Наверное, каждому своё…

41

Я не могла больше ездить по бульвару. Во мне назрел бунт, и я объявила войну. Вот здесь, на последнем перед учебной площадкой светофоре, вместо того, чтобы опять поехать прямо, сейчас можно сделать поворот и после него, вопреки ежедневному плану, хотя бы ещё один круг.

Я направила машину левее.

— Налево собралась?! — вскинулся Саша и резко дёрнул руль в свою сторону, — Учти: у тебя будет та-акая помеха справа!

42

Вот почему? Почему Саша вёл себя тогда со мной совершенно не так, как с другими? Он неожиданно стал весел и приветлив со всеми, а со мной оставался напряжённым и скованным. И при этом, стоило мне сделать лишь один шаг в сторону от него, возразить хоть слово, как он, словно паук, выбрасывал липкие сети и ловил меня снова и снова. Я чувствовала себя так, словно меня зажали в тиски, и мне с каждым днём становилось всё тяжелее дышать.

43

За два дня до окончания занятий моё терпение лопнуло. Припарковав машину, я подошла к группе инструкторов и выбрала из них того, кто стоял ко мне ближе всех. Им оказался Сергей.

— Я хочу получить дополнительные уроки, — заявила я почти как приказ.

— А Санёк? — удивился тот.

— Он уходит в отпуск.

Сергей раскрыл рот и посмотрел в сторону Саши. Тот молча копался в багажнике учебной машины.

— Ну, давай, — неуверенно согласился он.

— Они поубивают друг друга! — почему-то воскликнул старший мастер.

Я пропустила его слова мимо ушей.

— Мы не будем ездить по бульвару! И мы не будем ездить со скоростью тридцать километров в час, — диктовала я свои условия.

— Разумеется, — пожал плечами мой новый инструктор, — Я вообще никогда так не езжу.

— Завтра в семь, — и я ушла с учебной площадки.

44

— Я не хочу на бульвар! — утром, в семь часов, напомнила я свой ультиматум.

— Нет-нет, никакого бульвара! Мы едем совсем в другую сторону! — успокоил он меня.

— Мне к девяти обратно!

— Я знаю, — понимающе кивнул мне Сергей.

Пора грузиться с машину. Только бы он не стал учить меня вождению!

— Серёга! Держи крепче. Убежит, — строго напутствовал его на дорогу старший мастер, и машина выехала в город.

В автошколу набирают хороших работников: как добросовестный инструктор он всё же попытался объяснить мне что-то полезное. Мне это было абсолютно не интересно.

— Расслабься, я сама всё сделаю, — положила я свою руку ему на ногу.

Сергей крякнул, нацепил на нос очки и, отгородившись от меня кипой бумаг, принялся изучать их с большим вниманием.

45

Машина шла не меньше восьмидесяти. Впечатлений — ноль. Да, Сергей отличный инструктор. Да, я ехала не по бульвару. Да, по радио надрывался шансон. Но уже через несколько минут мне захотелось обратно на учебную площадку…

Я постоянно смотрела на часы, и по мере удаления от автошколы моё беспокойство возрастало.

— Я успею к девяти? — спросила я уже не в первый раз.

— Успеешь! — успокаивал меня он.

— Может, пора обратно?

— Время ещё только восемь.

Уже восемь? А я на другом конце города!

— Давай назад! — категорически потребовала я.

— Ещё заправиться надо, — он словно никуда не торопился.

— Я опоздаю!

— Да нет его сейчас там!! — воскликнул Сергей, однако, взглянув в мою сторону, твёрдо пообещал: — Будешь на месте, как часы.

46

После того, как я неохотно припарковалась у бензоколонки, Сергей покосился в мою сторону и на секунду задумался.

— Ручник, — приказал он не терпящим возражений тоном.

— А у Саши выше поднимается, — выполняя его распоряжение, язвительно заметила я.

Сергей закатил глаза и вылез из машины.

Заправка заняла намного больше времени, чем мне бы хотелось. Через пару минут я впала в панику. Не хочу я быть здесь! Я хочу к Саше. Рука сама потянулась к замку зажигания.

— Сидеть! — Сергей бросился в салон и выдернул ключ.

Подумаешь! Я и пешком дойду. Я распахнула дверь машины. На этот раз коренастая фигура инструктора возникла прямо перед капотом.

— Дверь закрой, — и он захлопнул клетку.

47

Ровно в девять я въехала на территорию автошколы.

Я села за руль Сашиной машины, словно взошла на эшафот. Саша выглядел так, слово постарел лет на десять.

Мы начали наше бесконечное кружение по бульвару.

— Саша, — мой голос казался беззаботным, хотя внутри меня всё дрожало от напряжения, — Саша, научи меня водить машину.

— А я что делаю? — глухо откликнулся он.

— Это не то. Это не вождение. Научи меня водить машину по-настоящему.

Саша молчал.

— Я хочу в город, я хочу на Садовое кольцо и Таганский перекресток. Я хочу на автомагистраль и скользкую дорогу.

— Это зимой, — заметил Саша.

— Хорошо, пусть зимой. Вот сдам экзамен, и ты будешь учить меня водить машину.

Саша повернул голову в мою сторону.

По радио сладкоголосо запел Меладзе:

…она бедовая, она неверная

и от бессонницы, наверное,

когда-нибудь с ума сойдёт…

— Ты выбрала Сергея! — вдруг вскинулся Саша, и моё сердце наполнилось одновременно и болью, и ликованием.

— Какого Сергея?! — почти закричала я, — Тебя, тебя я выбрала!

— Ты выбрала Сергея, — твердил он своё.

— Я не выбирала Сергея, мне нужно было просто сравнить.

— Сравнила? — криво усмехнулся Саша.

— Сравнила, — твёрдо ответила я, — Ты лучше!

— Ты выбрала Сергея, — жёстко прозвучал всё тот же ответ.

48

После окончания этого занятия я забросила дела и весь день провисела на качелях во дворе детской площадки. Завтра последнее занятие. Я его не выдержу. Я сойду с ума.

Я взяла мобильный и набрала номер Сергея.

— Передай Александру Ивановичу, что я никуда не поеду. Ты поедешь со мной в девять?

— Я поеду, — согласился Сергей.

49

Как всегда в девять я пришла на площадку. Саша стоял рядом с Сергеем и старшим мастером, и при моём появлении все лишние незаметно отошли в сторону.

— Тебе передали, что я не поеду?

— Передали, — он не смотрел в мою сторону и был похож на каменное изваяние. Его голос звучал, как из могилы.

— Я передумала. Я поеду.

— Я не поеду, — с нажимом на слово «я» ответил Саша.

— Почему? Ты уже договорился с кем-то другим?

— Да.

— С кем? — окинула я взглядом пустую площадку, — Здесь никого нет! Ты договорился с учеником? В девять?

— С женой! С женой я договорился в девять! — и его лицо перекосилось.

В жизни бывают такие моменты, когда решение нужно принимать молниеносно. Точнее, оно само приходит, и сопротивляться этому бессмысленно.

— Саша! — закричала я, — Саша, позвони мне! Меня не надо учить водить машину! Я сама буду водить машину. Позвони мне просто так!

Его лицо дрогнуло:

— Посмотрим, — глухо ответил он и отвернулся от меня в сторону, но я почувствовала перемену.

— Куда посмотрим, на что посмотрим? — не унималась я.

Старший мастер, незаметно возникнув сзади, взял меня под локоть.

— Иди в машину, он позвонит тебе, позвонит, — с улыбкой принялся успокаивать он меня.

Я не поверила, но что я могла сделать? Саша сел в свою машину и уехал с площадки. Я уехала с Сергеем.

50

В день экзамена я вышла из дома впритык по времени. Обычно я выхожу раньше, но тогда мне вообще не хотелось никуда ехать. Получу или не получу я права, меня уже не волновало.

Саша стоял посередине площадки для сдачи экзаменов на фоне огромной эстакады. Один. Мы увидели друг друга метров за сто, и лица наши засияли.

Далеко по краям площадки, справа и слева, уже толпились многочисленные группы желающих сдать экзамен. А он стоял в одиночестве прямо посередине и смотрел на меня, не отводя глаз. Мне захотелось с разбегу броситься ему в объятья. Я шла и видела только его. Его улыбка была для меня как маяк. Я почти не касалась земли.

Не дойдя до Саши несколько шагов, я словно споткнулась. А если я сейчас брошусь ему на шею, а он оттолкнёт меня? Ведь оттолкнул же несколько дней назад. И это увидят все вокруг: не увидеть нас просто невозможно.

— Здравствуй, Саша, — кивнула я и прошла мимо него.

51

Этот экзамен я провалила. Так же, как и все последующие. Права для меня сделал Сергей.

Прошёл июль, потом август, наступил сентябрь. Звонка не было.

52

Если мужчина влюблён, он может многое. Он может прийти к женщине с цветами и подарками, он может пригласить её в кино или театр, он может помогать ей по хозяйству, осыпать комплиментами и оказывать множество знаков внимания.

Что может женщина, когда она влюблена и хочет встречи? Ничего. Наше общество не предусмотрело для неё такой возможности. Она может только надеяться и ждать. Но только лишь ждать и надеяться — не выход для моей деятельной натуры.

53

Я позвонила Саше в середине сентября.

Он был крайне удивлён, и он был рад моему звонку. Я услышала это в его нетвёрдом голосе, хотя он и попытался придать ему оттенок непринуждённости.

Я забыла все слова, которые приготовила заранее и для верности даже записала на бумажке. Почти не слыша, что он говорит, я торопливо поинтересовалась его делами и напомнила свою просьбу об уроках вождения.

В трубке повисла пауза.

И тут, вспомнив свою обиду на то, что он так и не позвонил мне, я выдала следующую фразу:

— Только не тяни до Нового года: я могу увлечься новым проектом.

Я услышала приглушённый стон — и Саша повесил трубку. Ответного звонка я не дождалась.

54

У женщин всё же есть преимущество перед мужчинами: они могут плакать. И вместе со слезами уходит боль, уходят тревога и горечь от несправедливости обстоятельств, уходят гнев и детские обиды.

Жаль, что только на время…

55

Там, где не срабатывают обычные способы, могут помочь волшебные. Выйти за пределы привычного опыта, совершить то, чего не делал никогда раньше — что может быть чудеснее? И что может быть проще?

Мужчину можно приманить! Манкой. Обычной манкой, что продаётся во всех продуктовых магазинах.

От моего дома до учебной площадки автошколы ровно девятьсот восемьдесят пять метров, если верить карте. Сколько манки нужно, чтобы рассыпать её на таком отрезке дороги? Я стояла перед полками в универсаме и принимала важное решение: одна килограммовая пачка или две? Я купила две: туда и обратно.

56

Утром, примерно в пять часов, я вышла на прогулку по первому, светлому и чистому снегу, и она действительно оказалась для меня волшебной.

Манка сыпалась из пакета ровной тоненькой струйкой: я специально сделала дырочку как можно меньше. Окрестные дворники рассматривали меня в темноте с озадаченным выражением на полусонных лицах. Первого пакета хватило ровно до ворот автошколы! Так!

А теперь от автошколы обратно к моему дому.

До самого вечера у меня было чудесное, нереально блаженное состояние. Словно мечта уже стала воплощаться, словно на дорожке из рассыпанной к моему дому крупы уже появились Сашины следы. Я легла спать счастливая и умиротворенная.

Всё будет. Всё будет хорошо. Надо только ещё чуть-чуть подождать.

57

Но я не умею ждать… И найдя новый повод для разговора, а потом ещё и ещё, я набирала номер его телефона. Я скучала по нему, я хотела слышать его голос, я хотела говорить с ним. И я говорила.

Каждый раз он был разный: открытый или замкнутый, усталый или весёлый, молчаливый или разговорчивый, он беседовал со мной. И я узнала, наконец, какой он есть на самом деле. Не бог, не икона, не каменный идол для языческих молитв, а пожилой усталый человек с нелёгкой судьбой и жаждущим материнской ласки сердцем.

Если бы я только могла, я усыновила бы его.

58

Саша не сделал ни одного шага ко мне за целый год.

Он не отталкивал меня, но и не стремился навстречу. Он не пытался что-то изменить во мне, не давал советов, не просил об услугах, не тратил времени на праздные расспросы.

Он только лишь слушал меня про меня и рассказывал о себе, когда я просила его об этом.

59

Можно ли желать большего? Оказывается, можно, особенно когда на дворе вновь расцветает май. Мне стало мало телефонных разговоров. Я захотела видеть Сашу.

60

Я пришла на площадку для обучения вождению. Там многое изменилось. Исчез шумный и беспокойный рынок. Вырубили густые заросли кустарника. На здание автошколы повесили новую табличку прямо поверх старой.

Саша появился из стеклянной двери сияющий и шёл ко мне навстречу. Я увидела перед собой энергичного, подтянутого мужчину с лучистыми зелёными глазами.

Мы стояли и разговаривали на пороге автошколы. Шутили, смеялись, я толкала Сашу в бок локтем. А он курил одну сигарету за другой почти безостановочно. И руки у него слегка дрожали.

— Научи меня водить машину! — повторила я ему свою прошлогоднюю просьбу.

На этот раз он согласился.

61

Я пришла на пятнадцать минут раньше назначенного срока. На часах было пять сорок пять утра. Саша уже вывел машину на улицу и закрывал ворота.

Я села на водительское место, он занял место инструктора…

— Всё отменяется, — неожиданно заявил мне Саша и вышел из машины обратно, оставив дверь со своей стороны нараспашку.

От удивления я раскрыла рот и выскочила вслед за ним:

— Возвращайся обратно!

— Я никуда не поеду: у меня нет настроения, я не хочу, я передумал, — тут же возразил он.

Я опешила. Что все это значит? Он гонит меня?

Слава богу, жизнь уже научила меня отделять важное от второстепенного, а настоящее от инсценировки. Я перестала верить делам, так же как ещё раньше перестала доверять словам. Я верю только намерениям. А если я их не знаю или не понимаю, я верю своему сердцу.

62

Саша не уходил, не закрывал двери машины, не отгонял её на учебную площадку. Закурив вторую сигарету, он начал ходить от автомобиля до дороги туда и обратно. А я за ним по пятам, потому что… Я не знаю почему, мне просто хотелось быть к нему поближе.

Мы кружили по замкнутому кругу, и я готова была двигаться по нему бесконечно. Он здесь, он рядом. Я желала именно этого. Разве имеет значение, чем мы занимаемся, если нас обоих это устраивает?

Но мне было важно выяснить один вопрос.

— Саша, я хочу увидеть отца. Хотя бы раз в жизни просто увидеть. А он не зовёт меня к себе и не едет сам.

— При чем тут я? — поморщился Саша.

— Мне ехать к нему?

— Не знаю, поступай, как хочешь! — не глядя на меня, поспешно ответил он и тут же, остановившись, добавил совсем с другой интонацией: — Поезжай!

— А если он выгонит меня?

— Уедешь обратно.

— А если я не хочу?!

— Тогда оставайся, — внезапно севшим голосом произнёс Саша.

63

И я осталась. Я села на пассажирское место и закрыла за собой дверь. Уютно. По радио — лёгкая танцевальная музыка. Я прикрыла глаза.

Саша оказался за рулем и повёз меня на бульвар. Припарковавшись около табачного киоска, он заглушил мотор и, забрав с собой ключ, вышел на улицу. Машина осталась открытой.

— Ты надолго? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил Саша.

Примерно через пару часов мои глаза стали слипаться. Я перелезла на заднее сиденье, положила под голову сумку и, обняв себя за плечи, свернулась калачиком: так теплее.

Саша вернулся в девятом часу вечера. Он разбудил меня, постучав по стеклу пальцами, и не выходя из машины, я перелезла на пассажирское кресло.

64

Мы с Сашей едем в Ташкент. Я за рулём уже вторые сутки, дорожное полотно плавится от жары и плывёт у меня перед глазами. На спидометре сто сорок. Перейдя через критическую точку, машина словно оторвалась от земли и парит в воздухе. Дорога ровная, и держа автомобиль на трассе, я могу совсем не шевелиться. Шума мотора почти не слышно, в салоне всё замерло в неподвижности. Я никогда не боялась скорости. Пугаться можно лишь того, чем не умеешь управлять, а я чувствую Сашину машину как продолжение собственного тела.

Саша спит, прислонившись головой к боковому стеклу. Я смотрю в зеркало на его седые волосы и пытаюсь представить, каким он был, когда ему было двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят… Зачем судьба разделила нас во времени? Несколько десятков лет для Вселенной — такая малость, а для человека — полжизни, а то и целая жизнь. Грех жаловаться, мы могли бы не встретиться вовсе. И всё же, родись я чуть раньше, а он чуть-чуть попозже…

65

Семьдесят два года. Что значит этот возраст для мужчины? Время подведения итогов и заслуженной гордости или горечь разочарования и ощущение бессилия физического и духовного? Похоже, Сашу не волнуют эти вопросы. Значит, всё хорошо. Значит, он прожил свою жизнь, как надо.

Мне двадцать восемь, почти двадцать девять. Уже не девочка, но назвать себя взрослой не могу до сих пор. Да мне и не хочется быть взрослой.

За окнами казахские степи. Пейзаж пуст, однообразен и клонит в сон. Теряется чувство реальности. Мне хочется спеть Саше колыбельную, но голос дрожит и ломается.

Мы едем в Ташкент. Три с половиной тысячи километров от начала пути до пункта назначения. Три с половиной тысячи километров от моей квартиры на окраине Москвы до дома с бассейном на одной из центральных улиц столицы Узбекистана.

66

Я везу туда Сашу. Я везу его к моему отцу.

Листья. Апокалипсис

Концу света, обещанному на 21.12.12, посвящается

1

Верочка появляется на работе с небольшим опозданием, чуть-чуть. Это чуть-чуть — не только из-за того, что автобус ходит по расписанию, раз в двадцать минут. Просто если садиться на предыдущий, то приедешь на работу на четверть часа раньше и столкнешься в дверях школы с толпой орущих и толкающихся учеников. «Пропустите Веру Анатольевну!» — начинает орать кто-то из старшеклассников, распихивая малышей, и создаётся дополнительная суета, которая так не нравится Верочке. Ну почему дети всегда шумят? Наверное, ей не следует работать в школе…

А если садиться на следующий, то придёшь на пять минут позже положенного времени, и можно пройти в полной тишине к дверям директорской приёмной по гулкому коридору на цокающих о кафельную плитку каблучках. Это Верочке нравится, она вслушивается в мелодичное «цок-цок», похожее на ритмичный ход часов, и на душе у неё становится легко и спокойно. В раздевалке суетливо и всегда молча шебуршатся опоздавшие. «Доброе утро, Вера Анатольевна», — почти шёпотом и опустив глаза в пол, стараются они как можно менее заметно проскользнуть мимо неё на лестницу. Всё-таки не зря она устроилась работать в школу…

Затем — двадцать пять минут отдыха. Директриса никогда не ставит себе в расписании первых уроков и появляется на работе ровно в девять, за двадцать минут до начала второго занятия. Идеальная начальница. За это время Верочка успевает привести в порядок причёску и обувь и разложить на столе журналы и ручки. «Доброе утро, Алла Николаевна», — поднимает она глаза навстречу руководительнице, — «Как ваше самочувствие?» И после десятиминутного разговора, когда нужно только заинтересованно кивать и покачивать головой, Верочка практически на целый день предоставлена сама себе: школьные перемены Алла Николаевна проводит в учительской на третьем этаже. И там же работает вторая секретарша, которая занимается всеми документами. Верочке нужно только отвечать на редкие телефонные звонки и следить за тем, чтобы ученики не бегали по первому этажу и не пробирались покурить под лестницу или на школьный двор.

И Верочка достаёт из сумки книги… Читает Верочка много, почти постоянно: в автобусе, дома, на работе, даже в гостях. И не какие-нибудь слезливые дамские романы или наивно-бестолковые детективы, нет, изо дня в день уже много лет Верочка старательно читает учебники и энциклопедии. От детских книжек из серии «Хочу всё знать» с большими цветными иллюстрациями до сухих статей в научных журналах, где она понимает лишь некоторую часть текста.

Иногда, отложив книгу, Верочка подходит к окну и смотрит на школьный сад. Ветер неслышно перебирает за стеклом ветки кустов и деревьев, а Верочка представляет себя стоящей на пороге университета Сорбонна в развевающейся академической мантии и четырёхугольной шапочке с кисточкой, со стопкой научных книг, бережно прижатых ею к груди одной рукой. Второй рукой Верочка поправляет выбивающиеся из-под шапочки локоны. Верочка — учёный: она прочитала очень много книг, а те, которые она держит в руках, написала она сама. Верочка не знает, из какой области знаний эти книги: физика, химия, биология, может быть, даже математика. Да и какая разница? Наука едина во всех лицах…

Вот и сегодня она мечтательно стоит, прислонившись к подоконнику и глядя через стекло на школьный сад. Снег уже почти везде растаял, и пропитанная талой водой почва ослепительно чернеет между корнями. Несколько дней по-весеннему греет солнце. Скоро, совсем скоро, через каких-нибудь пять недель, наступит лето, и школьники, кроме сдающих экзамены старшеклассников, разъедутся по деревням и домам отдыха, а потом придут долгожданные счастливые каникулы — у работников учебных заведений они самые длинные. И можно будет читать без перерывов на дорогу до работы и обратно, не отвлекаясь на повседневную суету.

А суета постоянно не даёт покоя. Вот и сейчас Верочка замечает стайку семиклассников, прячущихся за углом школьного сарая. Пробрались-таки незаметно мимо неё на улицу, может быть, даже пролезли из окна туалета второго этажа на козырек крыльца запасного выхода и спустились оттуда… Разумеется, курят. Верочка берёт плащ и, неторопливо пройдя по длинному коридору, выходит на улицу.

«Идите в класс», — обращается она к мальчикам и замирает в ожидании исполнения своего требования. Те, конечно, уже успели выкинуть сигареты и затоптать их в мокрую землю — Верочка видела все эти действия, пока шла от крыльца.

«А что?» — недовольно вскидывается один, — «Подышать воздухом нельзя?»

Остальные незаметно толкают его в бок: «Да ладно, тихо ты».

«Идите в класс», — спокойно повторяет Верочка.

«А что она всегда вот так?» — возмущается мальчишка, обращаясь уже к своим одноклассникам. Те отводят глаза и, поёживаясь от весенней прохлады, — выскочили-то на улицу налегке — направляются к входной двери.

«А что вы всегда вот так? А что, подышать нельзя?» — продолжает задираться парнишка и в сердцах хватается за крупную ветку ближайшего куста. Она обламывается с сухим резким звуком.

Верочка удивлённо поднимает брови. Сейчас самый конец апреля, почва мокрая, на улице несколько дней подряд плюс десять-двенадцать — ветви должны быть влажными и поэтому гибкими. Она забирает у мальчика ветку и подносит её к глазам, затем подходит к кусту и наклоняется, внимательно изучая место разлома. Оно абсолютно сухое, а на ветках не видно набухших бугорков. Верочка идёт к соседнему растению и аккуратно отламывает веточку от него. Раздается такой же сухой щелчок. Верочка по очереди подходит к школьным деревьям и методично обламывает прутья от каждого. Во всех случаях она не встречает никакого сопротивления: деревья совершенно сухие. Странно…

Верочка направляется обратно к школе и сталкивается на пороге с теми же семиклассниками, которых она прогнала учиться. Они смотрят на охапку хвороста в её руках с нескрываемым изумлением.

В приёмной она кладёт ветки на стол и начинает изучать их, достав из ящика большую лупу и нож для разрезания бумаг. Никаких следов набухания почек. Никаких признаков жизни.

Вечером, после окончания уроков и продлёнки, впервые за всё время работы в школе, Верочка направляется домой пешком. Шесть остановок — это два километра. Продвигаясь в сторону дома, она идёт зигзагами, перелезая через ограждения на газоны, от одного дерева и куста к другому, обламывая раз за разом новые ветки, и уже не несёт их с собой, а, внимательно рассматривая, бросает здесь же на землю… Они сухие. Абсолютно сухие. Абсолютно все. И ни на одной ветке нет набухших, собирающихся лопаться листьями, свежих почек.

Верочка приходит домой и, пройдя, не разуваясь, на кухню, наливает себе из-под крана стакан холодной воды. Эта зима не была холодной. Что же случилось с растениями?..

2

Назавтра, двадцать первого апреля, в субботу, несмотря на почти бессонную ночь, Верочка встаёт очень рано. Вытащив из кладовки кучу старого ненужного хлама и забравшись в неё чуть ли не целиком, она достает из самой глубины старый запылённый аквариум, хозяйственное ведро и побледневший от времени, поцарапанный пластмассовый кувшин. Тщательно сполоснув ведро и аквариум под тёплой струей в ванне, она ставит ёмкости на кухонный подоконник и с помощью кувшина наполняет их прохладной водой.

Затем, отодвинув с дороги вчерашние грязные туфли, Верочка выходит во двор. Мощными кухонными ножницами она отстригает от растущих перед домом деревьев пышные кустистые ветки длиной около семидесяти сантиметров, наклеивает на каждую из них лейкопластырь и аккуратно пишет на нём: «дуб», «береза», «рябина», «клён», — после чего тщательно раскладывает ветки на две одинаковые связки.

Дома она ставит первую охапку в ведро, как традиционный букет, а вторую, такую же, погружает в аквариум «с головой», целиком.

Потом Верочка включает телевизор и ищет программы новостей. Новости идут попеременно на всех каналах, кроме музыкальных, и она терпеливо выслушивает информацию про новые катастрофы и политические события, а затем про погоду. Ни о чём, что касалось бы высохших деревьев, в новостях не сообщается.

Потом Верочка штудирует Интернет в поисках каких-либо сведений о необычных природных явлениях или химических авариях в их городе или районе. И ничего не находит. Зато ей попадается статья о том, как можно надолго сохранить новогоднюю ёлку живой и пушистой: необходимо добавить в воду, где она стоит, таблетку аспирина.

Она отправляется во двор за новой партией веток, размером чуть поменьше, и, точно так же подписав, погружает их в кувшин с мутной от ацетилсалициловой кислоты жидкостью.

Назавтра с ветками в ведре и кувшине не происходит никаких изменений. А ветки в аквариуме еле заметно набухают, но не в местах предполагаемого расположения почек, а между ними. Кора на них становится чуть рыхлой.

На следующее утро, в понедельник, они находятся всё в том же состоянии.

По дороге на работу, стоя в битком набитом пассажирами автобусе, Верочка урывками читает в сельскохозяйственном журнале статью про защиту культурных растений от летней засухи. В качестве единственно необходимого средства предлагается вода: полив сверху в сумерках или в тёмное время суток, когда палящие лучи солнца не обжигают листья, а также орошение снизу, с помощью специальных каналов — в любое время. Однако как раз воды-то сейчас достаточно…

Напротив Верочки, мешая ей читать своими громкими разговорами и бурной жестикуляцией, сидят две полные пожилые женщины не городского вида. На них надеты дутые зимние куртки, и в ногах у каждой стоят корзины, прикрытые сверху завязанной на двух сторонах ручки марлей.

«Она корову свою продала», — слышит Верочка оживлённый диалог, — «Сена очень мало было в том году, а в этом ещё меньше, прямо неурожай какой-то на траву и клевер».

«Да-да-да, и в Бутьянове тоже двое хозяевов своих бурёнок продали. Прямо совсем нечем кормить скотину».

Верочка закрывает журнал и наклоняется к разговаривающим: «Скажите, что у вас в корзинах?» — без обиняков задаёт она прямой вопрос.

Женщины поднимают головы в её сторону и недовольно хмурятся.

Верочка спохватывается и придаёт лицу самое добродушное выражение: «Грибы, наверное? Для сморчков уже самое время», — высказывает она предположение и улыбается как можно более приветливо.

«Ой, да какие там грибы!» — смягчается одна из женщин, — «Нету на этом годе грибов. Совсем неурожайный год какой-то. Вот на прошлом годе было ещё ничего», — пускается она в воспоминания, но Верочка уже выходит на своей остановке.

На первом этаже в школьной раздевалке визг, шум и гам: ребята хохочут, дерутся, громко рассказывают друг другу важные детские новости.

Обходя копошащихся на полу малышей, Верочка проходит на своё рабочее место и опускается за стол в задумчивости, подперев подбородок одной рукой. Мало сена — невыгодно и тяжело содержать коров. А если его вообще не будет? Если трава по каким-то причинам не взойдёт? Что тогда будут есть коровы? Как надолго хватит запасов на всех животных?

И грибы куда-то запропастились… Верочка вспоминает, что в этом году не видела около автобусных остановок закутанных в пуховые шали бабушек с букетиками подснежников и мимозы.

А если не взойдут зерновые? И другие культурные растения? Конечно, в стране всегда есть стратегические запасы зерна и продуктов на случай неурожая, кроме того, если не хватает своих продуктов, их завозят из других районов или стран. А если и там неурожай?

Вечером, вернувшись из школы, Верочка первым делом идёт на кухню и отмечает, что с ветками за время её отсутствия не произошло никаких изменений.

Верочка берёт телефон и набирает знакомый номер.

«Алло! Алло, Лена!» — кричит она в телефонную трубку.

Лена — её старая школьная подруга, они дружили и после школы, а потом Лена вышла замуж и уехала с семьёй в другую область, очень далеко на восток от их небольшого городка и чуть южнее. У них сейчас уже почти полночь.

«Лена! Как дела? Как Машенька?» — и сразу после традиционных вопросов Верочка задаёт тот, который волнует её сейчас больше всего: «У вас как там с погодой? Весна? Листья распустились?»

«Весна», — небрежно замечает Лена и начинает опять рассказывать про мужа и дочку.

«Лена, у вас листья распустились?» — снова задаёт тот же вопрос Верочка.

«Листья? Не знаю. А что?»

«Иди, посмотри! Лена, я на полном серьёзе. Иди и посмотри в окно, у вас распустились листья?»

Лена удивлённо замолкает, потом удаляется на несколько минут, видимо, смотрит на улицу из разных комнат. Верочка вспоминает их квартиру: ветви деревьев вплотную прилегают к окнам, и летом в доме царят приятная прохлада и полумрак.

«Нет», — возвращается Лена, — «Ещё не распустились. А что?»

«А на ветках почки есть? И когда у вас обычно распускаются листья? В конце марта? Начале апреля?» — с тревогой спрашивает Верочка.

В трубке возникает пауза. Спустя некоторое время Лена неуверенно отвечает: «Ну, вообще-то уже и правда пора… А почек вроде бы тоже нет, ну или есть, но маленькие. А что?»

«Нет или маленькие?» — требовательно переспрашивает Верочка.

В трубке опять повисает молчание и затем слышно, как Лена открывает то ли окно, то ли балконную дверь.

«Нет», — приносит она ответ…

3

В среду во время перемены Верочка решает подняться в кабинет биологии, к учительнице Марине Сергеевне. Её класс расположен на самом верху, на пятом этаже, и дыхание Верочки во время пути заметно учащается.

Марина Сергеевна сидит за столом в задумчивости и лишь слегка поворачивает голову в сторону посетительницы. Верочка останавливается напротив неё и замечает, что в классе что-то не так…. Кажется, что-то с окнами. Они какие-то вроде слишком большие. А, вот в чём дело: на подоконниках нет цветов. Обычно они уставлены вплотную горшками с круглогодично цветущими растениям.

«Где цветы?» — глухо спрашивает Верочка.

«В лаборантской», — не глядя в её сторону, отвечает Марина Сергеевна.

Верочка проходит в смежный с классом кабинет и видит на полу десятки разноцветных цветочных горшков с высохшими на корню комнатными растениями.

«Когда?» — задает она вопрос, выйдя из лаборантской обратно в кабинет.

«В выходные», — тихо отвечает учительница биологии.

«Почему не сказали?» — хочет спросить её Верочка, но слова застревают в горле.

Вечером следующего дня Верочка переносит через порог своего дома оттягивающие руки пакеты и тяжело опускается на табурет в прихожей.

Сегодня она сделала в магазин уже шесть ходок. Шесть раз она принесла домой по две полные сумки. А вчера сняла в сбербанке с книжки ровно половину денег, которые копила в течение многих лет на загородный участок. И вчера же позвонила ещё раз Лене. Лена сначала ничего не поняла, потом ничему не поверила, а потом почему-то стала очень подробно рассказывать Верочке ещё раз об их с Валеркой свадебном путешествии в Крым и рождении Машеньки. Сегодня они тоже всей семьёй ходят по магазинам, Верочка взяла с неё честное слово.

Верочка волоком оттаскивает пакеты на кухню. Крупа, макароны, сгущёнка, подсолнечное масло, тушёнка в жестяных банках, консервированные фрукты. Насчёт фруктов у Верочки есть большие сомнения: они низкокалорийные, дорогие и очень тяжёлые. По сути, это вода с небольшим количеством витаминов. Но как раз присутствие витаминов решает всё, и несколько банок со сладкими персиками занимают своё место в кухонном шкафу. Рядом ровными рядами встают мешки с сушёным шиповником и яблоками, пакеты с сухим молоком и большая упаковка шоколада.

Муки нужно купить ещё: Верочка заметила, что запасов этого продукта в магазине всего несколько коробок, — и пару килограммов соли заодно.

«Не донесу», — с тревогой думает Верочка.

«Донесёшь», — слышит она свой же внутренний голос.

Но это завтра, надо же и передохнуть. А пока — в аптеку.

В аптечном зале большая очередь. Верочка просит предупредить, что она последняя, и садится на скамейку у окна. Очередь движется неспешно, и Верочка замечает, как пожилой мужчина, сделав покупку, тут же пристраивается в её хвост.

«Я последняя», — не вставая с места, громко сообщает ему Верочка.

«Да-да, меня предупредили», — кивает тот и начинает быстро стягивать через голову серый свитер, под которым оказывается ярко-зелёная рубашка.

Когда очередь доходит до Верочки, она замечает над окошком неброскую надпись: «Продажа витаминов не более 3-х упаковок в одни руки».

«А что, сейчас дефицит витаминов? Я как раз за ними», — сообщает Верочка девушке-фармацевту.

«Какие вам?» — устало отвечает та вопросом на вопрос.

«Мне поливитамины самые сильные и в самых больших пачках», — заявляет Верочка, — «Такие у вас есть? Или вы всем уже отпустили по три штуки в одни руки?»

«Это не я придумала, это распоряжение пришло из мэрии», — поясняет фармацевт.

Выходя из аптеки, Верочка оборачивается через плечо и видит, как мужчина в ярко-зелёной рубашке тоже покупает три большие упаковки поливитаминов.

«Надо сходить за мукой непременно сейчас», — отмечает она про себя и направляется к продуктовому магазину.

Купив шесть двухкилограммовых пачек пшеничной муки высшего сорта, Верочка останавливается напротив витрины с фруктами и не может оторвать глаз от спелых плодов. Особенно красивым кажется ей яблоко — вон то, самое крупное, с румяным наливным боком и свежей веточкой на макушке. Верочка покупает яблоко и бережно кладёт его в карман плаща.

Путь домой снова лежит мимо аптеки. Та уже работает в ночном режиме: через небольшое окошко в двери. Рядом с окошком стоит молодая женщина, держащая на руках плачущего ребенка. Верочка останавливается передохнуть и слушает жалобные детские вопли. Потом она достаёт из кармана яблоко и протягивает его малышу. Тот отталкивает её руки и заливается плачем ещё громче.

«Не надо ничего ему давать», — прикрикивает на Верочку мамаша, — «Не нужно ему ваше яблоко».

Верочка держит фрукт в руке и заворожено смотрит на него, словно на великое произведение искусства. Произнесёт ли кто-нибудь в здравом уме такую же фразу, какую сказала сейчас ей эта молодая женщина, через полгода после этого момента?

Ночью она смотрит по телевизору последние новости. Перевернувшиеся машины, пожары, встречи глав государств, спортивные победы и поражения, — всё, как обычно. Но она вдруг замечает, что с экрана полностью исчезла реклама фруктового сока — та, где жизнерадостная семья из пяти человек тепло обнимается на фоне цветущего яблоневого сада. Да уж, в доме повешенного не говорят о верёвке…

Перед сном Верочка ещё раз проверяет состояние веток. Те, которые стоят в кувшине и ведре, выглядят так же, как в первый день, когда она поставила их в воду. А ветки в аквариуме уже явно начинают портиться: с них тонкими ломтиками облезает кора, и вода в ёмкости становится мутной. Через несколько дней могут загнить. Наверное…

Прежде чем лечь спать, Верочка тщательно проверяет, заперта ли входная дверь. Может, врезать дополнительный замок? И надо бы купить крысиного яда, не хватало ещё пережить нашествие мышей. Пережить… Это слово помимо её воли звучит в Верочкиных ушах. Пережить. Надо пережить…

4

Утром Верочка просыпается от раздражённой брани дворника, водружающего на флагшток, расположенный рядом с её кухонным окном, праздничное полотнище. Ему мешают дотянуться до стены сухие ветки, и он, возмущаясь тем, что исколол себе руки, насылает на них всяческие проклятия. Верочка саркастически усмехается.

Сил идти по магазинам уже нет совсем. Тело болит, мышцы ноют и мелко подрагивают. В пятницу и субботу она взяла отгулы, а завтра первое мая, так что вчера и сегодня тоже оказались нерабочими днями: правительство совместило выходные и праздники, и получились небольшие каникулы.

В голове уже несколько дней звучит на разные голоса одна и та же фраза: «На всю жизнь не напасёшься, на всю жизнь не напасёшься». Раздавшаяся в первый раз, как оглушительный раскат грома, она приобретает всё новые и новые оттенки, и сейчас в ней слышны издевательски-насмешливые интонации. На Верочку наваливается новая боль, она зарождается где-то внутри, в районе солнечного сплетения, и разливается по телу пульсирующими волнами. Прижимая к груди подушку, Верочка зажмуривается и накрывается с головой одеялом.

Перед её глазами возникает разноцветная картинка пищевой цепочки, висящая в кабинете биологии на пятом этаже. На ней в весёленьких рамочках последовательно слева направо изображены ярко-зелёный куст с крупными белыми цветами, такого же размера пёстрая корова, жизнерадостно скалящий зубастую пасть серый волк, стройный белоголовый орлан, гриб с блестящей коричневой шляпкой и нечто бесформенно-розовое, символизирующее собой огромного микроба, пожирающего в конечном итоге все предыдущие элементы цепи. Все изображения подписаны: «продуценты», «консументы» — первичные, вторичные, третичные — и в самом конце «редуценты». От одной картинки к другой тянутся стрелочки, а между звеньями нагло и уверенно вклинивается горбатый гриф-стервятник — представитель «детритофагов». Это слово не нравится Верочке: детритофаги — пожиратели падали. Также Верочке не нравится, что на учебном плакате нет изображения человека.

Сейчас в Верочкином воображении место цветущего куста занимает большой горшок с засохшим фикусом из кабинета биологии, а потом этот же горшок, проскакав через все картинки, оказывается надетым на голову грифу-стервятнику, и тот лохматой когтистой лапой безуспешно пытается стянуть его с ободранной шеи.

Верочка ехидно хмыкает и выбирается из-под одеяла. По всей комнате, в коридоре, в прихожей несколькими этажами громоздятся друг на друге коробки, тюки, мешки с продуктами. Она уже не помнит, сколько сделала ходок. Поначалу планируя и записывая запасы закупаемого продовольствия, в конечном итоге она отказывается от этой мысли и сгребает с полок окрестных магазинов всё подряд: что полегче, поближе, попроще, подешевле и самое главное — посытнее. Свободное место теперь есть только на балконе, но туда Верочка ничего не складывает специально: увидят… Она с неудовольствием вспоминает вчерашний пристальный взгляд соседки на её тяжёлые баулы, когда они с ней в который уже раз сталкиваются днём у входной двери подъезда. Хорошо, что соседка не знает про лежащий в глубине одной из сумок приобретённый в спортивном магазине ледоруб…

Верочка ставит на плиту чайник и, протянув куда-то руку, берёт ближайшую пачку сухарей. Потом выглядывает из окна на улицу и наблюдает, как сосед с верхнего этажа ходит по газону, аккуратно отстригая от кустов и деревьев мёртвые полуметровые ветки. От мысли о том, что она уже не является одной из немногих, кто посвящён в тайну, Верочке становится немного легче.

