Рок-поэтика

Смыслы и постулаты

Наташа Ройтберг

© Наташа Ройтберг, 2020

ISBN 978-5-0050-0213-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТ АВТОРА

Что такое «рок»? Каков критерий принадлежности того или иного произведения художественного творчества року? Почему предтечей русского рока называют Владимира Высоцкого, а не, например, Булата Окуджаву или Александра Галича?

Почему песни Андрея Макаревича, одного из наиболее известных и талантливых рокеров, принимаются многими исследователями и самими слушателями как подлинно роковые нехотя, с оговоркой? С другой стороны, по какой причине культовой фигурой отечественной рок-поэзии признан череповецкий бард Александр Башлачев, который, казалось бы, имеет к року весьма опосредованное отношение? Чем отличается рок от рок-н-ролла?

Иными словами, в чём заключается так называемая «роковость» — свойство, характеризующее определённый тип произведений художественной культуры (точнее, субкультуры)? Что составляет и создает ту легко уловимую ауру, настроение, идейно-смысловую тональность, которые позволяют однозначно маркировать то или иное произведение как рок-произведение, и идентифицировать того или иного исполнителя как рокера?

На эти и некоторые другие вопросы читатель сможет найти ответы в данной книге. Эти ответы, как я надеюсь, в некоторой степени помогут создать более четкое и полное представление о феномене рок-культуры в целом и русской рок-культуры и рок-поэзии в частности. Видимо, основные черты искомой нами величины — «роковости» — следует искать в специфике образа мышления и мироощущения рокеров.

Подобно тому, как существуют романтический тип мышления, постмодернистская, реалистическая модели мировосприятия, рок также представляет собой сложившуюся систему ценностей и координат во взаимоотношениях человека с окружающим миром, с другими людьми, с Абсолютным началом. Очевидно, что принадлежность року во многом обусловлена т.н. экзистенциально-трагедийным характером художественного сознания рок-поэтов. На мой взгляд, рок — это не только и не столько феномен контркультуры, но также и философии встречи, в широком понимании этого словосочетания — как попытки необходимости создать новое немонологичное мышление.

Чтобы понять, что такое рок-культура, надо не только принять во внимание причины и мотивы, «время, место и обстоятельства» — так сказать внешние параметры — возникновения данного феномена, но и учесть параметры внутренние: попытаться проникнуть в сущность самих произведений с пометкой «рок». Как «устроены» такие произведения? по каким законам жанра функционируют? что характерно для рок-жанра вообще? каковы взаимоотношения автор-герой-воспринимающий (реципиент) в практике реализации рок-произведения и развертывания т.н. рок-действа? Иными словами, что лежит в основе поэтики русского рока и каковы ее определяющие принципы?

Примечательно, что слово «рок» только в русскоязычном восприятии является синонимичным словам «доля», «участь», «судьба», «жребий», «фатум», то есть некая предрешённость и неизбежность. Этимология англо-американского инварианта «rock» не имеет такого семантического наполнения и подтекста.

«Rock» — это лишь название определённого музыкального стиля, образованное от глагола, обозначающего специфичные танцевально-кинетические действия, сопровождающие выступления рок-команд (to rock — «качать (ся)»). Именно в таком понимании это слово было заимствовано множеством других языков тех стран, где рок стал популярен.

На постсоветском пространстве, в русском языке, оно получило семантический «прирост», ставший смыслообразующим и задающим установку на восприятие («злой рок над русским роком» — довольно часто обыгрываемая исследователями отечественного рока тавтология). В этом контексте русский рок изначально трагедиен.

Интересно также, что рок не является чем-то радикально новым, а лишь повторяет в какой-то мере прежние культовые практики и обрядовость, и в контексте диалога культур зачастую идентифицируется посредством прибавления префиксов «нео-» или «пост-» к уже известным явлениям (например, как постфольклор, неосинкретизм). Почему и как это возможно?

Еще вопрос — какова причина того, что идологами рока выступили преимущественно философы, и наиболее близкой по своей сути к рок-мировосприятию, является т.н. «философия диалога»? На чем зиждется современная рок-культура? Об этом — книга.

***

Хотела бы выразить свою искреннюю признательность и безмерную благодарность моим учителям и духовным наставникам, без которых это исследование никогда бы не состоялось: проф. Александру Александровичу Кораблеву и проф. Михаилу Моисеевичу Гиршману, а также идейному инициатору написания этой книги — проф. Денису Соболеву. Очень благодарна тем, кто помог мне достичь в процессе написания работы искомой глубины, концептуальности и точности: проф. Элеоноре Георгиевне Шестаковой, проф. Виктору Ароновичу Малахову и проф. Юрию Викторовичу Доманскому.

Хотела бы также поблагодарить проф. Элину Михайловну Свенцицкую, проф. Алексея Олеговича Панича, д.ф. н. Астрахан Наталью Ивановну, проф. Юрия Борисовича Орлицкого, проф. Евгения Михайловича Васильева, к.ф. н. Инну Юрову — за в высочайшей степени внимательное чтение и конструктивную критику, плодотворные идеи и ценные рекомендации.

Весьма признательна друзьям-филологам и коллегам: Юрию Кононенко, Алику Городецкому, Алле Лисицкой, Марии Резник, Марку Голубенко, Ивану Ревякову, диакону Димитрию Трибушному, Янине Ртищевой, Ксении и Валерию Першиным за многочисленные советы, рекомендации, многочасовые дискуссии и моральную поддержку, столь важные для меня. Отдельные слова благодарности — моему супругу Даниилу Ройтбергу, за непрестанную опеку, вдохновение, терпение и понимание.

I. РУССКИЙ РОК КАК ФЕНОМЕН КОНТРКУЛЬТУРЫ

Развитие мировой культуры во второй половине XX века было ознаменовано возникновением массового молодежного контркультурного движения, которое нашло свое художественное воплощение, помимо прочего, в жанре «рок».

Рок-движение, составляющее одну из сил молодежного «всемирного восстания», в качестве предпосылок возникновения имело определенные общеизвестные факторы социально-политического и национально-исторического характера (изобретение и использование атомной бомбы, Вторая мировая война, агрессия США во Вьетнаме, расовая сегрегация, «сексуальная» и «культурная» революции, борьба за гражданские права, феминистская политика и эмансипация, научно-техническая революция и т.д.). Рок возник как протест против технократии и милитаризма, как попытка создания нового типа мировосприятия.

Исследования, посвященные рассмотрению рок-культуры, можно условно разделить на две группы: социально-психологические и исследования культурологически-философского плана.

В работах первой группы рок представлен как феномен, отражающий умонастроения и мировоззрение определенной части общества, в аспекте «молодежного культурного восстания» II половины XX века. Представители второй группы связывают явление рок-культуры с общими контркультурными тенденциями и рассматривают его как имеющее собственные установки и принципы мировосприятия.

Следует отметить среди авторов фундаментальных работ, посвященных року, американских теоретиков рок-культуры: Н. Брауна, Ч. Рейча и Т. Роззака. Наиболее концептуальные и содержательные отечественные исследования рок-поэзии представлены в тематических сборниках Тверского Государственного университета «Рок-поэзия: текст и контекст» (1998—2018 гг.).

Отечественные исследования, затрагивающие различные вопросы и пробемы поэтики русской рок-поэзии, это работы, посвященные вопросу самоопределения рок-поэзии, ее места в рок-культуре, литературе и художественном творчестве, а также ее литературного и социокультурного значения[1].

Для работ данной группы характерны прибегание к культурологическим, психологическим, этнографическим методам исследования, что, с точки зрения литературоведческого анализа, можно принять за недостаток.

Однако, учитывая специфику рок-поэзии и рок-текста как предмета изучения, наличие данных работ представляется не только оправданным, но и совершенно необходимым, поскольку последние «вводят в тему» и позволяют прояснить особенности вербальной составляющей на фоне общего контекста рок-произведения как произведения синтетического.

Большой корпус статей и монографий посвящен исследованию поэтики собственно рок-текстов и акцентирует внимание на следующих вопросах: рок-лингвистика, слово в русском роке, статус автора и лирического героя, проблема анализа стиха рок-произведений как особого типа текста, циклизация и пр. Важное место в этих работах занимает вопрос о преемственности и новаторстве рок-поэзии: ее взаимоотношении с другими этапами литературно-художественного сознания (в частности, исcледователи отмечают связь поэтики рок-произведений с мифологизмом, романтизмом и Серебряным веком), с представителями не только классики и современности, но и механизмы взаимодействия рок-поэтов раннего (1970-е гг.) и более позднего периода (1980-1990-е гг., 1990-2010-е гг.) развития рока (цитирование, автоцитирование, иронизация и т.д.), проблема переосмысления и интерпретации традиционных мотивов (смерти, игры, сна), христианских мотивов (откровения, антроподицеи, христологии, танатологии и пр.), образов и т.н. текстов («пушкинского», «петербургского», «провинциального», «московского»), исследователи отмечают также создание рок-поэтами собственного «текста», «железнодорожного»[2].

Данная монография, посвященная поэтике русского рока, сконцентрирована на роли слова в рок-поэзии и на «диалогизме» рока, реализующем себя в разных аспектах: взаимодействие автор-герой-реципиент, автор-Высший Собеседник, исполнитель-аудитория, диалог культур, разомкнутость и открытость рок-произведений другим жанрам и видам искусства. Изучение рок-поэзии как одной из составляющих современной поэзии и одного из важнейших проявлений молодежной маргинальной субкультуры второй половины XX века — достаточно актуальная проблема современного литературоведения[3].

Рок-культура представляет собой значительное образование, соотносимое по многим параметрам и оценкам с фольклором, поэтому изучение ее произведений может во многом объяснить генезис культурных инноваций, внутрикультурные процессы; русский рок имеет особое значение в общем контркультурном движении, анализ его произведений принципиально важен для осмысления нынешних характеристик отечественной культуры и литературы и прогнозирования их последующей динамики.

Подход к рок-поэзии как вербальной составляющей рок-действа при несомненном признании приоритета слова в роке открывает возможности рассмотрения и анализа тенденций современного жанрообразования, динамики литературной эволюции, разрешения проблемы переосмысления поэтического наследия и взаимодействия маргинальной культуры (контркультуры) с самой культурой. При ближайшем рассмотрении феномена русского рока возникает вопрос об особом статусе слова в произведениях данного жанра[4].

Можно сказать, что в плане отношения к слову рок «экзистенциален» и «онтологичен». В отличие от других видов искусства, рок прибегает к таким формам и средствам воздействия на реципиента, которые позволяют сделать максимально близким контакт исполнителя с аудиторией, а произведение переводят в событийный ракурс, в то же время сообщая ему характер чрезвычайно сильного экзистенциального напряжения и трагичности мироощущения.

В этом контексте поэзия рока смыкается, как мне кажется, с воззрениями и основными положениями философов диалогического направления, для которых слово, язык, речь являются не только средством и медиатором, но и свидетельством бытийного единства человека с другими людьми, с миром и с Богом. Говоря о диалогической природе рок-произведений, я подразумеваю под диалогом, прежде всего, коммуникативное взаимодействие онтологической глубины (диалог как бытие-общение) и экзистенциального характера (незавершенное, становящееся, здесь и сейчас происходящее интерактивное действие, ориентированное на прорыв наличного и данного). В контексте литературного процесса, в частности, парадигмы развития русского поэтического сознания, рок-поэзию можно соотнести в плане «диахронии» с такими направлениями как романтизм (аспекты двоемирия, интереса к фольклору и этнографии, свободы от классической условности, признания поэзии как самостоятельной сферы жизни) и символизм (аспекты аутомессианизма, главенства «реальнейшего над реальным»); в плане «синхронии» — с авторской песней (как жанром лирического песенного слова и синтетическим видом искусства) и метареализмом (как реализмом не физической данности, а сверхфизической природы вещей, метафорическим реализмом, переходящим от условного подобия вещей к их реальной взаимопричастности) — направлениями, означившими конец второго тысячелетия.

Русская рок-поэзия явилась одной из тех форм, в которой могла быть отражена действительность 70-90-х гг. В возникновении этого жанра отразилось изменение мировоззренческой установки, жанровая трансформация и общекультурное смещение акцентов[5]. Исследование сущности и поэтики рок-произведения позволяет приблизиться к осмыслению рок-поэзии как имманентного современному мировосприятию явления, соотносимого с традицией отечественного поэтического слова, а также делает возможным указать связи между феноменом рока и феноменом «философии встречи» ХХ века как результатом стремления создать новый, немонологичный тип мышления.

II. «НОВОЕ МЫШЛЕНИЕ»

Как представляется, в начале XX века возникает общая для сфер философии и культуры тенденция открыть измерение нового сознания и мировосприятия, направленное против спекулятивно-умозрительного и сугубо теоретического подхода к действительности. Данная тенденция нашла свое выражение как в определенных философских направлениях, так и в художественной области — в частности, в роке, как явлении маргинальной культуры, что подтверждается наличием общего для них проблемно-тематического поля.

Рок-культура — одно из наиболее ярких проявлений заявившей о себе в начале XX века потребности перехода к «новому мышлению»[6] на уровне периферийного, нонконформистского мировосприятия: «в XX веке идет формирование нового качества человечности, осмысление которого может происходить пока лишь в периферийной зоне, ибо существующие доминантные ориентации для этого не подходят, нужны новые. И маргинальная сфера <…> готовит этот результат, отражая напряженность и болезненность самого пути» [2, с. 61].

Так, благодаря маргинальным явлениям, культура имеет возможность заглянуть не только внутрь самой себя («Любое маргинальное явление — это форма обращения к себе, своего рода исповедь культуры, момент ее экзальтации, откровения»), но и увидеть Другого: (» [краевые процессы — Н.Р.] дифференцируют [культуру], провоцируют разрывы, заторы, тупики и преграды, словом, экстремальные ситуации, постоянно поддерживая ее напряжение и заставляя культуру видеть Другого внутри себя, стремиться узнать самое себя на каждом витке своего движения») [там же, с. 59]. В XX веке контркультурные и маргинальные тенденции нашли свое выражение в роке. Как представляется, подобные процессы довлеют феномену трансгрессии как «преодолению непреодолимого предела» (М. Бланшо), одним из главных условий которого является абсолютизация переходности, инспирированной приближением к запредельному, трансцендентному, выходящему за пределы наличного, данного.

Исследователи рока соотносят его с такими явлениями как архаический ритуал, древнегреческие дионисийские празднества, древнеримские сатурналии, средневековый карнавал, древнерусское скоморошество и юродство. В современной культуре феноменами аналогичными року по особенности воздействия на аудиторию, можно считать бразильский карнавал, международные футбольные матчи и т. д.

Одна из основных функций рок-действа — попытка восстановления целостного сознания современного человека: не находя в окружающей раздробленной действительности какого бы то ни было прочного устойчивого основания для цельного мировоззрения, в роке он обнаруживает, по крайней мере, обращение к «устойчивым культурным моделям — мифу, традиционной культуре» [3, с. 18]. Я придерживаюсь той точки зрения, что в контексте развития мировой культуры рок (по крайней мере, на начальных этапах своего развития) тяготеет к контркультуре как культуре низовой, народной, маргинальной, в противовес культуре официальной, т.е. общепринятым нормам, установкам и ценностям истеблишмента: «Кризис культуры противостояния имеет очень глубокие корни <…> во всех случаях на протяжении веков этот старый строй мыслей и чувств предполагал выход за пределы действительности <…>. Рок возник из сознания невыносимой отчужденности всех традиционных форм общественности, науки, религии, искусства от жизни, от повседневного существования обычного простого человека» [4, с. 50]. Рок выдвигает собственные аксиологические приоритеты, связанные в первую очередь с независимостью, освобождением от «одномерного мира» (Г. Маркузе). В этом смысле контркультурными явлениями можно признать и раннее христианство, и древнерусское юродство, и городскую «третью культуру» XIX века. Рок апеллирует к созданию некоего единства и общности, обуславливающих т.н. «диалогизм» рока, проявляющейся в разных аспектах: как фатическая функция, контакт между исполнителем/группой и аудиторией; как обращенность рока на другие виды искусства, другие тексты и жанры; как ориентация исполнителя и аудитории на «трансцендентного» слушателя, абсолютное Ты — Бога; как диалог культур и приобщение к контексту «большого времени» (М. М. Бахтин). Интересно в данном контексте наблюдение Н. К. Неждановой: «Русская философия диалогизма не в последнюю очередь стремится найти диалогическое общение, на основе которого возникает понимание, согласие — единственная реальность, которую можно противопоставить катастрофическим устремлениям и сущностям столетия. Лишь на «территории» первоединства, которое пронизано энергией диалогического общения, материализующейся в онтологической первичной сфере встречи-общения-языка, речи — может осуществиться всеединство: утраченное единство мира человека и общества, человека и человека (Я и Ты), человека с самим собой.

Поиск этой всеобщей кромки межобщения и энергии, которая сможет и должна оживить мир диалогом, энергетика идеи «слушания-понимания» создали мощную культуру конвергентного типа сознания, породившего тот тип художественного сознания, который можно определить как «диалогический»» [5, с. 12]. Как один из составляющих элементов контркультуры рок фундирован в наибольшей степени теоретико-философскими положениями Франкфуртской школы, «философии жизни», экзистенциализма, а также «философии диалога» с их критикой искусства, актуализацией антропологического вопроса и проблемы взаимоотношения я-ты (Ты). В качестве своих поэтических основ рок утверждает принцип жизнетворчества, ориентацию на христологию, отождествление слова (песни) и поступка, попытку реализации персонального поэтического мифа, ярко выраженную актуализацию диалогических отношений. В свете вышесказанного возможна экстраполяция и сопоставление основных положений и принципов диалогической философии (от диалогизма слова до признания онтологического статуса диалога как бытия-общения) с базовыми этико-эстетическими установками художественного мира рок-произведения. Главным стимулом «молодежного восстания» являлось стремление актуализировать вопрос о конкретном человеческом существовании, взаимодействии людей друг с другом и с окружающим миром. Примечательно, что подобным образом в гуманитарной сфере уже И. Кантом была обозначена проблема приоритета «антропологического вопроса».

В работах «посткантовских» мыслителей этот вопрос наряду с проблемами отстраненности от жизни конкретного человека, противопоставления жизни и разума, получил выражение в актуализации проблематики субъект-объектных и субъект-субъектных отношений, взаимосвязи сознания и реальности («жизненный мир» и интенциональность сознания у Э. Гуссерля, «переживание» и субъект-объектная нерасчлененность у В. Дильтея, «философия жизни» Ф. Ницше, «философская антропология» Л. Фейербаха). В конце XIX — начале XX в. по-новому возникает философская проблематизация «я» не как сознания вообще, а как реального конкретного сознания. Классический субъект Нового времени подвергается диалогистами «децентрации» по двум направлениям: по горизонтали, в «антропологической реальности», и по вертикали, в направлении к вечности Бога. Общее и социальное диалогизм понимает в конкретном различении «Я» и «Другого», следовательно, исходя из себя как из единственного, Я открывает Другого как единственного, как «Я». В контексте культуры конца XX века «бытие человеческих личностей в их отношении друг к другу» становится сущностной проблемой и единственный перспективный путь преодоления этой проблемы — «в целостном отношении одного человека к иному индивидууму как к «Другому», «в деятельном соучастии с мирами иных «я»» [6, с. 23—24]. О внутренней необходимости создания цельной диалогической парадигмы мышления имманентной общекультурному процессу развития общества свидетельствует тот факт, что практически в одно и то же время независимо друг от друга разные мыслители приходят к обоснованию диалога как центрального и смыслообразующего начала выстроенной каждым из них философской концепции. Так возникли «новое мышление» Ф. Розенцвейга, «пневматология» Ф. Эбнера, «диалогика» М. Бубера и несколько позднее — «диалогический принцип» М. Бахтина. С другой стороны, эти новые философские концепции, объединенные общей идеей установки на диалогичность, возникли на основе ранее высказанных сходных умонастроений и идей, которые, однако, не имели характера оформленности в целостную систему или учение. Так, например, диалогичность как одна из основных концепций творчества Бахтина не в последнюю очередь обусловлена про-диалогическими идеями повлиявших на него А. А. Мейера, М. М. Пришвина, А. А. Ухтомского. В начале XX века необходимость создания модели нового, необъективистского типа мировосприятия обусловила возникновение «философии диалога». После Первой и Второй мировых войн именно последняя наряду с экзистенциализмом и «философией жизни» становятся одними из наиболее популярных философских направлений. Так, они содержали концепции и построения, которые несознательно были восприняты идеологами контркультуры как теоретическая база контркультурного движения, в частности, рок-культуры.

На постсоветском пространстве последняя переняла на себя роль и функции не только культурной, но и социополитической жизни. В отличие от Запада и Америки, где «всплеск религиозности» («Движение Иисуса», увлечение дзен-буддизмом, мистикой, массовые паломничества на Восток и т.д.) был связан с интеграцией и адаптацией неформальной молодежи к истеблишменту, а «Иисус-революция» носила квази-религиозный характер (фигура Сына Божьего стала популярной для массового сознания аналогично фигурам Супермена и Микки Мауса), русский рок тяготел к открытой полемике с атеистическим мышлением по поводу религии и веры, являясь в этом плане более традиционным. Хотя, несомненно, русский рок тяготел к квази-религиозности и православной мистике больше, чем к догматическому православию: так, завсегдатаи рок-«тусовок» посещали «Академию» — находящуюся недалеко от Сайгона домовую церковь Ленинградских Духовных Академии и Семинарии зачастую «ради помпы».

Проявления т. н. «диалогизма» в роке связаны с кризисом общения и тем, что Г.-Г. Гадамер назвал «неспособностью к разговору» [см.:7]. Их можно свести к трем аспектам: эмпирический аспект интеракции рок-действа соотносится с потребностью преодоления разобщенности, отчуждения, объективистского отношения к другим и к миру; аспект эстетический касается проблематики искусства второй половины XX века — его полижанровости, гибридности, полистилистики, критики произведений искусства как «тени реальности» (Э. Левинас); этический аспект актуализирует вопрос о смерти Бога, об утрате абсолютного начала, первоединства, чувства ответственности и «не-алиби в бытии» (М. М. Бахтин). Поставангардистская и «анти-культурная» направленность, близкая контркультурным установкам, характерная для художественного творчества второй половины XX века в целом: для театра, кинематографии, литературы. В 1961г. Мартин Эсслин вводит термин «театр абсурда» для обозначения общей направленности театра своего времени на создание «анти-театра», «анти-драмы». В значительной степени возникновение «театра абсурда» было связано с общей социально-политической атмосферой, в частности, майскими событиями 1968 года в Париже (например, работа Э. Ионеско «Этот потрясающий бордель!»). Ориентированный вначале на актуализацию внимания к жизни отдельного конкретного человека (1960-е гг.), а позднее на выражение общего движения протеста («политизированный театр» 1970-х), новый стиль стремился к развенчанию классики (постановка Реже Планшона «Осмеяние и растерзание самой знаменитой из французских трагедий, „Сида“ Пьера Корнеля, сопровождающееся „жестокой“ казнью драматурга и бесплатной раздачей консервированной литературы» (1968 г.)) [см. подробнее:8]. Однако к концу века он постепенно интегрировался в историю искусства и литературы, став, по замечанию Эдварда Олби, «реалистическим театром нашего времени» [цит. по:9, с. 172]. В киноискусстве возникает новое направление, обозначенное как «экспериментальное», «авангардное», «независимое», «анти-традиционалистское» кино, «видео-арт» (такие фильмы как: «Американские граффити» (Дж. Лукас), «Беспечный ездок», «Бонни и Клайд», «Злые улицы» (М. Скорсезе), «Полуночный ковбой», «Приветствия», «Ресторан Алисы»). Его основные черты — «отказ от линейного повествования и логоцентризма», доминанта игрового и музыкального начал, «сильный мифологический и религиозный подтекст», «отказ от жанра в традиционном смысле» — связаны с типичной для художественного творчества ориентацией выражения симптомов наркотического опьянения (синестезия, дереализация, деперсонализация) [см.: 10]. Законодатели и классики этого направления: М. Антониони, А. Кайята, М. Карне, С. Кубрик, С. Пекинп, Ф. Ф. Феллини и др. После Второй мировой войны возникает целая плеяда «сердитых» писателей (Дж. Брейн, К. Оэ, Д. Осборн, Дж. Уэйн, Т. Хадйн, Б. Хопкинс, К. Эмис и др.), обращенных к проблеме «потерянного поколения» и в каком-то смысле продолжающих традиции Т. Вулфа, Э.-М. Ремарка, С. Фитцджеральда и Э. Хемингуэя. Широкий резонанс среди молодежи получают художественные произведения экзистенциалистской направленности (С. Бовуар, А. Камю, Ф. Кафка, Ж.-П. Сартр), «поэзия битников» (А. Гинзберг, Г. Корсо и др.). «Настольной книгой» каждого молодого европейца становятся «В дороге» Джека Керуака и «Двери восприятия» Олдоса Хаксли.

***

Рок-культура возникла, по преимуществу, как культура протеста. Особенность «бунтарства» в роке заключается в том, что это бунтарство имеет характер метафизический и потому выходит за рамки определенного социально-политического континуума в общеонтологическую сферу[7]. Здесь очевидна связь феномена рока с понятием трансгрессии как установки на преодоление табу, норм и правил. Применительно к диалогическому характеру рок-культуры я подразумеваю под трансгрессией переход от социально-исторического в сферу метафизики и трансценденции, где трансгрессивное преодоление табу, норм и правил имеет метафизический характер. Стремление рока к внесоциальному аспекту человеческого существования, к переходу из конкретно-исторических общественных форм в метафизическое измерение человеческой природы обусловило самобытный статус феномена рока в художественной культуре и особенность произведений, которые относят к этому жанру.

III. ЧТО ТАКОЕ «РОК»

Всемирное «молодежное восстание» явилось реакцией на засилье технократии и сциентизма в современном мире, на научно-рациональный тип сознания новоевропейского человека. Эта реакция была выражена, помимо прочего, на уровне художественного опыта[8]. Твердой формой для «отливки» последнего, как известно, выступает жанр. Процесс формирования, развития и исчезновения определенных жанров является отображением пульсации и движения самой действительности, индикатором общей картины соотношения между этой действительностью и аудиторией, ее осмысливающей. Жанр указывает на родство и «генетические» связи, высвечивает границы взаимодействия данного художественного явления с современными ему, намечает перспективу роста и дальнейшего развития искусства. Одной из форм проявления молодежного протеста на художественном уровне стал рок-жанр. Особая позиция по отношению к современному типу цивилизации выразилась в провозглашении «революции сознания», главная цель которой — «мистика нового сознания» (Т. Роззак), восходящая к архаике и мифологии, свободная от рационализма и теоретизма. В этом плане справедливо утверждение о том, что рок-жанр предлагает свою модель поведения, принцип существования, образа жизни. Это один из немногих жанров, для которого не метафорически, а буквально возможно слияние творчества и жизни. Именно в этом смысле, перефразируя хрестоматийно известное выражение М. М. Бахтина о карнавале, можно сказать: рок не созерцают — в нем живут. Рок-жанр стал одной из форм проявления молодёжного протеста на художественном уровне, предлагая свои принципы мировосприятия и модель поведения. Хотя року присущи свойства и признаки, общие для литературы и аудиовизуального искусства, неоспорима его вписанность в историю отечественной словесности. Расценивая явление русского рока как явление поэтической культуры, важно рассмотреть своеобразие содержательно-смысловой стороны произведений этого жанра, опираясь, например, на бахтинское понимание последнего как «определённого типа единства слова и внесловесной действительности». Нельзя не отметить, что рок-поэзия принадлежит к тем жанрам, которые инспирированы философией т. н. «рубежного сознания», в частности, представляется плодотворным сопоставление основных направлений русской поэзии, представляющих 80-90-е гг. XX в., к которым относится и рок-поэзия, с главными направлениями начала XX в., особенно с символизмом и авангардизмом. «Рубежность» наложила свой отпечаток на стилистику и поэтику произведений данного жанра. Перед современной теорией жанра стоят две основные проблемы: первая — соотношение между теоретическим и историческим пониманием жанра, вторая — прояснение «причины и следствия смены канонических жанров неканоническими» [15, с. 361]. В этом контексте определенное значение имеет исследование рок-жанра как принципиально незавершенного, гибридного, синтетического, «открытого» жанрового образования, которое исторически «зафиксировано», однако теоретически совершенно не изучено. Выявление жанровой природы рок-произведений может в какой-то мере прояснить тенденции современного жанрообразования. Достаточно много исследовательских работ посвящено проблеме особенностей русской рок-культуры, специфике рок-поэзии как малоизученного феномена современной литературы, своеобразию субъектной организации рок-произведений, их тематике, проблематике, идентификации рок-жанра и пр. Тем не менее, не вполне прояснена жанровая сущность произведений с пометкой «рок».

Специфика рок-жанра

Рассматривая рок-жанр, я буду придерживаться положения о том, что культура русского рока — это культура слова по преимуществу, а явление русского рока — явление поэтической культуры: «Это ставка на слово. Я убежден, что дорога нашего рока особая, самобытная во всем — это дорога литературы, поющейся в стиле рок. Ведь вообще в основе русского эстетического изъявления традиционно лежит слово. Поэтому и ленинградская школа нашего рока пропитана Хармсом, Олейниковым, Введенским, Зощенко <…> Рок наш самой судьбой ориентирован на слово, на истинную поэзию» [14, с. 146]. Добавлю также, что рокеры являются авторами не только песен, но и стихотворений, и обращаются к поэтическому наследию как зарубежных, так и отечественных поэтов, нередко делая их основой своих альбомов («Жилец вершин» группы «АукцЫон» на стихи Велимира Хлебникова (1995 г.), «Besonders» Л. Федорова и В. Волкова на стихи Александра Введенского (2005 г.), «Детский лепет» «Ночных снайперов» на стихи Э.-М. Рильке (1989—1995 гг.) и т.д.)

Если принять схематическое описание современной литературной ситуации и функционирования литературных текстов, представленное Ю. М. Лотманом [см.:16, с. 211], по которому вся литература условно может быть разделена на три «этажа» — «нижний» этаж — это фольклор, «средний» — «массовая письменная литература» и «верхний» — «вершинная письменная литература», — то рок следует относить, на мой взгляд, именно к среднему «этажу» — массовой литературе, которая представляет собой «фольклор письменности и письменность фольклора» и выполняет, таким образом, «роль резервуара, в котором обе группы текстов обмениваются культурными ценностями» [17, с. 25]. В ситуации «упадка жанрового мышления» (С. Зенкин), который наиболее ярко проявился в таких процессах, как: (1) «романизации» литературы (доминирующая позиция романа как сверхжанрового образования) и (2) формировании массовой словесности как области «нового жанрового сознания» [18, с. 33], рок причастен «массовой словесности», поскольку к последней относятся жанры «общие для литературы и аудиовизуального искусства» [там же].

Ряд исследователей (Д. М. Давыдов, А. С. Мутина, П. С. Шакулина и др.) склоняются к мысли, что следует изучать рок-тексты как явления «типологически» близкие фольклору, однако лишенные анонимности, т.е. как «авторский фольклор» [19, с. 17]: для рок-поэзии характерна частая цитация и стилизация фольклорных произведений; основными признаками рок-произведений, подобно произведениям устного народного творчества, являются словесно-музыкально-танцевальный синкретизм, установка на исполнение и важность фатической функции (контакт с аудиторией). В этом плане можно говорить о роке как явлении неосинкретизма и постфольклора (подробнее см. об этом в главе «Рок-поэзия: вчера, сегодня, завтра») — попытке современного искусства вернуться к той цельности, характер которой носило первобытное творчество. Эту мысль подтверждает тот факт, что в рок-жанре эксплицирована, «обнажена» и актуализирована присущая лирике дистинкция вербального и мелодического («музыкального») начал. Кардинальное отличие рок-поэзии от других лирических жанров заключается в его «триединстве» (текст + музыка + исполнение) и синтетической природе. Данная особенность обуславливает специфику бытования и способов реализации рок-произведений. По этой же причине методика изучения и анализа рок-произведений требует приемов, отличных от сугубо литературоведческих. Можно сказать, что рок-жанр как жанр массовый, маргинальный, «живой» сопоставим с романом. М. М. Бахтин, как известно, выделял две ветви культуры: «линию серьезных жанров» и «серьезно-смеховую», пронизанную карнавальным мироощущением, снимающим риторическую серьезность, рассудочность и догматизм. Поэтому даже в наше время «те жанры, которые имеют хотя бы самую отдаленную связь с традицией серьезно-смехового, сохраняют в себе карнавальную закваску, резко выделяющую их из сферы других жанров» [20, с. 123].

В свете вышесказанного рок-жанр схож с романом: оба они порождены социальным и диалогизированным, осознанным разноречием низких жанров, для которых не существует единого языкового центра; у них особый статус в литературе (ср. с рассуждениями Бахтина о романе: роман ведет «неофициальное существование за порогом большой литературы»; «роман, в сущности, не жанр; он должен имитировать (разыгрывать) какие-либо внехудожественные жанры: бытовой рассказ, письма, дневники и т.п.» [21, с. 336]) и сходные поэтические признаки и свойства (полижанровость, принципиальная незавершенность, пародирование и обыгрывание традиций и норм, а также других жанров и стилей). В роке необычайно актуализирована память о других жанрах (баллада, былина, молитва, молитвенный стих, народная песня, плач, причитание, романс, частушка и пр.). Жанровую специфику рок-поэзии составляет гипернасыщенность «памятью» о других текстах, полистилистика и синтетичность.

Наследуя традицию, рок ее переосмысливает, предлагая «спектр адаптированных к рок-мировосприятию идеологий-воззрений, неких аналогов уже существующих эстетических систем», при этом превращаясь в некую «художественную надсистему, сверхъединство, конгломерат диалогически взаимодействующих субъязыков и субкультур, в совокупности описывающих отношения мира и человека во всей их сложности» [22, с. 170]. С другой стороны, рок «эпичен» в смысле рефлексии по поводу масштабных событий национальной жизни и обращения к объективному взгляду на них. Такие явления художественной культуры и литературы как рок-опера («Волосы», «Иисус Христос — Суперзвезда», «Орфей и Эвридика», «Юнона и Авось» и др.), опыты «рок-прозы» и «рок-драматургии» (посвященные памяти Я. Дягилевой рассказы, повести и пьесы; «сказка-картинка» Я. Дягилевой, эпистолярии А. Башлачева, прозаические опыты Б. Гребенщикова, В. Кайзера и др.), «рок-театр» («Звуки Му») указывают на литературную и музыкальную полижанровость рока. Рок-произведения представляют собой художественное осмысление «заброшенности» человека в мир, описание ужаса и страха, обусловленных «оголением» существования, и в этом плане они близки жанру трагедии, изображающему действительность «наиболее заострённо, как сгусток внутренних противоречий», вскрывая «глубочайшие конфликты реальности в предельно напряжённой и насыщенной форме» [23] (ср.: «рок — „живой“ жанр, ориентированный на максимально острое перевыражение наиболее актуальных для представителей своей аудитории реалий с их критической оценкой на основе системы ценностей данной аудитории» [24]). Рок «экзистенциален»: он «обязывает жить в жанре <…> нас выбирает и с нас спрашивает» [14, с. 111]. Посмотрим, что происходит с фольклорным или поэтическим произведением, которое, будучи вырванным из своей «аутентичной» среды, помещается либо частично (как цитата, эпиграф), либо полностью в контекстуальное поле рок-культуры.

Возьмем для примера произведения Я. Дягилевой, в которых часто встречаются обращения к детскому фольклору и произведениям устного народного творчества. Последние, попадая в рок-контекст, становятся индикаторами абсурдности и жестокости окружающего мира.

Игровая присказка «Выше ноги от земли» трансформируется в констатацию неизбежной конечности и смертности человека («Кто успел — тому помирать, / Кто остался, тот и дурачок») [25], шуточное «Дом горит — козёл не видит» и задорное «Гори, гори ясно» — в изображение картины вселенского безумия и апокалипсиса («Солнышко смеётся громким красным смехом»). Претерпевая авторскую «правку», пословицы и поговорки превращаются из мудрых афоризмов в апофеоз цинизма и озлобленности, при этом теряя свою первоначальную семантическую наполненность: «Без труда не выбьешь зубы», «Зима да лето — одного цвета». Среди литературных аллюзий можно отметить обращение Дягилевой к трагически-экзистенциальным мотивам творчества зарубежных и отечественных писателей как свидетельство того, что трагедия человеческой личности «лишь косвенно связана с недостатками общественной системы, корни её лежат в самой сути человека», «жить вообще страшно» [26].

В произведениях других рок-поэтов наблюдаем схожую тенденцию к переосмыслению литературно-поэтического наследия: лермонтовская строка из «Паруса» в контексте изображения неминуемой авиакатастрофы в тексте З. Рамазановой («Белеет парус одинокий <…> Мы с тобой — ещё секунда — и взорвёмся» [27]); блоковские, лермонтовские, пушкинские реминисценции у А. Башлачева как гротескное изображение нелепости жизни («И каждый вечер в ресторанах / Мы все встречаемся и пьём. / И ищем истину в стаканах, / И этой истиной блюем»; «Погиб поэт — невольник чести, /Сварился в собственном соку»; « Не мореплаватель, не плотник, / Не академик, не герой, — / Иван Кузьмич — ответственный работник, / Он заслужил почётный геморрой» [28]); некрасовские, толстовские, пушкинские аллюзии, например, у Е. Летова («Сеяли доброе, разумное, вечное / Всё посеяли, всё назвали / Кушать подано — честь по чести / На первое были плоды просвещения / А на второе — кровавые мальчики») [29]; грибоедовская цитата, указывающая на предельную безысходность и безверие («И лампа негорит, / И врут календари <…> И чёрный кабинет, / И ждёт в стволе патрон») [30] и буквальное толкование чеховского высказывания о ружье, которое непременно должно выстрелить, у А. Васильева («Любой имеющий в доме ружьё приравнивается к Курту Кобейну, / Любой умеющий читать между строк обречён иметь в доме ружьё»).

Сходным образом переосмысливаются и произведения фольклора: «В трёх сосенках / Блуждая, насмерть / Замёрзли оба / Раба божьих — это я и ты»; «Нищий платит дважды», «Всему своё бремя»; «Кашу слезами не испортишь нет» (Е. Летов), «Сегодня любая лягушка становится раком / И сунув два пальца в рот, свистит на Лысой горе» (А. Башлачёв). Отметим также, что, в отличие от «обычного» лирического автора, автор рок-произведений совмещает в одном лице поэта, музыканта, лицедея, а это позволяет говорить о лирико-драматической природе рок-творчества. Рок-автор в этом смысле подобен архаичекому поэту-лирику, который «единичен» и «множествен» одновременно, по меньшей мере «двойственен»: это и сам поющий, и бог-дух: «Пение в своём генезисе — одна из сакральных форм речеведения: оно построено на «инверсии», перемене голоса. Перед нами своего рода «несобственная прямая речь», разыгрывающая голос не только поющего, но и «другого» — первоначального божества-духа, к которому обращена речь <…> пение по своей природе является «персонологическим двуголосием» [31, с. 95]. Рок-герой тяготится ощущением и переживанием экзистенциального ужаса от осознания абсурдности существующего мироустройства («Чёрное солнце» Д. Арбениной, «Мама, мы все сошли с ума» В. Цоя, «Палата №6» А. Башлачева и др.), состояния напряженного ожидания неотвратимой беды, катастрофы («Ты нарисуешь круги на стенах, / Закроешь сына от взрыва телом» (А. Васильев)). Возможные варианты освобожднеия от «тошноты», «нудительности» бытия — сон, смерть, сумасшествие («Только сон вселенский нас утешит» (Я. Дягилева), «Когда я усну мудро и далеко <…> / Не надо меня шевелить» (Е. Летов), «Убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего, / У этой сказки нет конца» (Г. Самойлов [32, с. 57]), «И сойти с ума не сложней, чем порвать струну» (А. Башлачев) и т.д.). Любопытно, что смерть в рок-произведениях нередко представлена как явление циклического характера: «Я разбегусь и — с окна. / Я помню, как это делать» (З. Рамазанова), «Скоро он снова шагнёт из окна, и всё будетончено» (А. Васильев). Рок-герою, признавшему могущество фатума, остаётся лишь риторически вопрошать «Как же сделать, чтоб всем было хорошо?» (Я. Дягилева).