В мусорном пакете у кухонной двери со вчерашнего дня лежат её ветки. Кора тех, которые она погрузила в аквариум целиком, то ли сгнила, то ли полурастворилась в мутной воде: она стала серой и расползлась на отдельные рваные лохмотья, но без характерного для разложения запаха. Те же, которые стояли в ведре и кувшине как букеты, сверху остались без изменений, а снизу их поверхность точно так же испортилась под действием воды, не помог и аспирин.

Верочка понимает, что ставить эксперимент в стеснённых домашних условиях больше нет никакого смысла. Она выходит во двор и, не поднимая глаз, проносит в сторону помойки огромный, оставляющий за собой мокрый след пакет с торчащими из него сверху и через многочисленные дырки ветками, буквально всем телом чувствуя на себе пристальный немигающий взгляд соседа.

«Сейчас по магазинам побежит», — догадывается Верочка, и её предположение оказывается правильным. В этот вечер и на следующий день она наблюдает всё увеличивающееся количество людей в окрестных супермаркетах, палатках и просто на улицах. Люди снуют туда-сюда с сумками, пакетами, тележками. Молча. Почему-то все ходят молча и не глядя друг на друга. Верочка и сама не испытывает ни малейшего желания общаться с кем бы то ни было. А в фильмах-катастрофах обычно показывают, как люди собираются все вместе и борются с катаклизмами сообща… Хотя с чем сейчас можно бороться?

В четверг Верочка не выходит на работу и вообще уже никуда не выходит. Окрестные магазины либо закрыты, и со стороны их служебных входов идут оптовые погрузки продовольствия в машины с заляпанными грязью номерами, либо от самого порога на несколько сотен метров тянутся огромные молчаливые очереди. Никто ей не звонит и не интересуется, что с ней происходит. С самого раннего утра и весь день она наблюдает в окно, как по улицам одна за одной тянутся в сторону области тяжело гружёные, забитые людьми и продуктами машины. Семья из соседнего дома тоже собирается в путь. Мамаша устраивает на заваленные сумками задние сиденья тепло одетых близняшек: годовалых мальчика и девочку. Отец возится с прицепом, туго затягивая его сверху вторым слоем брезента. Под брезентом — несколько сотен полуторалитровых пакетов стерилизованного молока, того, которое хранится шесть месяцев.

К вечеру Верочка завешивает оконные проёмы и балконную дверь старыми шерстяными одеялами.

Несколько дней ничего не происходит. По телевизору работают только два музыкальных канала, которые Верочка включает на минимальную громкость, за закрытыми окнами тоже тихо. На улицу Верочка не показывается, а на ночь оставляет зажжённым у изголовья кровати слабый пятнадцативаттный ночник.

Одиннадцатого мая около полуночи Верочка слышит со стороны соседской квартиры дикий женский крик. Он словно разламывает пространство на части, проникает сквозь стены и предметы, отдаваясь в Верочкином черепе дрожащим резонансом. На плохо слушающихся ногах она подходит к балкону и неловко, с клочьями, оторвав от рамы прибитое к ней одеяло, распахивает настежь балконную дверь. Кричит соседка Валя, тридцатилетняя женщина, переехавшая в их дом в прошлом году с мужем и четырёхлетним сыном. Через открытое окно соседской квартиры, словно из пыточных казематов, несётся на улицу вопль отчаяния и боли.

В соседних квартирах люди по очереди открывают окна и балконные двери. Медленно, словно во сне, поворачивая голову направо-налево, Верочка замечает то одного, то другого. Из распахивающихся окон на улицу падают полосы тусклого света.

Истошный Валин крик постепенно переходит в вой, потом в протяжный стон и, наконец, в приглушённые захлебывающиеся всхлипывания. «Валя, Валечка», — слышится теперь голос её мужа, пытающегося утихомирить плачущую женщину: «Тише, Валя, Ваньку разбудишь».

Спустя некоторое время, успокоив жену, он выходит на балкон, и Верочка слышит его хриплый подрагивающий шёпот: «Это… Плохо чувствует она себя… Голова, вроде, болит». Не поворачиваясь в его сторону, она молча кивает в пространство.

Потом поднимает глаза кверху и впервые в жизни возносит к небу благодарственную молитву: «Господи, спасибо тебе за то, что у меня нет детей! Спасибо за то, что я не буду вот так же кричать над постелью своего ребёнка, зная точно, что через некоторое время ни за какие деньги, никакой ценой не смогу достать ему пропитание…»

Верочка уходит обратно в комнату и, пробравшись мимо коробок, забирается с ногами на постель. «Или смогу?» — пришедшая в голову мысль удивляет Верочку тем, что кажется ей сейчас вполне естественной и логичной. Был бы ребёнок от Максима — смогла бы. Но сначала они не собирались заводить детей так скоро, а потом Максим погиб, глупо, нелепо. Ради ребёнка Максима она точно смогла бы. Сможет ли для себя?..

5

Около двух часов ночи Верочка еле слышно открывает дверь на лестничную клетку. Никого. Ни звука, ни шороха. Света в подъезде тоже нет, как нет его и на улице. Вся надежда только на слабо-голубоватое лунное мерцание сквозь застывшие в неподвижности облака.

Крепко сжимая в руке ледоруб, она на ощупь пробирается на улицу. Двор словно вымер. На асфальте перед домом, на газонах и полупустой парковке в беспорядке разбросаны обломанные с деревьев сухие ветви и выкорчеванные целиком небольшие кусты. Чья-то сумка с оборванными ручками, пакеты из супермаркета, сломанная детская коляска. Верочка поднимает глаза и, напрягая зрение, вглядывается в фасад своего дома. Практически все окна первого этажа плотно занавешены изнутри шторами или одеялами. Остальные выбиты. Ближайшее к соседнему подъезду окно заколочено досками, почему-то снаружи. Верочка пожимает плечами и идёт в сторону детской площадки.

Песочница на месте, но бортов у неё уже нет. Как нет и деревянных скамеек около металлической детской горки. Верочка приседает на корточки и перебирает тяжёлый, влажный песок, разминая его пальцами. Она предвидела такое развитие событий, но всё же идти за досками на несколько дней раньше считала более рискованным. Теперь ситуацию нужно принять такой, как есть. Возможно, доски остались в ограждении спортивной площадки в пятистах метрах от её дома, или в заборе школьного двора, где она работала. Но до школы — около двух километров.

Не отряхивая запачканной руки, Верочка выпрямляется во весь рост. Мышцы, окрепшие за последние несколько дней от приседаний и отжимов, упруго подрагивают под одеждой. Верочка идёт и чувствует каждый свой шаг. Тихо. Ещё тише. Совсем без звука…

Доски на спортивной площадке действительно ещё есть: по крайней мере, треть забора пребывает на месте. Верочка поднимает ледоруб и, действуя им, как открывалкой для пивных бутылок, выламывает одну за другой почти беззвучно четыре штуки. Сначала снизу, потом сверху — эти действия она уже продумала настолько тщательно, что сейчас совершает их без малейших задержек. Обмотав доски с обоих концов веревкой, она волоком тащит их в сторону дома. Метров за сто от двора она перехватывает их обеими руками посередине и несёт, уже не касаясь ими земли. Ледоруб по-прежнему надёжно зажат в её правой руке.

Перед подъездом, убедившись в отсутствии зрителей, Верочка прислоняет добычу к стене и неслышно открывает дверь. Несколько минут стоит, вслушиваясь в темноту подъезда, и затем начинает движение досками вперед, аккуратно вписываясь в повороты лестничных маршей. Дома складывает их в прихожей, прямо поверх упаковок с продуктами.

Первая ходка позади. Нужно ещё три таких же или две по шесть досок. Верочка выбирает второй вариант.

Однако шесть досок оказываются несравнимо тяжелее, чем четыре. Дотащив их до своего двора, Верочка без сил опускается на разгромленную песочницу. Ноги дрожат, а затёкшие руки болезненно ноют. Донести такой груз на весу до подъезда больше не представляется возможным. Верочка оставляет три доски прислонёнными к дереву, а остальные с такими же предосторожностями относит домой. Дав себе на отдых около пяти минут, она возвращается за оставшимися, и через полчаса отправляется в путь в третий раз.

Ещё на подходах к спортивной площадке, издалека, Верочка слышит возле остатков забора лёгкие потрескивающие звуки. Стараясь двигаться как можно более плавно и бесшумно, она огибает площадку со стороны гаражей и осторожно выглядывает из-за них. Высокий широкоплечий человек, явно мужчина, выламывает из забора доски — одну за одной. Верочка считает его добычу: одна-две-три-четыре-пять… И на земле ведь лежат ещё несколько! Он заберет у неё всё! Верочка откидывается назад, за угол гаража и непроизвольно задевает за него ледорубом. Раздаётся резкое металлическое цоканье.

Человек прекращает своё занятие и замирает, прислушиваясь. Верочка превращается в неподвижную статую. Три, пять, десять минут протекают в абсолютной тишине, и затем со стороны площадки снова раздается чуть слышный потрескивающий звук отдираемой от забора доски. Верочка осторожно высовывает голову из-за гаража, и её тут же ослепляет свет направленного прямо ей в лицо карманного фонарика. Верочка вскрикивает от неожиданности и оскаливает зубы. Ледоруб в её руке взлетает вверх, угрожающе блестя металлическим наконечником, а с губ срывается глухое рычание. Свет фонарика немедленно гаснет.

Через пару минут, когда глаза вновь привыкают к темноте, Верочка видит того же мужчину, стоящего неподвижно около спортивного забора и глядящего в её сторону.

Надвинув на голову капюшон, ссутулившись, как боец на ринге, и держа ледоруб в полусогнутой руке, Верочка появляется из-за гаража целиком и медленно начинает движение вперёд. Приблизившись к нему на расстояние около десяти метров, она останавливается и плавно поднимает вверх левую руку с пятью растопыренными пальцами, затем опускает её и опять поднимает вверх, но уже один палец. Мужчина стоит, не шевелясь. Верочка повторяет свои движения ещё раз. Мужчина отрицательно качает головой из стороны в сторону — нет. Затем поднимает вверх свою руку и показывает ей четыре пальца. Верочка, не сводя с него глаз, наклоняется всем корпусом вперёд — да.

Мужчина поддевает одну из досок ногой и резким движением подталкивает в её сторону. Доска преодолевает около половины нужного расстояния. Затем он проделывает то же самое ещё с тремя досками и отходит спиной назад на несколько метров. Верочка приближается к доскам и, не отрывая от мужчины взгляда, оттаскивает их одну за одной, тоже спиной вперед, за гаражи. Там перевязывает их, напряжённо вслушиваясь в звуки, вновь идущие от спортивной площадки, и волоком перемещает в сторону дома. Мужчина не преследует её.

Донеся деревяшки до песочницы, Верочка падает в неё на спину уже совсем без сил и поднимает глаза на небо. Бледный лунный диск всё так же продолжает неподвижно висеть над засохшими деревьями, распространяя сквозь неплотные, почти неподвижные облака своё призрачное сияние. Звёзд не видно совсем. Верочка закрывает глаза и ненадолго погружается в бессонное забытьё. Наверное, именно так спали первобытные люди в ожидании постоянной опасности…

Дома она складывает доски в прихожей, и остаётся спать там же, подложив под голову дублёнку и накрывшись сверху спортивной курткой. Она не может позволить себе рисковать…

6

Утром Верочка просыпается от телефонного звонка. Настойчивая трель врывается в уши, неся с собой одновременно и надежду, и тревогу. Звонить может только Лена, больше Верочка ни с кем не общается. Но какие новости та хочет ей сообщить?

Верочка выбирается из-под куртки и, морщась от ноющей боли в дрожащих мышцах, добирается до телефона.

«О-ой, Соня! О-о-о-о-ой!» — доносится до неё стонущий женский голос, — «Ой, с Мишей-то какая беда…»

«Я не Соня, вы ошиблись», — пытается донести она информацию до абонента на том конце телефонного провода.

«О-ой, какая же беда!» — заходится рыданиями женщина.

Верочка делает несколько попыток привлечь её внимание, и, наконец, неожиданно для самой себя задаёт вопрос: «А что с Мишей?» — хотя это она уже знает…

«О-ой, нет больше Миши», — слышится ожидаемый ответ, и у Верочки сжимается сердце. А если ли бы это действительно звонила Лена? И сообщила бы ей что-то подобное? Хотя подруга вряд ли бы стала звонить. Сколько она помнит Лену, та всегда говорила, что в критической ситуации скорее сойдёт с ума или покончит с собой одним махом, чем будет мучиться или ожидать помощи и сочувствия. Лена всегда была слабой. Какие они с ней разные! Потому, наверное, и стали лучшими подругами… Впрочем, ради Машеньки и Лена будет бороться за жизнь, её и свою, пока есть силы. А Миша вот не стал или не смог. Или ему помогли…

«Соня, что же ты молчишь!» — голос в трубке становится требовательно-гневным, — «Соня, нет больше Миши!!»

«Я знаю», — шепчет Верочка и собирается с силами, — «Миша… Миша — он был очень хорошим, он был таким… правильным, настоящим… Я… Я тоже плачу… Я… Мне будет его не хватать… Мишу никто не заменит», — голос Верочки ломается и переходит в судорожное дрожание. И вот уже обе женщины голосят в телефонные трубки по покойному Михаилу…

После телефонного звонка Верочке становится легче.

Она утирает тыльной стороной ладони слёзы и замечает на ней грязные разводы. Надо вымыться. Ванна уже много дней стоит до краёв наполненная водой, на случай отключения водоснабжения. Но сейчас необходимо рискнуть.

Верочка набирает воды во все имеющиеся в доме ёмкости и вытаскивает из днища пробку, туго обмотанную полиэтиленовым пакетом. Вода убывает и с утробным звуком закручивается в воронку. А в Австралии воронка вращается в другую сторону — вспоминает Верочка прочитанное ею в одном из журналов.

Бойлер работает, и Верочка наполняет ванну тёплой, почти горячей, пенистой от душистого шампуня водой. В шкафчике под раковиной у неё хранятся игрушки, и Верочка достаёт их на свет: жёлтую резиновую уточку с широким ярко-красным клювом и четырёх маленьких жёлтых утят с клювиками поменьше. Верочка купила их после гибели Максима. Если бы у них был ребёнок, он играл бы с этими игрушками. А Верочка мыла бы его прозрачным детским шампунем, тем, от которого не щиплет глазки.

«Слава Богу, что этого не произошло!» — с умиротворением думает Верочка.

Она бросает игрушки в ванну и залезает туда сама, погрузившись в расслабляющую воду по плечи. По белому потолку бегают блики дрожащей от её движений воды. Верочка закрывает глаза, и весь мир исчезает в потоках приятной истомы, расползающейся по телу. С Леной всё хорошо, и с Машей, и со всеми её коллегами и знакомыми. И с ней. Просто период в жизни такой выпал — не самый удачный, но всё пройдет, и всё опять будет, как было. Надо только немного подождать. Пока снова распустятся листья…

После ванны и чая Верочка собирается с силами, чтобы закрыть изнутри окна квартиры принесёнными вчера досками. Их надо хотя бы шестнадцать, а в наличии пока есть только четырнадцать. Ничего, ещё две доски она где-нибудь раздобудет позже. А может быть, и больше. На всякий случай.

Дюбели для крепления досок по краям окон она забила в стену заранее, ещё когда на улицах было шумно, а люди настолько были поглощены собой, что не обращали на окружающее практически никакого внимания. А балконную дверь заделала наглухо ещё раньше — теми брусьями, что остались в кладовке от прошлогоднего ремонта.

Верочка укрепляет доски вертикально, оставив на каждом окне, справа, по квадратному окошку для наблюдения за улицей, а затем соединяет их между собой ещё одной доской — поперёк. Одеяла остаются прибитыми на рамы между стёклами и деревяшками, таким образом, снаружи невозможно определить, заколочены окна или нет. Если бы ещё были силы и возможность открутить флагшток с внешней стороны дома, расположенный совсем рядом с её подоконником… Но это из области нереального, так что остаётся только лишь надеяться на то, что неприметное окно на втором этаже ничем не привлечёт к себе дополнительного внимания желающих поживиться за чужой счёт.

Чем же ей заняться ещё? Верочка как никогда остро чувствует нехватку Интернета. Отсутствие хоть каких-либо сведений о внешнем мире, оказывается, давит намного сильнее, чем даже плохие новости. К минимуму общения она привыкла, она вообще нелюдима и крайне ограничена в контактах, но без притока информации она чувствует себя не в своей тарелке.

Что ж, можно заняться книгами. Надо разобрать и отложить те, которые могут пригодиться. Уж чего-чего, а времени для чтения у неё теперь хоть отбавляй!

Верочка аккуратно двигает коробки с продуктами и словно в первый раз рассматривает свои книжные полки, которые тянутся в несколько рядов вдоль комнаты, коридора и на кухне. Журналы, энциклопедии, книги по географии, истории, физике, учебники и школьные экзаменационные решебники… А вот и нужные: «Руководство по выживанию», «Приёмы первой помощи пострадавшим», «Искусство остаться в живых», «Настольная книга рейнджера», «Способы самозащиты», — Верочка складывает их все на одну полку, самую близкую к изголовью кровати. И туда же ставит атлас по анатомии человека. Потом снимает атлас обратно.

Скелет человека состоит немногим более чем из двухсот костей, которые у здорового индивидуума составляют около семнадцати с половиной процентов массы тела. На долю мышц приходится сорок три процента, внутренних органов — девятнадцать процентов, кожи и подкожного жира — семнадцать и восемь десятых, мозга — два и две десятых процента. Верочка берёт в руки калькулятор и умножает сорок три процента на семьдесят килограммов — вес среднестатистического человека. Получается тридцать килограммов живого мяса. Точнее, мёртвого, а ещё точнее — убитого… В ней ещё меньше, и вес её по мере экономии продуктов будет всё уменьшаться и уменьшаться.

«Ну что ж, даже в самом неперспективном будущем я не самая лакомая добыча», — печально улыбается Верочка, — «Но всё-таки добыча», — и она захлопывает книгу…

7

Верочка спит, разметавшись прямо в одежде на смятых, нестиранных простынях. Сверху на оба небрежно скомканных одеяла накинута её спортивная заляпанная по подолу землёй куртка. Раскрытые, в беспорядке разбросанные по постели и комнате книги покрыты крошками и жирными отпечатками пальцев. На полу вперемешку с растрепанными журналами — несколько пустых консервных банок с заусенцами по краям и пакет уже несвежего мусора. В непроветриваемой, освещённой только тусклым дрожанием слабого ночника комнате стоит запах нечистого тела и немытой посуды.

Верочке снится сон. Вот она идёт по высохшему, серому от обнажённых деревьев лесу. Тонкие ломкие ветви валяются на земле повсюду, и она, наступая на них ногами, замечает, что они рассыпаются под её подошвами мелкой серо-стальной пылью. Верочка подходит к ручью. Вода алюминиевого цвета беззвучно перекатывается через запруду из сбившихся в колючую кучу прутьев. Она наклоняется над поверхностью и видит, как сквозь полупрозрачную воду просвечивает пустое, безжизненное дно. Верочка опускает руку в ручей, не имеющий на ощупь ни температуры, ни влажности. Мимо неё, неторопливо, как при замедленной съёмке, проплывает кверху брюхом серо-чёрная, похожая на полосатую скумбрию, рыба. Верочка пытается поймать её — и рыбья пасть, стремительно увеличиваясь в размерах, устремляет к её лицу несколько рядов острых, ослепительно белых зубов.

Верочка вздрагивает и просыпается. Ненадолго зашедшееся в учащённом стуке сердце возвращается к своему обычному ритму.

Она переворачивается на живот и зарывает лицо в пропахшую прогорклым маслом наволочку. Надо бы перевернуть подушку, чтобы не чувствовать запах так отчётливо, но Верочка никак не может собраться с силами. Тогда она начинает сначала медленно и осторожно, а затем всё более резко и яростно кусать постельное бельё, подушку, край одеяла, потом вцепляется в корешок подвернувшейся книги и без помощи рук, одними зубами, рвет её на части.

Покончив с учебником, она сползает на пол, прямо на коробки с продуктами, консервные банки и остатки позавчерашнего ужина и на четвереньках пробирается в ванну. Там, цепляясь руками за основание раковины, поднимается на ноги и выпрямляется во весь рост. Включив настенную лампочку и без каких бы то ни было эмоций взглянув на себя в зеркало, она выплёвывает изо рта ошмётки бумаги, включает воду и окунает голову под холодную струю. В области лба и висков вспыхивают очаги резкой, разламывающей череп боли. Верочка, морщась, убирает голову из-под крана и, тряся ею из стороны в сторону, скидывает с себя крупные капли на стены и кафельный пол.

Затем сливает из ванны холодную воду, включает свет повсюду, даже в вытяжке над плитой, и ставит на огонь большую кастрюлю. Стянув с себя всю, до последней нитки, одежду, а также простыни и наволочки с растерзанной кровати, загружает всё вперемешку в пустую ванну и, засыпав порошком, открывает горячую воду. В кипящую полупустую кастрюлю Верочка складывает горкой засохшую посуду, а сама забирается с ногами в замоченное бельё и начинает терзать его, отстирывая до исчезновения последнего, самого мелкого пятнышка.

Верёвку для сушки белья Верочка натягивает вдоль всего коридора и развешивает вещи, тщательно расправив от заломов, образовавшихся после выкручивания. После мытья посуды, наполнив ту же кастрюлю новой порцией воды, она ставит её на огонь и, выбрав из запасов продуктов их подходящее сочетание, варит что-то вроде густого супа или рагу — горячее, аппетитно пахнущее острыми пряностями. На столе появляется скатерть, салфетки и две тарелки вместе со столовыми приборами. Сначала в одну, а потом и во вторую тарелку Верочка наливает умопомрачительно благоуханное варево и садится за стол.

«Кто ты?» — задаёт она вопрос второй тарелке и отвечает на него сама себе: «Кто бы ты ни был, скоро я увижу тебя».

Следующие несколько дней проходят в наблюдениях за происходящим на улице. Через оставленную в деревянном укреплении на кухонном окне квадратную бойницу Верочка отрывает от рамы край прибитого к ней одеяла и получает возможность видеть происходящее снаружи.

Первое, что её поражает, — это обилие праздно слоняющихся прохожих. Молча и бесцельно, едва поднимая ноги, люди бродят туда-сюда, не разбирая особо дороги, по тротуарам, бывшей проезжей части и безжизненным газонам. И видимо, делают они это не первый день, потому что на голой земле прямо перед её окнами натоптана уже целая паутина узких извилистых дорожек.

Второе — Верочка замечает, что все, абсолютно все они вооружены. И нигде не видно ни одного ребёнка. В руках у взрослых, и мужчин, и женщин, холодное оружие: топорики, массивные ножи, монтировки, самодельные остро отточенные колья. Люди практически всё время ходят молча и отдельно друг от друга, но пару раз Верочка замечает, как тот или иной человек останавливается и обращается к проходящему мимо. Тот также прекращает своё движение, и в течение нескольких минут между ними происходит безэмоциональный, размеренный диалог. Верочка догадывается, что у кого-то имеется и огнестрельное оружие, потому что уже пару недель за окном по нескольку раз в день раздаются далёкие одиночные выстрелы. Но ни у кого в руках она его не видит, впрочем, обзор, открывающийся ей из её убежища, крайне ограничен.

Зато он позволяет увидеть в проёме между домами третью неожиданную для неё деталь: во дворе на противоположной стороне улицы горит сложенный из сухих веток костёр, и вокруг него двумя концентрическими окружностями, находясь на некотором расстоянии друг от друга, располагаются группы людей. Ближайшая к костру группа активно поддерживает его горение, остальные наблюдают издалека и преимущественно стоя.

Выворачивая шею и принимая самые замысловатые позы, Верочка пытается разглядеть сквозь небольшое окошко проходы между угловыми домами, но ей это не удаётся. Ну что ж, значит, это придётся делать уже на местности…

К выходу на улицу Верочка готовится полдня. Перемерив весь подходящий гардероб, она останавливается на самых комфортных — плотных и одновременно свободных — джинсах, брезентовой куртке и высоких мокасинах. Под куртку она надевает хлопчатобумажную тёмную футболку, а под неё — жесткий кружевной корсет, который ещё весной был ей тесен, а теперь облегает талию свободно и не мешает движениям. Голову она оставляет непокрытой, только убирает назад со лба лезущие в глаза отросшие волосы.

В руке у Верочки уже ставший её неотъемлемой частью ледоруб — оружие более надёжное и удобное, чем то, которое она видит в руках у многих.

Бесшумно и плавно открыв и прикрыв за собою входную дверь и убедившись в отсутствии свидетелей на лестнице, Верочка запирает замок на три оборота и прячет ключ в специальный карман у себя на животе. Вид из окна подъезда во внутренний двор открывает ей, по сути, ту же картину, что и со стороны проезжей части.

Спустившись на первый этаж, она делает глубокий вдох и толкает дверь наружу…

8

Ближайшие к Верочке прохожие останавливаются и поворачивают головы в её сторону. Верочка по очереди задерживает взгляд на их лицах. Большинство людей ей незнакомы, но часть из них — её соседи, с которыми она мимолётно здоровалась по дороге на работу или в магазин. Верочка кивает им, и они отвечают ей такими же оценивающими кивками. Глаза их опускаются на ледоруб в её руке, и каждый непроизвольно чуть крепче сжимает в руках своё оружие.

Верочка никуда не торопится. Если потребуется, она готова провести на крыльце весь остаток дня. Она принюхивается, прислушивается, приглядывается к обстановке.

Во дворе горят два костра: один на детской площадке в районе песочницы и другой чуть дальше, прямо на асфальте в проёме между пятиэтажными домами. Люди, сидящие рядом с огнём на поваленных деревьях, в основном, крепкие и молодые мужчины, что-то переворачивают на импровизированных вертелах. Круг стоящих за их спинами наблюдателей состоит из женщин и пожилых людей.

Деревьев в округе почти нет, остались только редкие кусты. Зато на парковке, около подъездов и на газонах высокими баррикадами сложены рассортированные по категориям дрова: брёвна, сучья и хворост. Серые опилки равномерно покрывают протоптанные в палисадниках дорожки.

По периметру газонов аккуратными кучами лежат мусорные пакеты. Часть из них прикрыта плёнкой, края которой прижаты к земле обломками кирпичей. Верочка принюхивается, но не чувствует от них никакого неприятного запаха. Зато ей мерещится идущий отовсюду душный запах ванили.

Верочка поднимает глаза наверх и видит сквозь серо-зелёные перистые облака куски незнакомого мутно-жёлтого неба…

Спустя несколько минут она замечает, что на улице холодно. По календарю сейчас должен быть конец августа, но в безветренном воздухе явно чувствуется уже не летняя прохлада.

Никто не разговаривает. Только чуть слышно трещат вдалеке горящие сучья, распространяя вокруг костров клубы розоватого дыма…

Наконец прохожие возобновляют своё движение, и Верочка, выбрав наиболее безлюдное направление, присоединяется к прогуливающимся.

Люди жарят на костре собаку — Верочка определяет это по лохматой окровавленной шкуре, которую она замечает недалеко от огня, приблизившись к действу на достаточно близкое расстояние. Присоединиться к кругу стоящих вокруг костра ей не дают: при её попытке подойти ближе женщины смыкают ряды плотнее, а один из мужчин, время от времени подкладывающий в пламя поленья, поднимает глаза на незваную гостью и, убрав руку с вертела, перекладывает её на торчащий у него за поясом топор. Верочка послушно отходит на безопасное расстояние.

Обход вокруг дома она считает для первого раза излишним, тем более что несколько человек, которых она никогда не видела ранее, прогуливаются слишком уж близко к её подъезду. Верочка собирается домой и прикидывает, сколько времени потребуется ей, чтобы дойти обратно, не столкнувшись по пути с беспорядочно движущимися прохожими, однако её планы нарушает неожиданное событие.

Со стороны бывшего магазина раздаётся захлебывающийся рёв мчащегося на полной скорости автомобиля. Машина врывается во двор и, разметав по пути несколько стогов заготовленного хвороста, останавливается прямо посреди тротуара напротив соседнего здания. Окна автомобиля опущены, и из них на всю округу раздаются оглушительные звуки шансона.

Дверь со стороны водительского сидения распахивается, и из машины вываливается наружу пьяный небритый мужчина в разорванной на груди полосатой рубашке. В левой руке у него зажата початая бутылка, в правой — одноствольное охотничье ружьё.

«Пидорррры! Бл***и!» — с хриплым рычанием выкрикивает на весь двор новоприбывший, — «Соплежуи! Все сдохнем! Все сдохнем!» — он смахивает рукавом с лица набежавшую слезу и делает паузу, чтобы отдышаться и глотнуть еще спиртного. Потом обводит мутным взглядом окружающих и поднимает оружие на уровень груди: «Ну, кто первый? Кто первый, я спрашиваю? Ты? Или ты, пиз***?» — пьяный поворачивает оружие в сторону Верочкиной соседки, пожилой женщины из третьего подъезда, с которой та ещё не успела обменяться кивками, и оказывается спиной к обоим кострам.

Верочка скорее чувствует, чем замечает краем глаза, как один из мужчин около ближнего кострища медленно и плавно поднимает на вытянутой руке спортивный арбалет. У женщины, стоящей на полпути между ними, подламываются ноги, и она падает на землю, практически слившись с ней и закрыв голову руками. Соседка, в сторону которой направлено огнестрельное оружие, беззвучно шевелит губами.

Фю-ить! — стрела, выпущенная из арбалета, впивается в спину нарушителя спокойствия ровно посередине между лопатками. Некоторое время тот стоит, судорожно хватая ртом воздух, потом валится набок, оцарапав так и не выстрелившим ружьём боковую дверь своей машины.

Верочка чувствует, как у неё холодеют конечности. К голове подкатывает дурнота, в глазах появляются дополнительные силуэты предметов. Сердце падает куда-то вниз и застревает в районе низа живота. Очень сильно хочется в туалет. Верочка сжимает ноги и с шипением цедит сквозь сомкнутые зубы воздух. Наконец позыв проходит, и сердце возвращается на своё место.

Тряся головой и учащённо моргая, чтобы прогнать с глаз мутную пелену, Верочка наблюдает, как мужчина с арбалетом, перезаряжая на ходу оружие, двигается через весь двор в сторону своей жертвы и, дойдя до машины, опускается перед телом на корточки: спиной к автомобилю — лицом к неподвижно застывшим зрителям. Вынув из руки покойника ружьё и выкорчевав из его спины окровавленную стрелу, он садится в машину, и до Верочки доносится хлопанье крышки бардачка. Вопли шансона стихают. Выйдя из машины наружу, мужчина проверяет багажник, и, захлопнув его уверенным движением, возвращается к своему месту около костра. Верочка видит, как он садится обратно на поваленный ствол дерева и берётся рукой за вертел. Вокруг лежащего на асфальте мёртвого тела расплывается густое тёмно-красное пятно.

Вечером, выйдя на улицу ещё раз, Верочка замечает посередине газона, неподалёку от брошенного автомобиля, свежезакопанную могилу. Пространство в нескольких метрах вокруг неё обтянуто жёлтой строительной лентой, держащейся на небольших колышках.

На следующий день могила оказывается разрытой…

Выбравшись из дома ближе к ночи, чтобы оставить на обочине тротуара пакет с мусором, Верочка замечает человека, руками сгребающего землю обратно в пустующую яму. Верочка чуть не теряет сознание от пришедшей ей в голову догадки, куда подевалось тело.

Ещё не веря ни своим глазам, ни доводам рассудка, она приближается к краю бывшей могилы и заглядывает внутрь. Пусто. Человек, не поднимая на Верочку головы, молча продолжает своё занятие.

«Кто это сделал?» — Верочка поражается тому, как обречённо и безжизненно звучит её голос.

«Не я», — слышит она ответ, и человек поднимает к ней перепачканное землёй измождённое лицо.

«Витя!» — едва узнает его Верочка. Витя — тот самый мальчик из бывшего седьмого класса, который первым на её глазах обломал сухую ветку в школьном дворе, когда выбегал на перемене покурить с одноклассниками. Верочке кажется, что это было уже в прошлой жизни. Витя, оставив её возглас без внимания, снова возвращается к своему занятию.

«Я не успел», — слышит Верочка его шёпот…

9

Верочка сидит напротив Вити и наблюдает, как торопливо тот ест уже четвёртую тарелку наспех сваренных ею макарон, щедро сдобренных порцией сливочного масла. Надо было бы поварить их ещё пару минут, но юноша готов доставать их руками прямо из кипящей кастрюли… Задумчиво глядя на Витю, Верочка незаметно убирает со стола уже открытую банку мясных консервов и заваривает крепкий чай в глубокой керамической салатнице. Туда же она насыпает несколько столовых ложек сахара и чайную ложку соли с горкой.

«Пей!» — протягивает она получившуюся жидкость мальчику, который никак не может остановиться. Через четверть часа Витю безудержно рвёт над унитазом.

«Когда ты ел в последний раз?» — спрашивает Верочка Витю, когда его рвотные позывы вместе с резями в желудке, наконец, стихают, и он немного приходит в себя.

«Не помню», — мотает головой юноша.

«В этом мешке сухари, тут — чайная заварка, здесь — сахар. И больше тебе ничего нельзя! Абсолютно ничего. Хотя бы несколько дней. Иначе — сдохнешь», — Верочка акцентирует ударение на последнем слове.

Витя кивает ей в ответ всё более согласно и всё менее уверенно, его глаза слипаются, и Верочка, указав ему путь через продуктовый лабиринт в комнату, разрешает лечь на кровать прямо в верхней одежде, потребовав снять только куртку и запачканные землёй сапоги. Обувь она моет в раковине, а куртку накидывает себе на плечи и усаживается, непроизвольно раскачиваясь из стороны в сторону, на самый край кровати.

Мальчик спит, положив ладонь под щёку, а Верочка думает о том, что если бы они с Максимом всё же не тянули с рождением ребенка, тому сейчас могло быть всего на несколько лет меньше, чем Вите. И он бы понимал, и переживал, и прочувствовал бы на себе всю циничную разумность происходящего, и она ничего не смогла бы с этим поделать. А самым неестественным является то, что он свыкся бы с этим ужасом, как уже почти свыклась и она сама, и Витя, и все остальные.

Верочка оставляет ночник включённым и, придвинувшись к Вите, осторожно кладёт руку ему на плечо. Тихо-тихо, почти не слыша саму себя, она поёт ему колыбельную, которую ей не доведется спеть уже никому. И беззвучно плачет то ли от своего ненормального счастья, то ли от невыразимого горя безвозвратной потери…

Утром Витя набрасывается на сухари, и лечебную процедуру приходится повторять, но уже спустя больший промежуток времени после еды. Таким образом, он остается и сыт, и жив. Назавтра он становится способен принимать пищу уже без животной одурелости.

Верочка не торопится приступать к нему с расспросами, и на третий день Витя сам заводит разговор о происходящем.

Он рассказывает Верочке о том, как им с матерью оказалось не на что купить продуктов даже тогда, когда они со всей очевидностью поняли, что от этого зависят их жизни. Потому что его мать пьёт, и в доме никогда не бывает свободных денег.

О том, как он пытался обменять вещи — посуду, одежду, мебель — на запасы еды или хотя бы на деньги, и как у него это ни разу не получилось. Потому что ни деньги, ни вещи уже никому не нужны.

О том, как он один из первых начал убивать бродячих собак и кошек, чтобы готовить из них пищу, и о том, как сначала стремительно возросло количество бездомных животных на улицах (они даже смогли некоторое время делать запасы), а потом их число стало неудержимо убывать день ото дня. Потому что не они одни с матерью хотят есть.

О том, как потом животные пропали вообще, и теперь их привозят издалека и меняют на лекарства, оружие и другие продукты, и что такие импровизированные обменные пункты образованы в каждом районе города, но их нельзя посещать по ночам и в одиночку. Потому что в этом случае обратно не возвращаются.

О том, что в городе большое количество людей, которые не имеют ни жилья, ни каких-либо запасов. И что вокруг постоянно происходят грабежи и убийства — тихо, почти незаметно, без лишнего шума и суеты. Мёртвых, лишившихся своих складов продовольствия, соседи хоронят здесь же, прямо во дворах и скверах, тоже без лишнего шума и суеты. И некоторая часть могил наутро оказывается вскрытой, разумеется, также без лишнего шума и суеты. Потому что меньше всего люди склонны создавать излишний шум или суету.

«Где сейчас твоя мама?» — спрашивает Верочка.

Витя опускает голову.

«Она ушла в обменный пункт, недели две назад: у нас в аптечке нашлись запасы антибиотиков», — отвечает он, и больше она никогда не задаёт ему на эту тему никаких вопросов…

Каждое утро Витя отправляется в город. Верочка не спрашивает, куда и зачем, — он и сам не знает на это ответа. Он возвращается всегда под вечер, негромким условным стуком в дверь (всегда разным, об этом они договариваются перед его уходом), давая ей знать о своём появлении. Все дни Верочки заняты чтением, перемежающимся незамысловатой уборкой и приготовлением ужина на двоих — единственного их приёма пищи за весь день. На ночь Верочка читает вслух какую-нибудь понравившуюся ей статью или заметку, а Витя кладёт в изголовье кровати остро отточенный кухонный тесак, с которым он пришёл к ней в дом, и Верочкин ледоруб.

Время останавливается. Запасы продовольствия неуклонно убывают, периодически выключается и опять включается электричество, один раз на целую неделю из кранов пропадает вода, ничего не меняется и не происходит, но Верочка совсем не думает о каком-либо будущем, твёрдо зная, что оно не наступит никогда…

В середине октября, в дождливый бессолнечный день, в город входят танки. Эту новость приносит Витя, вернувшись в неурочный час, почти сразу же после ухода. Верочка и сама уже слышит их утробное рычание, угрожающе доносящееся с соседней улицы. Танки разъезжают по близлежащим кварталам туда-сюда, создавая звуковой фон, который приносит с собой чувство беспредельной, едва выносимой тревожности, и Верочка молит бога, чтобы у Вити не возникло желания познакомиться с целью их приезда поближе.

Несколько раз раздаются орудийные залпы, за которыми следует грохот обрушивающихся стен и дикие людские вопли, и Верочка по направлению звука пытается определить, где именно это происходит. Весь день проходит в напряжённом вслушивании в эти чудовищные звуки. К вечеру наступает пресыщение, и они как-то сами собой перестают казаться опасными или навязчивыми.

На следующее утро, ещё до рассвета, танки въезжают во двор Верочкиного дома. Скрежещущий, раздирающий на части привычную тишину грохот их гусениц перемешивается с хрустящим шорохом ломающегося асфальта. Верочка и Витя отправляются на кухню и, вопреки обычаю, решают позавтракать. Свет Верочка зажигает на всякий случай только над плитой. Витя тщательно разводит в кастрюле с тёплой водой банку сгущённого молока.

Женский вопль, внезапно раздающийся со стороны соседней квартиры, заставляет их обоих вздрогнуть сильнее, чем все события вчерашнего дня.

Кричит опять Валя. Потоки нечленораздельной брани из, видимо, распахнутого ею настежь окна льются на улицу сплошным безостановочным потоком, перемежаемым то истерическим взвизгиванием, то гомерическим хохотом.

Раздаётся несколько оглушительных выстрелов, и снаряды, выпущенные почти в упор друг за другом в сторону соседской квартиры, начисто сносят и её, и кричащую женщину, и наружную стену Верочкиной комнаты вместе с балконом и находящимися в этой комнате запасами продуктов…

10

Вплоть до утра следующего дня всё, что происходит вокруг Верочки, она воспринимает как нереальность.

Вначале она ничего не помнит. Потом помнит, что окаменело стоит рядом с Витей в сохранившемся дверном проёме, глядя сквозь клубы повисшей в воздухе пыли на учинённый налетчиками погром.

Над тем местом, где раньше находился балкон, на фоне зыбкого предрассветного марева возникает сначала ствол автомата, а следом за ним — голова в небрежно расстёгнутом танковом шлемофоне. Какое-то время военный наблюдает результаты своих действий, а потом, выразительно зевнув и прихватив с собой несколько оставшихся в невредимости банок, исчезает из Верочкиного поля зрения уже навсегда.

Ей это безразлично. Зияющая дыра на месте соседской квартиры, убитая и выпотрошенная комната с завораживающими чернотой провалами вместо стен с двух сторон, обломки кирпичей и мебели вперемешку с растерзанными взрывами пакетами и коробками — всё видится словно бы издалека, напоминая кадры из просмотренных ранее документальных фильмов. Звуки слышатся приглушённо, как через ватное одеяло, не донося до сознания никакой осмысленной информации.

Витя трясет её за руки, за плечи и что-то говорит с повышенно-требовательной интонацией, но Верочка не понимает сути обращенных к ней слов. Потом, отодвинутая с дороги в сторону, она лишь безучастно наблюдает, как он лазает по руинам её бывшего дома, собирая по крупицам то, что можно ещё собрать, и бросает с налету, как придётся, в дверной проём не пострадавшего от расстрела коридора. Потом он куда-то уходит и возвращается обратно, перемещает с места на место груды кирпичей и завалы штукатурки, носит какие-то вещи, возникает то там, то здесь, нагруженный обломками досок, кусками мебели и водопроводных труб…

Потом он перетаскивает Верочку из уничтоженной комнаты в коридор через образовавшийся с той стороны завал, сначала безуспешно подталкивая её снизу, а потом, встав ногами на импровизированную баррикаду и подтягивая обмякшее тело за одежду наверх, руками и зубами, себе на грудь. После чего волоком, прямо поверху хаотично набросанных предметов, оттаскивает её на кухню. И возвращается обратно.

Верочка, лёжа на кухонном полу с безвольно сложенными на груди руками, слышит издалека стук заколачиваемых Витей в коридорную дверь досок: бомм-бомм-бомм-бомм… И проваливается в забытьё.

Очнувшись от не принёсшего облегчения сна, она находит в себе силы слегка растереть затёкшую на жёстком полу поясницу. Витя шебуршится в коридоре, и, глядя на яркие, прыгающие по стенам полосы света, Верочка понимает, что у него в руках карманный фонарик.

«Света нет?» — спрашивает Верочка мальчика.

«Есть», — глухо отвечает тот и тут же добавляет с иронической интонацией: «Я экономлю».

Верочка судорожно усмехается, и произнесённая Витей фраза начинает казаться ей всё более и более забавной. Она смеётся, сначала отрывисто, потом уже без остановки и всё более громко, пока, наконец, не в силах совладать с собой, не переходит на безудержный истерический хохот. Слёзы катятся по её перекошенному лицу, и Верочка чувствует на губах их солёно-горький привкус. Сквозь непрерывно льющиеся по щекам потоки она видит, как Витя появляется перед кухонной дверью и наблюдает за её хаотическими телодвижениями. К его макушке многочисленными перекрещивающимися оборотами бинта привязан горящий карманный фонарик, и свободные белые концы узких марлевых полос свисают с обеих сторон от ушей до самых плеч юноши. Это кажется ей невероятно смешным, и Верочка, уже почти не замечая ничего вокруг, бьётся в захлебывающихся визгом спазмах смеха об окружающую её мебель. Потом Витя, видимо, приносит из ванны воды — и Верочка чувствует на лице спасительный удар выплеснутой на неё с размаху отрезвляюще холодной жидкости.

«Свет есть», — объясняет Витя вытирающейся поданным им полотенцем Верочке, — «Но в той двери большие щели, и он наверняка пробивается через них наружу. Я ещё не проверял».

«Понятно», — отдышавшись, Верочка находит в себе силы подняться на ноги и отправляется в туалет и ванну.

Однако воды ни в кранах, ни в бачке унитаза она не обнаруживает. Видимо, взрывы задели систему водоснабжения. Витя подтверждает её догадку: вода течёт из разорванной батареи отопления в оставшейся снаружи разгромленной комнате, а в кранах с тех пор она так и не появлялась. Хорошо, что у них есть наполненная до краёв ванна. Но завтра за водой всё равно нужно идти на улицу, не сидеть же ему взаперти. Тем более что он собирается узнать, с какой целью и как надолго танки заявились в их город. Верочка непринуждённо кивает, хотя сердце её сжимается в тугой болезненный комок.

В доме холодно. Верочка замечает это по легким облачкам пара, идущим от их с Витей губ при разговоре. Батареи холодные с самого начала осени, но до сих пор в закупоренном доме сохранялась комфортная температура, а сейчас тепло уходит наружу через тонкие межкомнатные стены и щели в коридорной двери. Дверь она занавешивает к вечеру остатками одного из спасённых Витей одеял. А им остается два целых: ватное стёганое и мохнатый шерстяной плед с начёсом. Хорошо, что плед ею уже постиран и очищен от грязи: чистое бельё всегда лучше удерживает тепло. И, слава богу, в кладовке сохранился маленький масляный обогреватель, который Витя исхитряется достать оттуда, практически не вынимая наружу ничего лишнего.

Ночью они спят, плотно прижавшись друг к другу спинами, под кухонным столом. Ватное одеяло более или менее защищает от жёсткости пола, а плед — от знобкого, несмотря на включённый на полную мощность обогреватель, воздуха.

Утром Верочка просыпается от надсадного Витиного кашля. На кухне нестерпимо душно и одуряюще пахнет ванилью. Этот запах присутствует повсюду уже давно, с самого конца лета, и даже успел стать обыденным, но сейчас, усиленный спёртым нагретым воздухом, кажется непереносимым. Приходится проветривать помещение. Витя выходит на лестницу и, убедившись в относительной безопасности, распахивает окно подъезда, а Верочка держит открытой настежь входную дверь. Людей во дворе не видно совсем, Витя сообщает об этом Верочке, когда через полчаса возвращается обратно в квартиру, и они снова запирают замок на три оборота. А газоны теперь покрыты лилово-оранжевым, тревожного вида налётом. В остальном природа без изменений: по привычному уже грязно-жёлтому небу по-прежнему медленно плывут рваные облака салатового цвета.

Ничего принципиально нового не приносит и Витина разведка на местности: развалины покалеченных снарядами домов выглядят ожидаемо безжизненно, а танки четырьмя неподвижными группами стоят в начале и конце их улицы, по обеим её сторонам. Редкие прохожие старательно обходят их стороной. Вечером к каждому из них по очереди подъезжает массивная бронированная машина, из которой вываливаются наружу люди в утеплённой военной форме и сменяют тех, кто находится в танках.

По-осеннему влажный и промозглый ветер неторопливо перекатывает по улицам обрывки мусора. Брошенные на стоянках машины так же стоят с распахнутыми настежь дверями. Дым редких костров поднимается с соседних улиц и, там же, в проёмах между домами, Вите удаётся рассмотреть около них скопления молчаливого народа.

По ступенчатым уступам внешней стены разваленной части дома из повреждённой батареи центрального отопления струится непрерывный, отчётливо журчащий в окружающей тишине водопад — и утекает мутноватым от надпочвенного налёта ручьём в сторону канализационного люка. В том месте, где вода собирается по дороге в небольшое озерцо, налёт оказывается более ярким и густым…

11

Назавтра Витин кашель усиливается. Сочетание чужеродного запаха, удушливого от обогревателя воздуха и ещё не до конца осевшей на пол мучной пыли оказывается губительным для его лёгких. Не помогают и антигистаминные препараты, которые Верочка извлекает из коробки с медикаментами. Приходится ей весь день делать влажную уборку, тщательно протирая предмет за предметом от осевшего на них мучного порошка. И выключить обогреватель. Витя, находясь в доме, перевязывает лицо влажным полотенцем, а на улице по указанию Верочки старается надышаться впрок глубокими замедленными вдохами, от которых у него неприятно кружится голова.

Возвращается он раньше условленного срока: отправившись за водой во второй раз и дойдя уже практически до самого водопада, Витя замечает, как прямо из его вершины — провала в стене на месте их бывшей комнаты — на улицу вылетает завязанный узлом полиэтиленовый пакет с полужидким содержимым внутри. Ударившись об асфальт почти рядом с Витиными ногами, тот разрывается на части, и вокруг него образуется кляксообразное пятно с характерным для человеческих испражнений запахом. Значит, у них появились новые соседи… И судя по их бережному отношению к помещению, они собираются остаться там, по крайней мере, на ночь. А отделяет их от новоприбывших только коридорная дверь, заделанная досками и завешенная обрывками одеяла. А межкомнатная дверь — это совсем не то же самое, что внешняя металлическая или закрытое ставнями окно…

Теперь им с Верочкой приходится разговаривать шёпотом и только на кухне. Хотя гости, если они ещё не ушли так же неслышно, как и появились, безусловно, знают об их присутствии в квартире. Поэтому и не ломятся в запертые ворота.

Верочка вдруг вспоминает, что в разрушенной комнате, на полке напротив кровати, осталась единственная фотография Максима, которая у неё есть. Полка была цела после расстрела, но сохранился ли невредимым снимок, она никак не может вспомнить. Витя, несмотря на настойчивые просьбы Верочки описать, что конкретно осталось нетронутым ударной волной, не может ответить ей ничего определённого. Мысль о том, что посторонние люди расположились на её территории, пусть и повреждённой, но по-прежнему родной и дорогой ей воспоминаниями, оказывается для Верочки очень неприятной.

Но может быть, они уйдут? Зачем им оставаться надолго в не отапливаемых, захламлённых мусором руинах? Нет, не уйдут: здесь есть вода. Вода — вот что является самым главным для тех, кто остался без крова. Именно наличие неограниченного количества пригодной для питья жидкости привлекает постояльцев в неподходящее по всем остальным параметрам помещение, так как это гораздо важнее бытовых неудобств.

В этот же день Верочка убеждается, что рассуждает правильно. Несколько раз выглядывая на улицу из бойницы кухонного окна, она замечает всё увеличивающееся количество людей, бредущих в направлении водопада с вёдрами, бутылками, котелками, кастрюлями и объёмными флягами. К вечеру под окнами выстраивается небольшая очередь стоящих на безопасном расстоянии друг от друга молчаливых людей. Верочку поражает унылость и обречённость их вида, их измождённые, высохшие лица, отдалённо напоминающие ей мумий фараонов. Эти люди живут на улице или в подвалах домов, или ещё бог знает где, но явно не в квартирах, потому что там и вода, и электричество большую часть времени по-прежнему есть.

Ежедневное их присутствие рядом неожиданно для Верочки вносит в её жизнь спокойствие и уверенность. Она существенно меньше опасается незваных гостей за дверью, и те, в свою очередь, оживляются и ведут себя уже более открыто и смело. Верочка теперь каждый день слышит, как они наводят порядок, подтаскивая обломки к краю проломов, поближе к улице, но не сбрасывают их вниз. Иногда до неё доносятся обрывки приглушенных разговоров, и Верочка по голосам определяет, что за дверью находятся трое: двое мужчин и женщина.

Жизнь снова начинает входить в привычную колею, хотя и по новым правилам. Теперь при приготовлении пищи они плотно закрывают дверь на кухню и обязательно включают вытяжку. Два раза в день, утром и вечером, Витя ходит с кувшином за порцией чистой питьевой воды. Остатки они сливают в наполненную до краёв ванну и накрывают её сверху полиэтиленовой плёнкой, задерживающей испарение. Иногда Витя отправляется за водой чаще, и тогда они по очереди моются над раковиной или унитазом.

Вечером, после его прихода, Верочка выбирается на прогулку. Ради развлечения она сгребает в небольшие кучи мелкий мусор, выкладывая из него на асфальте замысловатые узоры. Газоны уже густо покрыты лилово-оранжевой порослью, напоминающей мелкий пушистый мох и жгучей на ощупь. Верочка, как плугом, рисует на них ледорубом абстрактные геометрические картинки.

Спят они между ножками кухонного стола, подложив под головы мешки с мукой и сахаром. Снизу, под ватным одеялом, заменяющим матрас, лежат для мягкости запасы макарон и крупы. Помимо шерстяного пледа приходится укрываться верхней одеждой и всё же включать на пару часов перед сном обогреватель. С нижней стороны стола Верочка приматывает скотчем карманный фонарик и читает Вите вслух:

Вы помните, вы всё, конечно, помните:

Как я стоял, приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое в лицо бросали мне…

«Пушкин?» — пытается угадать Витя.

«Не-а», — отрицательно мотает головой Верочка.

Вы говорили: нам пора расстаться,

Что вам наскучила моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел — катиться дальше вниз…

«Лермонтов?» — делает Витя ещё одну попытку.

«Нет», — улыбается Верочка.

Любимая, меня вы не любили,

Не понимали вы, что в сонмище людском

Я был, как лошадь загнанная, в мыле,

Пришпоренная резвым седоком…

«А кто?», — интересуется Витя.

«Есенин».

«Я так и думал», — кивает тот в ответ и тоже открывает книгу:

Для берегов отчизны дальней

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленья страшного разлуки

Мой стон молил не прерывать…

«Что-то какая-то ерунда, тягомотина», — морщится Витя и откладывает сборник стихов в сторону.

«Это как раз Пушкин», — смеётся Верочка…

В начале ноября танки опять оживляются и, сделав по окрестным домам ещё несколько выстрелов на поражение, теперь круглосуточно патрулируют обе стороны соседней улицы. Верочка с Витей наблюдают их движение в проёме между домами и играют в азартную игру на спички: каждый из них загадывает себе движущийся танк, и оба, прильнув к кухонной амбразуре, ждут, чей первым вернётся обратно.

Через несколько дней снаружи становится шумно, и по той улице начинают безостановочное движение огромные, тяжелогружёные фуры и рефрижераторы. Сплошным непрекращающимся потоком, машина за машиной, они идут и идут друг за другом в одну и ту же сторону: в направлении бывшей столицы, на северо-запад…

12

Когда температура опускается ниже нуля, водопад прекращает своё функционирование, и улица под окном опять пустеет.

«Воды в ванне хватит, наверное, на пару месяцев, с учётом того, что она испаряется, а нам надо ещё и мыться», — рассуждает Верочка вслух, развешивая по стенам разноцветные гирлянды вырезанных из журнальных страниц новогодних фонариков, — «А снега так и нет, и неизвестно, будет ли в этом году, да и вообще».

«Поэтому искать её надо уже сейчас», — резюмирует Витя, ковыряясь ножом в крышке кухонного стола.

«Оставь мебель в покое!» — прикрикивает на него Верочка, — «Разрушитель».

«Ну да», — продолжая своё занятие, кивает головой юноша, — «Сколько там у нас до столицы?»

«Ждут они нас в столице, ага», — бурчит Верочка, — «Примут с распростёртыми объятиями… Вон, на фуру запрыгивай!»

«Танки не вдоль всей трассы стоят: на всю трассу танков не хватит».

«У них хватит», — не соглашается она, — «Ты на рефрижератор с ледорубом пойдёшь? У них там в каждой кабине автоматы. Вчера, сам говорил, опять народ положили. Теперь бомжам до Нового года еды хватит… Журавликов подай!»

Витя протягивает Верочке цепочку пёстрых бумажных журавликов-оригами, и она закрепляет её концы на люстре и ручке кухонного шкафа над вытяжкой.

«Надо ещё сделать — вон туда зацепить», — указывает она на угол стены над дверью, — «Завтра гвоздь туда вобьёшь».

«Хватит уже», — морщится Витя.

«Красоты много не бывает!»

«Я не об этом… Уходить надо. Нечего больше здесь делать. Не могу я уже», — Витя откладывает нож в сторону и закрывает лицо руками.

Верочка опускается на табуретку.

«Может, до весны подождать?»

«А она будет?!» — вскидывается Витя.

«Ну, хоть до Нового года!» — умоляюще смотрит на него Верочка, — «Ну что там осталось-то?»

«До Нового года», — принимает решение Витя и хлопает по столу ладонью.

Впрочем, собираться они начинают уже сейчас.

Дублёнка, зимние сапоги на низком каблуке, рейтузы, ещё рейтузы, джинсы, три пары тёплых носков, три свитера, шарф, две пары перчаток — это для Верочки. К своей плотной вязаной шапочке она довязывает снизу горловину — получается шапка-шлем, как у двухлетних ребятишек. Красная спортивная дутая куртка, валенки, такой же набор одежды и оставшаяся от Максима шапка-ушанка — это для Вити.

Рюкзак только один, в него планируется уложить продукты, пластиковые бутылки с водой, медикаменты, фонарик, спички, зажигалки, туалетную бумагу для розжига и дополнительный нож. Это понесёт Верочка. Она понесёт также привязанный поверху к рюкзаку и упакованный в полиэтиленовую плёнку шерстяной плед, которым они укрываются, и ещё одеяло с кухонного окна; выкрутить для этого перед уходом шурупы из дюбелей крайних досок — дело нескольких минут.

Из плотной хозяйственной сумки с помощью двух брючных ремней она сооружает ещё один рюкзак, в него планируется уложить точно такой же продуктово-вещевой набор для Вити. Стёганое одеяло в полиэтиленовой пленке, перетянутое хозяйственной верёвкой, поедет у него на спине вместе с плотными кухонными шторами: на одеяле они собираются спать, как дома, а из штор можно будет мастерить навесы от снега, если, конечно, снег когда-нибудь будет…

Таким образом, у них остаются свободными руки, которые нужны им для оружия и… вообще, хорошо, когда они свободны. К середине декабря всё оказывается готово, остаётся только открутить доски от кухонного окна, чтобы снять с него одеяло.

Верочка целыми днями бродит по квартире, переставляя вещи с места на место, стирая с них воображаемую пыль и наводя везде эстетический порядок. Посуду, которую они по-прежнему позволяют себе мыть водой, а не только протирать влажной тряпкой, она расставляет в шкафу аккуратными горками, украшая сверху розочками из бумажных салфеток.

«К Новому году», — поясняет она Вите.

Также к Новому году она собирает многочисленные бусы из коротких разноцветных макаронин: сложные, многоуровневые, с витиеватыми узорами и застёжками из двух канцелярских скрепок. Те, которые ей нравятся «совсем-совсем», она развешивает с помощью скотча по стенам коридора и кухонным шкафам, а остальные они варят себе на ужин, прямо вместе с верёвочками.

Вода в ванне начинает портиться. Сверху на ней появляется мутная плёнка, а по краям — осклизлый сероватый налёт. Верочка аккуратно протирает боковины ванны прокипячённой губкой, а плёнку гоняет по поверхности прокалённой на плите ложкой, пытаясь снять, как снимают сливки с отстоявшегося молока. Но плёнка и налёт появляются снова…

От порченой воды не спасает даже кипячение, и у них теперь постоянно случается расстройство кишечника. По нескольку раз в день они выбегают на парковку недалеко от дома и присаживаются на холодном воздухе между покрытыми таким же мутно-серым налётом брошенными автомобилями. Запах ванили во влажном морозном воздухе чувствуется не так сильно, как дома, и они позволяют себе пару раз прогуляться в сумерках вместе, пытаясь разглядеть в желтеющем сквозь рваные облака небе хотя бы краешек солнца. Но оно никогда не появляется…

После третьей совместной прогулки, надышавшись и приведя животы в более или менее безболезненное состояние, они не спеша возвращаются домой, и Верочка вставляет ключ в замочную скважину. Сделав половину оборота, он останавливается и, несмотря на все её усилия, никак не желает поворачиваться дальше. Верочка передаёт ключ Вите, однако справиться с замком не получается и у него.

В недоумении они стоят перед запертой дверью, пытаясь осмыслить то, что происходит.

А что, если?!

Витя поднимает над головой ледоруб и несколькими сильными движениями стучит по входной двери нижней стороной древка. С внутренней стороны квартиры раздаётся череда таких же громких ответных ударов…

13

«Всё», — заявляет Верочка, прислоняясь спиной к стене подъезда рядом с входной дверью.

«Как это — всё?» — отказывается верить происходящему юноша и примеривается к металлической ручке: куда бы можно было ударить повернее, — «Как — всё?»

«Не надо, Витя», — негромко просит она, — «Они убьют нас, мы бы убили».

«Я сам их убью!» — угрожающе поднимает он ледоруб над головой.

«Нет», — печально качает головой Верочка, — «Это им теперь есть что защищать, а вовсе не нам. Это у них теперь есть и дом, и крыша, а мы с тобой его уже покинули».

Верочка сползает спиной по стене и усаживается на пол. Витя смотрит на неё непонимающим взглядом, но, тем не менее, опускает оружие.

Ночь они проводят на улице, в оставленной пришельцами спальне, забравшись в полной темноте на ощупь по уступчатым руинам наверх и сидя прислонившись друг к другу в дальнем от провалов углу. В кармане у Вити находится зажигалка, и они складывают небольшой костёр из уцелевших книг и журналов. Впрочем, он только лишь светит, и теперь их убежище видно издалека. Несколько раз юноша примеривается к заколоченной им же самим двери, но никаких реальных действий не предпринимает.

На следующий день, около одиннадцати часов утра, они встречают там же рассвет. Солнце медленно выползает из-под крыши пятиэтажного здания на противоположной стороне улицы, и они вдруг понимают, что видят его, не видя, потому что оно такое же жёлтое, как и окружающие его небеса. Только по нестерпимой рези в слезящихся глазах и можно теперь определить его местоположение…

Верочка внимательно осматривает своё бывшее жилище. Вот здесь стояла их кровать после свадьбы, а тут они с Максимом собирались повесить новую картину, но так и не успели. Сюда она самостоятельно прибивала первую книжную полку, задолго до их знакомства. А ещё раньше делала в этой же комнате уроки, но письменный стол стоял тогда в другом углу, боком к балконной двери. Верочка вспоминает свои первые книги с огромными цветными картинками и подаренного ей родителями пёстрого клоуна в колпаке с разноцветными кисточками. Как давно всё это было… И как сейчас пронзительно-свежо в её памяти. Плохо гнущимися от холода пальцами Верочка снимает с полки заиндевевшую фотографию Максима и бережно убирает её во внутренний карман.

Потом они неторопливо движутся в направлении окраины, втянув головы в поднятые воротники и постукивая об асфальт озябшими ногами, по уже незнакомому им городу, видя его словно в первый и последний раз… Нигде нет ни одного прохожего, ни одного костра, ни малейших признаков жизни. Только слева, из-за соседних домов, раздается звериное рычание танков, угрожающих пустоте своими вздернутыми стволами. Да всё так же шумит за домами оживленная трасса, и сквозь проходы между зданиями мелькают один за другим силуэты идущих на северо-запад машин. Разбомблённые руины попадаются им после каждого пятого или шестого дома. Яркое солнце позволяет разглядеть запылённые стёкла плотно зашторенных изнутри окон, сломанные детские площадки и брошенные посреди проезжей части машины.

В лесу их встречает ослепительное великолепие красок. Сквозь ярко-зелёные угловатые облака льются вниз насыщенные потоки золотого сияния. Лилово-оранжевая, переливающаяся на солнце поверхность почвы здесь оказывается намного ярче, чем в городе. Серые стволы деревьев покрыты голубовато-матовым налетом, среди которого то тут, то там вспыхивают мелкие рыжие искорки. К аромату ванили примешивается ещё какой-то, незнакомый и умиротворяюще печальный запах. Витя не успевает остановить Верочкину руку, и та проводит не защищёнными перчаткой пальцами по стволу упавшего дерева. На её руке тут же образуется раздражение, похожее на химический ожог.

«Если хотите в туалет, лучше бы смыть», — напоминает ей Витя, — «Потом будет хуже».

«Не хочу», — отвечает она и засовывает обожжённые пальцы в рот. Кожа имеет в этих местах чуть кисловатый привкус, который так и остаётся на её языке.

Верочка оглядывается вокруг и никак не может налюбоваться незнакомой, всё больше удивляющей и восхищающей её природой. Витя рассказывал ей обо всём этом со всеми подробностями, но поговорка права: увидеть собственными широко раскрытыми глазами — это совсем не то же самое, что слышать из чужих уст. Осыпавшиеся с деревьев ветки, во множестве валяющиеся на земле, ломко хрустят под её подошвами, и Верочка, прислушиваясь к отрывистым звукам, находит в них всё новые и новые музыкальные интонации.

Они подходят к берегу ручья. Он оказывается обмелевшим, его опустившиеся берега покрыты пушистым сине-зелёным налетом, а незамерзшая водная гладь — плотной, словно бы натянутой на её поверхность, переливающейся всеми цветами радуги плёнкой. Верочка бросает в ручей ледоруб, и тот проваливается сквозь образовавшуюся полынью с глухим утробным бульканьем. Верочка подходит к самому краю осыпающегося под её ногами берега и, вытянув шею, пытается рассмотреть дно, но его не видно ни через пастельно-розовую воду, ни через тонкую у берегов поверхность покрывающей ручей плёнки. Витя решительным движением удерживает её от того, чтобы она опустила в воду руку.

«Там ничего нет», — отрицательно качает он головой, и Верочка смиряется.

Выбрав недалеко от ручья место с наиболее живописным обзором, Витя тщательно очищает ножом от голубоватой коры ствол упавшего дерева. Затем, заправив в перчатки края рукавов своей куртки, собирает валяющиеся кругом ветви в высокий костер, и они располагаются на отдых.

«Пикник», — заявляет Верочка.

Только почувствовав идущее от огня тепло, она начинает понимать, насколько замёрзла. Холод настойчиво пробирается между пуговицами дублёнки, закоченевшая шея с трудом поворачивается из стороны в сторону, а ступни не чувствуются совсем, их даже уже не ломит. Верочка стаскивает с одной руки Вити перчатку и, широко разевая рот, пытается отогреть его пальцы своим дыханием. Витя сидит неподвижно, обняв её за плечи свободной рукой и, не моргая, смотрит на полыхающее возле их ног пламя.

«Скоро Новый год», — сообщает ему Верочка, и Витя еле заметно кивает. Спустя некоторое время она чувствует, как долгожданное тепло начинает растекаться по её телу…

Рассказы и миниатюры

Что погубило Содом

По мотивам библейских историй,

на основе главы 18-й Книги Бытия

Авраам сидел на плоском камне на вершине холма и смотрел на вольготно раскинувшийся у его подножия Содом.

Холм был высокий, самый высокий во всей округе, и пёстрые шатры внизу казались совсем маленькими. Между ними, пиная путающихся под ногами собак, нетвёрдой походкой передвигались мужчины, с ближайшей окраины слышались резкие, высокие голоса женщин, рядом с ночными загонами для баранов бегали полуголые дети. Обрывки нестройной музыки и пьяных песнопений доносились с дальнего конца города, оттуда же, несмотря на неурочный час, тянулись вверх тонкие, еле заметные струйки голубоватого дыма.

Авраам ждал Его. Он уже дал ему знак, что придёт сегодня и решит, наконец, что делать с городом. Похоже, восходивший к Нему вопль о Содоме стал для Него нестерпимым.

На Содом опускались сумерки, и очертания шатров постепенно теряли чёткость. Зато, судя по проёмам широко распахнутых дверей, в домах, как и положено в этот час, один за другим стали зажигаться очаги, и вскоре ветер принёс со стороны города еле заметный запах жареного мяса. А может, Аврааму просто захотелось есть.

Камень, нагревшийся за день, медленно терял тепло, и Авраам, поёжившись, плотнее завернулся в ягнячью шкуру. Его всё не было.

«О каком количестве возможных праведников спросить у Него? — раздумывал Авраам. Их число никак не давало ему покоя, — Если я назову слишком малое количество, Он может отказаться, а если слишком большое, будет ли у меня шанс уменьшить его? Даст ли Он мне хотя бы ещё одну попытку?»

Со стороны куста жимолости раздался лёгкий шорох, словно ветер прошелестел в её ветвях. Авраам сполз с камня, пал ниц и поцеловал остывающую землю. Время вопроса пришло, и Авраам почувствовал, что у него пересохло в горле.

— Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? — наконец, решился он, — Неужели Ты погубишь и не пощадишь места ради пятидесяти праведников в нём?

Число, которое назвал Авраам, было максимальным. Со стороны куста раздался вздох, похожий на усмешку, и Он ответил Аврааму:

— Если Я найду в этом городе пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу всё место сиё.

Авраам вжался лицом в самую землю и, почти не дыша, слабым голосом повторил попытку:

— Может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?

Он сказал:

— Не истреблю, если найду там сорок пять.

Авраам облегчённо выдохнул и медленно распрямил затёкшую спину:

— Может быть, найдется там сорок?

— Не сделаю того и ради сорока, — тотчас услышал он Его Ответ.

Дыхание Авраама участилось, сердце застучало сильнее, и кровь быстрее побежала по старческим жилам. Он поднял лицо:

— Да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдётся там тридцать?

— Не сделаю, если найдется там тридцать, — был ответ.

Авраам опёрся рукой на колено и поднялся на дрожащие ноги. Шкура ягнёнка сползла с его плеч и упала на землю, но он не почувствовал холода. Голос его окреп, и в глазах было изумление, когда он задал свой следующий вопрос:

— Вот, я решился говорить Владыке, может быть, найдется там двадцать?

И Он ответил Аврааму:

— Не истреблю ради двадцати.

Старик повернулся лицом к Содому. В наступившей темноте вид города был прекрасен: многочисленные костры, пылавшие там и тут, отбрасывали на натянутые полотнища шатров причудливые отсветы, между ними сновали силуэты мужчин и женщин с зажжёнными факелами в руках, и тени их причудливо переплетались на стенах жилищ. Музыка и смех стали громче, а от запаха жареного с пряными травами мяса у Авраама закружилась голова.

Авраам простер к городу руки, и тот весь поместился у него на ладонях, между десятью скрюченными от старости пальцами.

— Да не прогневается Владыка, что я скажу ещё однажды, — голос Авраама зазвенел, как много лет назад, — Может быть, найдётся там десять?

И от Его ответа снова перехватило дыхание Авраама:

— Не истреблю ради десяти.

Взгляд старика затуманился от слёз, он смотрел на город между своими ладонями и никак не мог поверить в происходящее. Какое число назвать сейчас? Сколько у него ещё попыток, и есть ли у них предел? Сердце стучало о рёбра, и Авраам положил одну руку себе на грудь. Весь город оказался заключён в единственную простёртую к нему десницу. Внезапная догадка осенила Авраама, и медленно-медленно сжав на фоне города пальцы в кулак, он прижал и его к своей груди…

Но этого не может быть! Аврааму было девяносто девять лет, и весь его жизненный опыт говорил о том, что мысль, внезапно пришедшая ему в голову, невозможна, нелепа, неосуществима…

Авраам повернулся к Нему и развел руками, не в силах произнести ни слова. Это же невозможно! Как может ничто перевесить всё?!

Из куста жимолости снова раздался вздох, и на это раз Аврааму почудилось в нём не то сожаление, не то снисхождение.

Авраам, потрясённый, так и не поверив в открывшуюся перед ним возможность, без сил вновь опустился на плоский камень на вершине холма, и Он перестал говорить с ним…

Через все круги ада

1

Полина сидела в больничном коридоре и не понимала, что происходит. Привычный мир, такой надёжный и прочный, рухнул в одночасье после телефонного звонка:

— Полина, у дедушки инсульт. Всё очень плохо.

У деда инсульт. У её деда. Инсульты и инфаркты случаются часто, от них умирает большинство пожилых людей. Такое бывало и ранее с её родственниками и знакомыми. Но разве могло что-то подобное произойти с ним?

Дед — это скала, опора, сила. Центр мира для всей семьи. Авторитет и поддержка для огромного числа посторонних людей. Непререкаемая власть духовного и интеллектуального могущества. Как могло с ним, почти богом, произойти то, на что обречены лишь простые смертные?

2

— Проходите, — как сквозь вату услышала Полина слова лечащего врача.

Скрюченное, обессиленное, почти безжизненное тело, подрагивающее в непроизвольных движениях, лежало на казённой больничной койке у самого окна. У Полины подломились ноги, и она то ли присела на корточки, то ли упала на колени перед кроватью. Дед неуверенными движениями повернул к ней дрожащую голову, и она увидела глаза: страдающие и ошеломлённые. Губы что-то шептали, и Полина ощутила тяжёлый запах, идущий от его рта, и дух испачканных нечистотами простыней.

— Ты можешь что-нибудь сказать? Громче, я не понимаю, — Полина наклонилась к самым губам и скорее поняла, чем услышала:

— Убей меня!

— О господи! — отшатнулась она.

3

Бред. Дед бредит. Эта мысль придала ей спокойствия и вернула в привычный мир. Полина поднялась во весь рост и распрямила плечи. Надо выслушать медиков, вымыть его тело и поменять простыни, купить лекарства, позвонить и дать телеграммы родственникам… Мысли выстроились в чёткую схему, и она, отвернувшись, стала записывать то, что усталым и привычно опечаленным голосом диктовал ей врач.

Надежда есть, сказал он. Конечно, семьдесят пять лет — это возраст, но он, по-видимому, очень сильный мужчина, это видно, и если он поборется за свою жизнь, то движения частично могут восстановиться. А его разум, похоже, не пострадал: взгляд осмысленный и на все вопросы он отвечает пожатием руки вполне адекватно.

Полина оглянулась на деда. Тот, насколько это позволяли парализованные мышцы, отвернул лицо к стене. Жилы на его шее пульсировали от напряжения, и всё его тело стало словно закручено в надломленную стальную пружину. Полина почувствовала его смертельное отчаяние и горечь от осознания физической немощи, как свои собственные.

Что же, это естественно, и это придётся пережить — и ей, и ему. Вернём часть утраченного здоровья, восстановим силы — и всё, возможно, забудется, как дурной сон. Мало ли у всех на сердце ран?

Полина присела рядом с дедом на край больничной койки и взяла его за руку.

— Всё будет хорошо, — голос её звучал мягко и ласково, — Доктор сказал, что ты поправишься.

Дед молчал, не открывая глаз, только морщинистый кадык ходил ходуном от сглатываемых усилием воли беззвучных рыданий. Не надо, чтобы его видели в таком состоянии. Самая главная причина его страданий — понимание собственного бессилия.

4

Полина поправила ему подушку, погладила по плечам и оставила свою руку лежать неподвижно всей тяжестью на его предплечье. Дед постепенно расслабился и затих, словно уснул. Но не спал, Полина это чувствовала. Он ждал.

Негромко, прерывающимся голосом Полина объяснила деду, что испачканные простыни следует поменять, и лучше сделать это сейчас. Он кивнул еле заметно. Тогда она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и осторожно откинула край одеяла…

Грязное бельё Полина унесла нянечке, потом принесла из больничного буфета гранёный стакан, вытерла с тумбочки воображаемую пыль и опять присела на край кровати.

— Мне надо сходить в аптеку и заехать домой: Катя плохо себя чувствовала с утра. Может быть, придётся вызывать ей врача.

Дед открыл глаза и посмотрел на Полину. Его губы опять беззвучно зашевелились. Полина наклонилась к самому лицу и уловила еле слышное, но очень твёрдое и властное:

— Это всё.

— Нет, не всё, — упрямо возразила она, — Это ещё не всё!

5

Дома Полину встретила встревоженная свекровь.

У пятимесячной Кати опять поднялась температура, и она вызывала участковую. Та сказала ни в коем случае не давать градуснику подниматься выше тридцати восьми: высокая температура может снова вызвать судороги. На столе лежали уже ставшими привычными лекарства от почечных приступов.

Полина взяла спящую дочь на руки и сняла с неё лишние распашонки. Та была горячая и подрагивала всем телом. Полине показалось, что она не спит, а находится в тяжёлом, болезненном забытье. В такое же забытье, прижимая к себе ребёнка, окунулась и сама Полина.

Катины болезни, подробными описаниями которых с рождения щедро пестрила её лечебная карта, явились основной из причин того, что дед в последнее время так быстро сдал. Страшный диагноз, унесший когда-то жизнь его старшей дочери, снова висел над семьёй, как дамоклов меч.

Сама же Полина упорно не верила в то, что с её собственным ребёнком может случиться что-то действительно страшное. Все дети болеют. И девочка сможет перерасти любое заболевание, были бы необходимый уход и забота.

Полина брала Катю на руки при первой же возможности. По сути, та всегда была у неё на руках — спящая или глядящая на мир мутными от бесчисленных лекарственных препаратов глазами, она постоянно чувствовала тепло материнского тела.

Ближе к вечеру температура спала, и Катя, проснувшись, негромким хныканьем дала понять, что хочет есть. Накормив дочь и оставив её на попечение свекрови, Полина собралась обратно в больницу.

6

Дед лежал, устремив неподвижный взгляд в потолок. Его соседи по палате, частично ходящие, играли в карты.

— Ну, у тебя и дедок! — жизнерадостно улыбаясь, заявил один из них, — Хрипит всё и хрипит. Мы подошли спросить, может, ему утку надо, а он: убейте меня! Ты смотри за ним, а то и правда убьётся.

— Да где ему убиться! — успокоительно махнул рукой второй, — Он парализован чуть не целиком. Но рычит громко, сильный мужик. Долго протянет. Намучаетесь вы с ним, милочка.

Полина почувствовала, как поперёк горла встал упругий комок. От еле сдерживаемой обиды резко заболела голова. Намучаетесь! Да разве можно сравнить её переживания со страданиями человека, всегда чувствовавшего себя таким могущественным и гордым, а теперь превратившегося за одно мгновение в беспомощное тело, почти лишённое сил и речи? Разве можно сравнить её отстраненное сопереживание с его прочувствованными лично отчаянием и безысходностью?

7

Полина вспомнила слова деда: умирать надо легко! Только легко, чтобы не причинять мучений ни себе, ни окружающим. Дед готовился к смерти. Он навестил за последние несколько месяцев всех родственников, посетил могилы умерших и съездил в города своего детства и юности. Он привёл в порядок бумаги, купил костюм кремового цвета и лёгкие светлые туфли. «Не в белых же тапочках мне ходить», — шутил он после покупки, но новые вещи не надевал ещё ни разу.

Сейчас дед даже не смотрел в её сторону. В выражении его полупарализованного, сведённого судорогой лица Полине почудилось презрение. Он не хочет бороться за свою жизнь и не хочет её заботы.

Полина почувствовала, как в ней зарождается гнев. То ли на самого деда, то ли на бога — в её сознании это было почти одно и то же. Он хочет оставить её. А у неё, кроме него, нет ни одного действительно близкого человека, никого, кого бы она любила так отчаянно и бесконечно, перед чьим мужеством преклонялась, на кого могла положиться без малейших сомнений. С уходом деда вся ответственность за семью ляжет на её собственные плечи. А она не хочет этой ноши.

Но и ему её больше не вынести. Он устал. Он сделал в своей жизни всё, что смог, и теперь имеет право умереть достойно. Полину охватила острая жалость. Если бы у них в семье было это принято, она бы прижалась сейчас к нему всем телом и, может, сумела бы забрать себе хотя бы часть его боли.

Полина меняла деду простыни, и её руки дрожали от сдерживаемых слез. Какое старое и немощное у него тело! А ведь ещё год назад он уверенно делал стойку на руках у себя в кабинете. Полина сменила и тщательно расправила белье, и на нём тотчас же растеклось новое пятно.

— Как же так? — растерялась она, — Я же только что поменяла! — и ужаснулась тому, что произнесла это вслух.