***

Рок-жанр генетически и типологически наиболее близок русской народной и бардовской (или авторской) песне, системе жанров «блатного фольклора» и бытовому романсу. По некоторым параметрам его можно соотнести с романом. В рамках литературного процесса данный жанр стал одним из показательных примеров действия канонизации младших жанров. Несомненна «вписанность» рок-жанра в культурологический контекст второй половины XX века и его значимость в общем литературно-эволюционном процессе, особенно в свете «полидиалогичности» и принципиальной «открытости» рок-произведений. Очевидно, что жанровая специфика рока заключается в его синтетизме, т.н. «триединстве». Рок-поэзия — особый лирический жанр, жанр песенного слова, что требует определенного методологического подхода, учитывающего деформацию слова в песне, — это «жанр особого рода, определяемый характером отношений музыки и слова» [33, с. 15], «песенная лирика».

Триединство: слово, музыка, танец

Рок-произведение можно определить как семиотическую систему со своими особыми знаками, средствами передачи сообщения, состоящего из этих знаков, определенными законами и правилами, в соответствии с которыми это сообщение передается и реализуется в т.н. «рок-действе». Произведения, относящиеся к жанру рок-культуры, представляют собой целостный «текст» с единым планом содержания, где в качестве «знака» предстают единицы разноплановых «субтекстов» — вербального, музыкального и исполнительского, — которые «работают» на создание этого единого плана содержания. «Поэтическое поле корреляций» этих трех слоев рок-композиции основано, по С. В. Свиридову, на ритме, звуке и композиции; «поле семиотической корреляции — весь текст» [там же, с. 25]. Степень устойчивости референции знаков того или иного слоя, правила и условия раскодирования связаны с особенностями взаимодействия отправителя и получателя сообщения. Анализ рок-произведений должен осуществляться методами, которые учитывают полистилистику рока и его многокомпонентность. Если рассматривается сугубо вербальный аспект рок-произведения, мы имеем дело с т.н. «редукционистским» методом, если вербальный аспект в сочетании со всеми остальными — «общий» подход [34, с. 104]. Я буду придерживаться второго подхода, отдавая предпочтение рассмотрению вербального субтекста как наиболее референтно устойчивого. Текст, музыка и исполнение — это наиболее характерные составляющие рок-композиции. Одна из главнейших проблем изучения поэтики рок-произведения — необходимость принимать в качестве объекта исследования не только вербальный текст как одну из составляющих рок-композиции, но и другие составляющие: исполнительское и музыкальное начала.

В посттрадиционалистскую эпоху самые большие трудности были связаны с «жанрами, именуемыми сейчас лирическими, т.е. с многочисленными исторически изменяющимися жанрами, которые были частично связаны с музыкой, частично — с декламацией (что затрудняло объединение их в одно понятие)» [35, с. 169]. В «триединстве» рока отражена его ориентированность на естественность и простоту: так, по Г. Э. Лессингу, сочетание поэзии, музыки и хореографии является «наиболее совершенным сочетанием произвольных и естественных знаков во временной последовательности, дающим наиболее близкое подражание природе» [цит. по: 36, с. 92].

В роке данная особенность находит наиболее яркое выражение: например, танец, исполняемый на сцене лидером рок-группы, придает песне совершенно иной колорит и, так сказать, «переводит» ее в иное художественное измерение, заряжая энергетическим импульсом аудиторию и самого исполнителя.

Вербальный субтекст

Рок-текст как текст, связанный с пропеванием, по мнению М. А. Солодовой, соотносится с «правополушарным, нерасчлененно-образным мышлением» — «ритм, мелодия расчленяют, трансформируют и иным образом группируют в особые синтагмы „естественный“ текст» [37, с. 10]. Отсюда такие черты как деформирование поверхностного синтаксиса, нарушение или отсутствие логических и грамматических связей; незавершенность, отсутствие целостности высказываний, «сверхподчеркнутая актуализация замысла высказывания» — иными словами, «формальная асистемность» рок-текста порождает новую «сюрреальность» [там же, с. 30]. Про-синкретическая ориентация рока проявляется в «магической ментальности» и «оборотнической логике» (А. Ф. Лосев): стремление основываться на ассоциативных связях и умозаключениях по аналогии, «признавать мистифицированную действительность более реальной, чем эмпирический мир», и руководствоваться «коннотативно-когерентным мышлением» является приоритетными установками рок-восприятия [там же, с. 53]. Я не вполне согласна с данной концепцией. Во-первых, неправомерно соотносить рок-текст только с «нерасчленимым образным мышлением», — при восприятии рок-произведения не менее важно и мышление логическое, которое не позволяет однозначно отождествлять рок-действо с мистериями или ритуальными празднествами. Во-вторых, как я полагаю, для рок-мироощущения эмпирический мир является не менее значимым, чем «мистифицированная действительность». Тем не менее, нельзя не признать, что обращенность к мифологии, архаическому синкретизму и фольклору, гротеску и фантасмагории отражают обратную сторону попытки разрешить существующие в наличной повседневности проблемы и противоречия, выраженные в «бытописательной», «биографической» манере. Магическое выступает средством указать на возможность перехода от эмпирики и наличного вовне его — в зону вверения себя некоему Абсолюту, будь то Бог или Благо, или Вечность, т.е. ориентирует на трансгрессию. Последняя реализуется и в требовании к языку преодолеть самое себя. Русский рок первоначально не имел собственных текстов — только калькированные с английского, т.е. тексты «чужого языка», которые для многих представали как «бессмысленные слова». Кроме того, морфологические особенности русского слова совершенно не соответствовали ритмике и музыкальной фразе рока: «К русским стихам западный рок с его западными музыкальными ходами не очень подходит. Обычно в западном рок-варианте русское стихотворение, будучи завалено электричеством, выглядит рыбой, выброшенной на берег, — оно задыхается. Для русского стиха электрическое звучание — проблема. Русская фраза протяжна, русские слова длительны в отличие от английских, которые при спряжении, при склонении становятся односложными, и ими легко манипулировать внутри нервического графика музыкальной рок-фразы. На каждый малейший извив рок-фразы английское односложное слово, которое несет в себе понятие целого слова <…> реагирует мгновенно. Русские же слова, по статистике, в основном двух-трехсложные, это „славянские шкафы“. Следовательно, нужно либо рубить шкаф <…> либо надо менять мелодическую основу <…> поиск синтеза русского стиха с рок-музыкальной формой — дело тонкое» [14, с. 76].

Таким образом, правомерно говорить о том, что в русскоязычном роке, в отличие от англоязычного, вербальный субтекст в целом испытал более сильную деформацию. Нельзя проецировать методы анализа обычной поэзии на рок-тексты, не учитывая инверсии статуса слова в песне, которая обусловлена изначальной ориентированностью текста на про-певание. Статус слова в песне вообще аналогичен статусу «поэтических элементов» в стихотворении (метр, ритм и т.д.): «Текст песни в целом должен рассматриваться как чисто поэтическое, добавленное/дополненное образование.

В отличие от обыденной поэзии, в рок-поэзии языковое сообщение перестает быть основой, на которую накладываются поэтические структуры. Вместо этого слово в роке само зависит от музыкальной структуры. Можно сказать, что текст песни функционирует как метафора даже в том случае, если он не содержит ни одного тропа, и звучит как рифма даже тогда, когда не имеет никаких созвучий» [38, с. 6]. Данное положение может быть подтверждено характерным для европейской эстетики представлением о враждебности музыки слову[9]. В любом случае перед нами — «особый тип текста, жестко коррелирующего с музыкой» [40, с. 123]. Деформация слова под влиянием музыкального и исполнительского субтекстов проявляется в «реализации рефренно-припевной структуры, в увеличении-уменьшении длины вербального ряда, в мелодической переакцентуации слов и выражений», которая вызвана «несовпадением музыкальной, исполнительской и стиховой акцентуации» [41, с. 93]. В современном роке нередки случаи нарочитой неверной расстановки ударения в словах, инверсий, «переносов» с целью сохранить единство ритмико-интонационного характера, «подогнать» стиховой текст под музыку. Сюда же следует отнести видоизменение текста, обусловленное его принадлежностью единому синтетическому целому наряду с другими (невербальными) составляющими: «припев, столь значимый в песне, выполняющий ту же роль задержки внимания, что и рифма, выглядит ненужным довеском к самому себе, напечатанному несколько выше. Разрушенный синтаксис, совершено не мешающий песне, кажется вопиюще непрофессиональным с поэтической точки зрения» [42, с. 32]. В частности, это находит выражение в напечатанном «голом» тексте рок-произведения, оторванном от музыки и исполнения. У рок-текста своя орфография и пунктуация: отсутствуют знаки препинания и заглавные буквы. Письменная фиксация текстов рок-произведений связана со стремлением представлять не только аудиальную (устную) форму культуры, но и письменную[10]. Для рок-поэзии характерна тенденция «преодоления», трансгрессии языка двумя способами: либо посредством сознательного «нагнетания» и максимальной концентрации семантического, синтаксического, фонетического, фонического уровней, «выжимания всех соков» из языка, что перекликается с поэтическими опытами символистов (многие тексты А. Н. Башлачева, Б. Б. Гребенщикова, Ю. Ю. Шевчука и др.): «Но не слепишь крест, если клином клин. / Если месть — как место на звон мечом, / Если все вершины на свой аршин. / Если в том, что есть, видишь — что почем. / Но серпы в ребре, да серебро в ведре / Я узрел не зря. Я — боль яблока» (А. Башлачев); либо путем нарочито примитивного, упрощенного или заведомо лишенного смысла употребления слов, звуков, своего рода «языковое сумасшествие», что созвучно поэтическим исканиям авангардистов и футуристов начала XX века, а, с другой стороны, соотносимо с импровизационным характером «песен-игр», в которых текст выполнял служебную роль, а приоритет принадлежал ритмико-мелодическому началу (например, тексты А. Хвостенко, Д. Гуницкого, П. Мамонова и др.): «Грустит сапог под желтым небом, / Но впереди его печаль. / Зеленых конвергенций жаль, / Как жаль червей, помытых хлебом. / С морского дна кричит охотник / О безвозвратности воды. / Камней унылые гряды / Давно срубил жестокий плотник» (Д. Гуницкий, гр. «Аквариум») или: «Стою в будке, весь мокрый. Слишком жарко. / Стою мокрый, весь в будке, слишком жарко. / Жарко я, весь в будке. Стою мокрый. / Крым, ырм, кырм. Ырм, кырм. / Денег, вышли мне денег!» (П. Мамонов, гр. «Звуки Му»). Рок-поэзия — это направление, возникшее в ту эпоху, когда, если говорить языком Бахтина, нет «сколько-нибудь авторитетной и отстоявшейся среды преломления для слова», поэтому в ней будет господствовать «разнонаправленное двуголосое слово», т.е. «пародийное слово во всех его разновидностях или особый тип полуусловного, полуиронического слова» [20, с. 347]. В какой-то степени рок-поэзия является преемницей «громкой», «эстрадной» поэзии 60-х гг., собиравшей десятки тысяч молодых людей на стадионах. Эту связь подтверждает практика публичной декламации стихотворений на рок-концертах («Суббота», «Уровни», «Когда един» Ю. Шевчука; «Как жить» Я. Дягилевой; «Я слушаю Тома Йорка» Д. Арбениной и др.; поэтические «отступления», исполняющие роль «прелюдий» к песням, — например, в песнях «Я остановил время», «Родина», «Ты не один» Ю. Ю. Шевчука; «Чую гибель» К. Кинчева; «Придет вода» Я. Дягилевой и др.). Иногда стихотворения наряду с песнями представляют одну из композиций альбома («Молитва» А. Васильева, «Как жить» Я. Дягилевой).

Более того, нередко рок-поэты составляют свои альбомы целиком либо преимущественно из стихотворений, создавая таким образом аналог лирического цикла[11] (например, стихотворный цикл К. Арбенина в альбоме «Конец цитаты» (группа «Зимовье зверей»); чередование сонетов с песенными композициями в альбоме С. Калугина «Negredo» (1994), «литературный» альбом П. Мамонова «Шоколадный Пушкин» (2002)).

Показательна в этом плане композиция некоторых рок-опер: «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» (Аракс; 1978) и «Юнона и Авось» (либретто А. Вознесенского, музыка А. Рыбникова; 1980) — как чередование стихотворных (для последнего — и прозаических) текстов разных жанров. Таким образом, рок-опера представляет собой специфическое жанровое образование. Так, в опере «Юнона и Авось» использованы следующие жанры: эпистолярный (переписка Авося с государем: «Государь избирает Вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий, по исполнению дипломатического поручения вверяются Вам образование и участь русских жителей Америки…», «Любезный государь, граф Алексей Николаевич, сообщаю о прибытии к берегам Калифорнии. Слава Богу, все позади. Гарнизон крепости встретил нас без приязни, и тут являюсь я, камергер Рязанов, чрезвычайный посол государев…»); прошение («Милостивый государь мой, граф Алексей Николаевич Румянцев, уповая на всемилостивейшее покровительство, вознамереваюсь просить Вас о поддержке моего дерзновенного прожекта»); молитва («Господи, воззвах к Тебе, услышь мя, Господи», «О, пресвятая Дева, услыши мою теплую молитву и принеси ее пред возлюбленного Сына Твоего Господа нашего Иисуса Христа»); молитвенное стихотворение («Создатель! Создатель! Создатель! Создатель! // Стучу по груди пустотелой, как дятел»; «Когда ж взойдет, Господь, что ты посеял? // Нам не постигнуть истину Твою»);есть вкрапления дискурса обрядового богослужения («Помолвлены раб Божий Николай с Кончитой Божией рабою», «Упокой, Господи, душу рабы Твоей Кончиты и раба Николая. Аминь»), испанской речи, светского диалога («Ваше сиятельство, вот письмо губернатора <…> да, вот странность: письмо пахнет духами, в него вложен цветок незабудки…»; «Ваша светлость, он говорит — Вы погубили невесту его. — Переведите ему, что он сволочь и пусть собирается ко всем чертям»).

Любопытно, что диалогические отношения на текстуальном уровне в опере эксплицированы как не имеющие определенного адресата («Господи, услышь меня <…> Услышь меня, Родина <…> Кто-нибудь, услышь меня») и не зависящие от степени владения языком («Она плачет? — Нет, что Вы! Она говорит… — Не надо переводить, я понял…»).

Как представляется, на приоритет вербального компонента указывает и тенденция рокеров исполнять свои произведения в стиле рэп — достаточно быстрое ритмичное проговаривание текста на фоне однообразной не отвлекающей внимания слушателя музыки («Тоталитарный рэп» (гр. «Алиса»), «Кончится лето» (гр. «Кино»), «Бумерангом» (гр. «Ночные снайперы») и др.).

Рок-поэты пытаются таким образом сделать вербальный план более независимым. Однако «декламация стихотворений в роке — минус-прием» [42, с. 32]: отсутствие музыки обычно воспринимается как значащее отсутствие.

Интересно, что многим рокерам присущи такие манера стиль исполнения песен, которые можно определить как «непрофессиональное пение»: здесь имеют место проговаривание, крик, рассказывание, но редко — искусство преподнесения песни в классическом, традиционном понимании этого слова.

Это, на мой взгляд, отражено в манере исполнения рокеров: медитативно-декламационный стиль Б. Гребенщикова; речитативно-разговорный характер исполнения некоторых песен В. Цоем, М. Науменко, В. Бутусовым и др. Данная особенность является одной из причин, позволяющих говорить о русском роке как новом этапе развития именно и по преимуществу словесности, а не музыки. Вышеуказанные особенности статуса слова в рок-произведениях во многом обусловлены происхождением рока. Генетически русский рок восходит к русской песенной лирике, основными поэтическими чертами которой являются нерегулированность мелодических рядов и речитативный характер исполнения, а также к афро-американскому спиричуэлз, английской нон-сенс поэзии [см. подробнее: 40]. В каком-то смысле, рок-поэзии присуще стремление преодолеть художественный статус слова — в этом может быть скрыто объяснение обращения к вспомогательным средствам (музыке и театральности). Характерно, что используемые в роке произведения авторов других эпох, жанров и направлений неизбежно трансформируются.

Даже если текст и музыка заимствованного произведения не претерпевают никаких изменений, в роковом исполнении оно приобретает совершенно иной статус, характер напряженно-драматического «откровения». В этом плане показательно соотношение между словом и молчанием в роке как экстраполяция общей художественной направленности и сущности последнего, в частности таких его характеристик, как «экзистенциальность» и исповедальность.

Проблема соотношения слова и молчания напрямую связана с вопросами о сущности слова, о его онтологическом, религиозном и диалогическом аспектах. Тема молчания была ярко заявлена в произведениях немецких мистиков и романтиков, писателей XX века, получила выражение в т.н. «языковом кризисе» (Вена, начало XX в.) (И. Бахман, Г. Бенн, Э. Буркарт) [47, с. 580], будучи рассмотрена в двух аспектах: с одной стороны, молчание способно расширять выразительные способности языка, с другой — абсолютное молчание, немота есть знак отсутствия, «смерти» слова, языка.

Проблема молчания, помимо прочего, получила развитие в работах диалогически ориентированных мыслителей. По Левинасу, отсутствие слова воспринимается, как правило, в качестве свидетельства разлада, кризиса, поскольку «присутствие мира в сознании заключается в ожидании слова» [48, с. 121].

Но молчание никогда не является «пустым», оно всегда «наполнено»: «Безмолвие не есть просто отсутствие речи, внутри безмолвия живет слово» [там же, с. 121]. О слове как возможности самовыговаривания писал Хайдеггер[12].

Хрестоматийно известное высказывание Л. Витгенштейна — «О чем нельзя говорить, о том следует молчать» [49, с. 86] — обозначило контуры данной проблемы лишь с одной стороны, поскольку молчание не прерывает разговора и соприродно ему — «молчат о том же, о чем и говорят» [см.: 50; см. также: 51—52]. Иными словами, молчание есть продолжение речи, разговора: «при всей противоположности слова и молчания они рождаются из одного интенционально-смыслового поля и в предельных случаях обратимы» [50].

Возникает вопрос о соотношении слова и молчания как иерархически разноуровневых феноменах: во многом через молчание слово может претвориться в Слово. Не случайно обет немоты является одной из основных практик монахов, отшельников, подвижников (например, характерный для восточно-христианской мистики и аскетики исихазм; немота как подвижничество и пр.). М. Эпштейн усматривает в данной традиции проявление «формативной» функции слова, которая, в отличие от «информативной», не сообщает никакой информации, а «молча бытийствует», слово «само являет себя», это т.н. «слово-бытие»: именно для русского слова характерна данного рода «бытийственность» как номинализм, «языкопоклонство» — от рождения старославянского языка как языка перевода Библии через традицию имяславия, опыты символистов до абсолютизации языка некоторыми современными поэтами. С другой стороны, по Эпштейну, для русских болтливость и пустословие так же характерны, как и молчаливость, что выражает особый статус слова в отношении к бытийственности. Существуют «три уровня» слова («святословие», «смыслословие», «пустословие»), и для русских характерно «проскакивание между высшим и низшим уровнями». Пренебрегая «человеческой», информативной функцией и «пытаясь взять на себя сразу „божественную“ функцию», слово «превращается в магическое или идеологическое заклинание и, в конце концов, — в чистую фикцию, в набор ничего не говорящих звуков» [50].