С трудом заставив себя заглянуть деду в глаза, она увидела в них такую боль и унижение, что согласилась бы на что угодно, лишь бы повернуть время вспять и отменить то мгновение своей слабости.

Она села на пол рядом с кроватью.

— Что ты хочешь? — спросила она.

Ответ был не нужен, она его знала. Но помочь не могла ничем. Оставалось только ждать.

8

Катя всю ночь металась по кровати, и Полина металась вместе с нею. То раздевая дочь при повышении температуры, то закутывая её обратно в простыни, Полина давала ей пить и считала минуты до рассвета. К утру жар спал, и девочка уснула.

9

Утром, зайдя в палату, Полина увидела рядом с дедовой кроватью намотанную на батарею простыню.

— Удавиться хотел, — мрачно сообщил кто-то с другого конца палаты, — Силён мужик! Его бы силу да на мирные цели… С ним доктор всю ночь просидел рядом, ваш дедок хрипел ему что-то, спать никому не давал. Вот, оставили вам полюбоваться.

Полина почувствовала, как закружилась голова, и пол ушёл из-под ног. Она руками и зубами отвязала, оторвала, растерзала на части простыню и, едва передвигаясь на вдруг ставших неловкими ногах, вышвырнула её в бак.

— Я дала телеграммы родителям и дяде с теткой, они будут здесь через пару дней, — сообщила она деду.

«И увидят тебя, и зальют потоками жалости», — добавила она про себя. Дед заскрипел зубами, зарычал и отвернул от неё голову.

Полина тщательно развела в стакане принесённый из аптеки порошок марганцовки, строго согласно необходимым пропорциям. Надо смазать спину, иначе появятся пролежни.

Врач, зашедший в палату, остановился около них и мрачно наблюдал процедуру.

— Улучшения существенны, — заявил он, — При желании пациента жить можно бы даже и выкарабкаться…

Полина молча продолжала свои действия, стараясь касаться старческого тела как можно бережнее. Добавлять физическую боль к душевной — это слишком жестоко.

— Знаете что, — врач секунду помедлил, — Не оставляйте раствор близко к краю тумбочки. Он может принять его за компот и выпить. А это верная смерть.

И вышел из палаты.

Полина замерла. Господи! Если бы она могла умереть вместо него! Если бы это было возможно! Но даже если бы это было возможно, она не смогла бы позволить себе такой роскоши: дома её ждал больной ребенок, которому она была нужна. Без неё дочери не выжить.

Полина посмотрела на деда. Его взгляд был прикован к стакану с бурой жидкостью. Полина высыпала туда весь оставшийся порошок, и раствор стал блестяще-чёрным.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросила она.

Дед покачал головой. Что может сказать перед смертью человек, вся жизнь которого была подвигом? Полина подвинула стакан к краю тумбочки и вышла в коридор.

10

Но это было ещё не всё. Два часа после этого Полина сидела рядом с дедом и держала в своей руке его содрогающуюся в судорогах руку. На почерневших губах деда запеклась коричневая пена, тело тряслось то крупной, то мелкой дрожью, на лбу выступали капли пота. Ни один звук не сорвался с его губ, ни один стон. Полина слышала только впивающийся кинжалом в сердце скрип его зубов. Никто из присутствовавших в палате даже не обратил на них внимания.

В десять часов вечера нянечка стала выгонять посетителей из больницы. Полина поцеловала деда в лоб и, бережно промокнув его лицо мокрым полотенцем, прикрыла грудь и шею простынёй, до самого подбородка.

— Катя ждет. Я нужна ей, — проговорила она, не слыша саму себя, но дед услышал.

— Я… хочу, — чуть приподнялся он над подушкой, и его шея надулась багровыми венами. Полина наклонилась к его лицу.

— Всё, — прошептал он.

11

Но и это было ещё не всё. Полина пришла домой и, потрогав Катин лоб, отправилась на кухню разводить в бутылочке жаропонижающее. Там она села на табуретку и стала раскачиваться из стороны в сторону.

Господи! За что ты посылаешь людям такие страдания? За что суждено нам мучиться как при жизни, так и, наверное, после смерти? Почему ты разъединяешь, разрываешь навеки любящие друг друга души? Господи, если ты существуешь на свете, — я проклинаю тебя!

В какой-то момент, на пике её ненависти и боли, Полину вдруг словно подбросило к потолку и тут же с силой швырнуло обратно на табуретку. И в тот же миг истошно закричала Катя. Всё! Словно вся тяжесть разом свалилась с плеч Полины. Она прижала к груди бутылочку с разведённым лекарством и бросилась к дочери.

12

Утром позвонила сестра. Она приходила навещать деда в больнице, и мрачный, чуть сутуловатый врач сообщил, что его больше нет.

— Я знаю, — ответила Полина.

Бабушкины тарелки

1

Кира сидела на кухне, на полу, и даже не утирала льющиеся бесконечным потоком слёзы. А они все бежали и бежали из разом ослепших глаз, скатывались с подбородка на грудь и через вырез домашней футболки прокладывали солёные дорожки по телу. Кира держала руки скрещенными на мокром животе и прижимала к себе пустоту…

2

Пару часов назад в доме была затеяна генеральная уборка, точнее мероприятие по избавлению от ненужных вещей. Дочка Ася, забежав на минутку проведать родителей, в очередной раз напомнила, что в доме накопилась куча ненужного барахла.

— Если ты не надевала вещь целый год — она тебе больше не нужна. Если не пользуешься чем-то — обязательно выброси, — строгим голосом будущей учительницы убеждала Ася Киру, и она была, конечно же, права. Асина жизнь пока измерялась просто годами. Женя, подросток, в женские разговоры не вмешивался, но выразительно кивал головой из-за спины старшей сестры. Всегда они с ней заодно, молодцы.

Жизнь Киры уже была поделена на десятилетия: первое, второе, третье, четвёртое и маленький хвостик пятого, но как раз об этом хвостике Кира предпочитала вспоминать как можно реже. И первые десятки лет настойчиво отвоёвывали право на бессмертие в виде старых, но дорогих сердцу вещей, безделушек, одежды, обуви, всякого разного хлама.

Однако в глубине души Кира признавала правоту дочери. Надо освободить дорогу новому, избавившись от уже устаревшего, тянущего назад. Нужно. Пора.

3

Кира решительно распахнула дверцы шкафов и за несколько минут сгребла то, что ждало своей участи годами, в два огромных мусорных пакета. После того, как Кира волоком оттащила их к входной двери, они заняли собой всю прихожую.

— Евгений, вынеси! — крикнула она сыну самым решительным тоном, — Сейчас же!

«А то я передумаю», — прошептала она чуть слышно.

Женя выглянул из своей комнаты и едва сдержался, чтобы не присвистнуть.

— И всего-то два пакетика, — произнес он с лёгкой небрежностью в голосе, — Мам, а можно, я потом погуляю? — тут же попытался извлечь он из происходящего дополнительную выгоду.

— Два пакета им мало! — возмутилась Кира, которая только что уверовала в свою решимость и готовность к переменам. Зайдя на кухню, она окинула критическим взглядом полки шкафов. В самом дальнем углу, рядом с горками нового сервиза, стояли старые бабушкины тарелки тёмно-коричневого стекла. Сколько она ими уже не пользовалась? Лет пятнадцать-двадцать? Туда же их!

Кира вынесла тарелки в прихожую в отдельном пакетике с ручками и всучила его Жене чуть ли не в зубы. Тот, стараясь не сгибаться под тяжестью тройной ноши и придав лицу отрешённое выражение, поволок мусор на свалку.

Кира вернулась на кухню и закрыла дверцы висячего шкафа. Потом опять их открыла и протёрла освободившееся место тряпочкой. Снова закрыла и протёрла шкаф снаружи. Потом решила переставить новый сервиз посвободнее. Заодно вытерла и его тоже, каждую тарелочку. Сервиз на двенадцать персон, а в шкафу почему-то так пусто…

4

На те тарелки из тёмного стекла и тридцать, и сорок лет назад бабушка клала разноцветные яблоки, а под Новый год — мандарины горками. Наверняка, она делала так и ещё раньше, но это было еще до Кириного рождения, и она не могла знать об этом наверняка…

Фрукты, разложенные пирамидками на тёмных тарелках, вдруг стали мерещиться Кире сразу на всех столах: в кухне, комнатах, даже в прихожей под зеркалом. Чтобы отвлечься, она включила телевизор. Там шла реклама фруктового сока, и выжимали его из ярких оранжевых плодов, сложенных аккуратными горками…

Кира вернулась на кухню и вытащила из шкафа новую большую тарелку, а из холодильника — пару оставшихся от вчерашнего похода в магазин яблок и последнюю грушу. На широком белом блюде они смотрелись невзрачно и потерянно.

Кира вдруг осознала, что больше никогда — никогда! — не увидит аккуратные пирамидки новогодних фруктов на тёмно-коричневых бабушкиных тарелках. От этой мысли всё вокруг сразу потеряло свои краски, и Кире стало бесконечно одиноко.

5

А может?.. Женя долго не отвечал на звонок. Наверное, курит в шумной компании школьных приятелей и поэтому не слышит.

— Женя! Ты выбросил тарелки? — прокричала Кира в наконец отозвавшуюся весёлым голосом сына трубку.

— Угу, мам, не волнуйся — выбросил. Там контейнер новый привезли, здоровый такой, для строительного мусора, пустой — вот я всё туда выбросил.

— Они разбились? — тихим голосом уточнила Кира.

— Не знаю, наверное, да. Я их со всего маху бросил, через голову. Там пусто было, в контейнере. Наверное, разбились… А что?

— Ничего, сынок, уже ничего…

Кира опустилась на пол и прижала к своему животу несуществующие тарелки. Она видела их так ясно, словно они находились, целые и невредимые, у неё в руках. Раскачиваясь из стороны в сторону, будто убаюкивая младенца, и не замечая катящихся градом слез, Кира то ли запела, то ли заскулила что-то похожее на колыбельную…

6

Мусор увозят в одиннадцать вечера. Если сейчас пойти к контейнеру, то можно успеть убедиться в том, что всё потеряно уже безвозвратно.

«Я хочу видеть осколки!» — эта мысль прочно утвердилась в Кирином сознании. Захватив с собой фонарик и накинув новую куртку (старая-то выброшена), она зашагала через двор к мусорным бакам.

Строительный контейнер вблизи оказался огромен. Чтобы заглянуть в него, Кире пришлось встать на внешние рёбра жёсткости, опоясывающие его по периметру. Пакеты с домашним барахлом лежали с ближнего края, уже закиданные сверху соседским мусором. В самом дальнем углу, отдельно от всего остального, виднелся пакетик с ручками, из которого в свете фонарика поблёскивал краешек посуды. Разглядеть что-либо отчётливо с такого расстояния было невозможно, и Кире пришлось, подтянувшись на руках, перекинуть ногу через край контейнера и перевалиться внутрь.

7

Тарелки оказались целыми. Ощупывая их со всех сторон, поднося к глазам и рассматривая на просвет, чтобы убедиться в отсутствии трещинок, любуясь их топазным блеском, не веря ещё до конца своему счастью, Кира обнаружила одну-единственную выщерблину размером со спичечную головку. Видимо, именно этот край принял на себя основной удар.

Бережно прижимая тарелки к животу и опасаясь случайно их выронить, Кира оглянулась в поисках выхода. Однако контейнер оказался так же велик изнутри, как и снаружи. Кроме того, с внутренней стороны у него не были предусмотрены рёбра жёсткости.

Кира набрала номер сына.

— Они не разбились, — первым делом сообщила она сыну, — Вытаскивай меня отсюда.

— Откуда? — удивился тот.

— Господи, да из мусорки же! Вот куда тарелки бросал — оттуда и вытаскивай. Вместе с тарелками.

— Щас, — неуверенно пообещал наследник.

Через пару минут у контейнера послышался дружный топот, а потом над его бортом появилось растерянное лицо сына.

— Мальчики, тарелочки бережно, бережно! — начала давать инструкцию по собственному спасению Кира.

8

Ася заглянула ещё раз через пару дней, опять после работы. Притащила родителям новые шторы на кухню.

На обеденном столе в тёмно-коричневой тарелке торжественно возвышалась пирамида марокканских мандаринов.

— Ой, красота! — Ася цапнула самый верхний, — Это прабабушкины тарелки, да? Мам, а у меня когда дети появятся — ты мне отдашь парочку?

Кира молча кивнула и, скрестив руки, обняла сама себя за плечи.

Магда

Мы идём с тобой, собака, прямо

в этом мире, полном тишины, —

только пасть, раскрытая как яма,

зубы, как ножи, обнажены.

Мне товарищ этот без обмана —

он застыл, и я тогда стою:

злая осторожность добермана

до конца похожа на мою.

Борис Корнилов «Собака»

Тоня ехала в деревню к бабушке, точнее, к Магде. Звонил Костя, сказал: бабушка в больнице до завтра, а там собака приболела, скулила целый день, надо её накормить и присмотреть, а завтра с утра все приедем.

Тоня шла по заметённым снегопадом тропинкам от станции и думала, что лучше бы Костя перед отъездом Магду отвязал, та бы сейчас её встретила, она всегда чует гостей. Но Магда не выбежала навстречу и даже не тявкнула, когда Тоня, подойдя к дому, взялась рукой за обледенелый край калитки. Значит, что-то серьёзное.

Магда лежала у своей будки на боку и тяжело дышала, раскрыв пасть, глаза у неё были закрыты. В ногах собаки уже застыла на морозе жёлтая лужа, шерсть сухая и холодная. Плохо дело. Замёрзнет.

Тоня сбегала в дом за горячей водой и поставила миску рядом с мордой собаки, та чуть повела носом. Тоня намочила варежку и тоненькой струйкой выжала тёплую воду ей в пасть. Магда сглотнула.

Опустошив остывающую миску, Тоня сдвинула собаку в сторону от жёлтого пятна и прикинула, сможет ли дотащить её до дома. Нет, невозможно. Животное весит почти столько же, сколько сама Тоня, а там ещё ступеньки, и узкий проход между оранжереями, и острые выщерблины льда около клумбы. Угробит она собаку.

Тоня зашла в дом и сняла с вешалки несколько полушубков, пахнущих подмокшей овчиной. Вернувшись к будке, Тоня расстелила на снегу один из них и волоком затащила на него Магду. На второй легла сама рядом с ней. Третьим накрыла сверху себя и собаку и крепко обняла её за шею.

Костя вернулся с бабушкой около одиннадцати. Растормошил спящую Тоню и забрал Магду к ветеринару. Та даже смогла доплестись с его помощью до машины.

Всё будет хорошо — она точно это знает.

День рождения Лили

Сегодня Лиля пришла домой пораньше. Спать хочется! Завалиться бы сейчас на тахту, выспаться, а потом ещё поваляться с книжкой.

Лиля вспомнила дачу и гулкую веранду с разноцветной мозаикой на решётчатых окнах, в которые пробивается неясный утренний свет. И скрипучий крик петуха… Вот туда бы — и закутаться в плед.

«Нет, выспаться мне не дадут, — улыбнулась про себя Лиля, — Сегодня у меня день рождения».

Лиля уже много лет назад махнула рукой на все эти условности. Ушло ощущение праздника, ожидание чуда. А устраивать показуху и вымучивать из себя веселье — зачем?

Но дети хотят радости. Вот и сейчас на кухне топот, цоканье посуды, и кто-то двигает стол. Лиля бросила сапоги в прихожей и в колготках прошла на кухню.

Так и есть. Даша со Стёпкой готовят праздничный ужин: салатики и торт.

На столе стоит ваза с жёлтыми розами — это единственные цветы, которые Лиле действительно нравятся. Как солнце пришло в дом.

Лиля опускается на стул и смотрит на детей. Как же это хорошо — ничего не делать…

Даша гремит тарелками, деловая, как всегда, и с новой причёской. Цвет то ли оранжевый, то ли… непонятно какой. Всё придумала, всё организовала и Стёпку вовлекла. Прямо как Лиля в юности, только ещё сильнее.

Степан режет торт. Сын уже на голову выше Лили. Опять из всех рубашек вырос.

На кухне появляется перепачканный шоколадом младший — Игорь. Понятно, дали конфету и усадили смотреть мультики.

Теперь хозяйством занимаются все трое: мелкий раскладывает рядом с тарелками ложки.

— Мам, ты опять грустная, — осторожно замечает Стёпа, — Устала?

— Устала, — кивает головой Лиля.

— Мам, что я могу для тебя сделать? — откладывает он нож в сторону.

Даша тоже поворачивается и вопросительно смотрит на Лилю.

— И я, — подает голос Игорь, — Что сделать?

Что же вы можете для меня сделать, милые мои?

Лиля грустно улыбается и протягивает дочери руку. Та тут же прижимается к ней. Худющая какая.

— Доченька, будь счастлива — Это всё, что мне от тебя нужно.

Потом Лиля смотрит на сыновей. Эти — другие, и Лиля не знает, что они могут для неё сделать.

— А вы делайте, что должно, и будь что будет.

Степан замирает. Его лицо становится серьёзным, почти суровым. Его внутренний взор уже устремлён куда-то далеко за пределы кухни. Куда?

Игорёк переводит взгляд с одного на другого. Колготки у него растянуты на коленках, за поясом два перекрещенных пластмассовых меча, на голове велосипедный шлем — ну настоящий герой, защитник слабых.

— Мам, давай я тогда чашку помою, — лезет он в раковину.

— И полы, — возвращается к действительности Степан.

— Щас! — вопит Игорь и бежит в ванну за тряпкой…

Ночной разговор

Вадим застал Валю рыдающей на лавочке у подъезда. В руке у неё была отсыревшая от слёз сигарета, и Валя, захлёбываясь то ли слезами, то ли табачным дымом, надсадно кашляла в мокрые ладони.

— Ты что — теперь куришь? — справедливо возмутился Вадим.

— Я пла′чу, — правильно расставила акценты жена.

— И по какому поводу праздник? — поинтересовался он, — Что у тебя ещё глобального случилось?

— Я была на собрании в школе. Классная сказала, что пробные экзамены по ЕГЭ завалил буквально весь класс. И это притом, что у них у всех очень хорошие знания по предметам!

— Значит, плохие знания, — резонно возразил Вадим.

— Слушай, ты не понимаешь, — вступилась за сына Валя, — Знания у них хорошие, они тест сдать не могут. Учителя их учат-учат, а всё без толку.

— Значит, не тому учат! — аккуратно захлопнул дверцу припаркованной машины Вадим, — Перед школьниками теперь какая задача поставлена? Сдать тест! Вот и учить их надо не каким-то там знаниям, а как сдать тест! Ты разницу чувствуешь?

— Чувствую, — согласилась Валя, — И именно эта разница меня не устраивает.

— Тебя вообще много чего не устраивает! Нашла себе новый повод лишь бы ничего не делать. Хочешь помочь сыну — объясни ему, в чём его задача.

— Именно это я и делаю, — возразила Валя, — И именно поэтому он сейчас в этом идиотизме ничего не понимает.

— Это ты ничего не понимаешь или не хочешь понимать, — резюмировал муж, — Иди лучше ужин готовь, наверняка дома шаром покати, — и он потряс перед её лицом пакетом с продуктами.

— Это еще не всё, — проигнорировала его просьбу Валя, — Ещё у нас в подъезде сделали видеонаблюдение. Теперь всё, что там происходит, на плёнку записывается.

Вадим подошел к входной двери и принялся изучать новое устройство.

— Ну и отлично, — одобрительно кивнул он, — Дополнительная защита от воров.

— От каких воров? — изумилась Валя, — Ты что, серьёзно считаешь, что это может помешать тем, у кого есть цель кого-то ограбить?

— Помешать может и не помешает, но настроение точно испортит, — резонно возразил Вадим.

— Это не только им настроение испортит! — заявила Валя. — Подумай, где подростки теперь будут целоваться?

— Валь, ты дура? — опешил муж.

— Ну, вот где? На улице? Или прямо так сразу в чужой квартире?

— Да пусть целуются, где хотят! У нас свободная страна.

— Вадим, ты хотя бы о себе подумай, — привела последний аргумент Валя, — Вот захочется тебе э… спину почесать. Теперь в подъезде не получится, теперь для этого в квартиру надо будет идти. Или будешь чесать на улице?

— Точно дура! — плюнул Вадим, — Я же сказал, у нас свободная страна! — и он отправился наверх, попытавшись в сердцах хлопнуть за собой дверью.

Но специальный доводчик плавно и бесшумно погасил его порыв…

Я устала

Катерина. Отчего люди не летают?

Варвара. Я не понимаю, что ты говоришь. Катерина. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать)

Варвара. Что ты выдумываешь-то?

Николай Островский «Гроза»

— И ещё вон ту грядку, — бросает Наташе свекровь; интонация её одновременно небрежна и повелительна, словно Наташе и самой давно следовало бы догадаться, что следует делать.

Наташа смотрит на беспорядочные заросли торчащей из земли морковной ботвы, и ей становится дурно. Прополоть и проредить всё это за один день просто невозможно. Скоро вечер, спина болит нещадно, хочется в душ, а ещё лучше — на озеро. Лето заканчивается, а она купалась всего пару раз.

Зачем нужна эта огородная каторга? Морковь стоит копейки, так же, как и остальные продукты, которые её свекровь пестует и лелеет круглогодично.

Закупить лучшие семена (обязательно на другом конце города), предварительно опросив при этом всех знакомых; заготовить рассаду даже морозостойких растений; вспахать и взрыхлить не один раз, а несколько (земля должна дышать); высадить в грунт в тщательно рассчитанную дату; наблюдать за малейшими колебаниями температуры; проверять влажность почвы специальными приборами; поливать, пропалывать, прореживать — и обязательно, обязательно — вовлекать во все эти действия Наташу. Она должна быть хорошей женой её сыну.

А Наташе двадцать три, и видеть эти грядки уже нет никаких сил.

— И ещё вон ту грядку, — нетерпеливо напоминает свекровь, и Наташа опускается на землю без сил.

— Я устала, — шепчет она, — Я устала. Я больше не могу.

Свекровь горестно вздыхает. Вот не повезло ей с невесткой. Мог бы и на хорошей девушке жениться, а эта…

Надо жить

Сима просыпается утром в своей палате, как обычно. Поправляет одеяло, медленно поворачивается на бок к тумбочке и зачем-то смотрит на часы.

Солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задёрнутую занавеску прямо ей на подушку. Наверное, они её и разбудили…

Сколько она уже здесь находится? Всё, что было раньше, за пределами больницы, кажется отсюда таким далёким, нереальным. Жизнь словно разделилась надвое: до операции и после.

Сима осторожно трогает бинты на груди. Боль по-прежнему очень сильна. Но уже не выматывает, не сводит с ума, не вжимает своей тяжестью в подушки. Сима смиряется с ней, боль уже стала частью её жизни.

Она и боль. Теперь их двое.

Сима приподнимается на локте и медленно опускает одну ступню вниз. До пола далеко. Задержав дыхание, она хватается рукой за край кровати и подтягивает себя к нему. Теперь — перевалиться.

Ноги держат плохо. Мыски больничных тапочек торчат из-под тумбочки, но Сима не хочет за ними тянуться — далеко.

Аккуратно переступая, она подходит к окну. Стараясь не дышать, медленно поднимает руку и отодвигает занавеску.

На улице бушует весна. Осевшие коричневые сугробы, солнечные блики в бесчисленных мелких лужах, стаи ошалевших воробьёв…

Сима поддевает пальцами шпингалет, и он неожиданно легко освобождает раму: верхняя защёлка открыта. Уже забыв и про бинты и про осторожность, она тянет на себя створку, и в лицо ей ударяет свежий холодный воздух. Пахнет землёй и талым снегом.

Сзади хлопает дверь, слышатся причитания нянечки. Сима улыбается: весна. А потом будет лето. Надо жить.

Назавтра мама приходит пораньше. В пакете домашние пирожки и морс. Хлопочет, как всегда. Волнуется за неё, пытается помочь. А зачем волноваться? Врач сказал ходить, значит, уже можно.

Сима, морщась и избегая резких движений, медленно надевает куртку. Растревоженная её действиями, всё сильнее ноет перетянутая бинтами грудь.

Мама наклоняется, чтобы застегнуть дочери сапоги.

— Мама, не надо, я сама, — просит её Сима.

— Как же ты сама? — беспокоится мама.

— Сама, — упрямо повторяет та.

От наклона кружится голова и схватывает под рёбрами. Дышать совсем невозможно: малейшее движение отдаётся в груди новым болезненным спазмом. Сима медленно тянет вверх замок молнии. Ну вот, получилось. Теперь второй сапог.

В больничных коридорах мама то пытается поддерживать её под локоть, то забегает вперёд, открывая двери.

— Сама, — повторяет Сима, — Сама.

На улице сил хватает ровно настолько, чтобы дойти до скамейки. Сесть плавно не получается, потому что дрожат ноги, и Сима падает на неё спиной. Чернота застилает глаза. Мама торопливо опускается рядом и обнимает дочь за плечи.

— Ничего, ничего, привыкнешь, — шепчет она, — Потом будет легче.

— Мам, а как мы назад пойдем? — улыбается сквозь слёзы Сима.

— Куда же тебе назад? Пришли только. Сиди, сиди пока, — успокаивает то ли её, то ли себя мама, — Как-нибудь справимся. Как-нибудь дойдём.

После работы

Рита притащила домой сумки и хлопнула дверью.

Подросток Данила понуро сидел на кухне и ковырялся пальцем в клеёнке.

— Ты что такой смурной? — спросила Рита.

— Мам, мне совсем нечего делать, — уныло ответил ей сын.

Это Рита видела уже давно, лет пять или шесть. Секции, кружки, учеба, друзья — всё у Даньки было, но разве речь об этом…

— Я знаю, — вздохнула Рита, — Что я могу предложить тебе, сынок? Ну, вот посуду что ли прибери, — попыталась она отшутиться.

Данила кисло улыбнулся в ответ.

— Мам, мне нужно что-то большое, важное…

— Я знаю, — болезненно дрогнула голосом Рита, — Полы помой! — её призыв звучал как самозащита.

Данила поднял глаза на мать.

— А у тебя-то как? Менеджера нашла?

— Нет. Всё какое-то фуфло приходит.

— Что, все подряд фуфло?

— Ну, приходил сегодня один: три диплома, резюме на пяти листах мелким шрифтом. Вот оно мне надо — всё это читать?

— А каким должно быть резюме? — поинтересовался Данила.

— Любым, — махнула рукой Рита, — Я их всех за компьютер сажаю. Если с работой справляется — значит, наш.

— И всё? — удивился сын, — Мам, а зачем тебя тогда на работе держат?

— Да кто же их знает, — улыбнулась Рита.

Крайние меры

1

Одно время Таня работала на Цветном бульваре. Миша, генеральный, проявлял о ключевой сотруднице всяческую заботу и оказывал повышенные знаки внимания. Отдельный кабинет, единственный во всей компании (даже сам Миша располагался в общем зале с двумя заместителями), кофе по утрам, корпоративная машина до дома… И вопросы всякие: как семья, как дети? Нет, речь шла не о мужском интересе, скорее, о дружбе или о приятельском флирте.

А с детьми у Тани как раз было не очень хорошо: у детей была астма. Да и самой ей периодически становилось тяжело дышать. Врачи пугали гормонами, Таня сопротивлялась, безосновательно уверенная, что со временем всё пройдет само. Однако не проходило…

Миша, половину смысла жизни которого занимала благотворительность и забота о собачьем приюте, оставить этот факт без изменений не мог. Постоянно, с завидным упорством, он таскал на работу то брошюры, то всякие слухи о методах лечения. Таня принимала информацию благосклонно, но претворять её в жизнь не торопилась. А вдруг будет хуже?

— Обливание ледяной водой — панацея от всех болезней! — выразительно читал ксерокопию какой-то лекции Миша, делая акцент на слове «всех».

Таня слушала вполуха.

— Слушай, тебе что, трудно их облить из ведра? — наконец возмутился Миша.

— Миш, я оболью, — пообещала Таня, — В субботу.

— Почему не сегодня?

— Я сегодня поздно приду, ты же сам меня загрузил документами.

— Иди домой, — тут же отреагировал генеральный.

— Миш, в субботу…

В понедельник с утра Миша подошёл к ней.

— Обливала?

— Миша, мы в кино пошли, а потом в гости к бабушке. Знаешь, как это для детей важно? — и Таня сделала виноватое лицо.

2

В пятницу был корпоратив. В компании с Мишей Таня заметила нового человека. То ли его знакомый, то ли партнёр. Вряд ли сотрудник, всех сотрудников Таня обычно набирает сама, и Миша бы не стал никого приглашать без её совета. Красивый: высокий и широкоплечий, аристократические манеры, тёмные глаза — Таня смогла рассмотреть их издали, потому что время от времени мужчина внимательно смотрел в её сторону.

Миша подошёл и показал рукой на незнакомца:

— Таня, это Альберт.

Тот галантно поклонился ей издалека.

— Таня, он тебе позвонит.

— Пусть звонит, — улыбнулась Таня, — Симпатичный.

— Таня, — повысил голос Миша, — Это не то, что ты думаешь! И ещё, запомни, пожалуйста. Пожалуйста, запомни: всё что он скажет или сделает — это тебе во благо. Ты запомнила?

— Что-то ты темнишь, — она кокетливо-подозрительно прищурила глаз, — Да пусть звонит.

Альберт позвонил. А потом ещё и ещё. Низкий густой баритон с мягко-властными интонациями не давал возможности повесить трубку первой, и Таня говорила с ним часами. Что ему было нужно, оставалось для неё загадкой. Никуда не приглашал, не просил о встрече, не флиртовал, не рассказывал о себе. День за днём Альберт говорил и говорил только о Тане. Точнее, о ней и детях.

— Как вы лечите детей от астмы? — спросил он как-то раз. Таня рассказала про процедуры и таблетки, а потом вспомнила про Мишин совет с обливанием и пожаловалась на нехватку времени: там же целый курс нужен, а это каждый день месяца полтора или два.

— Сколько времени требуется, чтобы вылить ребёнку на голову ведро воды? — поинтересовался Альберт.

— Ну, это надо сначала освободить ванну… — начала было Таня.

— Сколько времени требуется, чтобы вылить ребёнку на голову ведро воды? — ещё раз поинтересовался Альберт, медленно и отчётливо артикулируя каждое слово.

Миша не зря ценил её как очень толковую сотрудницу.

— Вылить — секунд пять-шесть, — оценивающе ответила Таня.

Альберт повесил трубку.

3

На следующий день, идя на работу, Таня заметила Альберта у самых дверей офиса. В руках у него было ведро. Таня с любопытством взглянула на его ношу.

Альберт поднял ведро над Таниной головой, и её с ног до головы окатила волна холодной воды. После этого развернулся и, гремя пустой тарой, направился в сторону метро. Охранник схватился за сердце.

Она смутно помнит, как прошла мимо секретарши, и как Миша спрятался в свой кабинет, завидев её в коридоре, и как оборачивались вслед коллеги, и как ей принесли фен и обогреватель — высушить обувь.

Вечером Миша читал ей лекцию:

— Ты знаешь, сколько Берту ехать до нашего офиса? Полтора часа! И полтора часа обратно. Да ещё с ведром. А ты не можешь найти для детей пару минут!

Детей Таня облила в тот же день, но для выздоровления этого оказалось мало. Миша находил всё новые и новые методы лечения, Альберт призывал разозлиться.

— Вы копите в себе обиды и гнев, не даёте эмоциям свободно выходить наружу, — настойчиво объяснял ей Альберт, — Вам нужно прокричаться, выплеснуть из себя негатив.

Таня ничего выплёскивать не собиралась.

— Если я это выплесну — мир утонет, — отшучивалась она.

— А если не выплеснете — утонете вы сама! — заявлял Альберт. Пару раз Таня покричала у себя на кухне, закрыв форточки и включив погромче радио, но всё это было несерьёзно.

4

А в сентябре произошло странное.

Миша вызвал Таню к себе в кабинет и, пряча глаза, велел срочно переделать кадровую документацию за три последних года: там не хватало оттисков с корпоративной символикой. Таня раскрыла рот от удивления: это же мелочи, ни одна комиссия не будет к этому придираться! Но Миша был твёрд:

— Позвони домой и скажи, что придёшь сегодня поздно. Очень поздно!

Вечером, когда все уже давно ушли, Таня сидела за стеклянными дверями своего кабинета и, обозревая пустой офис, вполголоса ругала Мишу, на чём свет стоит.

И тут она увидела стоящего у входа Альберта.

Пиджак его костюма был расстёгнут, и под ним виднелась ослепительно белая рубашка — именно так Альберт был одет всегда. Однако теперь на его шее был намотан яркий цветной шарф, а в ушах раскачивались огромные красные кольца-клипсы. На тёмных волосах Альберта был закреплен плюмаж из цветных перьев, а губы накрашены ярко-красной помадой.

Таня обомлела. Альберт прошёл через весь офис и, зайдя в её кабинет, прикрыл за собой стеклянную дверь.

И начал петь…

Голос Берта в диапазоне между очень низким баритоном и басом дробит стены. Альберт пел матерные частушки, одну за другой, безостановочно. Тане, ни разу до этого не слышавшей от него не только ни одного грубого, но даже просторечного слова, показалось, что она сошла с ума. Или с ума сошёл сам Альберт. Диссонанс между формой и содержанием был чудовищный.

Спустя бесконечно долгое время Альберт, наконец, прекратил петь и не спеша, очень обстоятельно, глядя прямо в глаза Тане, начал рассказывать ей о том, что он сейчас будет с ней делать. То, что он говорил, было ещё ужаснее того, что он только что пел. Волосы у Тани встали дыбом. Альберт явно готовился к этой речи заранее, потому что придумать такое на ходу было невозможно. Таня попыталась представить его угрозы воплощёнными в действия и поняла, что если он осуществит хотя бы часть из того, о чём рассказывает, она навсегда останется глубоким инвалидом, если вообще будет жива.

Таня смотрела в глаза Альберту и с ужасом видела, как в них всё сильнее загорается властно-жестокий огонь: он не просто пугал, он действительно с каждой минутой все больше хотел это сделать. Таня опустила глаза вниз. На Альберте были свободные брюки и распахнутый пиджак, и она смогла убедиться со всей уверенностью, что он действительно готов сделать то, о чем рассказывает. Прямо сейчас.

5

Таня подумала про окно. Это без шансов: там решётка. А напротив прозрачной стены — офисный стол с ксероксом и низкий шкаф, и даже если Таня разобьёт стекло, она не сможет через них перепрыгнуть. Таким образом, выйти из кабинета можно только через дверь, спиной к которой стоит Альберт.

Таня вспомнила слова брата: если мужчин несколько, возможно только звать на помощь, если один — у тебя есть шанс, но только в том случае, если ты ударишь первой. Рост у Альберта фактически под два метра, по кадыку она может промахнуться, бить между ног брат категорически не советовал: раньше, чем нога или кулак достигнут цели, у мужчины сработает защитный рефлекс. Таня сделала глубокий вдох, резко отодвинула в сторону край стола и, подавшись вперёд всем телом, впечатала правый кулак в грудь Альберта, в район солнечного сплетения. Под рукой что-то всхлипнуло, Берти охнул, покачнулся к Тане и сжал её в объятьях, как клещами. Не продохнуть. Руки каменные. Всё его тело неподвижно, как статуя.

Таня дёрнулась пару раз и почувствовала, как по её груди расползается страх. Надо было что-то делать. Если уж бьёшь — бей, чтобы убить, вспомнила она снова слова брата. Таня раскрыла рот и впилась в ключицу Альберта зубами так, что под ними заскрипела кость.

Альберт выдохнул, дёрнул плечом, отпустил руки и, одним движением развернув Таню к себе спиной, снова сжал её, как железными обручами. И Таня почувствовала чуть ниже поясницы то, чего она так старалась избежать.

И на неё нашло затмение. Свет померк. Густая чёрная волна ярости поднялась откуда-то из глубины тела, которое моментально налилось тяжестью и силой. Из груди, из самого нутра, исторгнулся низкий протяжный вой. Так кричат раненые вампиры в фильмах ужасов. Таня билась внутри кабинета, волоча своего мучителя на спине и круша его телом мебель. Офисный календарь, подаренный Мишей, треснул и упал со стены на пол. Документы из рассыпавшихся папок путались и рвались под ногами, низкий шкаф отъехал в сторону от стены, и Таня обрушивала Альберта боком на его острый край. А ещё она била его ногой по правой голени, острым каблуком, раз за разом, тысячу раз подряд.

Сколько это продолжалось, Таня не помнит. Но в какой-то момент времени её взгляд уловил сквозь полумрак Мишину фигуру за стеклянной перегородкой. Миша не даст в обиду даже животное. Что касается людей, то Таня была больше чем уверена, что он ради благополучия ближнего готов пожертвовать своим здоровьем. Однако Миша стоял неподвижно и не вмешивался. Таня с трудом заставила себя остановиться и вгляделась в его лицо. Мишины глаза были полны слёз.

Пытаясь унять колотящие её эмоции, Таня прислушалась к тому, что происходит у неё за спиной. Берти дышал со всхлипами, но не шевелился. Всё, что он делал, — это сжимал Таню в своих неподвижных руках. Таня затихла, выравнивая дыхание, и только когда она совсем успокоилась, его руки начали сначала слегка подрагивать, потом стали мягче, потом по ним прошла волна крупной дрожи, и только затем Альберт осторожно и очень медленно разжал свои объятья.

6

Потом Миша расскажет Тане, что она сломала Берту ребро и раздробила голень: в кости образовалась трещина и острым каблуком была иссечена надкостница. А пока Миша закатывал на мертвенно-белом Альберте брюки и мыл его ногу, сплошь покрытую багровыми рубцами, водой из офисного чайника.

Таня бродила по офису, и Альберт неотступно следил за ней глазами. Миша вытаскивал у него из волос запутавшиеся перья и пытался шутить. Таня слышала словно сквозь вату:

— Бертик, а давай я тебя того… Тебе после этого уже всё равно, а мне как другу приятно…

Потом Миша собирал вещи и двигал мебель, а Таня, покачиваясь из стороны в сторону, смотрела на своё отражение в тёмном окне и видела только свои огромные глаза.

Потом они ехали в Мишиной машине в больницу. Сначала Таня отказывалась садиться, и Мише пришлось, держась от неё на некотором расстоянии, демонстрировать раскрытые ладони. Берти Таня не боялась, но села на переднее сиденье, рядом с Мишей.

Около ворот больницы Миша вопросительно обернулся назад, к Альберту, и тот отдал распоряжение:

— Будь с ней, я сам.

Потом Миша с Таней смотрели, как тот, сильно хромая и подволакивая ногу, идёт к воротам и через больничную площадь к приёмному покою.

Недалеко от Таниного дома Миша остановился и купил водки.

— Пей, — протянул он ей открытую бутылку.

Таня отрицательно замотала головой.

— Пей! Что ты мужу скажешь? Время два часа ночи!

7

Спустя полчаса он тащил ватную Таню на руках на четвёртый этаж: в московских пятиэтажках не делают лифтов. И передал её сонному Олегу:

— У нас был внеплановый корпоратив. Она немного выпила.

Без доказательств

коль скоро, на наш взгляд, человек что-нибудь любит,

он должен, если только верно о нём говорят,

выказывать любовь

не к одной какой-нибудь стороне того, что он любит,

оставаясь безучастным к другой,

но, напротив, ему должно быть дорого всё

Платон «Государство»

Они встретились, кажется, в парке.

Она наблюдала за галдящими в луже воробьями, а он что-то читал. И заговорили о чём-то, сейчас уже она и не помнит, о чём.

Потом гуляли и беззаботно болтали, зашли в кафе на углу.

Потом встретились ещё раз. Потом стали встречаться.

Он не походил на других. Улыбчивый, никуда не спешащий, словно вся жизнь — это большая прогулка, он говорил иногда серьёзные или странные вещи, и она задумывалась.