Обратимся к плодотворной, на наш взгляд, концепции Малахова об особом характере преодоления молчания посредством «бытийно заряженного слова». Согласно данной концепции, молчание как «экзситенциал» преодолевается словом, но так, что в этом преодолении заложено возвращение к молчанию: «слово вызывается к жизни напряженностью открытого контакта человека с Объемлющим — напряженностью, взрывающей смысловую незамутненность молчаливого вхождения в бытие. Но, представляя собой своеобразный фактор бытия, слово в намеченном его понимании тяготеет к бытийственному же разрешению; таким образом, преодоление молчания чревато новым возвращением к нему» [54, с. 199].

В качестве жанров так понятого слова Малахов рассматривает свидетельство («онтолого-диалогический аспект любой человеческой реализации» — «это я, Господи!»); отвечание («определенная апеллирующая к слову жизненная настроенность личности») и исповедь («экзистенциальное отталкивание от бытия»). Хочу обратить особое внимание на последнее как предельно актуальное для нынешней ситуации «смерти Бога»: «для современного сознания, утратившего определённость божественного присутствия, но не умеющего найти опору в собственном «я», исповедь — эта confessio вне всяких конфессий — оказывается трагическим парадоксом, сродни надежде и любви. В отчуждении от канонической церковной ситуации (возвратиться к которой слишком легко) все семиотическое поведение современного человека способно приобретать оттенок исповеди, не приносящей удовлетворения, но неизбежной. Исповедальность разлита по поверхности нашей культуры, по стенам великого платоновского котлована, зачастую оставаясь единственным, хотя и невероятным способом преодолеть молчание» [55, с. 17]. Несомненно, эта концепция является одной из основополагающих установок русской рок-поэзии, имеющей сложные отношения с христианской культурой. Несправедливо обвиняемый в антиправославии и «сатанизме», непристойном поведении и нарушении христианских норм и правил поведения (пьянство, распутство и пр.), русский рок во многом отражает в тематике и проблематике своих произведений противостояние языческого и христианского начал, сложный путь человека к вере или ужас Богооставленности. В этом контексте свидетельство и исповедь представляют собой жанры, имманентные, по моему мнению, рок-мироощущению. Молчание и слово представляют таинство покаяния и литературную исповедь соответственно: «исповедь церковная и литературная противоположны по своему внутреннему смыслу. Можно обозначить это противостояние как стремление к двум пределам речи: «полноте слова (в литературной исповеди) и полноте молчания (в таинстве покаяния)» [56, с. 11].

Таким образом, молчание является одним из условий возможности слова «бытийствовать» и пресуществиться в Слово. Вероятно, для русской культуры более характерно стремление использовать слово в его «формативной» функции, как «слово-бытие», что нередко оборачивается пустой словесной игрой. Жанры преодоления молчания (свидетельство, отвечание, исповедь) находят выражение как в самой человеческой жизни, приобретая характер антроподицеи, так и самое широкое выражение в искусстве и творчестве. В частности, отмечу, что данные жанры эксплицированы в рок-культуре и общей установке рок-творчества на «исповедальность» и «ответ-ственность». Отметим, что обосновывая идею о принципиальной исповедальности русской культуры, обращаются к музыке как «модели исповедального дискурса», приводя в качестве примеров, помимо прочего, рок-музыку[13]. Молчание семантически соотносится со смертью. Если говорение, слово есть жизнь, то не-говорение, молчание — это смерть. В русском роке проблема молчания, соотнесенная напрямую с говорением и пением, является одной из наиболее актуальных. Кризис, распад слова — это разлад мировой гармонии: «Сначала было Слово, но кончились слова» (В. С. Высоцкий); «Мало слов для стихов, мало веры для слов» (Я. С. Дягилева); «Все буквы съедены мышами в букварях» (А. Васильев). Однако возникает парадокс: рок — это сфера звучащего, песенного слова, следовательно, для молчания здесь вовсе не должно быть места. Феномен отсутствия слова, звучания в роке тем более значим, что обладает потенциально глубоким семантическим значением, создавая контраст в общем восприятии рок-произведения. «Молчание» в роке можно разделить на несколько т.н. «видов». Во-первых, молчание, эксплицированное на содержательно-текстуальном уровне произведения. В роке многочисленны и вариативны сюжетно-тематические обыгрывания молчания, немоты, утраты дара речи и поэтического дара, а также насильственного лишения способности говорить как сближение со смертью, неприятие окружающей действительности или сознательная установка на не-говорение: «Ты молчи, что мы гуляли по трамвайным рельсам» (Я. Дягилева), «А сидели тихо — так разбудили Лихо» (А. Башлачев), «Мне в эту ночь не писалось, // Я привыкал быть великим немым» (К. Арбенин) и др.). Во-вторых, молчание, проявляемое на уровне связи вербального, музыкального и пластического начал. Молчание солиста компенсируется солирующими партиями музыкальных проигрышей других участников группы; отсутствие аккомпанемента, «молчание» инструментов воспринимается слушателями как «минус-присутствие», поскольку аудитория изначально ориентирована на восприятие музыки; в качестве «молчания» («иноговорения») можно расценивать протяжное пропевание гласных или крик вместо слов, характерные для творчества, например, А. Башлачева, Я. Дягилевой. Вариантом «молчания» можно считать, на наш взгляд, и нарочитое косноязычие (творчество таких групп, как: «Звуки Му», «АукцЫон», «Аквариум» и др.). В-третьих, молчание проявляется в особенностях интеракции автор-реципиент. Своего рода «молчанием» может выступать творческое затишье рок-автора, а также его принципиальное нежелание общаться с представителями прессы и вообще давать интервью (яркий пример — Я. Дягилева). Интересно, что «молчанием», «тишиной» в роке может быть обозначена временная отлучка из светского мира для активной реализации своих творческих поисков (ср. с названием одного из альбомов З. Рамазановой после сравнительно долгого отсутствия на публике — «Четырнадцать недель тишины»).

Музыкальный субтекст

У рок-жанра свой «музыкальный язык»: «повышенная ритмическая эмоциональность[14], повторяемость музыкальных фраз, цикличность формы, а также определенная драматизация образов» [14, с. 17]. Отметим такую особенность в специфике восприятия рок-произведений как наличие запредельной громкости, что вызывает определенный психологический и эмоциональный эффект, создает чувство единства и сопричастности присутствующих. В роке возможны ситуации, когда по аналогии с блюзом и жанром афро-американского госпел, фонетическое значение слов преобладает над лексическим, а голос выполняет роль отдельного музыкального инструмента. Текст не является главным элементом рок-композиции: «Слова, так сказать, срываются с понятийной цепи, погружаются в иррациональную безудержность выплескиваемой энергии» [59, с. 10]. Причем музыка в роке также модифицируется, теряя обычный статус: «Рок — синтез целого ряда феноменов (поэзии, моды, пластики, парикмахерского и модельерского дела, физиологии, психологии) и в синтезе этом музыка наличествовала не в своем истинном (субстанционально — эйдетическом), а в псевдомузыкальном аспекте» [59, с. 35] (курсив мой — Н. Р.). Любопытно в этом плане высказывание И. А. Бродского: «Про музыку тут говорить, правда, бессмысленно, потому что это рок» [цит. по: 60, с. 13]. Запредельная громкость и грохот аппаратуры часто не позволяют расслышать, и, казалось бы, адекватно воспринять слова исполняемой песни. Но это ничуть не мешает процессу рок-коммуникации, поскольку слова уже известны из многократно прослушиваемых записей и часто поются хором в унисон с исполнителем, что способствует созданию ощущения единства и общности, и поскольку собственно слова являются лишь одним из компонентов целого, составляющего рок-произведение (ср.: «Происходящее на сцене — лишь подсказка, обостряющая и усиливающая впечатление от интро- или экстравертного „со-исполнения“ и эмоционального припоминания музыки и текста адресантом» [33, с. 59]). Таким образом, и текст, и музыка в роке трансформируются — в них редуцируется элемент искусства, игры и привносится экзистенциальное начало, которое становится ведущим. Отечественные рокеры, «не будучи музыкантами, стали играть и сочинять музыку, не имея голоса — запели, не будучи поэтами — стали писать стихи» [60, с. 13]. Русская рок-поэзия хронологически принадлежит Бронзовому веку развития культуры поэтического, представляя его «андеграунд»[15]. Хотя рок-поэзия представляет маргинальный «низкий» лирический жанр, с точки зрения классических литературоведческих канонов, к тексту рок-композиции могут быть применены те же категории, которые используются при анализе явлений художественной культуры XX в. «Диалектика» восприятия рок-произведения (рок-композиции) создается благодаря тому, что различные его слои при возможном несовпадении и противоречивости образуют единый цельный «текст», в котором каждый из названных слоев трансформируется в свете установки на «сейшн» и модели особого типа общения, которое является для определенной аудитории не только ритуалом, но и выражением самобытного мироощущения. В рок-композиции проявляются взаимоотношение и взаимодействие всех коррелирующих слоев, принципы их совмещения, соположения и скоординированности. Причем наибольшей степенью устойчивости референции обладает вербальный «субтекст», а пластический и музыкальный референтно неустойчивы и могут не совпадать или вступать в открытое противоречие друг с другом.

Средством осуществления «диалога» и «скрепой» текста, музыки, исполнения являяется не только композиция, но и ритм. Именно последний является одним из наиболее ярких экспликантов особенностей рок-поэтики.

Роль ритма в роке

Архаико-мифологическая природа рока проявляется в необычайной значимости ритма. Не случайно рок имеет афро-американские корни, а в африканской музыке, как известно, ведущую роль играют ударные инструменты (барабаны, тамтамы и т.д.), что связано с преобладанием чувственного, телесного, материального начала (используя язык М. М. Бахтина, можно сказать, «телесного низа»), которым управляет ритм, над началом духовным, интеллектуальным, которым в музыке управляет мелодия. Отголоски африканских ритмов нашли свое выражение в ритм-энд-блюзе, джазе, регтайме, позднее перейдя в рок-н-ролл и рок. На чувстве ритма основано общение участников группы на сцене: за каждым из них закреплена определенная роль. В качестве «первой скрипки» может выступать то один, то другой участник рок-команды в зависимости от исполняемой части произведения. Нельзя не отметить и значимость поведения аудитории в этом плане: ритмичное синхронное раскачивание из стороны в сторону, вскидывание рук, колыхание тысяч зажигалок над головами, хлопки, пропевание некоторых строк вместе или вместо самого исполнителя, — все это является важной составляющей рок-представления и общения рок-группы со слушателями и зрителями. Психобиологические корни ритма (т.н. «групповые пошумелки» и демонстративное, «клубное поведение», характерные для высших приматов) — «древняя, врожденная основа поведения многих неформалов» [62, с. 97], в частности, музыкальных. «В „групповых пошумелках“ — ритмичных звуках, выражающих грохот, выкрики, топот и т. д. — можно узнать прародительскую основу <…> через этот механизм по неосознаваемому каналу до нас доходит ощущение единства и силы», в последующей человеческой истории это находит выражение в разных феноменах — от гладиаторских боев до современного футбола.

Исследования и наблюдения биологов-этологов и зоопсихологов подтверждают, что обезьяны, медведи и некоторые другие животные могут сознательно успокаивать или, наоборот, возбуждать себя с помощью ритмичного постукивания палкой по какому-нибудь предмету или «играя» на расщепленной древесине (бурые медведи). Скорее всего, наидревнейшим механизмом влияния музыки на живые системы является синхронизация и десинхронизация музыкальных ритмов и внутренних биоритмов организма. Не случайно примитивные племена до сих пор используют музыку, которая состоит из одного или нескольких ритмов, которые накладываются один на другой» [62, с. 97]. Кроме того, несомненна аккумуляция этого ритма в «толпе» (на рок-концерте, празднике). Нужно добавить, что в силу ярко выраженного ритмического акцента, рок-музыка, особенно такие ее направления как «металл» и «тяжелый рок», для которых характерна диссонирующая гармония — истеричный вокал, учащенная пульсация барабанов, гитарная техника риффа и «зловещее» звучание бас-гитары» — имеет определенное психофизиологическое воздействие[16]. Связанный с новейшими техническими достижениями, которые обусловили музыкальную специфику рока (запредельная громкость, электроинструменты и т.д.) и сферой досуговой деятельности молодежи рок принципиально является феноменом городской культуры. Как верно отмечает А. Дидуров, ритмика рока — это, прежде всего, ритмика индустриального города: «Музыкальное дыхание города — вот что такое рок. Притом города именно индустриального — это индустриальный город дал року ритмику жанра, потому что сам живет по такому жесткому ритму. Иначе остановится все — коммуникации, транспорт, заводы, полиция, — все остановится, если не будет жесткого социального ритма» [14, с. 142]: показательны в этом смысле композиции «Рабочий квартал» (группа «ДДТ», альбом «Единочество-1») и «Хмурое Урбо» (группа «Зимовье зверей», альбом «Конец цитаты»). Массовость, зрелищность, энергетическая мощность, злободневность и жесткость рока обусловлены в значительной мере этим аспектом. Рок далек от пустой сугубо функциональной и развлекательной танцевальности музыки дискоклубов, поскольку его ритмика несет в себе не только психофизиологическое, но и социально-экзистенциальное и онтологическое начала. Так, Е. А. Маковецкий, в рассуждениях об онтологической роли ритма, приходит к выводу, что в топологии ритма (в которую входят «поверхность», «выражение» и «метаморфоза») истинно именно «выражение» (если на «поверхности» редуцированы «Я» и «Другой» и приоритетны «тело», «объективация», «желание», то в «выражении» приоритетны — наряду со смехом и театральностью — первые и редуцированы вторые), модусами театральности которого выступают карнавал, зрелище и юродство [см.: 64]. Иными словами, по Маковецкому, истинна только сторона топологии ритма, ориентированная на диалог и смеховое начало, которая в современной культуре выражена, помимо прочего, в роке, близком по своей природе карнавально-праздничной культуре и довлеющим феномену юродства (см. подраздел «Кто есть кто в роке» данной книги). Психобиологический и социальный аспекты ритма следует учитывать, однако более важен его поэтический аспект, особенно в отношении к рок-поэзии как особому жанру лирики: «Миф ритмизован, а ритм мифологичен, и оба этих начала соединяются в лирике как наиболее архаической форме словесного искусства, как ритмическом выражении мифа» [65, с. 13]. Роль ритма в «синкретизме первобытной поэзии» и в «формировании смысловой интерпретации мира» достаточно убедительно показаны в работах А. Н. Веселовского и О. М. Фрейденберг. Автор «Исторической поэтики» рассматривает ритм как средство последовательности нормирования мелодии и поэтического текста, составляющих синкретическое сочетание «ритмованных, орхестических движений с песней-музыкой и элементами слова» [66, с. 200]. Ритм, по Веселовскому, есть средство «экономизировать силу» или «органическое условие» нашего «физиологического и психического строя», связанное с катарсисом. Оба ученых отмечают преобладание ритмического и хорового начал в древнем синкретизме, что чрезвычайно важно для нашего исследования, поскольку мы настаиваем на соприродности рока архаической лирике. Отметим, что, в отличие от Веселовского, Фрейденберг говорит не о предметно-словесном синкретизме, а параллелизме ритмико-словесных, действенных, вещных и персонифицированных отношений «одной и той же смысловой интерпретации мира»: «мышление тождеством метафоризирует совершенно одинаково и обряд, и его словесную часть <…> ни обрядовая, ни словесная метафористика не возводимы друг к другу» [67, с. 112]. Концепция Веселовского основана на идее синкретизма первобытной поэзии («поэзия родилась и долгое время существовала совместно с пением, упорядоченным ритмованной пляской» [66, с. 356]), что объясняет частое обращение к ней исследователей рок-культуры. Апеллируя к данной концепции, можно объяснить многие парадоксальные на первый взгляд особенности рок-жанра: его полистилистику; «квазилитературный» характер; статус «авторского фольклора»; близость и массовой, и элитарной культурам.

Синтетичность рока позволяет ему взаимодействовать и обращаться к жанрам и стилям не только литературной, но и музыкальной, театральной сфер, быть близким по поэтике произведениям устного народного творчества, но с учетом принципиального для рока авторства; поддерживать традиции и низовой, и «высокой» культурной традиции, т.к. взаимодействие вербальной составляющей с музыкальной и исполнительской значительно расширяет художественную сферу рока.

Некоторыми рок-теоретиками была взята на вооружение также идея Веселовского о незначительности, второстепенности слова в синкретическом целом — «то были восклицания, выражения эмоций, несколько незначащих несодержательных слов, носителей такта и мелодии; слова выступают в роли стропил, лесов, поддерживающих здание: дело не в значении слов, а в ритмическом распорядке; часто поют и без слов <…> слова коверкаются в угоду ритма»; «слова вообще не крепки к тексту» [там же, с. 206], — которую можно связать со спецификой, как становления русского рока, так и особенностей его поэтики (см. ниже). В эпоху господства «мышления тождества», когда «действие, вещь и слово составляли в семантическом генезисе одно слитное целое», ритмические акты, словесные и действенные, интерпретировали «одинаковой семантикой одинаковые впечатления действительности», т.е. представляли собой «самостоятельные параллельные отложения одного и того же смыслового значения» [там же, с. 122]. Поэтому сперва поэзия, по Веселовскому, «поется и пляшется» и постепенно «все словесные акты приобретают <…> развитый музыкальный характер; ритм вырастает в музыку, кинетика и мимика обращаются в танец» [там же, с. 28]. Следовательно, слово играет одну из ведущих ролей в интерпретации и смысловом оформлении действительности наряду с ритмом и кинетикой. Причем дело обстоит так, что самоценность слова стушевывается[17]. Особенности реализации рок-действа свидетельствуют о близости рока архаической культуре. Так, О. Фрейденберг неоднократно писала о космическом характере речи и действия, сценок, разыгрываемых всей общественной группой, изрекаемых слов. В качестве примера она проводит хождение как древнейшую форму ритмико-кинетических действ, с помощью которой человек ритмически «разыгрывает» движение небесных светил и планет, что в редуцированной форме отражено в терминах, связанных с «ритмикой хождения, — терминах стихов и прозаической речи» [67, с. 114] («стопа», «колон», «период»).

В практике рок-культуры имеют место круговые «хождения» исполнителя по сцене (часто — с бубном, определенными повторяемыми телодвижениями и припевками), которые, как правило, придают рок-действу мистически-шаманский характер. Например, «хождение» по сцене Джима Моррисона («Doors») соответствовало шаманскому ритуальному хождению индейцев. Практикуется также выход на публику с босыми ногами, что символизирует простоту, стремление «слиться» с землей, близость природе (группы «Алиса», «ДДТ» и др.). В роке часто можно наблюдать, как композиция «держится» исключительно на ритме: у исполнителя может не быть аккомпанемента, он может не совершать никаких телодвижений, не танцевать, — при исполнении своего произведения ему достаточно с помощью голосовых средств (горло, гортань, губы) имитировать ритмичные звуки, создавая мелодию, и совмещать ее с пропеваемыми/проговариваемыми словами. Возможен вариант, когда декламация стихотворений сопровождается эпизодическим ритмичным аккомпанементом. Рокер, как правило, сопровождает свое исполнение ритмичными жестами и движениями. Кроме того, существует несомненная связь между лирическим и мифологическим «дискурсами», которая зиждется на ритме, и в особенности эта связь очевидна, помимо прочего, в лирике современной, к которой принадлежит и рок-поэзия: «лирическая поэзия XX века характеризуется рядом особенностей, сближающих ее с архаическими ритуально-мифологическими структурами» [65, с. 21].