Они были чем-то похожи друг на друга: оба носили слегка потрёпанные джинсы и спортивные сумки через плечо, оба любили мороженое. Одинаково смеялись и предпочитали джаз.

Он рассказывал ей о прочитанных книгах, и она читала их тоже. Пел под гитару, и она записывала в свой дневник слова и аккорды. Читал ей свои стихи. Слушал её рассказы про сессию и начальницу, про вчерашние сны и кошку, сбежавшую через балкон по водосточной трубе.

Но ничего не рассказывал о себе.

— Зачем? — улыбался он, — Ну какая разница, кто я? Нам интересно вдвоём, у нас общие взгляды на мир и искусство. Нам хорошо вместе. Чего же ещё?

— Чего же ещё? — повторяла она, и тонула в его глазах и руках, и совсем ни о чём не думала.

А потом он приехал на какой-то огромной блестящей машине. Она даже не слышала, как такие называются. И вместо привычной рубашки и джемпера на нём оказался безупречный дорогой костюм. И незнакомый запах тонкого, едва ощутимого парфюма.

— Понимаешь, мне важно, чтобы любили меня — именно меня, а не вот это, — он показал ей на машину и на свои золотые часы, — А все любят почему-то совсем не меня. Понимаешь?

Она смотрела на его лицо и видела другое, не знакомое ей выражение. Словно это был он и в то же время совсем другой человек. Что было в его взгляде? Она не поняла.

Но ей захотелось уйти. Подальше от этой дорогой машины, от слепящих глаза аксессуаров и чужого запаха. Домой, к своей тетрадке с аккордами и словами его песен. К их общим книгам и интересам.

И она ушла. От него к нему самому.

Об исключительности

Анютка ещё маленькая была, и они с Машей ехали в метро.

Народу — тьма. Вагон раскачивался, и вместе с ним качались туда-сюда люди. Маша пристроила Аню в уголке у двери и загораживала собой дочь от чужих локтей.

Рядом с ними так же тщательно оберегал от ударов свою спутницу молодой мужчина. На самом длинном перегоне поезд набрал скорость, и тряска стала настолько сильной, что Маша, не удержавшись, всем телом навалилась на него.

— Не толкайся, корова, — услышала она грубый окрик и получила удар локтем в бок, — Не видишь: тут исключительная женщина стоит.

Его спутница заулыбалась.

Когда они вышли на станции, Аня спросила Машу:

— Мама, я зачем дядя тебе нагрубил? Он так сильно любит тётю?

— Нет, он её вовсе не любит, — ответила Маша, — Когда мужчина любит женщину, он любит и всех остальных женщин тоже. Всех, без исключения.

— Мама, а ты любишь всех детей без исключения? — поинтересовалась Аня.

— Всех, но ты у меня самая-самая исключительная, — ответила дочери Маша.

Аня улыбнулась, а Маша промолчала о том, что то же самое она говорит и другим детям тоже.

Таракан

Мужчин у Майки не было. Ну, то есть были, конечно, но разве это мужчины?

— Это потому что ты не умеешь готовить! — вынесла свой вердикт мама и, хлопнув дверью, ушла в консерваторию приобщаться к прекрасному.

Майка заревела и поплелась на кухню.

Первый кулинарный шедевр носил название «запеканка» и серьёзно обеспокоил соседей. После того, как дым рассеялся, Майка вынесла угольки на помойку и замесила жидкое тесто.

Блины оправдали возложенные на них ожидания. Причем сразу все. Майка разложила их по тарелкам аккуратными чёрными кучками и выбросила сковородку в мусор.

Борщ! Вот путь к сердцу настоящего мужчины. Майка зажмурилась. Перед её глазами предстала кастрюля с ароматной жидкостью, в которой колом стоит половник.

Майка засучила рукава и принялась за работу. Кто самостоятельно готовил борщ, тот знает: свёкла имеет обыкновение пачкать буквально всё. Спустя некоторое время посуда на кухне, а также раковина и местами пол приобрели оптимистичный розовый оттенок. Такой же, как и сама Майка.

На плите шкворчало и бурлило. Майка стояла рядом и, прижимая к груди таймер, строго по расписанию загружала в кастрюлю заготовленные ингредиенты.

Теперь накрыть крышкой и дать настояться. Десять, девять, восемь, семь…

— Фу, — выдохнула Майка и устало опустилась на стул.

Борща почему-то не хотелось. Майка вытащила из шкафа глубокую тарелку с весёленькими облачками по краям и налила туда варево. Затем, выдвинув ящик со столовыми приборами, взяла ложку и повернулась к столу…

В тарелке с борщом сидел таракан. На самом краю, рядом с облачком. По ритмичному шевелению усиков Майка догадалась, что он нагло поедает её произведение.

Майка прищурила глаз, прицелилась и цокнула по тарелке ложкой. Насекомое отодвинулось в сторону и продолжило своё занятие. Майка прицелилась тщательнее и ударила сильнее. Таракан, поведя усами, уклонился от нападок.

— Гад! — взвизгнула Майка и принялась выбивать ложкой барабанную дробь по краю посуды. Тарелка лопнула, и борщ розовыми ручейками разлился по столу. Таракан замер и свалился в лужу.

Майка осторожно потрогала его краешком ложки, но тот предусмотрительно прикинулся мёртвым. Выудив насекомое из остатков борща и тщательно обдув его от прилипших кусочков укропа, Майка выкинула виновника аварии в окно. Остатки обеда она слила в унитаз. Выбросила черепки и тщательно вымыла кухню.

К чёрту этих мужиков. Борщи им варить…

И Майка отправилась в консерваторию.

Пряничный домик

Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса

Фёдор Тютчев «А.В.Пл [етнё] вой»

Тина сидит на кухне и раскатывает скалкой тугое холодное тесто. На столе лежат самодельные выкройки: вот будущие стены, вот крыльцо, вот печная труба. В доме пахнет корицей и ванилью. Тина делает пряничный домик.

Конструктор лего и немецкие пластмассовые домики — самое яркое воспоминание её счастливого детства. Из конструктора она выстраивала дома: одноэтажные дачи и многоквартирные высотки, крепости, школы, театры, фургоны на колёсах для бродячих артистов и замки для сказочных принцесс — изобилие деталей похожей формы и одинаковой расцветки давало безграничный простор для творчества. А вот сборка ярких хрупких цветных коттеджей требовала точного соблюдения технологии. Каждая деталька уникальна, каждой предназначено своё собственное место. Тина долго читала инструкции и аккуратно вырезала из основ малюсенькие предметы.

Современное лего Тине совсем не нравится: ограниченные наборы деталей причудливой формы вызывают у неё лишь недоумение и скуку. Всё нарочитое, вычурное, замысловатое, а потому бесфантазийное и неинтересное. А игрушечные домики пойди-ка отыщи… На полках детских магазинов пугающе плотными рядами выстраиваются только грубо и бездушно наштампованные пародии на дома и кукольные замки. Нет в них изящества, гармонии, красоты.

А вот домик из ржаного теста с мёдом и цукатами, украшенный разноцветными сахарными камушками и изюмом — это живое рукотворное чудо. Тина раскладывает выкройки на раскатанном душистом пласте и вырезает детали тонким острым ножом. Потом надо будет убрать их в печь, потом склеивать из отдельных частей сахарной глазурью цельное архитектурное строение, а потом, когда глазурь схватится, украшать пряничные бока и крышу конфетами и кусочками мармелада.

Конечно, налюбовавшись её творением, домик потом съедят. Но это будет не сейчас, а пока Тина старательно вырезает окошки и вставляет рамы. Пусть он получится как живой, как настоящий.

Письмо, или Мы навсегда в ответе

Мы не из тех, кто смотрит в зеркала,

И оболочка тела нам мала,

Но никакой проблемы в этом нет:

Мы просто цифры в сети Интернет.

Песня Веры из к/ф «Шапито-шоу»

1

Леся открыла почту и удивилась, увидев рядом с письмом Романа значок «высокая важность».

С Романом она общалась уже почти два года. Это была электронная переписка, то привычно-обыденная, как чашка утреннего кофе, то вдруг затухающая на время в связи с его или её отъездом в отпуск, то неожиданно вспыхивающая бурными круглосуточными диалогами на какую-то особо острую тему.

Никаких дальнейших планов на развитие отношений, судя по всему, Роман не строил, да и она уже оставила на это всякую надежду. Не то, чтобы ей было совсем не любопытно. Конечно, она с удовольствием встретилась бы со своим виртуальным собеседником, чтобы убедиться хотя бы, что он действительно тот, за кого себя выдаёт. А то фотографию всякую можно прислать, да и историю, как у него, сочинить — не проблема.

Но Роман уже дважды отказывался от предложения встретиться в реале, и Леся махнула на свою идею рукой. В конце концов, он прав. Зачем рисковать? А вдруг кто-то один из них не понравится другому? Или наоборот, понравится слишком сильно? А так у них с течением времени сложились хорошие отношения, которые постепенно выросли из деловой переписки во вполне дружескую. Правда, они по-прежнему остались «на вы», но Лесе даже нравится такое обращение: оно вызывает у неё приятные ассоциации с прошлыми, церемонно-романтическими веками.

Что же касается фотографии и истории, то они оказались настолько обыденными, что вряд ли Роман стал бы их выдумывать. Да и не похожи на него всякие фантазии. За пару лет общения Леся настолько привыкла к его стабильности, предсказуемости и отсутствию всяких неожиданностей, что сейчас, глядя на пометку важности, немного обеспокоилась: а вдруг что-то случилось? Что-то серьёзное?

2

Открыв письмо, она не поверила глазам: сам текст был набран огромными буквами, а в конце каждого предложения стояло по три-четыре восклицательных знака! Леся сделала пару раз глубокий вдох-выдох и собралась с мыслями, чтобы внимательно вчитаться в сообщение.

«Я ОБРАЩАЮСЬ К ВАМ, БЕССОВЕСТНАЯ ВЫ ЖЕНЩИНА, НЕ ПОТОМУ, ЧТО НАДЕЮСЬ НА НАЛИЧИЕ У ВАС ХОТЬ КАКОЙ-ТО СОВЕСТИ!!!» — озадаченно прочитала она. О-па. Вообще-то они с Романом уже давно пришли к общему мнению, что совесть — понятие весьма относительное, а апелляция к её наличию слишком часто говорит как об отсутствии её у самого говорящего, так и о его сильном желании манипулировать собеседником. «А ЧТОБЫ ПОСТАВИТЬ ВАС НА МЕСТО, С КОТОРОГО ВЫ ИМЕЛИ НАГЛОСТЬ БЕССОВЕСТНО ВЫСУНУТЬСЯ!!!» — следовало далее.

Леся остановилась и ненадолго задумалась. Он что, с ума сошёл? Это совсем не его стиль, совсем чужие обороты речи. Да и ничего предосудительного она не совершала. Ну, пошутила пару раз в последнем письме, ну, поддела его немного — так это по-дружески. Неужели это вообще можно было принять за наглость, или хамство, или отсутствие у неё совести? Вообще, конечно, электронная переписка не передаёт интонации, тут не спасают даже смайлы. Что если её слова действительно были восприняты им совсем не так, как ей об этом думалось? Что если и в свои Роман вкладывал совсем иной смысл, не тот, который она им придавала?

Леся поёжилась и стала читать дальше. «ЕСЛИ ВЫ, БЕССТЫЖАЯ ИСКАТЕЛЬНИЦА ПРИКЛЮЧЕНИЙ, РАССЧИТЫВАЕТЕ ЗДЕСЬ ЧЕМ-НИБУДЬ ПОЖИВИТЬСЯ, ТО ЗНАЙТЕ, ЧТО У ВАС НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ!!!!» Леся изумлённо подняла брови и прикинула, чем именно она может поживиться на общении с Романом. Насколько тот писал о себе, он работает инженером-сметчиком в небольшой строительной компании, живёт в маленьком провинциальном городке, заграничного дядю миллионера не имеет, уже несколько лет женат и вообще звёзд с неба не хватает. Единственное, чем он ей бесконечно дорог, — это их общие интересы и дружеское участие. Правда, именно это является для неё самым важным, что они уже не раз обсуждали. Неужели он опять в чём-то засомневался?

Леся вспомнила его настойчивые вопросы ещё в том году, а потом в начале этого: «Зачем вы общаетесь со мной? Зачем вам эта переписка? Мне кажется, у вас есть какой-то тайный план». Леся тогда отшутилась фразой из мультика про мистера Фикса, но с тех пор чувствует себя слегка виноватой: коварный план на развитие долговременных дружески-доверительных отношений у неё все-таки был. Но почему она должна это объяснять ещё и ещё раз? Ну почему сейчас дружеское общение так непопулярно, что вызывает удивление даже у вполне адекватного человека, каким является сам Роман? Неужели всем мужикам действительно только одного и надо, причем настолько, что им проще заподозрить неискренность, чем поверить чистосердечному признанию в желании дружбы? Да и если бы он сам хотел чего-то помимо переписки, разве отказывался бы так решительно от встречи?

«И НАПРАСНО ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ЛЮБОЙ ЖЕНАТЫЙ МУЖЧИНА ПОБЕЖИТ ЗА ВАШЕЙ ЮБКОЙ ПО ПЕРВОМУ ВАШЕМУ ЗОВУ!!! ДА БУДЕТ ВАМ ИЗВЕСТНО, ЧТО ЕСТЬ ЕЩЁ ПОРЯДОЧНЫЕ И ДОСТОЙНЫЕ СЕМЬЯНИНЫ, КОТОРЫЕ ГОРЯЧО И БЕЗЗАВЕТНО ЛЮБЯТ СВОЮ ЗАКОННУЮ ЖЕНУ И ДАЖЕ НЕ ПОМЫШЛЯЮТ О СВЯЗИ С БЕСПУТНОЙ РАЗЛУЧНИЦЕЙ!!!» Леся открыла сумочку и достала из её кармашка зеркальце. Оценивающе взглянув на своё отражение, она задала сама себе прямой вопрос: является ли она на самом деле беспутной разлучницей? И так же честно и прямо на него ответила: она что, дура или сумасшедшая, чтобы строить планы на человека, которого и в глаза-то никогда не видела?

«У ВАС НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, ДОРОГУША!!!!» Леся поморщилась от бесцеремонного обращения: Роман никогда раньше не позволял себе таких оборотов речи. «НЕ НА ТОГО НАПАЛИ!!! НАЙДИТЕ СЕБЕ ДРУГОЙ ОБЪЕКТ ДЛЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ. НАВЕРНЯКА НАЙДЁТСЯ МАССА ЖЕЛАЮЩИХ С ВАМИ ПОРАЗВЛЕЧЬСЯ».

Нелогично, — невольно возразила собеседнику Леся, — В предыдущем абзаце было написано противоположное. Обычно такая непоследовательность свойственна эмоционально нестабильным женщинам, а вовсе не мужчинам. Напился он, что ли?

«ТАК ЧТО ПРЕДУПРЕЖДАЮ: ЕСЛИ МОЙ МУЖ ПОЛУЧИТ ОТ ВАС ЕЩЁ ХОТЯ БЫ ОДНО ПИСЬМО, БУДЕТЕ ИМЕТЬ ДЕЛО СО МНОЙ!!!! И Я ЗАСТАВЛЮ ВАС ЗАМОЛЧАТЬ!!!! ДАЖЕ И НЕ ДУМАЙТЕ КАЛЯКАТЬ ЕМУ БОЛЬШЕ СВОИ ПИСУЛЬКИ!!!»

Ой, мама, так это вовсе не он писал! — ахнула Леся и тут же заметила подпись в конце текста, сделанную такими же огромными буквами: «АНГЕЛИНА, ЗАКОННАЯ И ГОРЯЧО ЛЮБИМАЯ ЖЕНА ЕЁ ВЕРНОГО МУЖА РОМАНА».

3

Это что же получается? Его милая супруга залезла к нему в почтовый ящик, прочитала Лесино последнее послание, а может, и все письма — Леся никогда не интересовалась, сохраняет ли Роман их переписку — и решила тут же пресечь «безобразие», ответив Лесе вместо него?

Леся расхохоталась до слёз. Вот ревнивая дура! Да если бы у неё действительно были планы очаровать своего виртуального собеседника, разве вела бы она с ним целомудренные разговоры, да ещё на интеллектуальные темы? Разве не выслала бы при первой же возможности хотя бы несколько соблазнительных фотографий? Разве не нашла бы какой-нибудь способ уговорить его на личную встречу? Да она сама бы к нему приехала. Глупая коза эта Ангелина.

А он-то хорош! Наверняка забыл открытой страницу электронной почты. И вот теперь куча проблем, что у его жены, что у самой Леси. Конечно, ангелоподобная жёнушка несет ахинею, но всё равно мало приятного, когда тебя обзывают бесстыдной или беспутной, да ещё понапрасну обвиняют в том, чего ты и не думала совершать. Да и ему самому сейчас ой как несладко. Неужели он живёт с такой женщиной? Неужели он реально терпит от неё такой неадекват? Леся задумалась, и некоторое чувство жалости к своему виртуальному другу шевельнулось в её груди. Она представила себе семейную сцену, в которой разъярённая женщина с ангельским именем и совсем не ангельским складом ума обвиняет ни в чём не повинного мужа в тайных желаниях и порочных виртуальных связях.

4

И Лесе снова стало смешно. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кем ты являешься. Скажи мне, кто твоя жена, и я скажу, каким ты выглядишь. Леся удалила письмо в корзину и очистила её от содержимого. Никогда не будет она отвечать на подобные выходки. В конце концов, если принимать всерьёз бредовое состояние каждого неадекватного человека, то и реальная жизнь со временем превратится в виртуальную.

Роман прекрасно разберётся со всем самостоятельно. Но как же всё-таки он терпит этот балаган? Наверное, его жена очень красивая. Пожалуй, это единственное разумное объяснение. Леся посмотрела на себя в зеркало. Ну, она тоже очень даже ничего. Может, всё-таки встретиться с Ромкой в реале?

Исполнение желаний

Карфаген должен быть разрушен

1

За окнами бушевала гроза. Судя по календарю, как раз сегодня ночью должен был состояться шабаш ведьм, и погода стремилась соответствовать предстоящему празднику.

Мила собиралась на пустырь рядом с заброшенной мельницей, чтобы совершить ритуал на исполнение желаний.

— Психопатка! — кричала ей подруга из кухни, гремя посудой, — Тебя в Кащенку сдать надо. По тебе там давно место плачет.

— В Кащенке меня долго не выдержат, они от меня с ума сойдут, — отшучивалась Мила, выгребая из гардероба старые вещи и раскладывая их на диване, чтобы выбрать подходящие.

— Ей абонемент туда надо выписать, на временное, но постоянное посещение, тогда и волки будут целы, и овцы сыты, — глубокомысленно заметил Кирилл, бродя в задумчивости по квартире. Он не знал, куда ему пристроиться: комнату жена превратила в примерочную, а на кухне её подруга гремела кастрюлями, явно собираясь поспособствовать Миле в осуществлении очередного безумного проекта. Наконец, он заперся в туалете, прихватив с собой айпод, и тут же из-за двери понеслись звуки гоночной машины, заходящей на очередной вираж.

— Ну и что в этом такого? — Мила вышла из комнаты на кухню в плаще двадцатилетней давности и мужниных штанах для рыбалки, которые падали с неё при каждом шаге, — Так нормально?

— Более чем, — отмахнулась от неё Люба.

Она, наконец, нашла в шкафу медный таз для варки варенья и теперь задумчиво его рассматривала.

— Мил, а колотушку мы где возьмем? Колотушка, наверное, должна быть особенная?

— Наверное, должна, — согласилась Мила, — Но раз особенной нет, возьмём деревянную для картофельного пюре.

— Звук будет не тот, — с сомнением заметила подруга.

— Давай чеснок уже нанизывать, — поторопила её Мила, взглядом указав на настенные часы.

Люба отложила таз, вытащила из-под стола корзину и терпеливо принялась очищать от белой шелухи каждый зубчик. Все чесночные дольки они дважды проткнули длинной иголкой с суровой ниткой, и получились прочные ароматные бусы, которые Мила намотала себе на шею в несколько рядов.

Кирилл появился из туалета. Судя по его победному виду, трасса была пройдена успешно. Он с интересом уставился на жену, облачённую в необычный костюм и держащую в одной руке деревянную толкушку для пюре, а в другой — медный таз для варки варенья. На ногах у Милы были его же болотные сапоги выше колен.

— Тебе зонт нужен, от такого дождя ни одна шляпа не поможет, — разумно заметил он.

— И в какой руке я буду его держать? — иронически подняла брови Мила.

— Ни в какой, мы его тебе к спине примотаем, сразу в раскрытом виде, — пожал плечами Кирилл.

— Ой-ёй-ёй, у вас семейное, — Люба схватилась за голову и отправилась в прихожую на поиски зонта.

Через пятнадцать минут Мила стояла перед ними с привязанным сзади и уже раскрытым зонтом. Для полноты картины Люба прикрепила несколько оставшихся не у дел чесночных долек к торчащим в разные стороны спицам.

— В двери надо под наклоном проходить, иначе не получится, — наставительно заметил Кирилл.

— Кир, — упавшим голосом сообщила Люба, — Я её в таком виде не отпущу! Ну, куда она так пойдёт? Её же первая скорая заберёт прямо у подъезда.

Судя по выражению лица Кирилла, он разделял её опасения. Мила улыбнулась:

— Ну, я же сразу приглашала вас с собой! Пошли все вместе.

— Кир, пошли, — потянула его за рукав подруга, — Она же всё равно уговорит, не мытьем, так катаньем.

2

Около полуночи они втроем стояли напротив полуразрушенного фасада старой мельницы. Журчание речушки сливалось с оглушительными звуками тяжёлого отвесного ливня. Чёрное грозовое небо раскалывалось на части длинными зигзагами молний. Деревья стонали и гнулись от резких порывов ветра. Сплошные потоки воды обрушивались на ветки прибрежных кустов и пригибали их почти к самой земле.

— Погода в самый раз! — заметил кто-то из них. Относительно сухой осталась только Мила — и Люба, и Кирилл уже насквозь промокли в неподходящей для прогулки одежде, а обувь у всех троих была покрыта толстым слоем тяжёлой глины.

— Милка, давай иди уже! — поторопила подругу Люба, прижимаясь к Кириллу в надежде хоть немного укрыться от шквального ветра.

Та двинулась на освещаемое всполохами открытое пространство перед мельницей, волоча за собой таз и поигрывая в руке колотушкой. Раскрытый над головой зонт сильно парусил на ветру и постоянно грозился выгнуться в другую сторону. Дойдя до места, которое показалось ей подходящим, Мила несколько раз подпрыгнула и ударила в таз колотушкой. Никакого особенного эмоционального состояния она при этом не ощутила.

Мила переместилась на другое место и ударила в таз ещё раз.

— Ты подпрыгивай, подпрыгивай выше! — услышала она доносящийся сквозь шум дождя голос мужа.

Мила отмахнулась от него колотушкой и задрала голову вверх, пытаясь разглядеть в просветах между тучами краешек лунного диска. При этом она неудачно повернулась лицом к ветру. Зонт, не выдержав очередного порыва, наконец, выгнулся в обратную сторону, и Мила в одну секунду оказалась промокшей с ног до головы буквально до нитки.

Стало намного интереснее. Мила некоторое время постояла под дождём, ловя открытым ртом тяжёлые капли, а потом начала стаскивать с себя лишнюю одежду. Положив отвязанный со спины зонт шпилем вниз на землю, она придавила его снятыми с себя брюками и плащом. Потом опять залезла грязными ногами в сапоги и принялась носиться по лужам в нижнем белье и футболке, размахивая колотушкой и ритмично постукивая ею в днище оглушительно гудящего таза.

— Кир, иди сюда! — закричала она и помахала мужу приглашающим жестом, — Будем хоровод водить, так лучше получится.

— Ну, вот чего она делает? — упавшим голосом спросила Кирилла Люба.

— А какая разница? Всё равно все уже насквозь мокрые, — пожал плечами тот и, отдав второй зонт подруге жены, принялся стягивать с себя ветровку через голову.

Через пару минут уже двое скакали под холодными дождевыми потоками и орали «бом-бом» в такт барабанным ударам.

— Придурки, — с завистью улыбнулась Люба, прижимая одной рукой к груди одежду Кирилла, а другой держа над своей головой сразу два раскрытых зонта.

— Люба-Люба, бом-бом-бом, ты бросай все вещи наф! Ты иди сюда-да-да! — продолжая ритмично стучать колотушкой по тазу, кричала ей Мила, — Тут вот прямо класс-класс-класс!

Кирилл наклонился и поднял с земли увесистый ком глины. Слепив из него пару «снежков», он запустил одним из них в Милу, а следующим — в Любу. Мила восторженно заверещала, а Люба, попытавшись увернуться, поскользнулась на мокрой земле и упала прямо в грязь.

— Уррра! — завопила Мила и бросилась к подруге в надежде вывалять её окончательно.

Если бы какой-нибудь сторонний наблюдатель увидел тот шабаш ведьм, который устроила на поляне перед заброшенной мельницей эта троица, перемазавшись в мокрой глине с головы до ног и водя под проливным дождём хороводы, сопровождаемые дикими ведьмацкими воплями и медным барабанным боем, всех троих точно забрали бы в Кащенко.

Но разве кто-то, пребывающий в здравом уме, додумался бы отправиться туда в такую погоду?

Давай бояться вместе

Второй отряд в полном составе вполголоса совещался за клубом. Луна пробивалась сквозь тучи и придавала происходящему оттенок значительности и таинственности.

— Они точно сегодня на кладбище пойдут, — уверял всех Паша, — Я в столовой слышал. Они в простыни завернутся и будут там с покойниками разговаривать.

— Зачем с покойниками на кладбище разговаривать? — удивлённо возражала Оля, — Для этого доска есть спиритическая. А на кладбище нету никого.

— Ну, это ты так думаешь! А они иначе, — защищался Паша, — В общем, есть шанс их напугать как следует. А зачем они у нас смотр военной песни выиграли?

Последний аргумент показался всем убедительным. Закутавшись в простыни, ребята из второго отряда гуськом потянулись в сторону кладбища. Правда, по дороге то один, то другой неожиданно вспоминал об очень важных делах, которые никак не могли подождать до утра…

В результате у кладбищенских ворот оказались Паша и Оля.

— Ты давай иди, — твёрдым голосом напутствовал её Паша, — Я тебя здесь прикрывать буду. Эффект неожиданности нужен.

— Чего эффект нужен? — не поняла Оля.

— Неожиданности. Ну, они от тебя побегут — а тут я…

— А если они в другую сторону побегут? — поинтересовалась Оля.

— А ты гони в нужную! — отрезал Паша.

— Угу, — пообещала Оля и медленно двинулась вдоль могил.

На кладбище было тихо. Из первого отряда — ни одной живой души. Только на одном из памятников за блестящей оградой слегка подрагивала белая простыня. Вот дураки: нацепили тряпку и всё. Думали нас напугать. Оля поёжилась от холода. Надо размяться. Она вытянула руки в стороны, потом подняла их над головой и ухнула, как сова. Белая простыня неожиданно дёрнулась и тут же свалилась на землю рядом с могилой. Оля ойкнула и заняла оборонительную позицию за ближайшим надгробьем.

— Ты кто? — услышала она осторожный шёпот и узнала Илюху из первого отряда.

— Я Оля, — так же шёпотом ответила она, — А ты что тут делаешь?

— Тебя жду, — заулыбался голос в темноте.

Оля помолчала.

— Давно?

— Угу. Замёрз, — пожаловался Илья.

— А тебе не страшно было? — поинтересовалась Оля и высунула голову из-за памятника.

— Ну, так, — неопределённо ответил собеседник.

— Давай бояться вместе, — предложила она.

Зачем Люся замуж выходила

1

Люся — девушка порядочная. Поэтому все её серьезные романы, которых было ровно три, традиционно заканчивались замужеством. Точнее, начинались.

2

Самый первый раз это случилось в романтической юности. Зачем Люсе понадобилось замуж и почему именно за Петю, так и осталось загадкой даже для неё самой. Просто, видимо, время пришло: двадцать лет — это не шутка, как бы в старых девах не остаться! Петя тоже не очень ясно представлял себе суть семейной жизни. Причем ладно бы его привлекала холостая, но, судя по всему, его не привлекала никакая вообще…

После того, как Люся безуспешно прождала первую брачную ночь неделю-другую, она решила осторожно задать Пете пару наводящих вопросов. Петя подошел к ситуации с пониманием.

— Понимаешь, Люся, — вид так и не состоявшегося новобрачного выражал полную серьёзность и озабоченность проблемами молодой жены, — У меня очень ответственная работа. Такая ответственная, что отвлекаться на второстепенные вопросы у меня нет ни сил, ни времени. Кроме того, организация крепкого быта требует ответственного подхода. Труд — вот что является главной обязанностью честного человека. Вот когда мы с тобой всё организуем, тогда и наступит время долгожданного перерыва. Но если тебе это так важно, я готов прямо сейчас.

Люся прислушалась к себе: так ли для неё это важно, — и тоже решила пока не торопиться. В конце концов, вся жизнь ещё впереди… Зачем же отвлекаться по мелочам?

3

Однако судьба распоряжается по-своему, и катастрофа их налаженных и крайне осмысленных трудовых будней наступила по вине друга семьи Артёма. Тёма смотрел на жизнь, труд и Люсю совершенно иначе. Уже от одних его взглядов Люся начинала задумываться о том, не являются ли её понятия о порядочности слегка устаревшими… Но отказаться от своих убеждений так и не смогла, и поэтому спустя непродолжительное время вышла замуж уже за Тёму.

Тёма хотел её всегда и везде. Познавая день за днём всё новые и новые нюансы телесных радостей, Люся чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Примерно первые полгода. Потом она захотела чуть-чуть индивидуальной свободы и завела себе отдельное одеяло. Впрочем, помогло это мало… Спустя ещё какое-то время Люся задумалась о том, что в старинных дворянских семьях супругам были положены раздельные спальни… Потом её непреходящей мечтой стали мысли о восточных гаремах, где у одного мужа есть сразу несколько жён и остальные хотя бы изредка отдыхают от счастья семейной жизни в целомудренных трудовых буднях…

Наступили дни, когда Люся стала закрываться от Тёмы в ванне на защёлку, но он доставал её и оттуда, громко стуча жаждущими женской ласки кулаками в закрытую дверь и грозясь разбудить соседей своими воплями. Поэтому однажды, крепко накачав супруга спиртным, Люся спустила его с лестницы и поменяла деревянную входную дверь на металлическую…

4

Набравшись некоторого опыта семейной жизни, Люся решила подойти к делу прагматично и, начав встречаться со следующим претендентом, задала вопрос в лоб:

— Как часто?

— Два раза в неделю, — услышала она конкретный ответ, — По средам и субботам.

Люся удовлетворённо кивнула, сочтя уточнение дней недели вполне остроумной шуткой. А зря! Это оказалось на полном серьёзе, и теперь Люся всегда точно могла сказать, какой сегодня день недели.

— Шурик, а давай не сегодня? — изредка просила она мужа, холодея от предсказуемости предстоящего вечера…

— Шурик, а давай сегодня? — демонстрировала она ему свои прелести, облачаясь в неурочный час в самое сексуальное белье и снова холодея от возможности отказа…

— Шурик, а давай как-нибудь иначе? — холодела она снова и снова, не в силах объяснить, что же имеется в виду под словами «как-нибудь иначе»…

— Шурик, а давай уже не давай, ни по средам, ни по субботам! — наконец, в сердцах выпалила Люся и, хлопнув дверью, уехала к маме…

5

Как хочется думать, что после таких событий Люся всё-таки получит от жизни то, чего она уже давно и справедливо заслуживает. Как хочется в это верить…

Но… Люся — девушка порядочная. Поэтому все её серьёзные романы, которых было ровно три, традиционно заканчивались замужеством. Точнее, начинались.

И кто знает, может быть, в этом есть хотя бы какой-то смысл…

Страница 287

1

Жила-была на свете маленькая Мышка. Она была почти такая же, как все остальные мыши, но не белая или серая, а коричневая и почему-то с полосочками… Родственники Мышки сильно переживали из-за этого и сокрушались, что она не сможет с такой шкуркой хорошо устроиться в жизни. Сама Мышка была пока совсем крохотной и не думала об этом. Она думала об игрушках и книжках с картинками.

Больше всего Мышка любила листать зоологическую энциклопедию с большими цветными иллюстрациями. Там были нарисованы различные животные, и Мышка искала среди них похожих на себя. Особенно её привлекал красивый полосатый зверь с 287-й страницы.

— Кто это? Правда, я похожа на него? — спросила как-то Мышка у бабушки. Бабушка рассмеялась и отняла у неё учебник.

— Это тигр! Ты никогда не сможешь быть на него похожей. Ты просто мышь, — разъяснила она Мышке и велела идти спать.

Мышка спала и видела во сне больших полосатых зверей с сильными лапами, и эти сны были и тревожны, и приятны.

В школе Мышка писала длинные сочинения про тигров. Учителя ставили ей пятёрки, но всё же советовали писать про хомяков и зайцев — сами преподаватели в хомяках и зайцах разбирались лучше, чем в тиграх.

Дома Мышка иногда представляла себя тигрицей и грозно рычала перед зеркалом тоненьким голоском. По телевизору шли передачи про диких животных, и Мышка смотрела их с замирающим сердцем. Из тех же передач Мышка узнала, что тигры живут и в её городе — в цирке. И с ними работают дрессировщики.

Поэтому когда Мышка выросла, она тоже решила стать дрессировщицей. Укрощать свирепых и вольнолюбивых хищников — это так интересно!

— Ап! И тигры у ног моих, — пела Мышка, воображая себе на арене в высоких узких белых сапожках и развевающейся накидке с воротничком из шкуры белого медведя…

2

Мышка прочитала много книг по тигриной психологии и три раза сходила в зоопарк посмотреть на них воочию. Тигры оказались нестрашными. Они целыми днями слонялись по клеткам туда-сюда или вылизывали свои шкуры. Мышка даже засомневалась, есть ли у них настоящие зубы.

Для уверенности Мышка приобрела в зоомагазине изящную плётку и отправилась на собеседование в самый лучший цирк в городе.

В коридоре была очередь. Оказалось, что тигров хотела дрессировать не только Мышка, но также Крыска, Птичка, Рыбка и Зайка моя, или просто Зайка.

Мышка разволновалась. Однако комиссия одну за другой отметала потенциальных конкуренток: Птичка постоянно клевала носом, Рыбка выпучивала глаза и не смогла ответить ни на один вопрос, а Зайка в последний момент испугалась и передумала.

Оставались Крыска и Мышка. Крыска внешне выглядела почти так же, как Мышка: такие же лапки, такой же хвостик. Но что-то неуловимо хищное было в её взгляде и походке. Словно она была ближе, чем Мышка, к дикому миру, к животным страстям, ближе к самим тиграм.

«В чём я сильнее Крыски?» — размышляла Мышка, решая, как ей лучше представить себя комиссии. И она вообразила себя на арене, в высоких узких белых сапожках и развевающейся накидке с воротничком из шкуры белого медведя… В конце концов, она уже делала это раньше.

Зайдя в аудиторию, Мышка встала в эффектную позу, взмахнула хлыстом и отчаянно пискнула: «Ап!» Комиссия покатилась со смеху.

— Девушка, у нас цирк, а не балаган, — сквозь слёзы заявил ей председатель.

И на работу была принята Крыска.

3

Мышка всё-таки устроилась в цирк. Она стала выступать с белыми мышами в аттракционе «мышиная железная дорога». Она была кочегаром, и зрители её почти не видели. Чтобы Мышка не отличалась от других, для неё пришлось сшить специальную белую накидку. Администратор был недоволен: он жаловался на лишние расходы и бурчал, что в труппу нужно было сразу набирать только белых мышей.

Мышка очень хотела, чтобы зрители её заметили, и поэтому, накидав в топку угля, она высовывалась из окошка и махала им лапкой. Однако мышиный номер вызывал интерес только в первых рядах, а на галёрке все равно ничего не было видно, и оттуда постоянно раздавался свист и летела шелуха от семечек.

А Крыска дрессировала тигров. Её номер шел последним в программе, и к нему тщательно готовились: во время антракта на арене устанавливались огромные тумбы, качели и брёвна, а затем вся игровая площадка обносилась прочной стальной решёткой.

Крыска выходила на арену под ослепительный блеск прожекторов в высоких узких белых сапожках и развевающейся накидке с воротничком из шкуры белого медведя… Она щёлкала хлыстом по расстеленному ковру, и тигры послушно исполняли все её команды. А если кто-то из них отвлекался, то Крыскина плётка со свистом опускалась на полосатую спину.

Администрация хвалила Крыску на общих собраниях, выписывала ей регулярные щедрые премии и ежегодно отправляла отдыхать на море.

Мышка смотрела на Крыску и понимала, что сама она никогда не сможет быть такой же. Она слишком любила тигров. Она не смогла бы причинить им боль.

4

В этом же цирке выступал заслуженный мастер арены — старый королевский Тигр. У него был свой собственный номер, который всегда вызывал бурный восторг зрителей. Каждый вечер вся цирковая аудитория, от первого до последнего ряда, затаив дыхание, следила за тем, как Тигр грациозно прыгал в огненное кольцо или переступал широкими лапами по остро наточенным лезвиям мечей.

Тигр был уже совсем седой и грузный, но Мышке он казался очень красивым животным. И очень сильным. И очень смелым.

Мышка тоже хотела прыгать в обруч и танцевать с ножами. Она приходила за кулисы во время выступления Тигра и восторженно наблюдала за тем, как тот работает. Она думала о славе и аплодисментах зрителей… Но так как Крыска оказалась смелее и удачливее её, Мышка считала, что может об этом только мечтать.

Однажды Тигр закончил свой номер раньше обычного: он плохо себя чувствовал и хотел отдохнуть. Мышка не успела убежать с дороги, и Тигр наступил ей на хвост своей тяжёлой лапой.

— Пиииии! — заверещала Мышка от неожиданности и боли.

Тигр в последнее время стал плохо видеть и наклонился рассмотреть, кто это там пищит. Полосатая морда Тигра оказалась прямо напротив полосатой мордочки Мышки, и его мощное дыхание сдуло с её плеч белую накидку.

— Ты не такая, как все мыши, — удивлённо заметил Тигр, — ты не белая и к тому же с полосочками…

Мышка чуть не провалилась сквозь землю от стыда и огорчения. Она очень стеснялась того, что она не такая, как другие. Поэтому она дрожащими лапками подняла накидку и закрылась ею целиком, от мордочки до хвоста.

Тигр фыркнул в усы и ушёл в свою гримёрную.

5

Вскоре аттракцион «мышиная железная дорога» сняли с программы: он приносил цирку слишком мало дохода. Белые мыши теперь были заняты в новом номере с чёрными кошками, а Мышку определили массажисткой ко всем цирковым животным. Мышка была довольна. Хотя теперь она была лишена возможности выступать на арене, но зато не только видела Тигра ежедневно, но и делала ему массаж лап. Несмотря на возраст, лапы у Тигра были в отличном состоянии, и массаж можно было бы делать реже, но вы же понимаете…

После Тигр репетировал, а Мышка смотрела на него и запоминала движения. Вечером она повторяла их у себя перед зеркалом. Среди циркового реквизита не нашлось кольца подходящих размеров, и Мышка прыгала через плоскую консервную банку с вынутыми донцами. Вместо мечей Мышка установила в кусочке засохшего сыра бритвенные лезвия.

Мышка занималась так увлёченно, что не заметила, как однажды в её гримёрку просунулась тигриная морда. Тигр внимательно смотрел на мышкины усилия и был очень серьёзен.

— Из этого может получиться новый номер, — сказал он наконец, и Мышка свалилась на пол от неожиданности.