Ф. Шлегель считал, что ядро, центр поэзии следует искать в мифологии и в древних мистериях» [цит. по: 68, с. 130]. Отсюда понятно, что сущность народной поэзии составляют не слова как таковые, а «последовательный ряд звуков, нужных для голоса» — поэтому в памяти народа песни удерживаются «музыкальностью звуков, образуемых соединением слов, ритмом стихов и своим мотивом в пении» [там же, с. 153, с. 159]. Таким образом, главная роль здесь принадлежит отнюдь не слову: «В протяжной песне буквально все подчинено распевности. Эстетический смысл этого состоит в том предпочтении, которое отдается в ней музыке как носителю лирического содержания. Именно мелодический аспект создает в песнях ясный эмоциональный образ без навязывания ему логической определенности. Тем самым он обогащает песенный текст глубоким «подтекстом», давая простор воображению» [69, с. 259]. Можно сказать, что слово, мелодия и ритм в народной песне составляют одно неразрывное целое. Все вышеозначенные особенности и характеристики песни народной применимы к рок-песне настолько, насколько рок близок фольклору.

Рассматривая теорию стиха, В. Жирмунский говорит о главенствующей роли ритма в генезисе поэтического слова: «ритм в широком смысле, как форма композиции в музических искусствах, древнее, чем поэтическое слово, и накладывается на словесный материал извне, под общим влиянием танца и музыки, с которыми неразрывно была связана поэзия первобытных народов» [70, с. 15]. Первичная, организующая роль ритма как «пульса Вселенной», знака единства и общности человеческой и космической жизни, по Жирмунскому, в первую очередь проявляется в характере древнего искусства: «Первобытная хоровая песня (хоровод), сопровождаемая мимической игрой, объединяет те элементы, из которых впоследствии обособится слово и музыка, танец и драматическое представление. Отчетливый ритм, связанный с движением хора, подчеркивается простейшими ударными инструментами (барабан, бубен, бамбук, трости) или хлопаньем в ладоши» [там же, с. 17]. Впоследствии, освобождаясь от музыки, поэзия приобретает свой особый декламационный ритм, несовершенство которого с «чисто музыкальной точки зрения» оправдывается «смысловым наполнением ритмических строк <…> здесь композиция смысловая заступает место чисто музыкального ритма» [там же, с. 18]. Ритм наряду с композицией является основой для словесного, музыкального и танцевального начал в роке, напоминая таким образом о древнейшей связи человека с космосом, что является одной из фундаментальных характеристик человеческой жизни, и сближая рок с синкретизмом и фольклором.

Итак, наиболее явные отличительные характеристики рок-жанра — триединство слова, музыки и исполнения и значимость ритма — задают ему тон специфического художественного образования, которое несмотря на паралитературность и полистилистический характер ориентировано на примат слова с той оговоркой, что вербальный субтекст в произведениях рок-жанра претерпевает значительную трансформацию. Последняя обусловлена не только композиционно-структурным (корреляция с музыкальным и исполнительским субтекстами и подчиненность ритму), но и «жизнетворческим» фактором: установкой на тождество слова и поступка, желанием позволить слову превозмочь самое себя, что отразилось в особенностях субъектной организации рок-произведения.

IV. КТО ЕСТЬ КТО В РОКЕ

Субъектная организация любого художественного произведения как эстетического объекта предполагает наличие субъектной структуры, которую составляют автор, субъекты авторского плана (рассказчик, образ автора, повествователь и др.) и герой. Эта организация специфична для каждого из родов литературы.

Что касается особенностей субъектной организации в рок-поэзии как особом лирическом жанре второй половины XX века, то здесь в поле нашего внимания оказывается преимущественно рассмотрение форм выражения авторского сознания в лирике. Примечательно, что и в классических, и в современных исследованиях, посвященных проблеме субъектной структуры произведения, разногласия и дискуссии возникают чаще всего в вопросах, касающихся уточнения статуса и роли «лирического я», «лирического субъекта», «лирического героя» и «ролевого героя», а также правомерности их разграничения.

Б. О. Корман, к примеру, придерживается позиции противопоставления лирического и ролевого героя [71], Н. Л. Степанов настаивает на том, что следует разделять только лирического героя и лирического персонажа [72].

Вопрос же о разграничении биографического автора от всех остальных субъектов организации лирического произведения не вызывает разногласий, выражая аксиому — «носитель сознания» противопоставлен «носителю речи» (Б. О. Корман) как особой форме выражения авторского сознания.

Интересно, что для исследований последних лет существенны вопросы об ослаблении треугольника «автор-текст-реципиент» (проблема «метапоэтики» — смешения теоретической и авторефлексии) (Ильинская Н. И.) и «смерти героя» (проблема автокоммуникации, сознательное создание автором иллюзии отказа от героя и принятие на себя функций последнего) [см. подробнее об этом:73]. Наиболее характерные особенности структуры субъектов в рок-произведении, в отличие от произведений лирики, касаются, прежде всего, определения статуса автора, а также соотношений биографический автор — автор-повествователь, автор — герой, автор — реципиент, герой — реципиент.

Особенности статуса автора

О статусе автора в отношении к лирике можно говорить, прибегая к понятиям «биографический автор», лирическое «я» и «лирический герой». «Биографического автора» можно отождествить с автором как конкретным историческим лицом.

Под «лирическим «я» понимается «не биографическое «я» поэта, а та форма или тот художественный образ, который он создает из своей эмпирической личности» [74, с. 256] как двуединство автора-творца и героя, «я» и «другого» — некая «межсубъектная целостность», «изначально нерасчленимая интерсубъектная природа» (С. Н. Бройтман).

«Лирический герой» — одновременно субъект и объект произведения, носитель сознания и изображенное лицо.

Определение «рок-поэт» я применяю для обозначения фигуры автора рок-произведений, поскольку последние стали сферой исследования преимущественно литературоведов и определения типа «рок-музыкант» или «рок-исполнитель» вызывают ассоциации обращения непосредственно к музыке или исполнению, тогда как сема «поэт» в ее архаико-синкретическом смысле имеет более широкое значение, отсылая к сфере синтеза слова, музыки и исполнения.

Взаимодействие субъектов произведения можно прояснить посредством сопоставления рок-поэта с архаическим лириком, а также уточнения статуса и этики имиджа рок-поэта.

Выше я отметила близость рока синкретической архаике. Данное положение во многом определяет статус автора в роке, в частности, позволяет говорить о некоторых его чертах, общих с лириком древнейшей поэзии, и может быть прояснено при ссылках, с одной стороны, на субъектный синкретизм, и, с другой стороны, на лирику как род, в котором «субъекты художественного события более, чем в других родах, сохраняют синкретизм» [там же, с. 91]. Проблема соотношения «автор-герой» решалась по-разному: для А. Н. Веселовского главным в синкретизме было разделение начала личного и хорового, для О. М. Фрейденберг — отношение субъекта к объекту, для М. М. Бахтина — взаимодействие «я» -«другой» [там же, с. 23]. По О. Фрейденберг, бог в рассказе-мифе — это тот, кто затем становится «автором» и одновременно тот, кто в пассивной своей функции (претерпевания, умирания) является «героем» (иными словами, жрец и жертва совпадают). Таким образом, культурная память связывает «автора» с «богом», а «героя» — со «смертью»: «эстетическое отношение к герою и его миру есть отношение к нему как к имеющему умереть» [21, с. 165]. Сам лирик, по мнению исследовательницы, являлся чем-то «долитературным», «живым», однако, «оставаясь реальным, лирический автор не переставал быть маской» и потому в греческой литературе «за каждым автором стоит субъектно-объектный „я“, то есть нерасчлененный автор-герой-рассказчик» [75, с. 290].

Для Бахтина двуединство «я-другой» предстает в форме двуединства «автор-герой», что наиболее очевидно в лирике: «Лирика — это видение и слышанье себя изнутри эмоциональными глазами и в эмоциональном голосе другого: я слышу себя в другом, с другими и для других <…> Я нахожу себя в эмоционально взволнованном чужом голосе <…> Этот чужой, извне слышимый голос, организующий мою внутреннюю жизнь в лирике, есть возможный хор, согласный с хором голос, чувствующий вне себя хоровую поддержку» [21, с. 149].

Таким образом, статус архаического автора в лирике рассматривается как фундирующее начало ее диалогичности. Данная особенность проявлена в пении как порождении субъектного синкретизма. По Бройтману, из трех исторических форм высказывания, к которым он причисляет «пение», «речь» и «наррацию», первая является наиболее архаичной: «голос поющего неотделим от голоса бога-духа <…> именно лирика, как и ее „первообраз“ — пение, наиболее синкретична в субъективном плане: в ней автор и герой „нераздельны и неслиянны“» [76, с. 95]. Как видим, для пения характерно единство автора и героя, субъективный синкретизм, который впоследствии отразится в лирике. Очевидно, для рок-поэзии как жанра «поющегося слова» эта особенность закономерна, естественна и проявляется более ярко, чем в других современных лирических жанрах.

Несколько иные рассуждения встречаем у О. Фрейденберг: «Этот автор странный: он не один, их множество <…> этот автор состоит из определенного числа лиц <…>. В стихах, которые поет и пляшет этот множественный автор, он называет себя единичным и говорит о себе не „мы“, а „я“; но то, что он рассказывает, относится не к нему самому, а к Богу <…> „себя самого“ — такого персонажа греческая лирика не знает <…> лирик имеет партнера <…> одна сторона поет, другая слушает» [67, с. 41] (курсив мой — Н.Р.). Примечательно, что оба автора «поэтик» отмечают один и тот же «парадокс» — поэт-лирик «единичен» и «множествен» одновременно, по крайней мере, «двойственен»: это и сам поющий, и «бог-дух». В лирике, следовательно, двусубъектность не внешняя, а внутренняя: «Вторым субъектом, героем, первоначально был бог-дух, являющийся и одушевленной природой (к нему была обращена песня), и звучащим в ней через певца голосом, и участником исполнения <…> И входил он в песню не только как голос, но и как образ-тема, ставший лирическим персонажем» [74, с. 95]. Рок-творчество представляет в современном искусстве прецедент попытки максимального приближения к эстетике и поэтике синкретического единства пения-пляски и воссоздания этого единства (лирика более «тематична», более тяготеет к «внесловесным ситуациям высказывания» [там же, с. 94]), где лидер рок-группы не только «разыгрывает» жизнь героя (точнее — «антигероя» близкого трикстеру), но и «проживает» эту жизнь. Причем, по аналогии с романным героем, он имеет в качестве архетипа трикстера и его «позднейшие вариации» (шут, дурак), которые «представляют в этом мире точку зрения другого мира», являясь «метаморфозой царя и бога, находящихся в преисподней, в фазе смерти» [76, с. 152].

В отличие от «обычного» лирического автора, автор рок-поэзии выступает и в роли создателя текстов, и как аккомпанирующий себе на музыкальном инструменте (в случае акустического сольного выступления и в случае группового исполнения), и как разыгрывающий некое представление перед публикой. Иными словами, синтетичность произведения (вербальный текст-музыка-исполнение) обуславливает необходимость «синтетичности» автора (поэт-музыкант-лицедей).

В исторически-культурологическом контексте здесь можно апеллировать к характерному и для Античности, и для Средневековья, и для Нового времени явлению бродячего актера-музыканта, который именовался по-разному — бард, мим, вагант, менестрель, трубадур, жонглер, скоморох — однако независимо от страны и эпохи выполнял сходные функции.

Так, историческим предшественникам бродячего автора-исполнителя, таким как бард (поэт-исполнитель, певец, хранитель устной эпической традиции в Древней Ирландии) или мим (античный лицедей, исполнявший сценки на непристойную тему, допускающие чередование стихов с прозой, вокального исполнения — с танцем; в 691 г. их выступления были запрещены Трульским собором как греховное зрелище) позднее наследовали ваганты/голиарды (бродячие поэты, исполнявшие помимо лирических произведений пародии на все формы литургического богослужения), менестрели (профессиональные певцы при феодальном сеньоре), трубадуры/труверы (средневековые поэты, основатели куртуазной лирики), жонглеры/хуглары/шпильманы (средневековые странствующие исполнители) [см. подробнее: 77]. Таким образом, практика совмещения автора, музыканта и исполнителя в одном лице имеет достаточно прочную традицию в истории культуры и литературы. Обращают на себя внимание такие основные черты вышеописанных «прототипов» рок-исполнителя как кочевой образ жизни, выступление перед многолюдной аудиторией, антиклерикальный пафос, нередко — шуточно-развлекательный характер творчества (в частности, это отражено в этимологии самих названий: «вагант» — «бродячий», «шпильман» — «шутник» и др.). Некоторые из этих черт в несколько трансформированном виде предстают как основные свойства и особенности творчества и жизни современного рок-исполнителя (гастроли, относительно маргинальный статус, юродиво-скоморошеское амплуа и пр.), о чем я скажу в дальнейшем. Определить статус «авторства» в роке непросто. Обычно автором текста, музыки и исполнителем одновременно является одно и то же лицо, как правило, лидер группы. Это, так сказать, «классический вариант» рок-автора.

Часто автор текстов (или музыки) — это человек, вовсе не являющийся членом группы (например, И. Кормильцев — автор многих текстов «Наутилуса Помпилиуса», М. Пушкина — «Арии»). «Рок-автор» может работать и в соавторстве с кем-то из своей или чужой команды (типичный пример — соавторство Джона Леннона и Пола Маккартни в «Beatles»). По большому счету, в создании рок-произведения принимает участие каждый из членов рок-группы (мировая известность таких групп как «Beatles» и «Queen» во многом была обусловлена тем, что каждый из участников группы был яркой творческой индивидуальностью). В отличие от бардовской песни, где автор стихотворного текста является, как правило, в то же время его композитором и исполнителем, в роке автор текста и музыки нередко — это разные лица либо в написании и сочинительстве принимают участие сразу несколько членов рок-команды. Так называемое со-авторство или поли-авторство принципиально для рока, поскольку каждый участник рок-группы выполняет свою функцию и играет определенную роль в создании конечного продукта творчества[18]. Коллективность, присущая року как типу творчества, сближает его с фольклором и приводит к напряженному соотношению между принципиальной коллективностью и стремлением к личностному характеру самовыражения. Несомненно одно — среди других участников команды лидер играет, как правило, главную роль. Это должен быть человек, наделенный определенными качествами, в частности, т.н. «харизмой» как способностью увлекать и вести за собой слушателя, координировать творческий процесс внутри группы.

«Размыкание» статуса авторства в пределах творческого коллектива обусловлено синтетической природой рока и его технизированным характером. Между рок-лидером и другими членами команды, а также между самими музыкантами происходит диалог не только на музыкальном уровне. Техническая сыгранность, несомненно, важна в плане композиции и репрезентации произведения перед публикой[19].

Однако еще более важен фактор «духовной созвучности», наличия схожего для всех участников команды мироощущения и принципов отношения к жизни. В жизни рок-группы очень большое значение имеет ее состав: уход (или гибель) кого-либо из участников, переход из одной команды в другую, приход нового музыканта часто кардинально меняют не только музыку, но и тематику, амплуа и имидж группы (часто музыкант покидает группу и создает свой собственный проект: например, в группах «Океан Эльзы», «Ночные Снайперы»).

Такие радикальные изменения как смена лидера («Алиса»), смена состава группы («Земфира», «Наутилус Помпилиус», частично — «Аквариум» и др.) или ее роспуск (это коснулось многих российских рок-групп в начале 1990-х) влияют на саму судьбу группы и ставят вопрос о возможности ее дальнейшего существования. Автор-творец («первичный автор», «биографический автор») в роке часто совпадает со своими «сотворенными обликами» (С. Н. Бройтман), например, с героем. Жизнетворчество как буквальное отождествление проживаемой жизни с собственными произведениями находит воплощение в создании персонального поэтического мифа, в образе героя поэтического мифа как синтезе «основных черт творчества поэта» и «соответствующих им особенностей его творческого поведения» [80, с. 142].

Иными словами, в основе биографического мифа рок-поэта лежит определенный образ рок-героя. С другой стороны, с рок-героем как образом, «гомогенным» рок-поэту, стремится себя идентифицировать реципиент: для него герой рок-произведений предстает как пример для подражания.

Следовательно, возникает поле сложных взаимоотношений: автор-герой / герой-реципиент: рок-герой способен олицетворять не только образ типичного представителя своего поколения, близкого реципиенту, но и фигуру героя, который стремится преодолеть повседневность, прорваться за рамки обыденности, что воплощено в фигуре автора как харизматичного лидера (ср. с обозначением наиболее известных рокеров: «доктор Кинчев», «великий БГ», — а также с попыткой «канонизировать» безвременно ушедших из жизни рокеров: например, мода на изображение погибшего Башлачева в ореоле креста или распятия). Практика исполнения и реализации рок-произведений, сама атмосфера рок-концертов и образ жизни представителей рок-среды во многом «карнавальны», эксцентричны, эпатажны. Чаще всего, это воплощено в дурачливо-шутовском или мрачно-безумном амплуа групп («АукцЫон», «Звуки Му» и др.; на Западе — «Queen», «Marilyn Manson» и пр.), в скандальном сценическом и бытовом имидже рок- лидеров (З. Рамазанова, К. Кинчев; Сид Вишес, Оззи Осборн).

Для Оззи Осборна привычным делом было поглощение летучих мышей и птиц на собственных концертах и пресс-конференциях. Известна также его попытка испражниться на памятник первым американским колонистам. Мэрилин Мэнсон прославился пристрастием к агрессии, направленной на самого себя, — публичному кромсанию кистей рук, груди.

Для рокеров типична практика разгрома аппаратуры на сцене во время концерта, провокация аудитории определенными словами или действиями, причудливые грим, костюмы и атрибутика. Последние обычно становятся визитной карточкой группы: красно-черный цвет у «Алисы», цилиндр и котурны у «Пикника», мертвецки-белый грим и разноцвеные линзы у «Мэрилина Мэнсона» и пр.

Известно своей антиморальной установкой такое направление в роке как панк (англ. punk — «грязный», «неопрятный»), которое противопоставило себя миролюбивому лояльному поколению хиппи, «детей цветов», и основывалось на голом протесте, брутальном натурализме, попрании всех норм морали. Здесь — очевидные отсылки к шутовству, скоморошеству, дурачеству (такие группы как: «Автоматические удовлетворители», «Вопли Видоплясова», «Путти»; «Sex Pistols», «Velvet Underground»), выраженному в сценическом поведении, подчеркнуто эпатажном исполнении, скандальном имидже.

Однако в России не менее сильное влияние, чем панк, имел пост-панк — экзистенциально окрашенный и глубоко рефлексивный вариант панка, «упадничество наивысшей пробы, упадничество агрессивное и завлекающее» [81, с. 545].

«Если панк состоит из действительно животных инстинктов, то пост-панк — это люди, которые поняли, что не могут жить здесь и сейчас <…> пост-панк — это музыка очень больная» [82, с. 87]. Можно сказать, что в пост-панке актуализированы выход рока за пределы развлекательной сферы (скоморошество, балагурство) и близость трагически окрашенной форме смехового. В русской культуре выражением последнего является феномен юродства. Таким образом, есть некоторые основания говорить о близости русского рока юродству.

Рок-исполнитель ориентирован, во-первых, непосредственно на свою аудиторию, и, во-вторых, на своего «абсолютного» реципиента, т. е. Бога как вневременного слушателя.

В роке нередки случаи прямого обращения ко Всевышнему: «Боже, сколько лет я иду, но не сделал и шаг…// Боже, сколько лет я ищу то, что вечно со мной…» (Ю. Шевчук), «Вот он я, посмотри, Господи, // И ересь моя вся со мной» (К. Кинчев), «Засучи мне, Господи, рукава, // Подари мне посох на верный путь…» (А. Башлачев). Если попытаться классифицировать все возможные варианты отношений исполнитель/реципиент/абсолютный Реципиент в свете религии и мистики, то получим следующую картину:

— отношение исполнитель/реципиент: учитывая историю происхождения рока (связь с древними обрядовыми, культовыми ритуалами и т.д.) рок-исполнитель воспринимается как своего рода Мессия, жертвенное лицо (ср. с «христологией» поэтов, их претензией на богоизбранность), что восходит к роли жреца, шамана, знахаря;

— реципиент/абсолютный Реципиент: на рок-концерте актуализируется религиозное самосознание реципиентов (ср.: сопоставление театрализованного рок-шоу с мессианскими богослужениями и церковной службой), рокер выступает «посредником» между аудиторией и трансцендентальным началом, т. е. Богом;

— исполнитель/абсолютный Реципиент: помимо Мессии и посредника, рок-исполнитель является также своего рода «послушником». Совершая на концерте нечто вроде публичного покаяния, исповеди, молитвы, обладая харизмой, он таким образом выражает общее настроение аудитории и предстает как посредник, но в то же время в силу «сценического эффекта» — дистанцированности от аудитории — он становится идентичен Мессии, избраннику.