Они стали сочинять номер вместе. Тигр прыгал через огненное кольцо, а Мышка — через обруч со звенящими бубенчиками. Тигр ходил лапами по лезвиям мечей, а Мышка — по подушечке, утыканной швейными иголками.

— Меня не будет видно с галёрки, — огорчалась Мышка.

Тигр был мрачен. Он уже устал от своего репертуара, а новые идеи не приходили ему в голову. Он понимал, что Мышку действительно не будет видно с последних рядов.

— В зеркало на себя посмотри! — сердился Тигр, — Уши да хвостик!

Мышка бегала смотреть на себя в зеркало и расстраивалась: взъерошенная и полосатая, она вообще не была похожа на мышь.

— Вот если бы я была огромной, как тигрица, — размечталась как-то она.

— Угу, а я маленьким, как крысёнок! — огрызнулся Тигр. Сегодня он опять сильно повздорил с администратором и мечтал отоспаться где-нибудь в уголке, чтобы его никто не беспокоил.

— Надо использовать оптику! — пискнула Мышка и, схватив Тигра за хвост, потащила его в гримёрку фокусника.

Мышка и Тигр установили на арене систему особых зеркал, и Мышка стала казаться намного больше, а Тигр намного меньше своих размеров. Они стали теперь почти одинаковые.

— Я Тигромышь! — важно раздувалась перед зеркалами Мышка.

— А я кто — Мышетигр? — ворчал её напарник.

Их первое выступление было приурочено к новогодним праздникам. Администрация рассчитывала на хорошие сборы.

6

В день премьеры зал был полон и беспокойно гудел: зрители пришли посмотреть на новый номер Тигра. Только что закончилось выступление белых мышей и чёрных кошек, и публика нетерпеливо ждала появления всеобщего любимца. Поговаривали, что у него теперь появилась напарница: то ли гигантская крыса, то ли карликовая пантера.

Луч прожектора высветил на затемнённой арене белое пятно, и зрители удивлённо притихли: в самой середине освещённого круга стояли маленький полосатый Мышетигр и большая полосатая Тигромышь. Приветственно взмахнув лапами, они начали прыгать через пылающие кольца и ходить по остро наточенным лезвиям. Зал молчал. Мышетигр и Тигромышь работали на совесть. Ни одной помарки, ни одного неверного движения. Но публика ждала чего-то другого: сенсации, подвига, выхода за пределы возможностей… Ничего подобного в их выступлении не было.

— Чушь! — засвистели с галёрки, а галёрка всегда знает истинную цену мастерству, — Чушь! Халтура! — и на арену полетела шелуха от семечек.

От оглушительного свиста линзы лопнули, и перед публикой предстали дрожащая, мокрая от огорчения Мышка и ошарашенный провалом Тигр. В зале раздался хохот. Тигр никогда раньше не слышал этого звука. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом, скулы свело от ярости, и он издал чудовищный рык. Мышка испугалась, что он кого-нибудь разорвёт, и вцепилась напарнику в морду.

Тигр тряс головой, и Мышка, чтобы удержаться, хваталась лапками то за его усы, то за уши, то за мохнатую шкуру. Из-за Мышки, цеплявшейся за него мёртвой хваткой, Тигр окончательно рассвирепел и, оскалив зубы, огромными прыжками понёсся к задним рядам галерки. Добежав до самого верха, Тигр хищно оглядел зал. Зрители замерли в ужасе. Мышка в этот момент долезла до его загривка и оказалась на Тигре верхом. Решив, что теперь он не сможет её сбросить, она торжествующе заверещала. Её писк привел Тигра в себя. Всё-таки он был настоящим цирковым артистом. Поэтому, словно так и было задумано, он вскочил на спинки кресел последнего ряда и степенно пошел по кругу. Мышка радостно пищала и размахивала лапками, сидя у него на шее. В какой-то момент ей даже показалось, что это именно она усмирила Тигра. И ещё она думала о том, что теперь её видно не только у самой арены: долгожданное внимание галёрки принадлежало ей сейчас целиком.

Зал выдохнул и взорвался аплодисментами. В самом деле — какой неожиданный номер! Публика улыбалась и гладила проходящего мимо Тигра по длинной густой шерсти, а тот мурчал от изумления. Его никогда раньше не трогали зрители.

Так Мышка и Тигр оказались на вершине успеха. Администрация дала добро на выступления, и Мышка каждый вечер появлялась вместе с Тигром на арене в высоких узких белых сапожках и развевающейся накидке с воротничком из шкуры белого медведя… А для Крыски сшили новый костюм — красный.

7

Тигр умер спустя несколько лет. Администрация предлагала Мышке работу дрессировщицы, такую же, как у Крыски, но со львами. Однако Мышка насовсем ушла из цирка.

Со временем Мышка поседела и стала мудрее и, безусловно, счастливее Крыски. Она была довольна прожитой жизнью и только перед сном всё чаще вспоминала свое детство и прекрасного полосатого тигра с 287-й страницы…

История преступления XXI века

Дующие ведьмы — наиболее глупые из всех ведьм, ибо если были бы умны, то не дули бы

Генрих Крамер, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

1

— Пип! — сигнал полученного электронного сообщения вывел AR-445984 из состояния глубокой полуминутной задумчивости. Она щёлкнула языком и открыла почту.

Письмо оказалось от классной руководительницы старшей дочери, и, вспомнив, как часто в последнее время в голосовых сообщениях учительницы проскакивают неприятные интонации, AR-445984 решила не щёлкать на звук, а пробежать текст глазами.

Так и есть: опять жалоба. Дочка в последнем семестре преподносит ей сюрприз за сюрпризом. AR-445984 недовольно поморщилась: речь шла о школьном реферате на тему растительности в штате GV-357. Она вспомнила, что позавчера собственноручно отняла у неё старую, полную микробов и аллергической пыли, брошюру по биологии, судя по обложке, выпуска уже двухнедельной давности: на этой неделе жёлто-салатовые оттенки с коричневыми крапинками уже не популярны. Наверное, дочь все же успела её прочитать. И где она только берёт эту гадость?

В письме сообщалось о том, что отметка девочки за последний реферат не соответствует необходимому уровню для того, чтобы признать её общую оценку за семестр удовлетворительной. Текст был выделен малиново-пурпурным и отчётливо пах резиной, что выражало серьёзную тревогу учительницы в связи с успеваемостью её подопечной. В конце стояли сразу два смайла модного серо-голубого оттенка с озабоченными выражениями голографически выпуклых лиц.

AR-445984 печально вздохнула. Надо бы переслать электронку отцу девочки. Пусть и он, наконец, примет участие в воспитании дочери.

— Пип! — второе сообщение от того же адресата оказалось помечено значком «очень высокая важность».

AR-445984 с недоумением открыла и его, и у неё тут же перехватило дыхание. Классная руководительница просила её о личной встрече!

Это было настолько необычно, что соответствовало чрезвычайной ситуации. Еще ни разу AR-445984 не видела ни школьных учителей своих детей, ни собственных преподавателей вуза, ни медицинских консультантов, ни работников службы быта. И надеялась никогда не увидеть их вовсе. Но раз её просят о личной встрече, значит, ситуация действительно чрезвычайная…

2

Она прибыла в указанное место строго в назначенное время. Учительница сидела около большого голографического панно с абстрактным геометрическим рисунком за небольшим раздвижным столиком для приёма пищи. Тщетно пытаясь вспомнить, надо ли по правилам хорошего тона здороваться с ней ещё раз после отправки приветственного электронного сообщения, AR-445984 аккуратно устроилась напротив. Учительница тоже не произнесла слов приветствия. «Значит, всё правильно», — облегчённо выдохнула AR-445984.

Классная руководительница, согласно этикету личных встреч, уставилась на левое плечо собеседницы, и AR-445984, в свою очередь, остановила взгляд на рукаве обтягивающего защитного костюма учительницы.

— Я пригласила вас, чтобы сообщить, что содержание реферата вашей дочери отличается от содержания рефератов её одноклассников, — решительно приступила к делу классная дама.

AR-445984 почувствовала, что густо краснеет.

— Более того, текст явно взят не из Интернета.

Ноги AR-445984 приросли к полу, а вся задняя часть тела — к сидению и спинке кресла. Признаться постороннему человеку в том, что она действительно иногда не в силах уследить за тем, откуда берёт учебную информацию её дочь, да и вообще чем та в каждый конкретный момент занята, она была не в силах.

Классная дама, видимо понимая её эмоциональное состояние, продолжала деликатно смотреть чуть выше плеча собеседницы. Судя по легкому дрожанию кисти её левой руки, разговор давался ей с трудом.

— Вынуждена принести свои извинения, но я должна ознакомить вас с содержанием реферата.

AR-445984 обречённо щёлкнула языком, включая портативный ноутбук, но её собеседница покачала головой из стороны в сторону.

— Не всё так просто, — повысила она голос, — Вам не понадобится гаджет.

AR-445984 недоумённо подняла брови.

— Дело в том, что… — голос учительницы сел, а потом она вдруг негромко кашлянула вопреки всем правилам этикета и на этот раз густо покраснела сама.

AR-445984 постаралась сделать вид, будто ничего не произошло.

Наконец, учительница набрала в грудь воздуха и произнесла бесстрастным тоном ведущего из фильмов про первые полёты за пределы Солнечной системы:

— Реферат был написан на бумажном носителе.

AR-445984 почувствовала себя так, словно мир под её ногами пошатнулся.

— Она его напечатала? — ужаснулась несчастная мамаша.

— Неееет! — на этот раз учительская интонация напоминала сцену из последнего фильма ужасов про публичные библиотеки конца двадцатого столетия, — Она набрала текст вручную!

На некоторое время AR-445984 потеряла дар речи и всякую возможность соображать. Наконец, она щёлкнула языком ещё раз и зашла в поисковые системы. После введения запроса «набор текста на бумажном носителе вручную» её портативный ноутбук возмущённо пискнул и выдал ярко-красное объявление величиной с полмонитора: «информация блокирована по этическим соображениям».

— А вручную на бумажном носителе — это как? — неделикатно спросила учительницу AR-445984.

Та возмущенно поджала губы и тоже крайне неделикатно посмотрела прямо в глаза собеседнице. В голосе её послышался вызов:

— Вы хотите, чтобы я вам рассказала… Или показала?

AR-445984 осознала всю глубину своей бестактности, но…

— Показывайте! — решительно заявила она.

Лицо учительницы приобрело малиновый оттенок, своей насыщенностью напоминающий эмоциональные расцветки её же электронных сообщений.

Стараясь сохранить самообладание, классная дама натянула на подрагивающие руки перчатки для приема пищи и извлекла из мусорного кармана собственного ноутбука нечто, напомнившее AR-445984 отнятую ею у дочери нелегальную брошюру о флоре и фауне штата GV-357 начала двадцатого столетия. Только это выглядело ещё более негигиенично и имело обложку неприлично устаревших расцветок полуторамесячной давности: бежево-песочную с зеленоватыми разводами и голубыми вставками по краям.

— И это еще не всё! — видимо, желая компенсировать полученное унижение, скрипучим голосом библиотечного инквизитора произнесла классная руководительница, — Откройте!

AR-445984 нечего было больше терять. Не пользуясь никакими гигиеническими средствами защиты, она взяла в руки бумажную тетрадку и попыталась сообразить, с какой стороны следует правильно перелистывать страницы. Вот, кажется, с этой…

Между помятых листов, исписанных вкривь и вкось закорючками, чем-то напоминающими буквы с раскладки портативных компьютеров, прямо посередине тетрадки было прикреплено нечто, виденное AR-445984 в передаче про дикую природу прошлого тысячелетия. Она помнила, как это выглядит, но напрочь забыла название.

— Это что? — спросила она учительницу.

— Это гербарий, — сквозь зубы процедила та, — Судя по всему, ваша дочь не только каким-то образом приобретает нелегальные брошюры и пользуется пишущими инструментами, она возможно ещё и периодически покидает пределы жилого помещения!

3

Немигающими, слезящимися от неподвижности глазами AR-445984 изумлённо взирала на то, что оказалось у неё в руках. «Веточка, это называется веточка…» — всплыло откуда-то из закоулков сознания. AR-445984 почувствовала вдруг, как от засушенного, сморщенного между бумажными листами гербария на неё пахнуло ароматом романтических приключений. Она аккуратно закрыла тетрадь и, не возвратив её учительнице, поднялась с места.

— Моя дочь пришлёт вам электронный вариант работы, выполненный на основе разрешённых Интернет-источников в соответствии со всеми требуемыми стандартами, — сухо заявила AR-445984 и, не прощаясь, развернулась к выходу.

А теперь — к дочери. Откуда та берёт брошюры и почему умеет корябать испачканной в краске палочкой по бумажным листам — это, конечно, важно, но с этим они разберутся и позже. Но оказывается, она может знать, где имеется выход на дикий воздух из герметично запертого сетевого кондоминиума! И, возможно, она видела своими глазами открытое небо! Если, конечно, она выходила на улицу не ночью…

Впрочем, ночью тоже, кажется, бывает небо…

Рука отрастала медленно

все домашние животные тогда ходили прямо по улицам,

создавая своим присутствием помехи общественному транспорту

и угрозу бактериологической безопасности,

не имея ни блоков постоянного обитания,

ни сбалансированного меню,

ни обустроенных мест отправления естественных потребностей

случайный отрывок из архивного текста

Рука отрастала медленно.

— Мог бы заказать и нормальный отрезок генома, экономия к добру не приводит, — ворчала партнёрша, — Теперь вот только и делаешь, что телепортируешься по заповедникам круглые сутки, лучше б работал.

— Работа бессмысленна, а в заповедниках куры. Ты видела хоть раз живую курицу не через монитор? Я такую даже потрогал однажды, когда робот случайно забарахлил и заслонил собой камеру. Повезло. А всё потому, что бываю не только дома.

— Знаю я такие случайности. Наверняка кто-то подстроил. А если бы тебя опять заметили — оторвали бы на этот раз не только руку.

— Ну, вообще не сильно больно было, — возразил партнёр и аккуратно потрогал культю, — Ещё немного — и опять смогу копать. Кстати, я подсмотрел алгоритм через дырку в ограждении, теперь буду более эффективно.

— С ума сошёл? Какую дырку? Где ты эти дырки находишь? — партнёрша схватилась за то место, где раньше у неё было сердце.

— Случайно, — успокоительно улыбнулся партнёр, — Всё случайно, я просто проходил мимо.

— Как проходил? Где? В свободном пространстве? Без крыши? Ногами? — партнёрша была близка к обмороку, — Я расторгну с тобой все договоры о сотрудничестве!

— Интимный оставь, — партнёр изобразил жалобное выражение лица, — До возвращения к работе мне надо чем-то заняться.

— Все расторгну! Я не могу сотрудничать с тем, кто обманывает систему!

Она ещё покричала на него, но он отключил наушники, оставив только изображение на мониторе. Изображение ему нравилось. И он был вполне уверен в том, в глубине души она им очень гордится.

Кошки и Тигры

1

Давным-давно, когда на земле ещё не было современного человека, в самом сердце густых первобытных джунглей жили два семейства: Диких Тигровых Кошек и Саблезубых Тигров. Они были внешне очень похожи друг на друга: и те, и другие были полосатые, хищные и свободолюбивые, и те, и другие умывались, облизывая свои лапы. Но на этом их сходство заканчивалось.

Дикие Тигровые Кошки были веселы и беспечны. Они любили прыгать с дерева на дерево, валяться на солнышке и чесать друг другу мягкие животики. Кошки ловили мышей и иногда играли с ними просто так, не для еды, а для забавы. А ещё по вечерам они садились рядышком, переплетались хвостами и протяжно мяукали.

— Кошачий концерт! — фыркали Саблезубые Тигры. Они сами никогда не занимались подобной ерундой и смотрели на Диких Тигровых Кошек свысока. Впрочем, они на всех смотрели свысока: у них были самые крупные зубы в джунглях. Тигры занимались серьёзными делами и гордились тем, что все их боятся; так они считали, что их уважают.

Кошки и Тигры ходили на водопой разными тропинками, охотились в разное время суток и никогда не вмешивались в дела друг друга.

2

Однажды в семействе Саблезубых Тигров случилась беда: Маленький Саблезубый Тигрёнок подавился острой костью. Он кашлял и хватался лапами за шею, но кость прочно застряла у него в глотке. Дедушка Саблезубый Тигр заглядывал внуку в пасть, но его лапы были слишком большими, чтобы достать занозу. Тигрёнку становилось хуже.

И Дедушка Саблезубый Тигр пошёл к Диким Тигровым Кошкам.

— Нам нужна помощь! — сообщил Кошкам Дедушка Тигр.

— Мы поможем вашему Тигрёнку, — ответили Кошки, — Но у нас есть одно условие.

Саблезубые Тигры никогда раньше не обращались ни к кому за помощью, и никто никогда не выдвигал им никаких условий. Дедушка Тигр был изумлён и возмущён.

— Рррразоррррву! — зарычал он и распахнул зубастую пасть.

— Рви! — выгнули полосатые спины Кошки, — Всех! И вытаскивай после этого кость своими же лапами!

Дедушка Саблезубый Тигр задумался.

— Какое условие? — спросил он, наконец.

— Наши котята с сегодняшнего дня будут играть с вашими тигрятами! — заявили Дикие Тигровые Кошки.

— Хорошо, — опустил голову Дедушка Саблезубый Тигр: он очень любил Маленького Саблезубого Тигрёнка.

3

И Дикие Тигровые Кошки вытащили кость из пасти Тигрёнка. Их котята с этого дня стали играть с тигрятами, и всем пошло это на пользу: тигрята росли весёлыми, а котята сильными.

С тех пор Саблезубые Тигры и Дикие Тигровые Кошки сообща занимались при свете солнца серьёзными и важными делами, а по ночам сидели, переплетясь хвостами, и пели пронзительные кошачьи песни.

Шапочка. Фанфик

Красная Шапочка опять собиралась в гости к бабушке. Она была расстроена и слегка разочарована жизнью.

— Ну вот, и в этот раз всё будет, как обычно, — переживала Красная Шапочка, — Опять пойду по лесу, потом мне встретится Волк, спросит про бабушку, отправит по длинной дороге собирать цветочки, а сам прибежит к бабушке первым и съест её. У меня и бабушек-то уже почти не осталось!

Красная Шапочка внимательно посмотрела на себя в зеркало. Всё как всегда: на голове красная праздничная шапочка, на талии белый передник с карманами, в руках корзинка с пирожками. Скучно. Волк даже не смотрит на неё в последнее время, а уже издалека спрашивает про бабушку. И Красная Шапочка дала себе слово, что на этот раз всё будет по-другому!

Для начала она вывернула шапочку наизнанку. Подкладка у неё оказалась розовой, и Шапочка перестала выглядеть, как выпускница философского факультета МГУ. Затем она решительно высыпала пирожки из корзинки.

— Буду собирать грибы, — дала себе установку Шапочка и положила в карман передника сапёрную лопату.

Волк уже сидел на опушке леса и грыз семечки. Завидев издалека знакомый силуэт, он не спеша поднялся ей навстречу.

— Привет, Красн… то есть Розовая Шапочка, — слегка удивлённо поздоровался Волк, — А куда это ты идёшь одна по лесу?

— Никуда я не иду! — Шапочка поставила корзинку на пенёк, — Я здесь грибы собираю.

Волк подозрительно оглядел местность.

— Да грибов-то вроде нет, — засомневался он.

— Кто ищет, тот найдёт! — решительно заявила Шапочка и принялась раскапывать сапёрной лопатой ближайший сугроб.

Волк опешил. Такого поворота событий он явно не ожидал. Заводить разговор о бабушке на этот раз ему показалось не очень уместным.

— Шапочка-Шапочка, а почему у тебя такие большие глазки? — наконец слегка видоизменил он стандартный сценарий.

Шапочка оторвалась от своего занятия и смерила Волка оценивающим взглядом.

— А потому что я красавица! И умница, — добавила она на всякий случай, вспомнив, что шапка у неё вывернута наизнанку.

— Я вижу, — растерянно сказал Волк и выплюнул семечки, — Шапочка-Шапочка, а зачем тебе такие длинные ножки? — попытался он найти новую тему для беседы.

— Волк, ты дурак? — догадалась Шапочка.

Волк окончательно смутился и поджал уши. Он действительно чувствовал себя слегка поглупевшим.

Шапочка разрыла сугроб до самой земли и нашла подмёрзший венок из одуванчиков, который она оставила здесь прошлым летом. Положив его в корзинку, она отодвинула Волка с дороги и пошла обратно домой.

Волк потрусил вслед за нею. А что ему ещё оставалось делать?

Крокодил и Чебурашка. Фанфик

У Чебурашки был грустный день: Крокодилу пришла в голову мысль, что у него слишком большая и зубастая пасть, и он решил перевязать её ленточкой на всякий случай. И вот Крокодил сидел у себя дома с изящным бантиком на морде и совсем не мог говорить. Соответственно Чебурашке было некого и нечего слушать.

— Сними бантик! Ты похож на крокодилицу, — шантажировал друга Чебурашка.

— У-у, — мотал перебинтованной пастью Крокодил: по дороге самосовершенствования он решил дойти до самого конца.

— Давай, я лучше тебе все зубы выбью, — предлагал творческое решение проблемы Чебурашка.

— Уууууу, — Крокодил опасливо косил глаза на Чебурашку: зубы ему было жалко.

— Ну, хочешь, я научу тебя не кусаться? — предложил, наконец, Чебурашка.

Крокодил повёл челюстями, и ленточка развязалась.

— Это как?

— Открывай рот! — скомандовал его приятель.

Крокодил разинул пасть, и Чебурашка собрался было что-то объяснять, но чебурахнулся на пол от ужаса.

— Оооооо, — только и смог простонать он откуда-то из-под стола.

— Нравится? — неожиданно расплылся в довольной улыбке Крокодил, — Знаешь, Чебурашка, у меня самые большие в зоопарке зубы!

— Верю. Я таких никогда раньше не видел, — трясся Чебурашка, — А ты не будешь кусаться?

— Нет! Что ты! — ласково заулыбался Крокодил, пристраиваясь на пол рядом с ним, — Ведь мы же друзья!

— Ну да, — с некоторым сомнением произнёс Чебурашка, косясь на Крокодила, и, подобрав с пола ленточку, положил её к себе в карман.

Теперь каждый день у Чебурашки снова был весёлый: Крокодил рассказывал забавные истории, а Чебурашка слушал его, развесив уши. Но ленточку из кармана всё же не выбрасывал. На всякий случай.

Очерки про Лёлю и Марину

Зеркало

Я имею право ошибаться,

Глупо и нелепо говорить.

Иногда мне можно сомневаться,

Неудачно, несмешно шутить. <…>

Разрешите и себе быть проще,

Пусть не самым лучшим, но собой.

Невозможно быть всегда хорошим,

Если ты нормальный и… живой.

Ведамиръ Скобёлкин

Лёля сидела на кухне и размышляла о людях и смысле жизни.

«Вот почему так странно? — думала она, — Когда я рассказываю людям сказки про себя, они охотно этому верят, а когда рискую говорить правду, то на меня или смотрят как на ненормальную, или подозревают во лжи… Неужели я всё-таки нелюдь?»

Для проверки Лёля пошла в ванну и посмотрела в зеркало: отражения не было.

«А и ладно, — махнула на себя рукой Лёля, — Хоть бы оно и никогда не появлялось».

И в зеркале тут же возникла Марина…

Вот и поговорили

Лёля сидела на кухне и мрачно наблюдала за тем, как Борис жуёт бутерброд, уставившись в экран ноутбука.

— Мне нужна духовная пища, — неожиданно для себя самой заявила она Борису.

— В каком смысле? — поинтересовался тот.

— В смысле поговорить.

— Давай поговорим, — оживился Борис и повернул ноутбук к Лёле. — Я вот тут тебе новый сотовый присмотрел…

Леля поморщилась: её вполне устраивал старый, и Борис об этом знал.

— Не хочу я сотовый, — отмахнулась она. — Я поговорить хочу. Ты Бродского знаешь?

— Кто такой? — поднял брови Борис.

— Поэт.

— Умер?

— Умер, — вздохнула Лёля.

Они немного помолчали, после чего Борис ещё чуть-чуть повернул экран монитора:

— Сотовый, как живой…

Лёля нахмурилась и посмотрела в ноутбук. Сотовый ей живым не показался.

Борис открыл новое окно.

— Ну, вот машинка. Тоже, как живая. Хочешь куплю?

— Не хочу, — совсем расстроилась Лёля. — Мне Бродский нужен.

— Бродского не могу, — помрачнел Борис.

— Почему? — удивилась Лёля.

— Так он же умер…

И Лёля отправилась говорить о Бродском сама с собой.

Знаю, что любит

Марину подруги считают блаженной.

Улыбка какая-то беспричинная, ответы на вопросы невпопад. Вещи роняет. То ли смотрит куда-то вдаль, то ли постоянно вслушивается во что-то…

А Сергей — абсолютная невозмутимость. Ни слова лишнего, ни тени эмоций на лице.

— Вот что ты в нём нашла? — спрашивают подруги Марину, — Он же молчит целыми днями. Чем он вообще занимается?

— Не знаю, — улыбается Марина.

— А что говорит?

— Ничего, — отвечает Марина.

— Ничего не говорит, непонятно чем занимается… Почему ты с ним? Кругом так много мужчин: и успешные, и весёлые, а песни какие поют! А этот и рта не раскроет.

Марина опускает глаза.

— Ты словно знаешь про него что-то, — не унимаются подруги.

— Знаю…

— Что? Что ты про него знаешь?

— Знаю, что любит, — шепчет куда-то в сторону Марина.

— Как? Как ты это знаешь?

— Не знаю, — улыбается она…

Нарисовать счастье

— Она всегда всем недовольна! — жаловалась Марина Лёле на свекровь, — Что ни сделай, все не так. Чашку не так поставила, полотенце не так повесила, краску не ту купила.

— Какую краску? — поинтересовалась Лёля.

— На могилу. Ограду красить. Я купила матовую, чтобы не блестела. Она взглянула, губы поджала и пренебрежительно так: что, глянцевую поленилась найти? И что ей сказать?

— Скажи, что для её могилы не поленишься.

— Ой, ну разве можно так? — смутилась Марина.

— А как она — можно? — ответила Лёля вопросом на вопрос, — А как Серёжа твой — можно?

— А что Серёжа? — удивилась Марина.

— Да в том-то и дело, что ничего. Спрятался за твою спину от мамаши и доволен. Сидит, как таракан за плинтусом, и твоими руками жар загребает. Сам-то молчок! А тебе за двоих отдуваться приходится.

— Лёля, у него душа тонкая, художественная. У него искусство.

— Ага. Такая тонкая, что и не разглядишь. Наверное, и нет вовсе. А у тебя толстая и приземлённая. Поэтому у него картины, а у тебя сковородки и грызня с его мамашкой. Ты сама не пробовала рисовать? — неожиданно спросила Лёля.

— Я? — удивилась Марина, — Почему я?

— А почему нет? — удивилась Лёля в ответ, — Ты что, кисточку в руках не удержишь?

— Искусство — это дар божий, это не просто кисточку в руках держать, это…

— Что — это?

— Лёля, — расстроилась Марина, — Ну какая из меня художница?

— А что? — вдохновилась Лёля, — Будешь, как Серёжа твой, ночи напролёт на тряпках каракули малевать, а днём пусть он тебе супы варит и от своей мамаши дверь охраняет.

— Лёля, он мужчина, — попыталась вступиться за мужа Марина.

— Вот именно! — осадила подругу Лёля.

Марина смотрела в окно с самым обиженным и несчастным видом. Деревянная рама местами облупилась, и Марина сколупывала краску, поддевая её ногтем. На подоконнике образовалась горстка острых ошмётков, и Марина, собрав их в ладонь, смахнула всё в форточку.

— И что мне нарисовать? — спросила она.

— Счастье своё нарисуй.

— Это как? Как можно нарисовать счастье? — растерялась Марина.

— Вот и рисуй, пока не получится, — посоветовала Лёля.

Волшебная сила искусства

— Марина, он манипулятор! — убеждала подругу Лёля, стоя вместе с ней перед закрытой дверью мастерской Сергея. — Он тобою, как марионеткой управляет: дёргает за ниточки туда-сюда, а ты и рада…

— Тихо, — зашептала Марина. — Не шуми, слышишь, он музицирует…

— То есть как это: музицирует? — удивилась Лёля. — Он же у тебя художник.

— И художник, и музыку пишет, и стихи, и философ ещё, и…

— О! — Лёля схватилась за голову. — Зоопарк на пленере.

— Пойдём, — приоткрыла дверь Марина. — Только тсс…

Они зашли внутрь. В неясном полумраке, как мертвецы в длинных саванах, накрытые простынями, стояли мольберты. Тихая ломающаяся мелодия доносилась откуда-то из глубины, впрочем, за плотными рядами картин Сергея всё равно не было видно.

Лёля потянула за край ткани на ближнем станке, и материя упала на пол. С полотна на неё смотрела чёрно-белая Марина.

— Почему не цветная? — шёпотом спросила подругу Лёля.

— Я же тебе говорила, и куда теперь ту краску девать было?

Лёля потянулась к её лицу на холсте.

— Пальцы убери, укушу, — зашипела Марина, и Лёля отдернула руку. Правда, укусит, вон, как живая, глазами с картины зыркает…

Мелодия смолкла, и Лёля уловила неторопливое движение. Словно призрак, кристаллизующийся из неясного сумрака, силуэт мужчины переместился к центру комнаты и завис, почти не касаясь пола. В полумраке фигура Сергея выглядела расплывчатой, но внимательный взгляд приковывал к месту и лишал возможности двигаться.

«Нелюдь», — подумала Лёля, тщетно пытаясь пошевелить рукой или ногой.

— Тсс, — засвистела замершая рядом подруга.

— Марина, — забеспокоилась Лёля, — у меня курица на обед размораживается… Борька придёт — убьёт!

— Разберёмся с Борькой, — шелестела Марина. — Стой, как стоишь, он нас сейчас рисовать будет.

— Вот попала, — изумилась Лёля, — Ну, пусть рисует, раз неймётся.

Впрочем, картина ей потом понравилась.

Далеко идущие планы

Марина и Лёля сидели на кухне, уткнувшись носами в справочник по кулинарии.

— Вот — шестьдесят килокалорий, — ткнула пальцем в страницу Марина.

Лёля поморщилась:

— К чему нам полумеры? Гулять так гулять!

— Сорок, — нашла новый продукт Марина.

— Это лучше, — похвалила ее Лёля.

— Двадцать восемь! Капуста! — радостно воскликнула Марина, — Всё, Лёлька, меньше только у зелёного лука: двадцать две. Хочешь луком питаться?

Лёля представила себе завтрак, обед и ужин, состоящие из зелёных пёрышек, и сопутствующий аромат и испуганно замотала головой:

— Пусть будет капуста!

Они вытащили из холодильника плотный кочан и принялись рубить его в мелкую крошку. В «Кулинарии» было написано, что чем мельче кусочки, тем выше результат их усвоения.

— Если так самоотверженно готовить себе еду три раза в день, — размахивая ножом, рассуждала Лёля, — похудеешь от одного только процесса!

Потом они направились в комнату, к компьютеру.

— Танцевать будем здесь, — заявила Лёля, — Здесь просторнее, так что мебель не сшибём. Давай включай. Их надо где-нибудь в картинках искать…

Они открыли страницу «Самые сексуальные мужчины планеты» и принялись выбирать тех, кто нравится больше. После бурных обсуждений решили напечатать всех, но Ричарда Гира и Питера Уэллера — в первую очередь и самым крупным планом.

— Лёля, нам с тобой нравятся одинаковые мужчины, — заметила Марина.

— Мариш, они все одинаковые, — махнула рукой Лёля.

— Ну, не скажи, — загадочно улыбнулась Марина…

Портреты голливудских красавцев заняли собой почти всю стену в гостиной. Свободным осталось одно небольшое место около дивана.

— Как насчет э… него? — поинтересовалась у подруги Лёля.

— Лёля, — ужаснулась Марина, — Тебя вдохновляет он?!

— Нет, но мне хочется, чтобы было ещё и весело…

Они повесили и его тоже. Потом включили музыку и дружно покрутились перед фотографиями. Стало весело.

— Выключай, они сейчас вернутся, — напомнила Марина.

Через пару минут в прихожей раздался шум. С улицы пришли перепачканные машинным маслом и пропахшие бензином Борис и Сергей и сразу же заняли собой всё свободное пространство на кухне.

— А что у нас на ужин? — грохоча табуретками и усаживаясь за стол, радостно поинтересовались мужчины.

Марина поставила перед ними тарелку с капустной соломкой. Мужчины уставились на неё с озадаченным видом.

— Это понятно, и даже похвально, — наконец, пришли они в себя, — А поесть что-нибудь есть?

Женщины посмотрели на них осуждающе.

— Мужайся, Серёга, — философски заметил Борис, — Теперь они любят не нас, а себя…

Прихватив из холодильника вчерашние котлеты и открытую банку шпрот, мужчины направились в комнату и обнаружили там картинную галерею.

— А этот здесь почему? — одновременно указали они на портрет, висящий около дивана отдельно.

— То есть в отношении остальных у вас вопросов нет? — поинтересовалась Лёля.

— Есть, — ревниво заметил Борис, — Что делает в этом доме толпа посторонних мужчин?

— Мы перед ними танцевать будем, — потупив глаза, сообщили женщины.

— То есть как это? — возмутился на этот раз Сергей, — Перед нами танцевать они, видите ли, стесняются, а устраивать танцы этим… — ему не удалось подобрать нужного слова, — Этим… они могут!

— Мальчики, не торопитесь, — успокоила их Лёля, — Вот научимся и летом устроим вам выступление по полной программе где-нибудь в круизе, на теплоходе…

— Летом? — растерялся Сергей. Он не загадывал так далеко.

— Серёга, мы попали, — хлопнул приятеля по плечу Борис, — У женщин на нас далеко идущие планы… Ну что, может, пока рванём в магазин за нормальной едой? Зря, что ли, машину ремонтировали?

Это был я

Лёля и Сергей сидели в кафе. Вообще, приходили все вчетвером: Сергей с Мариной, а Лёля Бориса вытащила из-за компьютера. Но потом те куда-то пропали, кажется, пошли смотреть новую машину Бориса.

Лёля ковырялась пальцами в мороженом: вытаскивала из вазочки цукаты и отправляла себе в рот. Сергей делал вид, что не замечает этого безобразия. А может, и правда не видел.

— А потом я влюбилась в ушастого из 6-го «б», — рассказывала Лёля.

Сергей молча кивал, и для продолжения беседы ей этого было вполне достаточно.

— А потом в очкастого…

Лёля закончила выгребать из мороженого цукаты и принялась за мелкую посыпку. Перепачканные пальцы она незаметно вытирала о лежащую на коленях салфетку.

— А потом, уже в институте, был такой долговязый…

Сергей задумчиво качал головой и что-то писал в своём блокноте.

«Конспектирует, что ли?» — удивлялась Лёля, — «Странный он всё-таки…»

— А потом я вышла замуж совсем за другого, ну, как всегда…

Сергей продолжал записывать, и на лице его отражалась попеременно целая гамма сложных чувств. Если бы Лёля не была так увлечена десертом, она могла бы предположить, что он решает какую-то очень важную задачу…

Но Лёля как раз покончила со своей вазочкой и незаметно подвинула к себе порцию Сергея. А что? Он всё равно не ест.

Когда она выуживала из мороженого очередное украшение, Сергей вдруг замер и, хлопнув себя по лбу, громко воскликнул:

— Это был я!

Лёля вздрогнула и оглянулась по сторонам. Никто ничего не видел и не слышал. Все продолжали оставаться на своих местах и преспокойно ужинали. Она затруднялась, как задать вопрос правильно: «Что ты? Где ты? Почему ты? И вообще при чем здесь ты?»

Поэтому Лёля встала и, обойдя стол, заглянула через плечо Сергея в блокнот. Там были формулы.

— Слушай, я тебе тут о жизни толкую, а ты ерундой занимаешься.

— Вы что-то сказали? — очнулся Сергей.

— Да что тут можно сказать? — и, облизывая сладкие пальцы, Лёля полезла к нему на колени.

За первого встречного

вот, я стою у источника воды, и дочери жителей города выходят черпать воду; и девица, которой я скажу: «наклони кувшин твой, я напьюсь», и которая скажет: «пей, я и верблюдам твоим дам пить», — вот та, которую Ты назначил рабу Твоему Исааку; и по сему узнаю я, что Ты творишь милость с господином моим

Бытие, 24: (12—15)

Лёля с Мариной опять сидели в кафе. На этот раз в жалобно-несчастном настроении была Марина.

— Она тебя третирует? — допытывалась у подруги Лёля, — Гадости говорит? Хамит?

Марина отрицательно качала головой:

— Нет, она вежливая всегда, даже чересчур вежливая. Но вот смотрит так, что хочется взвыть… И уползти куда-нибудь под батарею.

— А на отдельную квартиру твой художник, конечно, не заработает никогда, — упрекала Лёля Сергея.

— Он не ради денег картины пишет, — вступалась за него Марина, — И не ради славы!

— Ну и ради чего, интересно?

— У него… Дар. Его кистью само провидение водит. У него потребность.

— А потребности обеспечить тебе нормальные условия у него нет? — интересовалась Лёля.

— Он не обязан.

— Серьёзно?! А ты его маман терпеть обязана?

Марина поникла:

— Лёля, если я от него уйду, я останусь совсем одна…

— А сейчас ты типа не одна? Сейчас ты с его маман, — усмехнулась Лёля.

Марина возмутилась:

— Лёля, вот что, все должны, как ты, быть? Ты уже третьего мужа с лестницы спускаешь — это нормально?

— Это нормально, — кивнула Лёля, — Ненормально то, что я за них вообще замуж вышла, но это уже дело прошлое…

Они помолчали.

— Марин, этот художник твой кроме как картины мале… писать, умеет ещё что-то?

Марина задумалась.

— Ну вот, — всплеснула руками Лёля, — Тебе даже сказать нечего! Он хоть что-то может, кроме как молчать и холсты портить? А впрочем, тебе и сравнить-то не с кем…

— Зато тебе есть с кем, — огрызнулась Марина, — У твоих мужей разница какая-то была?

На этот раз задумалась Лёля.

— А… ну, была, — наконец, заулыбалась она и, поманив подругу пальцем, наклонилась к самому её уху: «У первого вот так… А другой… Ну, а этот… Вот».

Марина вылупила глаза, а потом они обе, держась за животы, захохотали так, что на них оглянулось всё кафе.

— Лёля, — рыдала от смеха Марина, — Ну, у тебя и коллекция! Ты специально подбирала?

— Угу, — кивнула Лёля, — специально. А надо было, не глядя, за первого встречного!

— Не надо, — уверенно возразила Марина.

Тогда изменится всё

сказали мне, что эта дорога меня приведёт к океану смерти —

и я с полпути повернул обратно —

с тех пор так и тянутся передо мной кривые глухие окольные тропы

Акико Ёсано «Трусость»

Лёля и Марина пили водку. Точнее, пила одна Лёля, а Марина только легонько прикасалась губами к стопке, поддерживая подругу. Вообще, конечно, женщины водку не пьют. Но разве чем-то другим напьёшься?

— Лёля, ну что, совсем всё так плохо? — осторожно спрашивала её Марина и пыталась заглянуть в глаза.

— Да почему плохо-то? — пожимала плечами та, — Не плохо, просто вот так.

— Ну ничего себе так… А может, он изменится?

— Кто? Борис? Не-а. Он уже пятнадцать лет не меняется. Лёля налила ещё стопку:

— Будешь?

Марина отрицательно помотала головой.

— Лёля, а может, это он тебя терпел?

— Может, и он, — не возражала Лёля.

— А может, это тебе надо измениться?

Лёля подняла глаза на Марину и выжидательно замерла.