В этом — секрет необычайной популярности некоторых рок-исполнителей. Для многих тысяч людей они становятся не только кумирами, но и духовными лидерами, наставниками.

Показательна в этом плане статья Г. С. Прохорова «Эволюция системы „певец-слушатель“ в альбомах группы „Новый Иерусалим“». Автор показывает трансформацию схемы общения «я — ты/Ты», где певец («я») «разговаривает на „ты“ одновременно и с Богом, и со слушателями», через разграничение «я» (певец), «ты» (слушатель), «Он» (Бог), где «певец превращается в медиума, который связывает „их“ с Богом: образ автора почти совпадает с библейским пророком, выступающим в роли посредника, который объявляет волю Бога», к схеме, когда «я» и «ты» — одно и то же, а Бог, который видится как Собеседник, духовно воздействует на всю Церковь («мы»)» [см.: 83].

При этом рокер тяготеет к трикстеру и таким близким ему вариантам как скоморох, шут, юродивый, а также неосознанно соотносит себя с образом жертвенного Мессии.

Русский рок, как и западный, представляет рок-действо как «рудимент» шутовства, балагурства, что наиболее ярко выражено в направлениях «панк» и «пост-панк», однако заимствованная с Запада практика сценического шутовства в русском роке «утяжелена» морально-аскетическим православным аспектом.

Развлекательно-смеховая сторона в русском роке, как правило, имеет глубокий подтекст: церковно-пародийный элемент (камлание и глумление) парадоксальным образом сочетается с попыткой представить рок-действо как своего рода «христианскую мистерию», про-литургическую службу по церковному образцу. На шутовство и скоморошество как бы «наложена» печать христианско-православной традиции. Естественно, ни один рокер не может быть назван «юродивым» в полном смысле этого слова — речь идет лишь о некоторых чертах, сближающих фигуру подвижника, безумствующего «Христа ради», и рок-исполнителя. Если наиболее приближенной к подвигу юродства можно считать Я. Дягилеву, то относительно других рок-персоналий, а именно, относительно таких значимых фигур русского рока как А. Башлачев, К. Кинчев и др., можно говорить, скорее, о шутовстве или скоморошестве. Дело в том, что скоморох — это, прежде всего, артист, лицедей. Иначе с шутом: его паясничанье, игра и артистизм являются не самоцелью, а лишь средством. Шутовская средневековая европейская традиция восходит к шутовству архаическому, где шут, добровольно принимая на себя рабство и статус глупца, умирал, переодетый в царя под брань и побои толпы, что можно соотнести со сценой распятия Иисуса Христа, которого иронично называли «царем Иудейским» [см. подробнее об этом: 67]. Одним словом, архаический шут — трагическая и жертвенная фигура, которая оказала определенное влияние на становление феномена юродства. К этой проблеме можно подойти с другой стороны: по мнению А. Кураева, поскольку на Западе обыватель ассоциировался с либеральным христианином, рок в качестве протеста начал выдвигать антихристианские ценности, вплоть до сатанизма (многие западные рок-группы); в России, напротив, общество было открыто атеистичным, и рокеры начали искать в качестве альтернативы какие-то ценности, помимо прочего, и в вере [84, с. 102]. Таким образом, рок-исполнитель является скоморохом постольку, поскольку он причастен умению развлекать, веселить и искусно владеть ремеслом музыканта, певца, плясуна; является шутом в той степени, в какой ему удается быть «мудрым клоуном» и не разделять «свое бытие со своей ролью» (М. М. Бахтин); может быть юродивым в той мере, в какой готов к самоизвольному мученичеству, аскезе, иномирности, парадоксии подвига [см. подробнее: 85—88].

Рок заявил о себе не столько как новое культурное течение, сколько как новый образ жизни, особый тип мироощущения. Подтверждение тому — отождествление жизни и творчества, попытка создать неразрывное единство бытия и творческой сферы в роке. К сожалению, такой синтез невозможен. Поскольку «за то, что я понял и пережил в искусстве, я должен отвечать своей жизнью» [89, с. 3], в роке столь популярны суицидальная эстетика и ранний уход из жизни. Стирание границ между творческой и личной биографией породило также «христологию» — претензию рок-поэта на исполнение роли «Мессии» с жертвенной гибелью во благо других.

В роке эта позиция воплощена посредством балагурной, карнавальной атмосферы в скоморошестве, дурачестве и сценическом юродстве, которое нередко простирается и за пределы сцены, становясь нормой жизни.

Рокер как «глашатай истины» и духовный лидер, наставник для многих тысяч поклонников представляет древнее единство образов воина-героя, поэта и бога, уподобляясь пророку и «первому предку»: «Сфера религиозных представлений русского рока могла бы стать темой отдельного исследования. Интересно и автометаописание русских рокеров себя как пророков, уподобление Христу, Люциферу, Бодхисаттве, Зороастру и др., и эволюция отдельных групп от сатанизма к православию <…> Из уподобления поэта Христу в русской культуре вырастает потребность сократить время жизни служителя муз <…> восхождение русских рокеров к фигуре страдающего, распятого Христа» [90, с. 229]. Данные положения приобрели статус неопровержимых основ поэтики и этики рок-творчества, сделав приоритетными аспекты жизнетворчества и суицидальной эстетики: «Звезда рок-н-ролла должна умереть — аксиома <…> Три трети пройдя, удалиться в четвертую треть» (А. Васильев). Нередко этот образ имиджа синтезируется с традиционным для европейской культуры образом шизофреника. Обратим внимание, что в 60-е годы — период становления и формирования рок-культуры — написан целый ряд литературных и драматургических произведений, обращенных к теме безумства, в частности шизофрении, как попытке «бегства» от реальности: К. Кизи «Пролетая над гнездом кукушки»; Д. Мерсер «Раздвоение личности», «Удачный случай для психиатра», «Убьем Вивальди»; Д. Стори «Вознесение Арнольда Мидлтона»; Дж. Уэйн «Меньшее небо»; А. Хейли «Аэропорт». Эти произведения в немалой степени повлияли на умы и настроения маргинальной молодежи 60-х годов. Кроме того, образ шизофреника синтезируется также с распространенным в мировой и русской литературе и поэзии образом алкоголика — достаточно устойчивым образом в художественной литературе, получившим актуализацию в творчестве поэтов различных направлений: романтизма (А. Рембо), символизма (А. Блок), русской крестьянской поэзии (С. Есенин), а также — у «предтечи» русского рока В. Высоцкого.

В прозе ярким примером может послужить хрестоматийно известное произведение Вен. Ерофеева «Москва-Петушки» (ср.: «Иисус русских рокеров — пьяница и воин» [там же, с. 230]). Вследствие этого биография рок-поэта трансформируется в персональный миф, а во взаимоотношении с аудиторией происходит, если говорить на языке Бахтина, «наложение» статуса «я-для-другого» на «бог-для-меня»: для реципиента рок-автор — больше, чем простой смертный.

Это проявляется в этической установке рока, в частности, в соотношении слова и действия (поступка) как некой «универсалии», что позволяет говорить о внутренне присущей року «этической доминанте» — приоритете «духовного поступка» над искусством. Поступать — значит не только действовать, но и говорить, и мыслить. Действенность и сила всякого слова как онтологически-орудийного — аксиома гуманитарной сферы мышления и познания. Аксиома настолько универсальная, что допускает возможность определения филологии как «внутренней формы всех наук» (В. В. Федоров). Среди исследователей, занимавшихся проблемой соотношения «слово-поступок», нельзя не отметить тех философов-диалогистов, которые косвенно либо непосредственно обращались к данной проблеме (М. Бубер, Э. Левинас, О. Розеншток-Хюсси, Ф. Эбнер), и других отечественных и зарубежных мыслителей (В. В. Бибихин, В. А. Малахов, П. Рикер, И. Зизиулас). Можно сказать, что ответственный поступок — этическая доминанта всей «философии диалога». Слово как поступок — это ответственное действие и поведение человека в отношении «строительства мира» (М. М. Пришвин). Каждый смертный участвует в этом мировом «строительстве», однако поэту здесь принадлежит особая роль.

Если «философия диалога» возникла как реакция на необходимость смены парадигмы монологического и объективистского типа мышления, то в сферах культуры и искусства схожие тенденции нашли свое выражение в феномене рок-культуры как составляющей мирового молодежного контркультурного движения второй половины XX века.

Рок был отмечен «тем стилем эмоционального удовольствия, которое трудно было уложить в прокрустово ложе критериев профессиональной техники развлечений» [91, с. 129], т.е. поп-музыки. Рок-этика требует от исполнителя соответствия между исполняемыми произведениями и его стилем жизни. В роке за текстом и словами песни всегда стоит определенная позиция, мировоззренческая установка, поступок.

Если поп-культура ориентируется на низкопробные эрзац-стандарты, нивелировку ценностей, облачение их в форму «китча», легко усваиваемую продукцию с развлекательной целью, то рок, несмотря на свое пограничное положение между массовой, элитарной, фолк- и поп-культурами, следует рассматривать как самостоятельный жанр, который зиждется на «ответственном единстве» мышления и поступка, на «поступающем» и «ответственном» мышлении. Показательны в этом плане т.н. «переходные явления» между авторской песней и роком, с одной стороны (творческая судьба И. Талькова), роком и поп-культурой, с другой стороны (современный «рокопопс»).

На мой взгляд, специфика разрешения проблемы «слово-поступок» в роке и в популярной культуре может быть проиллюстрирована следующим высказыванием М. М. Бахтина о соотношении «мира культуры» и «мира жизни»: «Современный человек чувствует себя уверенно, богато и ясно там, где его принципиально нет в автономном мире культурной области и его имманентного закона творчества, но неуверенно, скудно и неясно там, где он имеет с собою дело, где он центр исхождения поступка, в действительной единственной жизни» [92, с. 97]. Если экстраполировать это высказывание на проблему соотношения слова и поступка в роке, то можно сказать, что именно в роке человек становится «центром исхождения поступка». В этом тезисе «просвечивает» не только М. М. Бахтин — здесь прямая отсылка к Ф. М. Достоевскому, к актуализированной в его творчестве дилемме: идея — поступок реального воплощения идеи («Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы»), что обосновывает правомерность определять русский рок в качестве «третьего издания русского экзистенциализма после Достоевского и философов Серебряного века» [81, с. 207]. Итак, рок-поэт как одновременный автор и исполнитель своих произведений, тяготеет к поэту архаической лирики. Для рока характерно «со-авторство» и «поли-авторство». Категория авторства простирается и «по ту сторону сцены». Со-автором может выступать также зритель и слушатель, подпевая или пропевая текст песни вместо самого исполнителя и становясь таким образом со-исполнителем. В практике рок-выступлений нередки ситуации такого типа «диалога» между исполнителем и аудиторией, когда исполнитель поворачивает микрофон в сторону зала и аудитория поет вместо него (как правило, это припев или рефрен). Со-авторство аудитории обусловлено фольклорной природой рока и его близостью архаическим и древним обрядовым практикам.

В каком-то смысле, в роке лирическое «я» максимально приближено к эмпирической личности и биографическому «я». Кроме того, лирическое «я» интерпретируется как воплощение двуединства «я» и «другого», автора-творца и героя, и в этом плане применительно к року правомерно говорить о возможности непосредственного отождествления лирического героя и лирического «я» с биографическим автором. Гибель лирического героя есть предугадание реальной гибели автора.

Специфика образа рок-героя

Говорить о специфике образа рок-героя надо, несомненно, в контексте тех изменений и сдвигов координат, которые произошли в триаде «автор — лирический герой — реципиент» на рубеже тысячелетий, в лирике 1990-2000-х: голос героя рок-поэзии во многом созвучен голосу героя современной поэзии, перекликаясь и резонируя, дополняя друг друга, они высвечивают новое, еще недооформленное и не совсем ясное представление о мире и отношение к нему.

Лирический герой этого переходного этапа — обозначенного как новая (актуальная) литература — находится в периоде становления, его статус еще не отрефлексирован.

Не только и не столько критики, сколько литературоведы пытаются выяснить — что представляет собой современная литература как объект изучения? каковы ее основные тенденции? какие методы анализа могут быть к ней применимы и какие принципы лежат в основе поэтики литературы, в частности поэзии, 1990-х — 2000-х- 2010-х гг.?[20] Многие категории и установки поэтики подверглись переосмыслению и в свете новой поэтической практики требуют принципиально иного метода рассмотрения и анализа. Так, в новой поэзии мы наблюдаем становление несколько отличных от поэзии последней четверти ХХ века форм выражения авторского сознания, иное наполнение категории «лирический герой». Несомненно, данные изменения обусловлены общим «сдвигом координат» в литературно-поэтической плоскости. Если в 1990-е «расстановка сил» на поэтическом поле была более-менее очевидной[21] (большинством исследователей принята популяризированная М. Эпштейном оппозиция концептуализм/метареализм и имелся соответствующий ей методологический арсенал, то 2000-е пестрят многообразием равнодостойных поэтических страт (постконцептуализм, мистический авангард, неосентиментализм, постакмеизм, объективистская поэзия, метафизическая поэзия, лингвопоэтика и пр.) при отсутствии четко выраженной характеристики поэтической ситуации — то ли состояние «ремиссии» [95], то ли предстояние новому периоду развития [96], то ли хаотичное расширение и разрастание ((ср. с определениями: «экстенсивная литература» (Е. Абдуллаев), поэзия «поверх барьеров» (В. Губайловский)).

При такой неопределенности вполне объяснима тенденция молодой поэзии к редукции противопоставлений, например, географически-временного характера (Россия/эмиграция; столица/провинция; разделение поэтов на поколения).

Еще в 1987 г., приводя свою классификацию основных поэтических направлений, М. Эпштейн определил одно из них как «исчезающий архив или поэзию исчезающего „я“»: «наиболее традиционная из всех новых поэзий, сохраняющая в качестве центра некое лирическое „я“, но уже данное в модусе ускользающей предметности, невозможности, элегической тоски по личности в мире твердеющих и ожесточающихся структур» [100, с.363]. Для современного поэтического сознания характерен синдром «смерти лирического героя» (И. Кузнецова) — «утрата автором его собственного образа», «обвал авторского представления о себе» [101, с. 182].

Из работ, посвященных рассмотрению «кризиса лирического героя», любопытны исследования А. Штраус [102] и А. Житенева [103], где авторы отмечают в качестве одной из основных характеристик лирического героя новой поэзии его «несостоятельность»: «В поэзии 1980-2000-х гг. универсальные поэтологические модели, включая модель „идиосинкратической идентичности“, оказываются более невозможны, поскольку абсолютизация ситуативной истины исключает возможность построения любого „готового“ образа „я“» [103]:

— преодоление своего «я», его абсолютная открытость окружающему миру и, как следствие, растворение «я»: «Джема аль-Фна» Г. Шульпякова, где лирический герой желает магическим путем вернуть свое истинное «я» и осознает его сопричастность всему окружающему миру: «Я — продавец мяты, сижу в малиновой феске!»//«Я — погонщик мула, стоптанные штиблеты!»//«Я — мул, таскаю на спине газовые баллоны!» <…> Теперь, когда меня бросили одного посреди медины, я с ужасом понял,//что я — это они: продавцы и погонщики, зазывалы и нищие,//ремесленники и бродяги; что я смотрю на мир их черными глазами;//вдыхаю дым кифа их гнилыми ртами <…> Я хотел найти себя, но стал//всеми! всеми! <…> //Мне кажется, что я не существую <…>» [109] или его же стихотворение-миниатюра о всепроницаемости «я» для окружающего мира: «я похож на него, я такой же, как он,//и моя пустота с миллиона сторон//проницаема той, что не терпит во мне//пустоты — как вода, — заполняя во тьме//эти поры и трещины, их сухостой — //и под кожей бежит, и становится мной» [110];

— отказ от «я», самоумаление: «Господи, посмотри на меня://Видишь?//Меня нет,//Ибо есть только то, что больше меня» (А. Афанасьева [111, с. 17]), «Нет меня. Я лишь буфер, сквозняк, перекресток <…> // Не собой быть — а теми, тобою и теми,//той собакой и деревом тем» (И. Кузнецова) [112]; «до чего меня мало//мало в этом котле//в этом месиве свежем//в новом мира клочке//в реве, в хоре медвежьем//в страшном божьем зрачке» (Е. Лавут) [113, с. 39];

— трансформация «я» в окружающий пейзаж, ландшафт: «Посмотри, сколько лет, кем-то выброшенная на cушу// …я бегу от себя, как поток остывающей лавы,//превращаясь в ландшафт, оставаясь навеки снаружи» (И. Кузнецова) [114]; «живет пейзаж в моем окне,// но то, что кажется вовне // окна, живет внутри меня// в саду белеет простыня, кипит похлебка на огне, // который тоже есть во мне» (Г. Шульпяков) [115];

— мотивы идентичности «я» и «ты»: «и вот мне приснилось что ты это каждое „ты“//что нет в языке ни „она“ и ни „он“ и тем более//„я“ //что другая реальность лишь только завеса//что выйдешь из платья как будто из темного тела//повсюду в тебя//и что ты есть открытое поле//и книга», «Что мне делать, я — это ты, я повсюду с тобой, поправляю рюкзак и шагаю в ботинках тяжелых» (И. Кузнецова [116, с. 109]);

— отождествление себя с внешним объектом: «Я смотрю на клен и становлюсь кленом» (А. Афанасьева) [111, с. 14];

— отождествление себя с внешним объектом: «Я смотрю на клен и становлюсь кленом» (А. Афанасьева) [111, с. 14];

— «распад», несостятельность «я»: «ползут, переливаясь, гигантские змеи мкада//каждый раз всё труднее потом собирать себя в lego//как рафинад, ага, обломочки старого снега//как брусчатка без соли солёные — шоколада»; «Вне облака тёплых спиралек//Я как слепой словарик://Листает со вздохом и всхлипом,//А заветного не нашарит, — //Как красный воздушный шарик,//Застрявший под чёрным джипом. (Г. Зеленина) [120];

— запутанность, «необжитость» лабиринта «я»: «Обрастаешь собой, открывая в себе чуланы,//комнаты, где не погашен огонь, ампира//бесконечные лестницы — набережные канала — //бродишь всю ночь и не можешь найти сортира» (Г. Шульпяков [121]);

— расщепление «я» во множество иных субъектов: «так я и вертелся, когда под Пасху//поселиться во мне пришли лисица,//петух и кот, кот и петух, кот и лисица// <…> но зато теперь никто меня не покинет.//Ни петух, ни кот, ни заяц, ни волк нетленный,//ни петух, ни кот, ни лиса Андреевна» (Д. Воденников) [118];

— использование форм косвенного представления лирического героя, например, субъектный неосинкретизм и поэтическое многоголосие: «В голубом цветении руку свою нахожу.//Такой пропажей была!//Безрукий ходил и смущенный отсутствием я// Ущербностью пятипалой//Таким вот я был, и таким больше быть не хочу// В цветении голубом обнаружил он руку свою//Такой был недостающий!//Без тела лежала я в свете цветочном//В отдельность тюремную//Заключенная будто умерло время//Такой я была, и такой больше быть не хочу» (А. Афанасьева) [111, с. 37] (выделено мной — Н.Р.).

Таким образом, в новой поэзии очевидна «децентрация» лирического героя, его смешение с другими «я» и другими «голосами»: «стихи отстоят от авторского „я“ и не замкнуты на нем, но в центре произведения оказывается не внешний рассказ о человеке, а метафорическое изображение определенного типа или даже нескольких типов сознания» [123], перед нами скорее хор, чем герой; не субъект, но межсубъектное взаимодействие, связывающее разные «я», — т.н. «транссубъективная поэзия» (И. Кукулин). Как известно, посредством поэта «высказывается» сам язык, и, видимо, сегодняшнее клипово-фрагментарное, монтажное мировосприятие «провоцирует» язык именно на такую «полисубъектную» форму выражения. Что будет дальше с лирическим героем поэзии? Покажет время.

Чем герой рок-поэзии не схож с героем лирическим? И что общего есть между ними?

Выше я проиллюстрировала, опираясь на исследования ряда ученых, что лирический герой субъектного синкретизма соотносится с умирающим божеством. Герой рок-произведения в этом плане показателен, с одной стороны, своей соотнесенностью с рок-поэтом в его ориентации на христологию, суицидальную эстетику, неосознанное «мессианство», и, с другой стороны, своим авторитетом бунтующего одиночки и ореолом трагичности в восприятии реципиента. Интересно, что тяготение рока к тематике и проблематике кризисных, предельных ситуаций и состояний (обозначим ее как «экзистенциальность» рока), отражено в преобладании военных мотивов в творчестве, по сути, невоенного поколения. Точнее, в с постоянном ощущении и осознании локальных войн, происходящих относительно рядом (Афганистан, Чечня, сербо-хорватский, арабо-израильский и др. военные конфликты и столкновения). Это свидетельствует о том, что рокеры обращаются к теме войны из-за необходимости показать человека в крайних, пограничных ситуациях, между жизнью и смертью (ср. с названиями самих рок-групп: «Арсенал», «Инструкция по выживанию», «Гражданская оборона», «Ночные снайперы» и др.; ср. также — обилие произведений на военную тематику в творчестве Высоцкого, который ни разу не был на войне). Рок-герой изначально идентифицируется как «боец», «Солдат Вселенной» в «Мировой войне Добра и Зла» (А. Романов); «рядовой» на «второй Мировой поэзии» (А. Башлачев); «ночной снайпер» — «мои пули слова» (Д. Арбенина); «оловянный солдат» — «Я несу это время в себе оловянным солдатом» (А. Васильев). Состояние окружающего мира в поэтике рок-произведений — это состояние непрекращающейся войны («И где бы ты не был, // Что бы ни делал, — // Между Землей и Небом — война», «Я чувствую, закрывая глаза, // — Весь мир идет на меня войной» (В. Цой), «Каждый день — это меткий выстрел» (М. Науменко) и др.).

Данный аспект рок-поэзии напрямую соотносим с философией диалога, которая создавалась буквально на поле сражения, в окопах во время Первой мировой войны (ср.: «Звезда Спасения» Ф. Розенцвейга представляет собой отредактированный вариант писем и заметок, которые он делал, сидя во фронтовых окопах).

Если мыслители-диалогисты обращаются к этически-религиозным и философским параметрам данной проблемы, актуализируя вопрос необходимости диалогического приоритета в мышлении «после Освенцима», то рок-поэты ставят во главу угла проблему инспирированности сознания и отношения с окружающим миром военными мотивами, что создает колоссальное «хроническое» внутреннее напряжение экзистенциального плана (ср.: «Я не участвую в войне — она участвует во мне» (Ю. Левитанский)). Состояние мирного спокойствия для рок-поэта воспринимается отрицательно — либо как недопустимое бездействие, либо как утопия, либо как камуфляж, маскировка, скрывающие войну («А мне приснилось — миром правит любовь, / А мне приснилось — миром правит мечта, / И над этим прекрасно горит звезда…/ Я проснулся и понял — беда» (В. Цой), «Полчаса, отведенные на войну, / Я проспал. Ты любила меня во сне. / После многие ставили мне в вину / Поражения, раны, кровавый снег» (Д. Арбенина)), либо иронично («Ночью хорошо вдвоем в постели // Пить Третьей мировой войны коктейли» (А. Васильев)). В роке также актуальна тема героики, подвига как подлинного, так и иронично обыгранного, например, «Подвиг разведчика» А. Башлачева, «Особый резон» Я. Дягилевой, «Последний герой» В. Цоя, «Коктейли третьей мировой» А. Васильева и др. «Поступком», согласно законам рок-этики, может быть и «пассивное» действие, например, эскапизм, уход от окружающей действительности (в этом плане примечательны особенности творчества и собственно названия одних из первых отечественных рок-групп: «Аквариум», «Джунгли», «Зоопарк», «Телевизор», — в которых по-разному актуализированы те или иные формы отстранения от реальности). Подобно герою трагедии, рок-герой — это «без вины виноватый, обречённый» [124; c. 962] (ср.: «Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам» (Я. Дягилева)), его главное предназначение — повлиять на ход событий, складывающихся роковым образом, «перекроить» реальность.

Экзистенциальная трагедия состоит в том, что данная задача априори неосуществима — ценой за попытку противостоять устоявшимся нормам и законам или изменить окружающую действительность, игнорируя власть фатума, нередко становится собственная жизнь (ср.: «Хочешь ли ты изменить этот мир? / Сможешь ли ты принять как есть? / Встать и выйти из ряда вон, / Сесть на электрический стул или трон?» (В. Цой [125])).

Поэтому арена действий рок-героя — это крайние, предельные ситуации, обуславливающие «высочайшее напряжение существования», столкновение с «ничто», которое «отбрасывает человека к самому себе» [126], бунт героя рок-произведений против существующего миропорядка («Я чувствую, закрывая глаза, — / Весь мир идёт на меня войной» (В. Цой)). Нельзя не отметить, что своеобразие субъектной организации рок-произведения, инспирированное принципами жизнетворчества и создания персонального поэтического мифа, усиливает трагичность и переводит её на личностно-интимный уровень.

Рок-поэты акцентируют внимание на инспирированности сознания и мировосприятия военными мотивами, что создаёт мощное внутреннее напряжение экзистенциального плана (ср.: «Духовная ситуация человека возникает лишь там, где он ощущает себя в пограничных ситуациях» [127; c. 321]). Принимая экзистенциальный принцип ответственности за других, за всё человечество, рок манифестирует свою «открытость» и диалогичность. Потому не вполне справедливо утверждать, что диалогическое сознание «оппонирует» экзистенциальному [128; c. 15], поскольку последнее представляет человека как «тревогу» и эта тревога объясняется прямой ответственностью за других людей: «чтобы получить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого» [129]. Осознание этой «страшной ответственности» обуславливает трансформацию поэтического мифа в персональный. Спасение человечества как сверхзадача оборачивается невозможностью уберечь даже одного человека — самого себя. Несомненно, данный тезис справедлив для многих творческих сфер, но в большей степени — для литературы, особенно лирики так называемых рубежных, переломных этапов развития («проклятые поэты», романтизм, поэзия Серебряного века, рок-поэзия). Массовость, техницизм рока, его принадлежность аудио-визуальным жанрам лишь усиливают танатологические тенденции (интерес к феномену смерти, мотивам саморазрушения, суицида и пр.), провоцируя гибель самих рок-поэтов: «Артизация творческого пути художника приводит к конфликту реальной творческой личности и имиджа, формируемого массовой культурой, что, в свою очередь, нередко разрушает творческую личность» [130; 131]. Нельзя категорично заявлять, что рок-поэтика основывается исключительно на трагедийности: рок-жанру присущи и комическое, и лирико-драматическое, и эпическое начала (можно выделить, например, в особую группу целый ряд шуточно-развлекательных песен у В. Высоцкого, А. Башлачева и др.). Кроме того, трагедийность в творчестве некоторых рок-исполнителей выражена в так называемых «латентных» формах — элегии, философски-медитативном размышлении и т. п. (например, у А. Макаревича, Б. Гребенщикова).

Тем не менее, жанроопределяющим для рока, на мой взгляд, является его инспирированность экзистенциально-трагедийным пафосом. Так, рок-аудитория, состоящая преимущественно из подростков, которым присуще максималистски-романтическое мировосприятие, склонна в большей мере принимать рок именно в трагедийном амплуа со всеми вытекающими из этого требованиями к «чистоте» жанра.

Главный персонаж рок-композиций — это, как правило, «последний герой». Причем «вследствие идентичности исполнителя и аудитории «биография и личность художника воспринимаются не как единичные явления, но как некий инвариант, квинтэссенция опыта всей культурной общности, зеркало, где каждый член этой общности узнает себя», а аудитория в ответ стремится «идентифицировать себя с героем» [62, с. 50]. По О. Никитиной, характерная для русского рока типологическая модель актуализации авторского сознания в поэтическом тексте и соответствующая ей модель поведения складываются преимущественно из элементов моделей таких предшествующих направлений как романтизм, Серебряный век и западная рок-культура, где доминантами образа героя являются искренность, саморазрушение, нонконформизм, одиночество, аскетизм [cм.: 80]. При этом герой рок-произведения типичен, он выступает неким инвариантом, собирательным образом целого поколения. В умении прочувствовать настроение своего времени, отобразить самые острые проблемы и вопросы, волнующие современников, содержится тайна массового признания творчества того или иного рок-поэта.

Для рок-поэтов характерно «образное определение своего лирического субъекта, чья судьба и определяется судьбой поколения» [5, с. 34]: «Я из тех, кто каждый день уходит прочь из дома около семи утра», «Ребенок, воспитанный жизнью за шкафом», «бездельник», «неоромантик» (В. Цой); «Я инженер со стрессом в груди, Вершу НТР с девяти до пяти», «Он живет на Петроградской, / В коммунальном коридоре, / Между кухней и уборной» (Б. Гребенщиков); «В моем углу засохший хлеб и тараканы» (Я. Дягилева) и др. Симптоматично, что, выстраивая совокупный портрет поколения посредством образа героя, рок-автор неизбежно переходит с единичного «я» на собирательное «мы», выражая таким образом рефлексию целого поколения и создавая ситуацию единства: «Мы — выродки крыс. Мы — пасынки птиц. / И каждый на треть — патрон» (А. Башлачев), «Мы вскормлены пеплом великих побед, / Нас крестили звездой, / Нас растили в режиме нуля» (К. Кинчев), «Мы жили так странно две тысячи лет <…> И мы живем — это Вавилон», «Под страхом лишения рук или ног / Мы все будем слушать один только рок» (Б. Гребенщиков), «Нас убьют за то, / Что мы гуляли по трамвайным рельсам» (Я. Дягилева). С точки зрения поэтики, в данном случае можно говорить о «мы» как редуцированном варианте субъективной модели «Я» -«Я» [132, с. 90]. Здесь также очевидно сходство, нерасторжимая связь между образом лирического героя, биографическим автором и реципиентом: биография автора сопряжена с судьбой героя поэтического мифа, но в то же время для реципиента биография автора и судьба героя являются развернутой иллюстрацией его собственной жизни, так сказать, «стенограммой» его быта и эмпирического аспекта существования. В судьбе героя рок-произведений реципиент нередко находит ответ и прямое руководство к действию относительно своей собственной реальной жизни и способа ориентации в мире.

Иными словами, поскольку рок обращен к ежедневным проблемам и потребностям обычного подростка, последний находит в рок-песнях самого же себя. В песне отражены реальные проблемы, надежды и устремления молодых людей, и, с другой стороны, песня является импульсом, руководством к действию для многих тысяч слушателей.

На вербальном уровне, если проследить частотность используемых вокативов и востребованность используемых местоимений, очевидно преобладание местоимений «я», «ты», «мы». Если первое и второе характерно для литературно-поэтических и песенных жанров вообще, то последнее — «мы» — в роке является преобладающим как экстраполяция ощущения сопричастности. Все прочие способы воздействия также ориентированы на усиление и актуализацию данного чувства.

Так, исследуя лингвистическую сторону рок-произведений, а именно, частотность употребления местоимений и глаголов определенного лица и их семантику, И. В. Нефедов приходит к выводу, что в роке наиболее актуализированы следующие группы: «абсолютная определенность» («я»); «относительная неопределенность» («ты»); побудительные, определенно-личные глаголы («публицистический» тип); экспликация обращения к Высшему началу («Он», «Ты»); «абсолютная неопределенность» («некто») [cм. подробнее: 133].

Отсюда следует, что для представителей рок-культуры наиболее значимым является самоутверждение и самоидентификация («я»), установление контакта с подобными себе («ты»); религиозные отношения; рефлексия об окружающем мире и активность, стремление что-то изменить в нем.

Специфические черты вербальной составляющей в рок-творчестве — сходство с лозунгом, агитацией, призывом, особая ритмика и т. п. — наряду с актуализацией местоимения «мы» предопределены поэтикой рока. Интересны наблюдения относительно субъект-субъектных отношений в роке: «Для рок-поэтов „Мы“ есть соборность, живая духовная связь. Актуальным и развитым „я“ становится лишь в связях и общении с другими. Это общение может стать основой корпоративного единства. Здесь мое „Я“ узнает, встречает себя уже в Другом, в своем втором „я“ и возникает в процессе этой встречи с Другим, через контраст с Другим „Я“ приобретает ясность. Суверенность „Я“ представляет не внутренний признак последнего, а вплетение его в связь с „Ты“» [134, с. 19]. Здесь очевидно соотношение с буберовской сферой «я-ты», противопоставленной сфере «я-оно».

Глубинным основанием, позволяющим связывать буберовскую концепцию диалога с принципиальным диалогизмом рока как социокультурного феномена — это противостояние объектному миру, миру опыта, миру Оно (Es) и утверждение отношения, основанного на отношении, на обращении к Ты как к Я. Если в рок-поэзии встречается обращение к «Оно», то последнее высвечивается как ложное, неестественное, враждебное («Соковыжиматель» («Алиса»), «Алюминиевые огурцы» («Кино»), «Электрический пес» («Аквариум») и др.).

Рок-культура проповедует маргинальный статус в обществе, «аутсайдерство», отвергает социально-правовые нормы, протестует против коммерциализации, в самом широком смысле слова, т.к. социальные институты — это сфера Оно, где человеческая сила отношения ослаблена, а значит, возможно, развитие «функциональной способности к приобретению опыта и к использованию» [135, с. 53]. Институты, как полагает Бубер, не образуют общественной жизни, поскольку для нее необходимо «воспринятое в настоящем центральное Ты» [там же, с. 66]. Наиболее действенный и популярный способ преодоления данности и переход к «заданному» в роке — апофеоз героической смерти, гибели, сумасшествия и чудачества. Восприятие героя как умирающего и воскресающего бога, характерное для мифологии и архаической поэтики, в рок-произведениях находит выражение в «антигеройном» статусе рок-героя: последний имеет в качестве своих прототипов трикстера, мима, скомороха, шута и — с некоторыми оговорками — юродивого. В русском роке достаточно много попыток самоопределения рок-поэтов в контексте народно-карнавальной и смеховой культуры. Так, эпоха русской рок-поэзии обозначена как «Время колокольчиков», где колокольчик, помимо прочего, является атрибутом шута; многочисленны отсылки к образу шута, сумасшедшего («Похороны шута», «Палата №6» А. Башлачева; «Ария мистера X» В. Цоя («Да, я шут, я циркач…»); «Инок, воин и шут» К. Кинчева, «Ходит дурачок по лесу» Е. Летова и др.), либо его секуляризованному варианту — Ивану-дураку, Емеле («Дурак и Солнце», «Чую гибель» К. Кинчева, его же альбом «Дурень»). Можно отметить также названия самих групп: «Скоморохи», «Маскарад», «Объект насмешек», «Король и Шут». Как видим, по частотности употребления в рок-творчестве лидирует понятие «шут». Методологически соотнесенность сфер рок-культура/антикультура актуализирует соотнесенность фигур рок-герой/антигерой, где в качестве прототипа последнего выступает трикстер как «демонически-комический дублер», «отрицательный вариант» культурного героя (Е. М. Мелетинский).

И зарубежные (П. Радин, К. Кереньи, К.-Г. Юнг, К. Леви-Стросс, М. Элиаде, Й. Хейзинга), и отечественные (Е. М. Мелетинский, Ю. И. Манин, В. Н. Топоров, а также Ю. И. Березкин, П. И. Черносвитов) [см.: 136—144] ученые, которые обращались к проблеме образа трикстера в мировой культуре, интерпретируют его как универсальную пра-модель антагониста.

Мифологема трикстера является очень стойкой и жизнеспособной: помимо своих воплощений в мифологиях различных народов и народно-смеховой культуре, она находит свое выражение также и в XX веке (по П. Ю. Черносвитову, это Вини Пух, Карлсон [см.: 144]), в частности, в лице рок-героя.

Последний является «социализированным» вариантом трикстера, он пытается показать условность и необязательность всех социальных норм, изнанку и фальшь мира официальной культуры и предлагает выход за ее пределы. С одной стороны, трикстер предстает как «теневая фигура, действующая антагонистически по отношению к личностному сознанию», как «коллективный теневой образ, воплощение всех низших черт индивидуальных характеров» [145, с. 277], с другой же стороны, в силу статуса аутсайдера, маргинала, трикстер предстает как фигура трагическая, жертвенная: «Вакджункага странствовал по этому миру и всех любил. Он всех называл своими братьями, но его в ответ оскорбляли. Он никого не мог одолеть. Каждый норовил подшутить над ним» [146, с. 211].

Сатира и насмешки трикстера над сакральным связаны с т.н. «кризисом божественного» — трикстер посредством осмеяния (обращенная этикетность богохульственных праздников, вербальное святотатство) обновляет «износившихся богов».

Суть трикстера, по Е. М. Мелетинскому, составляет «некий универсальный комизм, распространяющийся и на одураченных жертв плута, и на высокие ритуалы, и на асоциальность и невоздержанность самого плута. Этот универсальный комизм сродни той карнавальной стихии, которая проявляется в элементах самопародии и распущенности, имевших место в австралийских культовых ритуалах, римских сатурналиях, средневековой масленичной обрядности, „праздниках дураков“ и др.» [147, с. 27].

В лице трикстера мы видим некую пра-модель антагониста, имеющего демонически-комическую природу «в чистом виде». Все дальнейшие его реализации (в культуре — мим, шут, арлекин, паяц, вагант, скоморох, дурень и др.; в сфере мировой литературы — Рейнеке-Лис, Тиль Уленшпигель, Ганс-Колбасник и пр.)[22] оказываются так или иначе «отягощены» осознанием противопоставленности смехового мира и серьезного. Отсюда — демонстративная злободневность, социально-политическая окрашенность, элементы дидактизма и морализаторства под маской мнимого безумия, жертвенное и аскетическое начала. С течением времени у «последователей» трикстера мы наблюдаем всю большую противоречивость в сочетании черт богохульника и самоизвольного мученика, насмешника и осмеиваемого в одном лице, их заострение до предельной степени. «Преемниками» трикстера являются шут[23], скоморох[24], юродивый [см.: 149]. Если шут и скоморох — это явления светской культуры, то юродивый — фигура, которая находится по ту сторону власти и государства и принадлежит культуре церковной[25].

Шут разоблачает пороки «земного царства», выступая двойником короля, а русское шутовство отмечено, кроме того, печатью неприятия института церкви и его установлений; скоморошество в принципе носит антицерковный характер, тогда как юродство — это девиация, имманентная церковной культуре [150, с. 163]. В роке наличествует откровенная анти-этика: эпатаж, асоциальное поведение и т. д. — мы объясняем ее тем, что прототипами рокера (это обозначение мы употребляем как синонимичное понятию «рок-поэт») выступают мифологический трикстер и другие «анти-герои». Исключение лишь подтверждает правило: и трикстер, и юродивый, это, без сомнения, «субъекты ответственного поступания» (М. М. Бахтин). Первый — в бессознательной форме (поскольку принадлежит миру синкретического мифологического единства, где добро и зло, равно как и культура и жизнь, еще не разделены), второй — в перевернутом виде (под маской мнимого безумия скрыта потаенная мудрость от Бога, а под видом безнравственных, богохульственных деяний — попытка показать несоответствие реальной жизни христианским нормам и обновить церковные догматы). Таким образом, являясь маргиналом, довлеющим по своим характеристикам трикстеру, рок-герой продолжает традицию антикультуры. Отличие рок-героя состоит в том, что он апеллирует к соотнесению себя с фигурой жертвенного, трагически гибнущего бога и выступает как субъект трансгрессии (игнорирует какие бы то ни было нормы и правила и стремится к сфере запредельного) при этом соотносясь как с автором, так и с героем.