— Ну, я имею в виду, может, понежнее быть, поласковее…

— Пробовала, — кивнула Лёля.

— И что?

— Тошнит.

— Кого, Бориса?!

— Меня.

Марина охнула и, подняв свою рюмку, стала внимательно её рассматривать.

— Лёля, — решительно заявила она, наконец, — надо меняться! От нежности тошнить не может. У тебя неправильные представления о том, какой должна быть женщина.

Лёля с любопытством подняла на неё глаза:

— И какой?

— Женщина, — вдохновилась Марина, — Это… Это… Ну, это женщина!

— Значит, я — не женщина, — вынесла себе приговор Лёля, — Хочешь, вилку согну?

— Зачем?!

— А так, — и Лёля принялась делать из столового прибора подкову.

— Лёля, ты психованная! — перепугалась Марина, — Да от тебя же мужики разбегаются, как от чумной!

— Если разбегаются, то это не мужики, — вынесла Лёля заодно приговор и мужчинам, — Понимаешь, Мариша, если женщине только того и хочется, что гнуть вилки, это значит, ей пока так и не встретился её мужчина.

— А если он тебе встретится, а ты как раз вилку гнёшь?

— Ну и что? Мужчину этим не испугаешь, — рассмеялась Лёля.

Марина смотрела на подругу с плохо скрываемым сочувствием.

— А Борис? Ты уйдёшь от него?

— Мариш, ну конечно нет.

— Ты серьёзно? — удивилась Марина.

— Зачем? С ним или без него, я всё равно одинока, — улыбнулась Лёля, — Мариш, я не изменюсь, я смирилась с этим. Борис не изменится, и с этим я тоже смирилась. Ничего не изменится. Так зачем же что-то менять?

— А если ты всё-таки встретишь мужчину, который вилки не испугается?

— Тогда изменится всё, — ответила Лёля и налила себе ещё водки.

Идеальный мужчина

Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколь-нибудь развязанное, как у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича — я бы тогда тотчас же решилась. А теперь — поди подумай.

Николай Гоголь «Женитьба»

На этот раз ограничились лёгкими коктейлями. Две красивые и серьёзные девушки, и так уж получилось, что никуда не торопятся…

— Вон там! — толкнула Марина Лёлю в бок, — Симпатичный.

— Мариш, он же в носу ковыряется.

— Ну, это сейчас. Не всегда же он будет этим заниматься…

— Не зна-аю, — с сомнением протянула Лёля.

— Ну, вон там ещё. В очках, книжку читает. Умный.

— Мариш, он дурак. Умный смотрел бы на нас, а не в книгу!

— Вон те на нас смотрят. Целая компания. Как тебе?

— Марина, постарайся ответить внятно и доступно: зачем мне целая компания?!

— Ну выбери кого-нибудь!

— Кого? Один коротышка, другой сам себя боится, а третий ржёт, как лошадь.

— Тебе же нравятся лошади, — напомнила подруга.

— Ну, не в этом же смысле! — покрутила Лёля у виска.

— Напрасно, Лёлька. Лошадиные силы — это наше всё. Вон смотри, вон тот на мерсе приехал. Как ты к мерсам относишься?

— Укачивает.

— Ну, продаст он свой мерс, купит тебе хаммер.

— Хаммер я и сама себе куплю.

— Лёля, говори прямо: кого тебе надо?!

— Ой, Мариш, если бы я знала…

— Ладно, ты тут выбирай, а я пока отлучусь ненадолго, — неожиданно заявила Марина.

Что-то в её голосе заставило Лёлю насторожиться. Она проследила за взглядом подруги и заметила у самой двери мужчину. Чем именно он отличался от остальных, Лёля вряд ли смогла бы ответить с уверенностью. Но отличался — и она придержала подругу за руку.

— Знаешь что, дорогая, я, пожалуй, сама отлучусь, мне нужнее, — и, прихватив со стола стакан с коктейлем, Лёля направилась случайно ронять его на незнакомца.

Вот задача

Марина ненадолго заехала к Лёле в офис. Та сидела в своём кабинете, погружённая в серьёзные думы.

— Работы много? — сочувственно поинтересовалась Марина.

— Работы всегда много. Дело не в этом. Понимаешь, у меня новый шеф…

— Это проблема, — понимающе кивнула Марина.

— Мариш, это как раз не проблема! Это задача.

Марина удивлённо похлопала глазами:

— А в чём разница?

— Вот посуди сама. Можно стакан воды ему на голову: направлялась поливать цветы и поскользнулась. Как вариант, дамской сумочкой по голове: бежала вместе с ним к лифту и поскользнулась. В крайнем случае, дверью в лоб: открывала дверь и поскользнулась.

— Лёля! — ужаснулась Марина, — А можно ничем его никуда не бить? И не поскальзываться заодно? Вдруг подвернёшь чего?

— Искусство требует жертв, — загадочно произнесла Лёля.

— Ага, дверью в лоб — это искусство… А если просто не торопясь пройти мимо, взглянуть так загадочно-ласково, улыбнуться будто невзначай, незаметно поправить причёску…

— Марина, ты сегодня ещё в театр собиралась, — напомнила подруге Лёля.

— А можно папки на пол уронить, лучше две, вот так, — Марина бросила на пол документы, — И поднять: одну стоя к нему спиной, другую — лицом.

Марина принялась собирать с пола бумаги, и её короткая юбка поднялась выше всех допустимых уровней.

— Марина, опоздаешь, — заволновалась Лёля, потом отняла у неё папки и решительно выставила подругу за дверь.

— Можно ещё чаю с домашними пирожками предложить! — крикнула та уже с лестницы.

Лёля осторожно выглянула в коридор проверить, не видел ли шеф Марину. Вроде нет. Вот всегда она так: приходит не вовремя, отвлекает от работы!

Что такое хабитуальность?

Лёля третьи сутки подряд занята решением крайне важного вопроса: что такое хабитуальность? Поисковики, с помощью которых она терпеливо ищет ответ, нужной информации не выдают.

Ёлы-палы… Может, Марина знает?

Лёля включает скайп. Удобная штука. Подруга в командировке, в Индии, работает там уже почти неделю, а поговорить можно в любое время.

— Мариш, привет! Что такое хабитуальность?

— Лёль, ты уникальна! Только ты можешь спросить такое в четыре часа утра!

— Мариша, прости. Я лишь хотела сказать, что соскучилась.

— Я тоже. Подожди. Я у генерального поинтересуюсь.

По скайпу слышен набор телефонного номера и безупречный Маринин английский: «Yogi, what means „хабитуальность“?»

Спустя пару минут:

— Лёль, он тоже не знает…

— Гони его в шею! Нафиг такой генеральный, который не знает ответа на простой вопрос? Мариш, а нехабитуальность?

— Лёля!!

— Ой, ну да…

— Лёль, я узнаю — напишу.

И ведь узнает! И напишет!

Это Марина. И она уникальна.

Мужчины тоже люди

В дверь звонили и стучали так, словно случился пожар. Лёля вылезла из ванны и, накинув на себя халатик, прошлёпала босыми ногами в прихожую. На пороге, крепко прижимая к себе одной рукой толстую и явно тяжёлую книгу, стояла Марина.

— Лёля, я знаю, как найти тебе мужчину! — уверенно заявила она.

— Это список претендентов? — кивнула Лёля на увесистый том в её руках.

— Не ёрничай! — поморщилась подруга и решительно направилась в сторону кресла в гостиной.

Лёля расположилась в другом и принялась сушить волосы феном.

— Лёля, мужчины тоже люди! — заявила Марина.

— Неужели? — засомневалась та.

— Лёля, я прочитала, что все мужчины подсознательно боятся женщин. Только у каждого по-разному это выражается. Большинство не готовы признаться в своем страхе и нуждаются в том, чтобы женщина выражала свою слабость и покорность…

— Марина, не читай на ночь де Сада! — посоветовала подруге Лёля.

— Другие, — продолжала та, — настолько сильны, что смирились со своей собственной слабостью и обожают сильных женщин, играющих с ними, как кошка с мышкой…

— И Захер-Мазоха не читай, — добавила Лёля.

— Вообще-то я библейского Самсона имела в виду… А что касается третьих, то они мечутся между первым и вторым вариантом и губят женщин, сходя с ума от любви к ним же…

— Маринка, это ты стянула у меня «Амок» Цвейга? — обвинила подругу Лёля, — Немедленно верни обратно!

— Завтра принесу. Ты вообще, поняла, о чём я говорю?

— Поняла: о придурках. Мне нравится четвёртый вариант: нормальные. Про таких у тебя что-нибудь есть?

— Вот поэтому у тебя и нет мужчин, — грустно заметила Марина.

— Нету, — вздохнула Лёля, — но это лучше, чем кто попало…

Они помолчали.

— А что за книга-то? — поинтересовалась хозяйка у гостьи.

Марина повернула к ней обложку. «Кулинария как способ привлечь к себе мужчину» — прочитала Лёля.

— Марина, я знаю, что с этим делать! — воскликнула она, — Тащи на кухню!

Лёля разожгла огонь в духовке и, положив «Кулинарию» на противень, задвинула его внутрь.

— Лёля, я отдала за неё ползарплаты, — мрачно заметила Марина.

— Отлично! Значит, у тебя остались средства, чтобы купить яблок. А у меня есть кочан капусты.

И они дружно застучали ножами.

Приворот

— Лёля, это грех! — в десятый раз повторила подруге Марина, стоя рядом с ней у плиты на кухне, — Привораживать женатого мужчину — страшный грех. Это ещё хуже, чем неженатого.

— Значит, мне будет уготовано в аду особое место. Ещё хуже, чем адское, — согласно кивнула ей та.

— А мне? — в качестве соучастницы поинтересовалась Марина.

— Ты не считаешься, — успокоила подругу Лёля, — Если и для тебя не окажется места в раю, тогда его вообще могли бы не придумывать.

Марина вздохнула и присела на край табуретки.

На кухонном столе были аккуратно разложены тоненькие церковные свечки, две клеёнчатые, герметично запечатанные полукилограммовые пачки поваренной соли и потрёпанный молитвослов, специально взятый для этих целей у соседки. Лёля надрезала кухонными ножницами края фабричной упаковки и стала осторожно пересыпать соль на сковородку.

— Думай о нём! — напомнила ей Марина, — Ты должна думать только о нём! Вот о ком ты сейчас думаешь?

Лёля нахмурилась:

— О производителях. И чего им было по килограмму не расфасовать?

— Лёля, — повысила голос Марина, — Во время всего процесса ты должна думать только о нём! Иначе ненароком приворожишь производителей!

Лёля представила у своего порога толпы влюблённых в неё работников соледобывающей промышленности и довольно улыбнулась.

— Лёля, а если его жена ещё до тебя тоже его привораживала? Он что, теперь к двум женщинам одновременно будет приворожён?

— Угу, а если ещё и ты его приворожишь, его вообще порвёт на британский флаг, — заметила Лёля.

Открыв молитвослов одной рукой на нужной странице, а другой продолжая непрерывно помешивать соль на сковородке, она затянула «Отче наш».

— Ну, как по покойнику, — прокомментировала Марина, — О ком думаешь? О производителях?

— О соседе, — призналась Лёля, — Он меня из подъезда от окна гоняет, совсем достал в последнее время, может, мне его тоже немножко приворожить, чтобы попокладистее стал?

— Давай всех ворожи, — разрешила та, — Они тут у тебя в очередь будут выстраиваться.

— Не переживай, — успокоила её Лёля, — У меня отворотное зелье есть, я вчера заранее приготовила. Вон, на подоконнике стоит. Если кого-то случайно заденем, сможем сразу же вернуть обратно. Главное, не упустить время, а то потом процесс пойдёт уже самопроизвольно.

— А как ты узнаешь, задела или не задела? — поинтересовалась подруга.

— Если задела, заметно будет. Мужчина о любви молчать не станет. Позвонит, например, сразу. Или письмо напишет.

И тут раздался звонок в дверь. Многозначительно переглянувшись, женщины направились открывать. На пороге стоял тот самый сосед, который запрещал смотреть на луну.

— Началось! — схватилась за голову Марина, — Сейчас и производители подтянутся.

Лёля сорвалась с места и бросилась обратно на кухню. Забрав с подоконника пузырёк с отворотным зельем, она бегом вернулась в прихожую и, сорвав с него пробку, решительно сунула его прямо в лицо гостю:

— Пейте! — её интонация не терпела возражений.

— Это безобразие! — возмутился сосед, — Мало того, что вы сидите с ногами на общественных подоконниках и застудили весь подъезд, так вы ещё и на людей бросаетесь со всякими сомнительными предложениями!

Марина внимательно посмотрела на мужчину.

— Лёля, по-моему, он тебя не любит, — осторожно заметила она.

Придвинувшись поближе, подруги принялись пристально вглядываться в лицо новоприбывшего, и тот на всякий случай попятился назад.

— По-моему, тоже, — наконец, согласилась Лёля.

Сосед покрутил пальцем у виска и, подозрительно косясь через плечо, с видом оскорблённой добродетели скрылся за дверью своей квартиры.

Женщины вернулись на кухню. Раскалившаяся почти до прозрачности соль обстреливала помещение ритмичными залпами.

— Пригнись! — скомандовала Лёля и, прикрывая собою подругу, на четвереньках добралась до плиты, чтобы выключить газ.

Минут пять они ещё посидели на полу, опасаясь продолжения обстрела.

— Лёля, она в нас попала, — кивнув на остывающую сковородку, заметила Марина, — Теперь мы, может, сами с тобой приворожённые.

Виновница событий протянула подруге бутылку:

— Пей давай, а то и правда влюбишься в кого не надо.

Напиток отдавал чесноком и уксусом. Девушки распили пузырёк на двоих и выкинули пустую тару в мусорный пакет.

— Ну, вот и славно, — подвела итог хозяйка квартиры, — А ты всё боялась нагрешить. Баловство все это.

И тут снова раздался звонок в дверь…

Ужас

Лёля стояла в ванной комнате перед зеркалом, и глаза у неё были, как у Андерсеновской собаки: с чайные блюдца. В волосах Лёли висели надёрганные из старой простыни папильотки.

В ванне появилась Марина.

— Лёля, ты с ума сошла? Я звоню, звоню, а ты не открываешь. Я чуть дверь не выломала.

— А как зашла? — поинтересовалась Лёля.

— Она открыта была.

Марина внимательно посмотрела на подругу.

— Судя по твоему ошалевшему виду, ты всё-таки встретила мужчину своей мечты…

Лёля вздрогнула и обернулась на Марину, глаза её стали ещё в два раза больше.

— Не дай бог! — воскликнула она.

— То есть как это? — опешила Марина, — Ты же белугой завывала: хочу любви. А тут на тебе…

— Хочу, — упрямо заявила Лёля, — но не сейчас. Марина, ты меня в зеркале видела? Ну, то есть ты вообще меня видела?

Марина захлопала ресницами и на всякий случай заглянула в зеркало. «Что-то у меня тоже большие глаза», — отметила она про себя.

Отражение Лёли, так же, как и её собственное, в зеркале присутствовало. Ничего нового и особенного, кроме накрученных на волосы белых тряпочек, Марина в подруге не находила.

— А что? — задала она уточняющий вопрос.

— Марина, — несчастным голосом заявила Лёля, — если он меня сейчас увидит, он меня больше никогда видеть не захочет.

— Сними папильотки, — посоветовала Марина.

— Дело не в них! Ты вот это видела? — и Лёля протянула к подруге руки.

— Ой, ноготь сломала… Да через два часа у маникюрши будешь, как новенькая, — успокоила её Марина.

— А это? — встав боком к зеркалу, Лёля похлопала себя по животику.

— А что такого-то? — изумилась Марина, — Если не нравится, носи корсет…

— Ну, не всегда же я буду в корсете! Рано или поздно его же придётся снять…

— Так, — Марина присела на бак с бельём, — Лёля, когда мужчина любит женщину, ему абсолютно всё равно, что находится у неё под корсетом!

Лёля покрутила у виска:

— Мариш, ты сама-то поняла, что сейчас сказала?

— То есть наоборот, ему это очень интересно…

— Вот именно!

— Лёля, я не о том! Он ничего этого не заметит! Влюблённый мужчина слеп, как сова при полуденном солнце.

Лёля стала задумчиво вытаскивать из волос папильотки. Тугие локоны пружинили и закручивались в спирали.

— Лёля, ужас, — покачала головой Марина.

— Вот и я говорю: ужас, — согласилась Лёля.

Свидание

Истинной причиной пессимистических настроений порой бывает отчаянная любовь к жизни

Эмиль Сиоран «Горькие силлогизмы»

Марина нашла Лёлю в ванной — всю в слезах.

Дверь в квартиру была нараспашку, по полу разбросаны одежда и предметы дамского туалета. На журнальном столике — горы косметики и открытая шкатулка с украшениями.

— Лёля! Что случилось? — бросилась к подруге Марина.

— Я собираюсь на свидание, — сквозь слёзы сообщила Лёля.

— Где здесь повод для того, чтобы так убиваться?

— А если он не придёт?

— Лёля, ты пригласила его на встречу под дулом пистолета? Ты шантажировала его? Подкупала? Вводила в заблуждение относительно кристальной честности твоих намерений? — поинтересовалась подруга.

— Нет, это он меня пригласил, — всхлипывая, созналась Лёля.

— Почему же тогда он не придёт?

— А вдруг он меня обманет?

— Тебя что: обманывали? Ты вроде не рассказывала про такое никогда…

— Нет. Я не давала шанса…

Марина силой вытащила её из ванны и усадила за кухонный стол.

— Лёля! Что случилось? Чем он отличается от других?

Та залилась новым потоком слёз. Марина стала трясти её за плечи:

— Лёля! Говори, а то я сама пойду к нему на свидание!

Лёля несколько раз глубоко вздохнула, потом села прямо и механическим голосом сообщила:

— Я его боюсь…

— О-па…

Марина подошла к окну и выглянула наружу, тщательно оглядев двор, возможно, в поисках машины скорой помощи… Затем обернулась к подруге:

— Он что, похож на Квазимодо? Он мафиози? Это он тебя шантажировал, угрожал, вводил в заблуждение?

Лёля отрицательно покачала головой:

— Нет, он хороший.

— Лёля, почему ты боишься хорошего мужчину, который пригласил тебя на свидание?

Лёля низко-низко опустила голову и прошептала чуть слышно:

— Он мне нравится…

Марина открыла шкаф и налила себе валерьянки.

— Лёля, — осторожно спросила она, — Ты что, хочешь сказать, что ни разу не была на свидании с мужчиной, который тебе нравится? А как же?.. — Запнулась Марина, но всё-таки промолчала.

Лёля, не поднимая головы, потрясла ею из стороны в сторону.

— Понятно, — кивнула Марина.

Потом засучила рукава и достала из-за кухонной двери веник.

— А ну пошла быстро! А то опоздаешь! — заорала она дурным голосом и шарахнула Лёлю куда пришлось, — Двигай живо! Чтобы я тебя сегодня больше не видела! И завтра! Чтобы я тебя три дня не видела! И вообще можешь дома не появляться!

Соседка, выскочившая из своей квартиры на громкие крики, наблюдала, схватившись за сердце, как Марина веником гнала зарёванную, но страшно счастливую Лёлю по лестнице на улицу.

— Господи, у этих двух истеричек каждый день что-то новенькое, — позавидовала она им и пошла досматривать сериал.

Психологические зарисовки

Влечения любви

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя

Песнь песней Соломона, 3:2

Кто-то из мудрецов писал: влечение ума порождает уважение, влечение сердца — дружбу, влечение тела — желание; и лишь единение этих трёх влечений порождает любовь.

Тело подрагивает от пульсаций в разгоряченной крови, завлекая разящим дурманом, словно бы это — любовь… Сердце тянется к единению и пониманию, и так непреодолимо-наивно хочется верить в то, что это, возможно, — любовь… Разум восхищается непознаваемым совершенством и покидает себя в безумной надежде, что может быть, это и есть любовь…

О, если б всё соединить,

Смешать едино ум и чувства!

Чтобы явилась на свет она. Оттуда — из самой глубины, из недоступных ни глазу, ни разуму тайников обнажённо трепещущей души — из самых-самых её сокрыто-загадочных закоулков — из обволакивающе-горячей и нежной, сокровенно-пульсирующей её сердцевины…

И поглотила бы собою всё, унося в мир грёз и желаний — в бесконечную, единственно возможную реальность истинной и бессмертной любви — чтобы навечно оставить там, откуда уже совсем не бывает возврата…

О безумной нелюбви

Есть люди, у которых отсутствует любовь к себе самому. И эти люди — герои. Потому что иметь силы жить, не любя самого себя, — это подвиг. Это постоянная, непреходящая боль от осознания собственного недостоинства.

Они — обнажённые среди одетых. Закованные в броню по причине своей сверхчувствительности. Нападающие на других, чтобы осознать себя хоть немного равными. Непрерывно ищущие у Бога ответ на вопрос: за что?

Если же человек обладает ещё и высоким интеллектом, ему никогда не найти отгадку, и — это пытка, вечная пытка. Это ад на земле.

Единственное, чего они страстно хотят: чтобы их любили, но в то же время они не верят в то, что это возможно. И они занимаются «проверками», подвергают «испытаниям» всех, кто проявит к ним хоть какие-то положительные эмоции. И испытания эти таковы, что нормальному человеку пройти их не представляется возможным.

Их нельзя за это винить.

Их можно только любить. Бесконечно. Безумно!

Любить и верить, что однажды они всё же сделают шаг навстречу. Шаг к доверию, к пониманию, к принятию. Потому что у них нет другого выбора.

Конечно же, он любил её

Конечно же, он любил её. Безусловно. Безумно.

Он бесконечно много молчал о ней, потому что о любви — лишь молчанием. Он молчал каждый день, каждую ночь. И глядя на себя по утрам в зеркало, молчал снова и снова только о ней.

Конечно же, из тысяч встреченных им женщин ни одна не смогла хотя бы слегка быть похожей на ту, которую он боготворил. Он убеждался в этом каждый раз. И обязательно убеждал в этом женщин.

Он возвращался в своём молчании к ней снова и снова, и каждый раз образ его любимой менялся, трансформируясь в нечто ещё более прекрасное и совершенное. И он удивлялся её загадочности и непознаваемости.

Конечно же, эта любовь являлась единственной и исключительной. А какой она ещё могла быть — у него?

Так и жизнь прошла. А любовь осталась. Куда она денется? Она же вечная.

Молитва о любви

Она никогда не любила взаимно. Так вышло. А может, так всегда и бывает.

Любили её — сильно, преданно, пугающе неотступно. Любила она сама — болезненно, безнадёжно, изнуряюще. Вместе не получалось.

Чужая любовь удивляла, пугала, вызывала чувство неловкости. Хотелось извиниться за причиняемые неудобства и куда-нибудь спрятаться. Иногда, хотя и редко, бывало смешно, и тогда становилось немного стыдно.

Её любовь причиняла ей страдания. Боль захлёстывала целиком и лишала привычного хода жизни. Дела не делались, отступали на второй и третий планы, время растягивалось в бесконечность и безвозвратно глотало дни. Она всегда просила, чтобы боль прошла и отпустила её. Ждала освобождения.

Всегда, но не сейчас. Что-то новое, другое было в том, что происходило с ней. Да, боль была, она посещала её, но словно сама по себе… Она не выматывала, не лишала воли и сил. Она созидала. Создавала смысл. В этой боли хотелось остаться. Быть. Купаться. Наслаждаться каждым моментом.

И на место привычного опасения, что это не пройдёт никогда, пришёл страх того, что оно может закончиться. Говорят, любовь не ведает страха. А страх её потери считается?

«Господи, не позволь этому уйти», — просила она теперь, — «Пусть сохранится, пусть останется со мной. Любой болью, любыми переживаниями. Я хочу находиться в этом. Я не хочу это терять».

О женском теле. Афоризмы

Старость — вот преисподняя для женщины

Ларошфуко

Старость женщины — это преисподняя для мужчины, который живёт в нелюбви к ней. Тело любимой не стареет, оно лишь меняет свои очертания.

Если женщина плохо выглядит при муже, это означает то, что её муж никуда не годится. Менять жену при этом бессмысленно — он и другую доведёт до такого же состояния.

Когда мужчина замечает в женщине только тело, он лишает себя возможности обогатить себя познанием её души. Когда мужчина не замечает её тела, он лишает себя вообще всех возможностей.

Красотой женского тела Бог наградил мужчину, а женщину наказал тем, что эта красота не вечна.

Чтобы разгадать секреты женского тела, мужчине необходим разум. Чтобы разгадать секреты её разума, необходимо задействовать тело.

Мы разные

Женщинам интересны мужчины, мужчинам нравятся женщины.

Как при столь разных жизненных увлечениях можно понять друг друга?

Мужчина как инструмент для управления миром женщины и мужчина как инструмент для управления миром женщиной — это один и тот же мужчина. Разные только женщины.

Мужчины необычайно честны. И если они говорят, что лгут, этому следует верить, поскольку так оно и есть на самом деле. Женщины же лгут постоянно, даже когда говорят правду. Более того, именно в этом случае они лгут особенно сильно.

Чтобы у мужчины возникли претензии к женщине, ей необходимо сделать что-то не то; чтобы у женщины возникли претензии к мужчине, ему достаточно ничего не делать.

Я хочу, чтобы ты

На основе миниатюры Хорхе Букая

«Я хочу» из сборника «Истории для размышлений»

Высказывания от лица мужчины принадлежат Хорхе Букаю, от лица женщины — автору

— Я хочу, чтобы ты меня слушала, не осуждая

— Я хочу, чтобы ты слышал меня, не пренебрегая моим мнением

— Я хочу, чтобы ты высказывалась, не давая мне совета

— Я хочу, чтобы ты, давая мне советы, оставлял за мной право выбора

— Я хочу, чтобы ты мне доверяла, ничего не требуя

— Я хочу, чтобы ты верил мне, ничего не проверяя

— Я хочу, чтобы ты мне помогала, не пытаясь решать за меня

— Я хочу, чтобы ты принимал решения за меня, когда я не могу сделать этого самостоятельно

— Я хочу, чтобы ты обо мне заботилась, не унижая

— Я хочу, чтобы ты заботился обо мне не по принуждению

— Я хочу, чтобы ты на меня смотрела, не пытаясь чего-то от меня добиться

— Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, чтобы мне хотелось что-то делать

— Я хочу, чтобы ты меня обнимала, но не душила

— Я хочу, чтобы ты обнимал меня так, чтобы мне не хотелось покидать твои объятия

— Я хочу, чтобы ты меня воодушевляла без принуждения

— Я хочу, чтобы ты умел подчинять меня своим воодушевлением

— Я хочу, чтобы ты меня поддерживала, не отвечая вместо меня

— Я хочу, чтобы ты говорил от имени нас обоих

— Я хочу, чтобы ты меня защищала, но не лгала

— Я хочу, чтобы ты оберегал меня, не считая мои фантазии ложью

— Я хочу, чтобы ты была ближе, но оставляла мне личное пространство

— Я хочу, чтобы ты стремился понять мою душу

— Я хочу, чтобы ты знала о моих самых непривлекательных чертах, приняла их и не пыталась изменить

— Я хочу, чтобы ты не замечал моих недостатков, при этом помогая мне от них избавиться

— Я хочу, чтобы ты знала, что ты можешь рассчитывать на меня без ограничений

— Я хочу, чтобы ты знал, что я последую за тобой везде, куда ты меня позовёшь

Выйти из круга

1

— Мужчины все неправильные! Им только одного и нужно! А потом фюить — и только его и видели, — обиженно заявляет девушка лет восемнадцати с ярко накрашенной чёлкой.

У неё очень эффектная внешность. Чуть приспущенные на бедрах джинсы, плотно облегающие фигуру, обнажают ниже поясницы татуировку-змейку. Короткий топ открывает живот с пирсингом в районе пупка. Броский макияж и причудливо переплетённые цепочки бижутерии дополняют картину. Несколько девушек в не менее боевой раскраске старательно кивают головами, выражая своё согласие со всем сказанным.

— Каким ты бы хотела видеть мужское поведение? — задаёт ей вопрос ведущий.

— Ну, чтобы они за мной ходили, — не очень уверенно отвечает участница.

— Хорошо, — соглашается тренер и приглашает на середину зала всех присутствующих мужчин.

2

Те встают напротив неё плотной группой, и тренер очерчивает вокруг них на полу круг, оставляя между обувью мужчин и меловой линией около полуметра. Затем он приглашает принять участие в происходящем и остальных желающих женщин. Они рассредоточиваются вокруг мужчин, окружая их кольцом.

— Господа мужчины, — обращается тренер к сильной половине человечества, — Ваша задача — любой ценой остаться внутри круга. Милые дамы! — улыбается он девушкам, — Ваша цель — вытащить их оттуда любым способом, какой вы сочтёте возможным.

Девушки озадаченно смотрят на мужчин. Те с отрешённым видом смотрят куда-то в стороны.

— Пойдём со мной, — наконец решается одна из участниц, обращаясь к конкретному человеку. Тот отрицательно мотает головой и отворачивается.

Девушка меняет своё местоположение и пытается заглянуть ему в глаза:

— Пойдём, ну что тебе там делать? Со мной тебе будет хорошо.

— Мне и тут хорошо, — пожимает плечами её собеседник.

— Так не получится, — с сомнением заявляет другая, — Их чем-то привлечь надо. Приманить.

Она чуть наклоняет голову в сторону и манит другого мужчину пальчиком:

— Кыс-кыс-кыс…

Тот хмыкает и, подёргивая бровью, убирает руки в карманы, однако по его довольному виду можно предположить, что он заинтересован в происходящем.

— Кыс-кыс-кыс, — игриво повторяет девушка, но на этот раз следует совсем другая реакция:

— Сама кыс-кыс! — крутит он рукой у виска, и она обиженно отворачивается.

3

Женщины с задумчивым видом начинают двигаться вокруг мужской группы, высматривая слабые места и обдумывая тактику дальнейших действий. Неожиданно та, что с пирсингом, пересекает меловую линию, хватает зазевавшегося противника за руку и резко дёргает на себя. Тот фактически вываливается из круга в её объятья.

— Есть! — победоносно восклицает она и обводит присутствующих торжествующим взглядом.

— Хорошо, — соглашается тренер, — Теперь пусть он повсюду ходит за тобой, так, как ты и хотела.

Лицо девушки вытягивается, и она с сомнением смотрит на свою жертву. Тот обречённо опускает плечи, и вообще вид его весьма унылый…

Но правила есть правила, и он начинает перемещаться за выбравшей его женщиной буквально по пятам. Та шагает из угла в угол, недовольно оглядываясь через плечо, а потом поднимает палец кверху, привлекая к себе всеобщее внимание:

— Дамы! Нам разрешены любые способы. Дружненько хватаем каждого по одному все вместе.

Мужчины тут же смыкают свои ряды и обнимают друг друга за плечи. Женщины концентрируются на первом попавшемся крайнем и начинают тянуть его на себя за руки, шею и полы одежды. Мужчины тянут его обратно с другой стороны. Вид у обеих команд самый решительный. Силы явно не равны, но женщины не сдаются. Покинувший круг мужчина с ошарашенным видом смотрит на происходящее и, по всей видимости, пытается принять решение, к какой из групп ему следует присоединиться. Оставшиеся в рядах зрителей женщины хватаются за головы.

— Деффки!! — вопит несчастный избранник, — Пощадите! Вы мне руки оборвёте! Зачем вам мужчина-инвалид??

Наконец женщины отступают. Обессилев, они опускаются на пол и собирают военный совет. Вырванный из круга участник с печальным и потерянным видом сидит вместе с ними. Мужчины тем временем поправляют одежду и подшучивают над виновником последних событий, ободряюще тыкая тому в бока кулаками и похлопывая по спине. Затем снова обнимают друг друга за плечи.

4

После недолгого совещания девушки требуют у тренера музыку и выключить верхний свет, оставив только боковое освещение у лестницы. Одна за другой они расстёгивают или закатывают под бюстгальтеры блузки и разминаются в танцевальных движениях.

В рядах мужчин наблюдается заметное оживление. Девушки опять рассредоточиваются вокруг них и одновременно начинают танцевать, совершая самые заманчивые телодвижения. Под быструю громкую музыку они жизнерадостно крутят бёдрами и животами, и мужчины один за другим расплываются в довольных улыбках.

— Мужики, я готов остаться тут навечно! — радостно заявляет один из них.

Девушки удваивают усилия, и мужчины осклабливаются вдвое шире.

5

Из рядов зрителей поднимается женщина лет сорока в строгом деловом костюме и обращается к тренеру:

— Можно, я им помогу?

— Ты можешь помочь только сама себе, — отвечает тот.

Женщина выходит на середину зала и знаком просит девушек остановиться. Неспешно обходя кольцо мужчин по кругу, она на некоторое время останавливает взгляд по очереди на каждом из них и внимательно смотрит в глаза. Музыка заканчивается, но женщина не обращает на это никакого внимания. Мужчины вопросительно смотрят на неё. В полной тишине она завершает один круг и начинает новый. На лицах большинства мужчин появляется выжидающее выражение. Женщина продолжает третий круг и останавливается глазами теперь только на некоторых их них. Затем — ещё один оборот вокруг стоящих, и наконец, она принимает решение, выбрав мужчину, который смотрит на неё с явным одобрением.

Остановившись прямо напротив него, она медленно расстёгивает пуговицы своего пиджака, и тот, соскользнув с её рук, падает на пол. Потом она неспешно распускает волосы и погружает в них обе руки, окутывая свои плечи волнистыми потоками густых прядей. Затем медленно-медленно, словно изучая саму себя, начинает скользить руками по своему телу: лицу, шее, груди, талии. Когда руки доходят до живота и бёдер, её таз начинает ритмично покачиваться из стороны в сторону, ресницы опускаются, а губы чуть-чуть приоткрываются, обнажая зубы и кончик языка.

Мужчина непроизвольно сглатывает и делает полшага вперёд. На его лице во время всего действа отражаются попеременно радость, гордость, восхищение и наконец — желание. На лицах его товарищей написаны досада и плохо скрываемая зависть. Мужчина дёргает плечом, делает ещё полшага, и руки стоящих рядом с ним разжимаются. Следом за своей спутницей он покидает круг и занимает место в рядах зрителей.

6

Девушки задумываются и снова садятся на пол.

— Не, я, конечно, тоже так могу, — с сомнением заявляет та, что силой выдернула участника из круга, — Только стоят ли они того? Я же говорила, им всем только одного и нужно! И надо нам вот так перед ними выпендриваться? Уже два часа прошло, а эти остолопы так и стоят, как французская Бастилия!

Она вскакивает и обращается теперь напрямую к мужчинам:

— Любуетесь? Довольны собой? Мы тут перед вами должны скатертью расстилаться? Задницами крутить и позориться на весь свет? А сами? Сами? Чего вы сто′ите? Ради чего я должна звать вас за собою? Вот ты! Да-да, ты! Ты же смотрел на меня ещё до занятий, ещё в перерыве, как кот на масло! Почему ты не подошёл ко мне? Почему я должна сейчас звать тебя, а не ты сам? Я тебе нравлюсь? Скажи, нравлюсь?

— Нравишься, — севшим голосом отвечает ей мужчина, — Ты очень красивая и привлекательная женщина.

— Ну так почему? — вопрошает она, — Почему? Пойдём со мной. Ты нравишься мне. Я нравлюсь тебе. Чего ещё?

Мужчина качает головой и показывает взглядом на спутника за её спиной. Женщина оборачивается и с изумлением смотрит на свою тень.

— Этот? — она решительно хватает его за руку, разворачивает спиной к себе и заталкивает обратно в круг.

— Всё, — сообщает она своему собеседнику, — Я свободна. Пойдём со мной.

Тот мрачнеет и опускает глаза. Потом молча ещё раз отрицательно качает головой.

— Почему?? — почти кричит девушка. Но тот отводит взгляд в сторону.

7

Девушка ссутуливается и опускается на пол. Прикрыв лицо ладонями, она сидит, раскачиваясь направо-налево. Её бывший спутник порывается сделать шаг из круга, но стоящий рядом останавливает его движение:

— Будь мужиком, ты ей не нужен. Никто не пойдёт за ней.

— Я пойду! — раздаётся из центра круга голос, — Я.

Девушка убирает руки от лица и поднимает голову.

— Я пойду. Позови, — ещё раз уверенно и отчётливо повторяет тот же мужчина.

Она пытается разглядеть в полутьме его лицо, и тот, расталкивая плотные ряды, перемещается внутри кольца в её сторону.

Женщина удивлённо смотрит на говорящего и с сомнением переводит взгляд с него на того, кто от неё отказался. Потом возвращается глазами обратно.

Мужчина, вызвавшийся идти с нею, неотрывно смотрит прямо на неё, его пиджак широко распахнут, правую руку он прижимает к своей груди.

— Я пойду, — продолжает он, — Ты самая лучшая из всех женщин, кто есть на этом тренинге, ты вообще, возможно, самая лучшая. Ты нравишься мне. Очень. Я никогда не видел раньше женщины, подобной тебе.

— Заливает, — саркастично произносит кто-то из женщин, — Красивые слова говорить они все мастера, а вот что потом будет…

Один из мужчин, стоящих в кругу, небрежно сплёвывает на пол, все остальные внимательно прислушиваются.

А тот всё говорит и говорит, почти без остановки. Он осыпает девушку восторженными эпитетами, сравнивая её достоинства со всеми красотами мира.

Лица окружающих делаются серьёзными. Слушатели опускают или закрывают глаза, словно оставаясь наедине с самими собой, и голос говорящего постепенно занимает всё пространство помещения.

Взгляд сидящей на полу женщины начинает просветляться. Ей явно нравятся комплименты, и она готова слушать их снова и снова. В конце концов, она поднимается с пола и кокетливо отряхивает одежду.

— Ладно, — произносит она, — Уговорил, речистый. Пойдём, но смотри, если что! — она шутливо грозит ему пальцем, и в кругу становится меньше на одного участника.

8

— Круто, мужики, зашибись! — подаёт голос один из мужчин, — У нас задача — любой ценой остаться в круге, а мы теперь из него сами, как тараканы, полезли! Им надо, так пусть они нас отсюда и вытаскивают. В смысле, это упражнение такое. Не забывайте, мы учимся. Вот пусть они и учатся.

— Учатся тут все, и каждый своему, — возражает ему следующий участник, — Меня больше другой вопрос интересует. А там вот дамы, не пожелавшие принять участие, отсиживаются себе на дальних рядах и смотрят на нас, как на клоунов. А им это не надо? Дамы, вам это точно не надо? У вас в жизни всё в порядке? Вот одна из вас вышла, решилась, а остальные? Может, мы и не выходим потому, что нам кто-то из вас больше нравится?

— И кто? — тут же задаёт вопрос одна из женщин.

— Ну, вот ты, например, — пожимает плечами тот.

— Неужели? — улыбается его оппонентка, — И как же я тебе нравлюсь? — берёт она инициативу в свои руки, — Расскажи поподробнее. Только учти, меня такими речами не проймёшь. Я и сама знаю, какая я хорошая.

— А ты знаешь, какой я хороший?! — с вызовом заявляет ей мужчина, — Ты подумай, прежде чем отказываться!

— Поподробнее, пожалуйста, — скрещивает та руки на груди.

Мужчина пускается в долгие и пространные объяснения, почему он является самым лучшим кандидатом на выход из круга из всех присутствующих. Он рассказывает о своей работе, о метраже жилплощади и поездках на отдых за границу. Об автомобиле, который припаркован перед входом в здание, и о том, какая машина осталась у него в гараже в загородном доме.

Он так увлекается своим монологом, что не замечает, как самопроизвольно выходит из круга.

Однако женщине нужны гарантии.

— А ты можешь..? — в её голосе слышится вопросительная интонация.

— Да, — не даёт договорить её собеседник.

— А..? — пытается задать она новый вопрос.

— Могу, — слышит она в ответ.

— И..? — снова хочет поинтересоваться девушка.

— И — тоже могу! — уверенно сообщает ей мужчина.

— Ну, давай, иди к ней что ли, всё равно уже из круга вышел, — прерывает их диалог кто-то из зрителей, — А то ты тут все стены разнесёшь…

9

— Это что же у нас за занятия такие получаются? — обращается сидящая в зрительном ряду женщина к ведущему, — Девушкам было сказано, чтобы они инициативу проявляли, а мужчины сопротивлялись. А у нас тут всё наоборот. Сумасшедший дом!

Тренер молчит, и большинство участников растерянно смотрят друг на друга.

— Послушайте, да оставьте вы все ваши глупости! — восклицает кто-то, — Правилами было сказано, что женщины могут использовать любые способы. Так чем плохи именно эти? Девушки, давайте, тащите этих монахов из круга. А вы, мужики, тоже своими головами думайте! Вас там двенадцать человек, а женщин-то желающих только пять осталось. Потом не обидно будет?

В зале начинается неразбериха. Один орёт, что нужно соблюдать определённые правила, и перед всеми поставлена вполне конкретная задача. Другой — что если эти самые правила соблюдать, то обязательно выберешь кого-нибудь не того. Третий призывает просто успокоиться. Под шумок ещё один мужчина просачивается из круга, увлекаемый за собой довольной участницей.

Наконец кто-то опять включает музыку, и все снова оказываются вовлечены в процесс.

10

После окончания занятий один из мужчин подходит к женщине, сидевшей в рядах зрителей. Она приветливо улыбается ему и чуть смущённо опускает глаза.

— Послушай, я сначала хотел спросить, почему ты не стала участвовать. А теперь я рад тому, что ты сидела всё время там. Скажи, ты могла бы после тренинга сходить со мной куда-нибудь? Кофе попить, например. Или в парке погуляем?

Быть мужчиной

— Я потерял себя. Я не знаю, как и в чём себя реализовать, я не знаю, куда идти, — отчаянно и раздражённо заявляет мужчина лет тридцати. Судя по его опущенным глазам и неловкой позе, ему стыдно произносить эти слова.

— Иди сюда, встань перед всеми, — приглашает его тренер.

Мужчина нехотя поднимается и, пряча руки в карманах, поворачивается лицом к участникам.

— Расскажи о своём отце.

— Нечего рассказывать, — мрачнеет тот, и видно, что такое признание даётся ему с трудом.

— О деде?

— То же самое…

Внимательным наблюдателям видно, как руки в его карманах сжимаются в кулаки.

— И что? У них обоих за всю их жизнь не было никаких достижений?

Мужчина поднимает на тренера глаза, полные боли.

— Нет, — отвечает он.

— А у тебя? — чуть понижает голос тренер.

Мужчина снова отворачивается.

— Были. Но это всё не то!

Тренер просит встать остальных мужчин и выстраивает их в цепочку, друг за другом. В середину получившейся колонны он устанавливает главного героя событий.

— Ты стоишь в череде поколений. Спереди и сзади от тебя — твои потомки и предки. Весь твой мужской род, от Адама, до последнего человека. Скажи мне, где находятся твой отец и деды, а где — сыновья и внуки?

Мужчина тычет пальцем в спину впереди стоящего:

— Тут предки.

Затем небрежно кивает назад:

— Там потомки. Только у меня дочери, — криво усмехается он.

— Сыновья, — повышая голос, поправляет его тренер. — Сыновья! И они вовсе не там. Всё, что находится у тебя за спиной, — это твоё прошлое. Будущее — впереди.

Тренер молчит, молчат и все остальные участники. Проходит несколько минут, и в колонне начинают происходить изменения. Мужчина постепенно меняется в лице, оно становится сосредоточенным и внимательным, потом его плечи понемногу распрямляются. Последний из стоящих в колонне упирает руки в бёдра и широко расставляет ноги, его спина гордо выпрямлена, а голова высоко поднята. Стоящий первым совершает непроизвольные подёргивающиеся движения, словно сдерживает желание оглянуться…

— Повернись назад! — командует тренер, и мужчина оборачивается на своих предков. Они смотрят ему прямо в глаза, и тот невольно вынимает руки из карманов.

— Это твои корни. Это та поддержка, которая даёт тебе силу, — заявляет тренер. — Папаша, ну-ка, дай ему пенделя!

Стоящий за спиной главного героя мужчина радостно даёт тому пинок под зад. Следующий за ним неожиданно отвешивает пинок ему самому:

— Не трожь ребёнка, молокосос! На себя посмотри!

Стоящий позади всех участник разражается громким хохотом:

— Гыыыыы!! А вот я сейчас всем как вмажу!!

Тренер движением руки просит мужчин остановиться.

— Теперь посмотри вперёд, — предлагает он.

Мужчина снова поворачивается лицом к впереди стоящим и видит их спины.

— Ну а теперь ты окажи им поддержку.

— У меня дочери! — возмущается участник. — Не буду же я тыкать в спину девочкам!

— Всё, твой род закончен, — безучастно роняет слова тренер…

— Убью Серёгу! — неожиданно восклицает главный герой и даёт пинка впереди стоящему. — Запорол деталь, гад! Я его три месяца учил!

«Серёга» возмущенно охает и толкает того, кто стоит перед ним:

— Спину распрями, сопляк!

Стоящий во главе колонны вздрагивает и вытягивается в струнку. Судя по выражению его лица, он явно жалеет о том, что у него нет наследника.

— Так. Основную мысль вы поняли, — кивает головой тренер. — Быть мужчиной — это чувствовать за своей спиной колоссальную мощь поддержки всех своих предков и видеть впереди спину сына, ушедшего дальше тебя самого. — Ну а теперь — пошли! — командует он, и колонна начинает двигаться…

Женское счастье

продолжение миниатюры

«Быть мужчиной»

— Но это же возмутительно! — молодая женщина вскакивает со своего места. — Разве это методы? А если их направят не туда? Я вот точно знаю, куда мне нужно идти! Но мне не дают! Меня постоянно все вот так же тычут! Мне что, всю жизнь от мамы оплеухи получать? И от бабушки? И от остальных? Да я без конца их получаю! С самого рождения. И детей своих я никогда тыкать не буду! Пусть растут, как сами считают нужным!

— Иди сюда, — приглашает её тренер.

Женщина встаёт перед участниками и, уперев руки в бока, обводит всех вызывающим взглядом.

— Мама часто говорит тебе, как следует поступать? — интересуется тренер.

— Да постоянно!

— И бабушка? Или кто-то ещё?

— Да они все! — восклицает женщина. — Можно подумать, что у меня нет своего мнения! Я уже не маленькая!

— А может быть они всё же хотя бы иногда бывают правы?

— Иногда бывают, — соглашается она. — Но разве дело в этом? Почему не предоставить мне возможность решать самой?

— И что ты при этом чувствуешь? — задаёт вопрос тренер.

— Я чувствую себя ужасно! Как будто меня зажали со всех сторон и лишают права дышать!

— А как ты хочешь себя чувствовать? — интересуется он.

Женщина перечисляет целый список эмоций и в конце добавляет:

— И счастливой… И нужной.

— Хорошо, — соглашается тренер. — Выбери из участников тех, кто будет означать всех значимых людей твоей жизни. В прошлом, настоящем и будущем. Мужчин, женщин, родных и знакомых — всех. Я не знаю, кто их них кто, выбирай сама. Кто будет мамой?

— Вот эта, — показывает женщина на одну из участниц. Та соглашается исполнить предложенную ей роль.

— А бабушкой?

— Эта, — выбирает женщина и снова получает согласие.

— Дочерью?

— Дочерей у меня две будет, — довольным голосом заявляет главная героиня и назначает ещё двух участниц на эти роли.

— Остальными? — предлагает ей тренер.

Женщина выбирает участников на роли мужа, подруги, близких и дальних родственников, погибшего брата, начальницы.

— Хорошо, — соглашается ведущий и просит участников образовать вокруг неё кольцо. — Теперь вокруг тебя стоят самые значимые для тебя люди. Тебе сейчас удобно? Ты чувствуешь себя счастливой? Нужной?

— Нет, — отвечает та. — Они так смотрят на меня, что мне хочется куда-нибудь уйти.

— Может быть, их стоит поставить в другом порядке? Сейчас они стоят так, как надо?

— Не совсем так, — задумывается женщина и переставляет нескольких человек, меняя их местами. Потом делает это ещё несколько раз:

— Вот так… Наверное…

— Пусть так, — кивает тренер. — Посмотри на этих людей. Каждый из них учит тебя, что тебе следует и что не следует делать.

Женщина молча переводит взгляд с одного на другого и снова меняет местами несколько человек.

— И каждый учит тебя, что тебе следует и что не следует делать, — повторяет тренер.

Главная героиня ещё раз переставляет участников.

— И каждый учит тебя, что тебе следует и что не следует делать, — твердит своё ведущий.

— Пусть учат! — неожиданно заявляет женщина. — Меня это не беспокоит.

— Почему? — задаёт он ей вопрос.

— Потому что те, чьё мнение для меня не значимо, находятся сейчас позади меня. И даже если они будут говорить что-либо мне в спину, я имею возможность не слушать и делать то, что считаю нужным. А все те, кто мне действительно дорог, находятся сейчас прямо передо мной, и я могу упасть в их объятия, — заявляет та. — К тому же я всегда могу всё поменять! — восклицает она и крутится на каблуке вокруг своей оси.

— Ты недавно хотела уйти из круга. У тебя по-прежнему есть это желание?

— Нет, мне никуда не надо идти, — с улыбкой отвечает женщина. — У меня всё есть.

— В чём секрет? — спрашивает её тренер.

— В том, чтобы иметь возможность самой выбирать значимых для меня людей и всегда видеть перед собой тех, кого я люблю.

Красное/Чёрное

Все герои и события являются вымышленными

1

Правила игры «Красное/Чёрное».

Участники делятся на две команды и расходятся по разным комнатам. На досках в обеих комнатах нарисованы таблицы в две строки по шесть столбцов (каждая строка соответствует команде, каждый столбец — очередному «ходу»).

Общим голосованием каждая команда ставит в соответствующую ячейку либо красное, либо чёрное — это и есть «ход». Ходят команды одновременно, не зная, какой ход в это же самое время делает другая команда. Участникам сообщается о промежуточных результатах только после того, как ход сделан обеими командами.

Цель игры — набрать максимальное количество очков. Очки считаются следующим образом: если одна команда ставит на красное и другая команда на красное — обеим по минус три. Если одна ставит на красное, а другая команда на чёрное — первой плюс пять, второй минус пять. Если обе команды ставят на чёрное — обеим по плюс три.

2

Третий день тренинга. Я сижу в зале и слушаю то, что слышала уже множество раз и даже говорила сама. Однако сейчас я нахожусь здесь в качестве участницы. Через несколько рядов правее меня сидит Тимур — ведущий нашего мастер-класса, четвёртой ступени программы. Что мне здесь нужно, я знаю: мне предстоит вести этот курс самостоятельно. Что нужно здесь Тимуру, за плечами которого уже несколько десятков подобных занятий?

В зале всё, как всегда. Удивляющиеся, возмущённые, не понимающие ни слова, страдающие, надеющиеся и слепо верящие — все целиком погружены в свои эмоции и мысли. Участники плывут по течению в направлении, указанном тренером, и это движение похоже на бурлящий поток.

Я тоже погружена в свои размышления. Сейчас будет игра «Красное/Чёрное». Я уже множество раз в качестве ассистента тренера говорила людям, что сыграть в неё можно лишь единожды — в самый первый раз. Всё остальное — фальшь и подтасовка, потому что правильно понимая правила игры, играть в неё уже невозможно. Сегодня мне предстоит это сделать!

Эта игра никогда не была выиграна. Ни на одном курсе тренинга. Никем. Так говорит тренер. Именно так же множество раз говорила участникам я сама…

Тренер разводит нас с Тимуром в разные команды. А ведь это шанс! Мне достаточно объяснить людям суть игры, а Тимур со своей стороны сделает то же самое — я это знаю. У нас обоих в командах по тридцать человек — пустяк. Я собираюсь, как пружина. Сердце у самого горла.

Вторая команда проходит мимо, в соседнее помещение, и я вижу, как подрагивает Тимино лицо. Буквально на одно мгновение его рука касается моей.

И всё же…

В эту игру можно сыграть только один раз. Один. Единственный за всю жизнь. Вторая игра будет фальшива. Решив свои собственные задачи, вбив людям в голову готовое решение, я лишу их возможности найти его самостоятельно. Они его не найдут, это я тоже знаю, весь мой опыт говорит об этом. Но я дам им хотя бы возможность.

И вот я сижу на последнем ряду и наблюдаю происходящее. Всё, как всегда, по знакомому сценарию. Люди, которые пару часов назад обнимали друг друга и говорили о любви каждому встречному, теперь разъединены на две команды и поставили себе цель вырвать у «противника» победу, очки, преимущество.

Моя команда осторожно голосует за красное… Всё, игра проиграна. Можно уходить. Но они ещё не знают об этом.

За стеной беснуется Тимур. Тима закончил «Гнесинку» по классу вокала, и его бас передаётся по всему зданию через пол. Тима, ты ещё не знаешь, что я отказалась от роли. Ради них. Ради себя. Ради тебя самого. Ради игры.

Его голос стихает. Тренер оповещает нас о том, что другая команда сделала ход на чёрное. Разумеется.

Моя команда, волнующаяся и гудящая, как улей, ещё более осторожно ставит опять на красное.

За закрытой дверью снова и снова вбивает в пол сваи тяжёлый голос Тимура. Ответные крики, звуки, похожие на грохот падающей мебели, женский визг — всё сливается в дикую какофонию. Он бьёт их?

Тренер приносит ответ: чёрное!

Ну, пусть так… Какая разница? Нужного результата всё равно уже не будет. Сам же Тимур множество раз объяснял мне эту простую истину.

Третий ход. Изумляясь происходящему, окрылённая иллюзиями, моя команда опять делает ставку на красное. Я сжимаюсь в комок. Если бы они только знали, как их сейчас будут бить! Как с самых вершин успеха им предстоит упасть в пропасть глубочайшего разочарования — разочарования в самих себе…

Вопли за стеной становятся невыносимыми. Ад, кромешный ад совсем рядом со мной…

Его бьют?! Тима! Ты ещё веришь в людей?!

Чёрное! Снова чёрное!

Меня начинает трясти. Ещё не веря в происходящее, отказываясь воспринимать действительность, я затыкаю уши и закрываю глаза.

Чёрное!

Чёрное!

Чёрное!

У меня не хватает рук, чтобы заткнуть себе рот, и я закусываю зубами плечо в лохматом свитере.

Шесть чёрных фишек!

Шесть!

Все необходимые шесть — и это несмотря на весь бред наших ответных шагов…

Тимина команда появляется из соседнего помещения. Их вид ужасен. Волочащиеся по полу мужские пиджаки, разорванные рубашки. Испуганные, дрожащие, заплаканные женщины.

Моя команда смотрит на них с потрясением.

Игра проиграна.

3

После необходимого по сценарию разноса (все слова я знаю наизусть) тренер выгоняет шокированных участников в коридор. Я подхожу к Тимуру и показываю рукой на заполненную таблицу:

— Эту игру возможно выиграть!

— Нет, — качает головой Тимур, — Только проиграть!

И оба мы неправы…

Запасная жена

рецензия на фильм

режиссёр Питер Уэрнер

драма

США

продолжительность 1:32

1994 год

Собираясь умирать, имеет смысл беспокоиться только о жизни. Тем более если известие о неизлечимой болезни застаёт врасплох, а на руках у тебя четверо маленьких детей, которым и после твоей смерти всё так же будет нужна материнская забота. «После меня — хоть потоп», — это удел слабых и безответственных, тех, кто не желает думать о будущем близких, тех, кто не умеет любить.

В нашем обществе принято умалчивать очевидное и делать хорошую мину при плохой игре. Неизлечимым больным не сообщается о предполагаемой дате смерти, причём такой подход считается гуманным. На слуху наставления православного священника, который, не моргнув глазом, заявил врачу, что утаивание от пациента его диагноза и вероятности скорой кончины является не ложью, а всего лишь некой формой условности: «Потому что тот может впасть в уныние, в панику, может совершить что-то несовместимое со смиренной кротостью. Кроме того, больные, как правило, и сами желают обмануться».

Они могут что-то совершить! Они могут принять какое-то решение! Они могут проявить свободу воли! Общество предпочитает, чтобы умирание человека, так же, как и вся его привычная жизнь, прошло в пелене бессознательного. Поэтому и выбирает замалчивание, не преминув попутно напомнить, что уныние считается в христианстве одним из смертных грехов.

Однако обманываться желают далеко не все.

— Я умру? — спрашивает врача героиня фильма, уже догадываясь о смертельной опасности своей болезни.

— Ну, мы все умрем… Может, мне лучше поговорить с вашим мужем?

— Доктор, — кивает она в сторону ребёнка на своих руках, — У меня дома ещё трое таких. Я должна знать. Я должна подготовиться.

Что означают слова «я должна подготовиться» для этой женщины? То, что за крайне короткий оставленный ей для жизни срок она должна успеть обеспечить будущее своих четверых детей.

Героиня фильма живёт в стране, где в тот период времени существует большой недостаток женщин. После её смерти её мужу практически невозможно будет найти ей замену, и поэтому, не в силах справиться с содержанием семьи самостоятельно, он будет вынужден пристроить детей на воспитание в разные семьи. Однако она не готова к такому исходу. Она чувствует себя обязанной найти своим детям новую мать, а любимому и любящему мужу — новую жену. Причем такую, с которой он и после её смерти прожил бы счастливую и полноценную жизнь. Она чувствует себя обязанной найти себе достойную замену.

Героиня фильма поразительно практична и прямолинейна, она не тешит себя или мужа иллюзиями и ложными надеждами. Она ставит перед собой четкую цель и идёт к ней с завидным упорством и настойчивостью.

— У меня кончается время, Мартин, я чувствую это, — сообщает она супругу, побуждая его к согласию со своей идеей. И убедив его в необходимости этого шага, сама отправляется на поиски подходящей жены.

Однако найти — это ещё только часть дела. Крепкая семья — а на другой вариант развития событий героиня не согласна — создаётся упорным трудом и сохраняется только при условии взаимного влечения, уважения, взаимопонимания, учёта личных интересов, доверия и привязанности. И в течение всего фильма, превозмогая собственную душевную и физическую боль, она прилагает все возможные усилия для того, чтобы после её смерти её дети, муж и его новая жена стали настоящей семьёй.

Она учит новую подругу всему, что необходимо в хозяйстве, продумывает всё до последних мелочей, оставляет завещание и отдаёт все необходимые распоряжения. И она же становится инициатором того, чтобы будущие супруги стали близки как супруги.

— Послушай, а тебе разве не больно думать о том, что я была с ним? — спрашивает героиню её преемница.

— Больно, — отвечает ей та, — Больно. Но когда я думала, что ты можешь уйти, мне было больнее.

Теперь она может спокойно умереть. Однако в своих приготовлениях к смерти ей не удаётся учесть одну деталь: тот факт, что она может выздороветь. Когда в семье одна женщина и один мужчина, это привычно. Что делать, когда в одной семье волей сложившихся обстоятельств на одного мужчину теперь приходится сразу две женщины?

— Иди к ней, Мартин, ты её муж. А я была просто запасная жена, на всякий случай. Я думала, что может быть, это надолго, навсегда. Но видишь, не получилось. Иди, — гонит несостоявшегося мужа его несостоявшаяся жена.

— Знаешь, по-моему, это неправильно. Она посылает меня к тебе, ты посылаешь меня к ней. Я напоминаю себе большой каучуковый мяч, который прыгает туда-сюда, туда-сюда, — растерянно замечает мужчина.

— У тебя есть уже и муж, и семья — мои. Ты не уедешь. Мы что-нибудь придумаем. Эта ферма — это твой дом. Твоё место здесь, — убеждает хозяйка дома гостью остаться.

И теперь им уже втроём приходится договариваться о том, каким образом сложатся взаимоотношения в их новом, необычном союзе. А что касается Бога, то он поймёт, — считает виновница всех событий.

Бог распоряжается по-Своему. Однако и Ему не удаётся противостоять силе любви и мужества женщины, которая считает счастье и благополучие близких ей людей ничуть не менее важными и значимыми, чем свои собственные. И спустя двадцать лет её муж, сжимая в объятиях свою вторую жену, произносит фразу, которую он не смог бы произнести без самоотверженности первой:

— Я очень счастливый человек.

Послесловие

В поисках женского счастья

1

Мы живём в сложное, самопротиворечивое время, которое современные философы определяют как эпоху постмодерна. Это странный период человеческой истории, время безвременья, когда все друг другу лгут, и никто ни во что не верит. Французский философ Жан Бодрийяр назвал нашу эпоху временем тотальной симуляции и симулякров — копий несуществующих оригиналов.

Предлагаемый сборник прозы Ларисы Баграмовой отражает характерные черты одной из важнейших составляющих нашего времени — превращение в симуляцию института семьи, а также, ещё шире, отношений между мужчиной и женщиной. Сделанный автором социально-психологический срез данного аспекта реальности, на наш взгляд, весьма точный и тем более актуален применительно к условиям постсоветской России, представляющей собой симуляцию мировоззрения и образа жизни Запада, с одной стороны, и симуляцию традиционных семейно-ролевых отношений, с другой.

Писательница обладает высокой филологической и философской культурой, чётко выстраивает сюжет и правильно обозначает болевые точки в структуре современности. Нам представляется, что книга этого автора заинтересует собой круг тех читателей, которые сталкиваются сегодня с теми же проблемами, что и персонажи её повестей и рассказов. Они так же, как и литературные герои, ищут их решение, и так же в большинстве случаев не могут его найти.

2

Сюжеты и художественное исполнение двух повестей первой части книги, проникнутые идеей всеобщей вселенской печали, могли бы задать минорную тональность восприятию всех последующих произведений.

Сборник открывает повесть «Автомобильный романс». Её героиня воспитывалась в неполной семье, которую покинул отец, прервав с прежними родными всякое общение. Стремясь подсознательно заполнить образовавшуюся душевную пустоту, молодая героиня во время занятий в автошколе влюбляется в своего инструктора — семидесятилетнего женатого мужчину, который замещает для неё отца и в то же время мужа, и отношения с которым невозможны в реальности: и в силу сорокалетней разницы в возрасте, и в силу занятости объекта.

Окончание «Автомобильного романса» символично и в социально-политическом аспекте: героиня вместе со стариком-возлюбленным едет на автомобиле в другую страну к своему давно забывшему про её существование отцу. Так же и наши современники в России, мечтая вернуть навеки потерянное прошлое, на деле устремляются в темноту весьма неопределённого будущего…

Вторая повесть «Листья. Апокалипсис» имеет фантастический сюжет, связанный с экологической катастрофой, постигшей человечество, но по сути это — тяжёлая борьба за выживание одинокой бессемейной и бездетной героини в нашем сошедшем с ума мире, где женщины вынуждены отказываться от своих женских ролей и играть мужские.

В последующих рассказах и миниатюрах тематические линии отсутствия в семье отца и мужчины существенно конкретизируются. Например, в рассказе «Через все круги ада» показана смерть парализованного деда героини, который долгие годы выполнял функции главы семьи и её отсутствующего отца. Утратив эту возможность, он пытается умереть, и героиня соглашается с его выбором. Аналогичным образом в миниатюре «Что погубило Содом» ответственность за гибель города возлагается на праотца Авраама, погубившего всё своим маловерием.

Тема отсутствующего мужчины продолжается в очерках «День рождения Лили», «Надо жить», «Приворот», «После работы» и др. При этом сам мужчина превращается в нечто иллюзорно-мифологическое, некий смутный объект желания, ассоциирующийся с идеальной любовью («Влечения любви»), конструируемый искусственно («Идеальный мужчина») и потому постепенно приобретающий ирреальные фантазийные формы, раз за разом рассыпающиеся при столкновении с суровой реальностью («Письмо, или Мы навсегда в ответе», «Я устала», «Вот и поговорили» и др.).

3

Особого внимания, на наш взгляд, заслуживает рассказ «Зачем Люся замуж выходила», посвящённый теме интимной жизни супругов. Первый муж героини был озабочен карьерой и налаживанием быта, полностью игнорируя выполнение пресловутого «супружеского долга». Второй, напротив, хотел её всегда и везде и в итоге так замучил её своими домогательствами, что она выставила его за дверь. Как всегда, крайности вызывают у нас стремление к поиску золотой середины, которую олицетворил собой её третий муж, осуществлявший интимные отношения чётко по графику — «в среду и субботу».

Однако и этот вариант не устроил Люсю. Ведь секс по расписанию — это не разумно, а бездушно! Нормальный секс происходит не по графику, а по велению души и тела, а они у живых организмов функционируют в спонтанных режимах. Вероятно, по мнению Люси, нужно, чтобы желание одновременно овладевало обоими, и это будет четвёртый вариант отношений, который её бы устроил? Да, чувства не могут появляться по расписанию. Однако вероятность того, что сложные биоритмы двух существ совпадут, на порядок ниже вероятности того, что они не совпадут во времени.

Здесь мы сталкиваемся с одной примечательной ошибкой, которую совершил великий Кант, формулируя свой категорический императив. Если бы перед людьми стоял выбор между добром и злом, то подавляющая часть людей выбирала бы добро, так что жили бы мы сейчас в светлом, практически идеальном мире. Однако в жестокой реальности человеку приходится выбирать между бо′льшим и меньшим злом, потому всё зыбко и неопределённо.

Что представляет собой классический (христианский) брак? Форму общественного договора: супруги берут на себя обязательство выполнять супружеский долг, т.е. удовлетворять желания друг друга. При этом приоритет имеет мужчина. Даже убеждённый противник христианства Фридрих Ницше писал по этому поводу: счастье мужчины — «я хочу»; счастье женщины — «он хочет». То есть в христианском браке мужчина и женщина не равны, желание мужа приоритетно, потому что роль его в сексе активна, и он не всегда может осуществить то, чего хочет, и, тем более, дать женщине то, чего хочет она.

Вернёмся в этой связи к Люсе. Первый муж не хотел её, когда она его хотела; второй — хотел её, когда она его не хотела, и, наконец, третий — вроде бы самый умный — хотел её, когда она его не хотела, и не хотел её, когда она его хотела, то есть, парадоксальным образом, оказался даже хуже двух предыдущих. Чего же хотелось бы Люсе в идеале? В чем её женское счастье и возможный «четвёртый путь»? Он очевиден: найти мужчину, который «включался бы в розетку» именно тогда, когда у Люси возникало бы желание, и выключался бы тогда, когда это желание пропадало. Назовём этот вариант «телевизор»: когда мне хочется, я его включаю, а когда не хочется — выключаю.

Но мужчина — не телевизор, он такой же субъект со своими желаниями и нежеланиями. Следовательно, идеальный для женщины вариант тоже не проходит. Что дальше? Вариант с приоритетным мужским «хочу», приводит нас либо ко второму, либо к третьему мужу Люси, то есть к той или иной модификации секса через «не хочу», из чувства долга (супружеского). Это тот же «телевизор», но с программой для мужчин.

Как же выйти из сложившейся ситуации? Существует и принципиально другой подход к браку, в котором приоритетным считается «не хочу». На наш взгляд, если приоритет «хочу» приводит к отношениям неравенства, т.е. к мужскому или женскому доминированию в отношениях, то равные отношения, приоритетные для социализма и феминизма, возникают только в случае приоритета «не хочу». Итак, мужчина/женщина «хочет», а партнёр — нет. Здесь также возможны несколько вариантов решения проблемы. Однако не все они подойдут для гармоничных семейных отношений.

В первом рассматриваемом нами случае желающий секса супруг отправляется удовлетворять своё желание на «запасной аэродром». Поскольку подобное будет повторяться раз за разом и с разными партнёрами, назовём данный вариант «мультисексом». Подобного рода отношения весьма далеки от идеальных. Во-первых, люди — не животные, чтобы удовлетворять свои желания вне дома только потому, что они не совпадают с желаниями партнёра. Опять же, в современных реалиях «мультисекс» может привести ко всякого рода неожиданностям, включая СПИД и др. Во-вторых, при такой организации жизни смысл брака становится вообще непонятным. Если партнёр не эксклюзивен, что тогда выделяет его из общей толпы интимных партнёров другого участника брачно-семейных отношений?

Вариант второй: получив отказ, неудовлетворённый супруг попросту подавляет своё желание. Поскольку «машина желания» весьма хрупка, постоянное их подавление приводит к тому, что означенная машина ломается, так что рано или поздно желания друг друга у пары пропадают вообще — и супруги, формально сохраняя брак, фактически продолжают жить как соседи. Конечно, «машина желания» может сломаться и по иным причинам, например, если желания супруга переключаются на другой объект, а также в том случае, если желания другого не поддерживаются и не культивируются. Всё это так, но лучший (безотказный) способ убить желание партнёра — постоянно ему отказывать. Такой вариант построения брака можно назвать «монастырь», что снова приводит нас к первому мужу Люси.

Возможно, всё, что остаётся сделать читателю — вслед за автором миниатюры про многострадальную Люсю поставить в её конце многоточие? Тема женского счастья/несчастья по-прежнему остаётся открытой? Ведь как верно заметил Лев Толстой в романе «Анна Каренина», «все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»… И сегодня, спустя 135 лет после написания этих строк, в жизни женщины принципиально ничего не изменилось?

4

Однако не всё так однозначно в этом вопросе, и для его прояснения снова вернёмся к произведениям сборника, каждую из литературных героинь которого будем рассматривать здесь как частное проявление какой-то одной из сторон характера условно одной и той же, «универсальной» героини.

По нашему мнению, семья есть единство противоположностей, борьба которых, согласно гегелевско-марксовой диалектике, является главным источником движения и развития. Эти противоположности не могут быть равными друг другу; равное порождает только мёртвое метафизическое тождество по типу: А≡А. Традиционная семья и традиционные отношения между мужчиной и женщиной всегда предполагали в связи с этим неравенство: господствующее положение одного (мужчины) и подчинённое — другого (женщины).

Автор и сама прекрасно понимает, что мужчина и женщина не равны, в том числе психологически («Я хочу, чтобы ты», «Красное/Чёрное»), вместе с тем победная поступь феминизма в ХХ-ХХI столетиях приводит к размыванию социальных ролей: женщины теряют женственность, а мужчины — мужественность («Тогда изменится всё»). Далее, если оставить ситуацию на самотёк, то уже в полном отрыве от существующих традиций, возможны только однополые браки с пресловутыми «родителем один» и «родителем два», странный мир генетически модифицированного человечества, который уже стоит у нас на пороге («История преступления XXI века», «Рука отрастала медленно»). То есть полный социальный крах, деградация и разрушение.

Но автор не хочет такого развития событий. Поэтому, например, цикл рассказов, в котором фигурируют описанные нами фантастические очерки, завершается шутливыми фанфиками («Шапочка», «Крокодил и Чебурашка»). Первый из них посвящён тому, как известная сказочная героиня, используя пусть и наивные, но вполне успешные в определённой среде психологические приёмы, отвлекает внимание Волка от бабушки и выводит угасающие отношения с ним на новый межличностный уровень. Второй описывает сверхфантастическую ситуацию критического осознания персонажем (Крокодилом) своей деструктивной животной природы и его попытки вместе с другом (Чебурашкой) сохранить, несмотря на это, доверительные позитивные отношения, которые увенчиваются вполне очевидным успехом.

На поиск выхода из сложившейся непростой ситуации направлены произведения и третьей части сборника. Короткие рассказы («Очерки про Лёлю и Марину») наполнены светлым юмором и самоиронией героинь, пытающихся как рационально осмыслить причины происходящего с ними («Это был я»), так и весьма наивно что-то изменить («Далеко идущие планы»), и даже организовать свою личную жизнь мистическими средствами, что в нашем сошедшем с ума мире совсем не редкость («Приворот»). Из тематики произведений не ясно, приводят ли усилия героинь этих произведений к каким-либо изменениям их в личностном плане, однако, похоже, что реальные результаты построения новых отношений возможны. Во всяком случае, цикл про Лёлю и Марину венчает рассказ «Свидание», описывающий личный триумф героини, которая всё-таки оправилась на долгожданную встречу с понравившимся ей мужчиной, подгоняемая в спину веником лучшей подруги…

Но к каким же отношениям она придёт в итоге? Произведения четвёртой части сборника Ларисы Баграмовой ориентированы на сознательное разрешение проблемы построения взаимодействий между мужчиной и женщиной. Автор приводит ряд терапевтических очерков, которые содержат в себе практические механизмы выхода из, казалось бы, безвыходных межличностных ситуаций. И мы видим на конкретных примерах, что их герои становятся успешными, когда находят баланс в своих отношениях. Например, в очерке «Выйти из круга» пары образуются только тогда, когда люди психологически подстраиваются друг к другу, начиная поначалу играть в общую для них ролевую игру, а затем и в реальности находя между собой общие черты и формы самовыражения. И основной компонент такого взаимодействия — ненасилие, то есть приоритет «не хочу» одного из участников над «хочу» другого.

Но, как мы уже указывали ранее, перманентное «не хочу» — лучший способ убить всякое «хочу» в партнере, что приводит нас к структуре, описанной выше как «монастырь».

5

Показательно, что ответ на вопрос о возможности женского счастья в современном мире умирающей семьи, автор находит в фильме «Запасная жена» (режиссёр Питер Уэрнер, драма, США, 1994), действие которого переносит нас в совершенно иную историческую и географическую реальность, поскольку речь идёт о семье американских фермеров далёкого 19-го столетия. Именно рецензия на этот фильм органично завершает тему отношений мужчины и женщины, которой, по большому счёту, посвящён сборник прозы Ларисы Баграмовой. Так что перед нами стоит сложная задача рецензирования рецензии, т.е. написания мини-рецензии второго порядка.

Авторский текст писательницы начинается, мягко говоря, жизнеутверждающе. «Собираясь умирать, имеет смысл беспокоиться только о жизни». Героиня фильма, мать четырёх детей, узнаёт от врача, что неизлечимо больна и жить ей осталось максимум пару месяцев. Она понимает, что муж не справится с детьми и с хозяйством в одиночку, и после её смерти жизнь её семьи пойдёт прахом. Такое случилось с семьёй Фёдора Михайловича Достоевского, отец которого отправил старших сыновей учиться, а младших отдал бездетным родственникам, сам же, одинокий и озлобленный на весь мир, удалился в своё бедное имение, где, скорее всего, был убит своими крестьянами. Именно его образ был выведен писателем в романе «Братья Карамазовы».

Но если у матери Достоевского не было времени что-то изменить, то героиня фильма находит единственный выход из создавшейся ситуации: ещё при жизни найти мужу «запасную жену», а детям — приёмную мать. Муж героини, будучи верующим человеком, испытал шок от подобного предложения. Действительно, чувства спонтанны, следовательно, всякая попытка их регуляции приводит только к фатальным неудачам, устойчивое повторение которых вгоняет субъекта в отчаяние. Можно хотеть или не хотеть, но нельзя хотеть хотеть, не хотеть хотеть, хотеть не хотеть или не хотеть не хотеть. Это противоестественно, особенно для мужчины, который играет в сексе активную роль.

Но можно посмотреть на проблему и с другой стороны. Все реакции организма, включая сексуальные, можно понять как условные рефлексы, подобные тем, которые возникают у животных в ходе дрессировки. Следовательно, условный «пульт от телевизора» может быть в руках у обоих партнёров. Конечно, не реалистично требовать: «а ну-ка давай удовлетвори меня»; для этого нужно быть привлекательным и своим видом, и поведением. По щелчку пальцев ни он, ни она ничего хотеть не будут, однако под влиянием соответствующих стимулов последнего вполне можно добиться даже в самых безнадёжных ситуациях.

Именно так и поступает героиня фильма. Ценой неимоверных усилий она находит для мужа одинокую вдову, которая вместе с матерью даже приезжает на смотрины. Однако муж отказывается от неё, потому что внешний вид женщины и её поведение не пробуждают в нём никаких чувств. Но и этот провал не останавливает героиню в поисках адекватной замены на роль супруги и матери. В результате на её пути попадается ещё красивая, хотя и уже стареющая проститутка, которая никогда раньше не жила на ферме и не имела детей, но искренне хотела вырваться из порочного круга своей профессии.

Когда героиня привозит её к мужу, тот соглашается рассматривать её в качестве «запасной жены», но узнав от своей супруги, что это «шлюха», снова встаёт на дыбы. Каждый мужчина в душе собственник и ревнивец, стремящийся к монопольному обладанию своей женщиной и не желающий делить её с другими. Поэтому даже если у мужчин во многих культурах, например, в исламе, был опыт полигамии, то у женщин подобного исторического опыта практически не было, а сексуальная связь женщины со многим мужчинам осуждалась всегда. Тем не менее, когда в кульминационном моменте фильма героиня ставит супруга перед выбором «вдова или шлюха?», тот однозначно выбирает «шлюху»: естественное чувственное влечение оказывается сильнее привитых семьёй и обществом моральных принципов.

В результате усилия героини увенчиваются успехом. Они становятся с «запасной женой» близкими подругами, вследствие чего на какое-то время складывается странный по привычным для нас меркам тройственный союз, но только так муж и дети героини сохраняют семью после её смерти. Таким образом, писательница в своей рецензии приходит к выводу, что если люди хотят достигнуть своей цели, они могут преодолеть любые трудности, в том числе связанные с такими, на первый взгляд, абсолютно неуправляемыми состояниями, как чувство и желание.

В фильме такой целью являются традиционные ценности: счастье детей и сохранение семьи, что, как выясняется, вовсе не исключает счастья в супружеских отношениях и не требует от мужчин и женщин каких-то глобальных жертв в смысле аскетического отказа от сексуальной жизни, либо её продолжения через «не хочу» с нелюбимым человеком.

Вопросы, однако, всё равно остаются. Почему способ достижения цели оказался столь нетрадиционным? И здесь не следует упускать из виду одну деталь, важную для понимания нетривиального решения героини во что бы то ни стало найти своему мужу запасную жену. Это — её стояние перед лицом смерти, когда мимолётное и событийное отступает на задний план, и человек обнажается перед Богом в свете своей сверхидеи, то есть того единственно подлинного и ценного, ради которого он только и живёт. Это не обязательно любовь к семье и к детям, как у героини фильма. Но обязательно любовь.

Филатов Тимур Валентинович,

доктор философских наук, профессор

Content

Проза
Лариса Баграмова

Повести

Автомобильный романс

Листья. Апокалипсис

Рассказы и миниатюры

Что погубило Содом

Через все круги ада

Бабушкины тарелки

Магда

День рождения Лили

Ночной разговор

Я устала

Надо жить

После работы

Крайние меры

Без доказательств

Об исключительности

Таракан

Пряничный домик

Письмо, или Мы навсегда в ответе

Исполнение желаний

Давай бояться вместе

Зачем Люся замуж выходила

Страница 287

История преступления XXI века

Рука отрастала медленно

Кошки и Тигры

Шапочка. Фанфик

Крокодил и Чебурашка. Фанфик

Очерки про Лёлю и Марину

Зеркало

Вот и поговорили

Знаю, что любит

Нарисовать счастье

Волшебная сила искусства

Далеко идущие планы

Это был я

За первого встречного

Тогда изменится всё

Идеальный мужчина

Вот задача

Что такое хабитуальность?

Мужчины тоже люди

Приворот

Ужас

Свидание

Психологические зарисовки

Влечения любви

О безумной нелюбви

Конечно же, он любил её

Молитва о любви

О женском теле. Афоризмы

Мы разные

Я хочу, чтобы ты

Выйти из круга

Быть мужчиной

Женское счастье

Красное/Чёрное

Запасная жена

Послесловие

В поисках женского счастья