Виды и характер рецепции рок-произведения

Рассматривать структуру субъектной организации рок-произведения посредством использования терминов рецептивной эстетики представляеися логичным, поскольку последняя делает акцент на воспринимающем сознании, что крайне важно для рока. Поэтому я буду использовать понятие «реципиент» по отношению к лицу, воспринимающему рок-сообщение.

Существует, по меньшей мере, четыре вида восприятия рок-произведения. Каждый из них соответствует той или иной форме реализации и способу бытования последнего.

Так, произведение рок-жанра может быть представлено в виде (1) напечатанного текста (текст — чтение), (2) аудиозаписи (текст + музыка — аудирование), (3) видеозаписи (текст + музыка + изображение — аудирование + просмотр), (4) рок-концерта/«квартирника» («домашнего концерта»[26]) («хэппенинг», непосредственное участие в происходящем).

(1) Процесс «бумагизации» (Ю. В. Доманский) рока начался относительно недавно, с начала 1990-х годов. Очевидна заведомая «неполноценность» и «погрешность» напечатанного текста по сравнению со звучащей песней. Даже однократное прослушивание композиции обуславливает невозможность «чистой» читательской рецепции: прочитанный текст бессознательно будет дополняться услышанными темпом, мелодикой, тембром голоса исполнителя и т. п. Тем не менее, фиксация текстов песен позволяет «расшифровать» непонятые или неверно расслышанные слова исполняемого произведения и переводит реципиента в другой «временной регистр»: чтение, в отличие от аудирования, более располагает к дискретному восприятию. Публикация сборников текстов песен и антологий отечественного рока свидетельствует о несомненной значительности роли слова и «вписанности» русской рок-поэзии в литературно-поэтическую традицию, стремлении рок-поэтов утвердить свое творчество как одну из составляющих поэзии т. н. Бронзового века.

(2) Аудиозапись является наиболее традиционным, самым доступным видом рецепции: появление самых примитивных магнитофонов и перезаписывающих устройств создало возможность быстрого распространения аудиозаписей и широкого доступа к рок-музыке. В силу своего устного характера, предполагающего массовое восприятие, аудирование имеет более масштабный характер, чем чтение, поскольку обладает способностью быть воспринятым одновременно множеством реципиентов и не требует сознательного волевого действия со стороны последних, являясь в этом смысле «случайным»: песни приходится слышать просто на улице, в транспорте, в любом общественном заведении даже поневоле.

Для тех, кто сознательно приобретает музыкальные записи, прослушивание носит характер «сопровождающей интенции»: подросток постоянно слушает любимую музыку дома и на улице (плеер), один или в компании своих сверстников, «вырастая» на этих песнях и подспудно получая установку на определенный тип поведения и мышления — т.н. «интенцию» на окружающий мир и других людей. В этом смысле песня представляет собой ежедневный «опыт инициации».

(3) Видеозапись дает более широкое представление об исполняемых рок-произведениях, поскольку несет также зрительную информацию о концерте и может быть интерпретирована как «дистантное» участие в рок-действе — энергетику последнего можно прочувствовать даже через экран и монитор. К разновидности данного типа рецепции можно отнести не только записи концертных выступлений, но и те видеоклипы, сюжет которых построен на документальной съемке действий, предваряющих концерт (дорога, приезд на место гастролей, подготовка к концерту, репетиция, общение музыкантов между собой и т.п.), самого концерта, послеконцертной обстановки (например, «Почему» (гр. «Zемфира»), «Звезда по имени Солнце» (гр. «Кино») и др.). С некоторыми оговорками сюда можно отнести те видеоклипы, сюжет которых представляет собой самостоятельное завершенное произведение, практически не связанное с песней сюжетно («Прогулки по воде» (гр. «Наутилус Помпилиус»), «31-я весна» (гр. «Ночные Снайперы») и др.), поскольку видеоклип следует рассматривать как принципиально отдельный жанр (особенно при использовании мультипликации и спецэффектов). Часто в клипе синтезированы линия документальной съемки и отдельного художественного сюжета (к примеру, «Show must go on» (гр. «Queen») и др.).

(4) Наконец, модель рок-концерт/«квартирник» является максимально «контактным», активным и «насыщенным» видом рецепции: современное развитие свето- и видео-техники, музыкальной аппаратуры позволяет включать в рок-действо наряду с выступлением группы показ слайдов, клипов, разного рода технические эффекты. Реципиент воспринимает синхронно три т.н. «слоя» рок-композиции — слой вербальный, музыкальный и пластический, являясь соучастником формы музыкального хэппенинга[27]. Особенностью их восприятия является протяженность во времени звучащего текста и предлагаемого вниманию реципиента представления — последовательность здесь сопряжена с моментом неожиданности, неизвестности. Здесь наиболее подходит жаргонизм, обозначающий все происходящее на сцене и в зале одним словом — «тусовка» (или «сейшн»).

«Сейшн», в отличие от предыдущих типов рецепции, направленных на восприятие и осмысление рок-произведения, носит характер редкого, долгожданного и важного события. Главное отличие рок-действа от посещения, например кино, цирка, состоит в более тесном контакте друг с другом и в ярко выраженной чувственно-соматической, эмоционально-психологической его подоснове.

Специфику концерту придают момент импровизации и момент непосредственного присутствия группы во главе с лидером. Представляя «живое» выступление (не под фонограмму), исполнитель и музыканты свободны в выборе той или иной формы преподнесения произведения реципиенту. Осознание присутствия группы и лидера в значительной степени актуализирует рецепцию, дополняя ее фактором «живого общения».

Образ реципиента

Если пользоваться терминологией рецептивной эстетики, то «для интерпретации рок-текстов <…> крайне необходимо очертить транссубъективный горизонт понимания рок-композиций реципиентом, обозначить тот социальный контекст, в котором осуществляется рецепция произведения», где в качестве «реципиента» рок-произведений выступает определенная социально-возрастная группа[28], для которой рок есть не что иное как «инструмент „поколенческой самоидентификации“» [59, с. 4]. Персонифицированным прототипом субкультурного реципиента является Орфей как антагонист Прометея (т.е. некий антигерой): «мы сталкиваемся с тем, что преобладающим культурным героем является плут и (страдающий) богоборец, который создает культуру ценой вечной муки <…> фигуры, представляющие совершенно иную действительность, мы видим в Орфее и Нарциссе (которые родственны Дионису, антагонисту бога, санкционирующего логику господства и царства разума) <…> орфический и нарциссический опыт мира отрицает опыт, на котором зиждется мир принципа производительности. В нем преодолевается противоположность между человеком и природой, субъектом и объектом» [152, с. 172, с. 177].

В социуме молодежные субкультуры выполняют роль символико-игрового протеста против «культуры взрослых», впоследствии интегрируясь с ней.

Помимо этого, поскольку «закрепленная в культуре инициация как расставание с детской жизнью в современном обществе, особенно в секуляризованном, превращается просто в расставание с жизнью», «смысл русского рока» состоит в «сопровождении подростка во время инициационного перехода» [90, с. 209]. В частности, эта функция закреплена за восприятием аудиозаписей. Реципиент — это, с одной стороны, прототип героев многих песен, с другой стороны — лицо, стремящееся подражать тому или иному герою, а также своему кумиру, «рок-звезде». Рок-аудиторию на выступлении определенной группы составляют по преимуществу фанаты (т.е. горячие поклонники), которые принадлежат одной субкультурной прослойке. Если для рок-поэта парадигма соотношения жизни и творчества может быть обозначена как «песня-поступок-судьба», то для рок-реципиента она соотносится с принципом «что пою /слушаю, так и живу».

Представители молодежных субкультурных течений, с одной стороны, сознательно отграничиваются от общества институтов и общественной жизни, воспринимая их как атрибуты конформизма и истеблишмента, но, с другой стороны, в субкультурных группировках мы видим попытки создания собственных «общин», «братств», основанных не на опыте и использовании, а на отношении. Подтверждением может служить факт создания т.н. «коммун» хиппи и неформальной молодежи. Наиболее известными и популярными из них были Гринвич-Виллидж, Ист-Виллидж (Нью-Йорк), Норт-Бич, Сансет-Стрип (Лос-Анжелес), Хейт-Эшбери (Сан-Франциско) и др. Более того, существовали целые «вольные города», «альтернативные общества», «коммуны» со своим «уставом» и «правом», население которых состояло исключительно из нонконформистов (например, Христиания в Копенгагене). Отмечу также, что многие рок-фестивали проводились на огромной по протяженности площади в течение двух и более дней и были рассчитаны на многотысячную аудиторию, представляя собой таким образом феномен локального «муниципального устройства»[29].

Взаимодействие автора и реципиента

Самобытность общения исполнителя и аудитории связана с «экзистенциальным фактором» реализации рок-произведения: сейшн, рок-действо, значимы для обеих сторон диалога, прежде всего, как ситуация переживания общей причастности единому мироощущению. Доминанта рока лежит «не в сфере музыки, а в сфере культурно-исторической экзистенции» [131, с. 49]. При передаче сообщения происходит непосредственное влияние друг на друга автора и реципиента, как принадлежащих одному социокультурному пространству. Определенный тип сознания порождает соответствующую модель актуализации авторского сознания, и обратно — рок-произведения порождают определенный тип сознания реципиента. Реакция последнего на ту или иную композицию, тот или иной альбом во многом определяют динамику развития дальнейшего творчества группы.

Исследователи рока усматривают в его природе архаическое первобытное начало, т.к. непосредственное отношение, первичное событие-отношение наиболее близко «дикарям», людям, не ведающим познания[30]. Буберовское «псевдо-отношение» как «чувство зависимости» либо «погружение в самость» («растворение» Я в Боге или самоустранение Я), где Я либо «аннулируется», либо считается слишком слабым для роли носителя отношения, можно соотнести с «коллективным трансом» в роке, который носит временный характер. Чистое же отношение как «переходное» между «погружением» и «сосредоточенностью» коррелирует с общей установкой рок-реципиента на приоритет экзистенции. Как отмечает М. Бубер: «Коллективность не есть связь. Она — связанность» [155, с. 153].

Это справедливо по отношению к рок-аудитории в той мере, в какой она разобщена и не представляет собой сплоченное единство. Однако, с другой стороны, философ говорит о «сущностном Мы» — истинной общности, существующей как альтернатива толпе: «Под „мы“ я разумею соединение многих независимых, достигших самости и самоответственных личностей, утверждающееся именно на почве этой самости и самоответственности и благодаря ним существующее. Главная особенность Мы в том, что между его сочленами имеется (или временно возникает) сущностное отношение» [135, с. 207].

Если во время рок-концерта возникает такое «сущностное отношение» между автором и реципиентом и в самой аудитории — есть все основания говорить не о «коллективности», но о «мы». В рок-коммуникации «исходя из себя», «я» впервые открывает не только Другого, но и «Мы», происходит «тройное преодоление границ»: 1. «я» вообще преодолевается «моим я»; 2. «мое я» преодолевает свое особенное в понимании Другого; 3. «мое я» трансформируется в «мы», объемлемое «пространством события, архитектоникой диалогического события» [156, с. 45]. Рок-исполнитель, обращаясь ко всем, обращается к каждому отдельному «я». Вопросно-ответная ситуация, о которой пишет Левинас («причастность по отношению к Другому», скрытое присутствие вопросов и ответов, использование интерпелляции, обращение к невербальным формам языка, первичность устной речи [157, с. 1098]) может быть применена к ситуации общения в роке. «Причастность» по отношению к Другому очевидна: рок-исполнитель выполняет роль «всенародного избранника», становится «голосом поколения» именно потому, что обладает сильнейшей эмпатией, умением жить и видеть глазами тех, для кого, собственно, и предназначено его творчество. «Скрытое» присутствие вопросов и ответов (они только подразумеваются и не высказываются напрямую, след автора есть «умолчание Другого») в роке проявляется в «асимметричности» коммуникации: «говорит» преимущественно исполнитель со сцены, аудитория слушает, но «молчание, сопровождающее присутствие собеседника, не исключает возможности трансцендентного отношения с другими». Вопросы не формулируются самими участниками, т.к. они «пред-заданы» («отвечающий и отвечаемое совпадают» [там же]). Молодежь приходит на концерт, чтобы получить ответ на наиболее интересующие ее вопросы. Отсюда — особое ощущение братства, единения, солидарности.

Такие характеристики как использование интерпелляции и первичность устной речи служат подтверждением наличия вопросов и ответов «a priori». Если со сцены и задаются вопросы, они, как правило, носят риторический характер. Чтобы понять «принцип первичности устной речи», можно вспомнить устное народное творчество, классическую риторику и ораторство, а поскольку рок тяготеет к контркультуре — и народно-площадное смеховое слово, рожденное в толпе, а позднее породившее феномен романа, как жанра наиболее тесно связанного с живой незавершенной действительностью. Одна из основных черт прямого, непосредственного рок-диалога — это слияние многих «я» во всеобщее «мы», взаимодействующее с рок-группой. При этом, однако, диалог носит двойственный характер: восприятие может быть настолько же индивидуальным и личным, насколько и групповым, всеобщим. «Коммуникация» рок-действа может быть охарактеризована как сущностное взаимодействие личностного характера. Философским обоснованием модели такого типа общения могут послужить идеи диалогистов. Так, подобно Буберу, Бахтин утверждает нерастворимость друг в друге субъектов общения. Хрестоматийно известное выражение Бахтина о том, что человек участвует в диалоге весь, целиком[31], по отношению к року может в несколько утрированной форме прочитываться буквально: реципиент рок-действа — это одновременно и его активный участник. «Архитектонически значимое противопоставление Я и Другого» в роке выражено в соотнесенности своего восприятия и своей воли со множеством других. Можно провести параллель с бахтинским рассуждением о том, что «я-для-себя» отступает перед «я-для-других» и «другим-для-меня», но это не означает его растворения в других: «„Я“ прячется в другом и других, хочет быть только другим для других, войти до конца в мир других как другой, сбросить с себя бремя единственного в мире Я (я-для-себя). Процесс овеществления и процесс персонализации. Но персонализация не есть субъективация. Предел здесь не Я, а Я во взаимоотношении с другими личностями, т. е. Я и Другой, Я и Ты» [21, с. 370]. Таким образом, можно сказать, что к рок-аудитории более применимо понятие общности, а не коллективности (в буберовском понимании этих слов), т.к. первая основана на органическом ослаблении личностного, тогда как вторая — «на его росте и подтверждении в стремлении друг к другу» [135, с. 154]. В терминах бахтинской и буберовской диалогики общение в роке может интерпретироваться как «общность», сфера «я-ты», где происходит растворение самости во всеобщем «мы». Принятие и раскодирование «сообщения» в роке зависит от особенностей среды реципиента. Примечательно, что посылаемое и воспринимаемое «сообщение» имеет универсальный код и способно иметь интер- и над-национальный характер: ориентация на синкретическое восприятие позволяет соотносить его с «молодежным эсперанто» и «сакральным криптоязыком» (Т. Е. Логачева). Он прочитывается за счет прямой апелляции к эмоциям и особого ритмического рисунка, раскрепощающего подсознание, что сближает рок-композицию с формами пра-искусства и «вне контекста „магического сознания“ целостного мифологического способа мышления, к которому апеллирует рок-композиция, невозможны ее правильное понимание и анализ»[32] [158, с. 171]. Это требует, в свою очередь, рассмотренеия основных черт эстетики рок-зрелища — реализации рок-произведения в виде некоего действа, шоу.

Эстетика рок-зрелища

Рок-действо как зрелище следует рассматривать в аспекте эстетики и истории зрелищной культуры, в частности — особенностей форм зрелищного искусства городской культуры XX столетия. Современное художественное зрелище и зрелищные виды искусства генетически связаны с такими традиционными зрелищными формами как спортивные состязания, массовые празднества, олимпиады, театрализованные игры, фестивали, праздники смеха, триумфальные шествия и пр.

Кроме того, в городской культуре рубежа XIX — XX столетий возникают новые виды зрелища — «технические» (например, кино) — как выражение стремления к созданию стабильных форм общения взамен распавшихся прежних форм регуляции поведения [см. подробнее об этом:160—161].

По мнению Н. А. Хренова, принципиальное различие между традиционными зрелищными формами и массовой коммуникацией заключается в том, что для первых характерно сосредоточение в одном пространстве и социальная однородность, а также такие закономерности общения как подражание, внушение, заражение. Таким образом, «какие-то проблемы культуры, не решаемые СМК, решаются традиционными зрелищными формами, обладающими особыми коммуникационными свойствами» [161, с. 75]. В этом контексте специфика рок-зрелища состоит в его тяготении к традиционным зрелищным формам при несомненном оперировании средствами современной массовой коммуникации, что проявляется в особом статусе рок-произведения, карнавально-праздничном характере рок-действа, особенностях рок-дискурса. Прежде всего, показательна амбивалентность бытования и реализации рок-произведения как эстетического объекта: с одной стороны, рок-произведение есть конкретное, так сказать однократное, неповторимое, здесь и сейчас происходящее действо (хэппеннинг, «сейшн»), в которое непосредственно вовлечен сам реципиент; с другой стороны, благодаря звуко- и видео-записывающей аппаратуре, книгопечатанью и пр. возможны репродуцируемость и тираж, которые разрушают «ауру» произведения, делая его «массовым», «многократным».

Очевиден квази-художественный характер рок-творчества[33]. Анализ произведений искусства как средств преодоления искусства выражен в идеях представителей т. н. Франкфуртской школы (Т. Адорно, Г. Маркузе, Ю. Хабермас, М. Хоркхаймер и др.), идеи которой во многом составили основу рок-эстетики.

В роке техника причастна самому процессу создания произведения и обуславливает особую модель его восприятия[34]. Эстетика рок-действа основана на синтезе сложной «технической» (электроинструменты, усилители, световые эффекты, сценическая архитектура и пр.) и «примитивной» (использование «этнических» музыкальных инструментов или любых подручных средств, атмосфера предельной раскованности) сторон. Такая двойственность соотносится с противопоставлением экзистенциального и художественного переживаний. С одной стороны, рок-произведение является эстетическим объектом и рассчитано на художественное восприятие (такие типы рецепции как чтение, слушание, просмотр), с другой же стороны, рок «событиен» и предполагает редуцирование либо аннулирование принципа «вненаходимости» (непосредственное участие на концерте — хэппеннинг) и иной, отличный от художественного тип восприятия. «Событийность» рока может проявляться и при типах рецепции, характерных для художественого вояприятия: аудио- и видеозаписи концертов обычно передают энергетику и атмосферу происходящего на сцене настолько сильно, что у реципиента возникает ощущение непосредственого присутствия на концерте. Данный аспект находит выражение в эстетике рок-зрелища как явления, близкого по природе карнавально-праздничной культуре и «магическому сознанию», а также в особенностях рок-дискурса. Феномен рок-концерта в контексте карнавально-праздничной культуры соотносится, на наш взгляд, с феноменом праздника в розенцвейговской трактовке[35]. Здесь не просто искусство избавляется от своей изоляции и становится причастно жизни, здесь каждый индивид получает «прирост» в осмыслении бытия, «откровение» о себе самом и о мире. Мир рок-концерта вовлекает индивида в себя полностью, без остатка и выходит за рамки сцены в саму действительность. С другой стороны, реальность, создаваемая во время рок-концерта, принципиально отлична от обыденной. В роке концертная аура, транс и аффектация создают для индивида иллюзию псевдореальности, которую он затем пытается воссоздать в реальной действительности, пробуждаясь от дионисийского сна\опьянения. Атмосфера на рок-концерте уникальна тем, что «втягивает» реципиента, предлагая на определенное время погружение в иной мир, альтернативный миру повседневности.

Главная отличительная черта рок-концерта — снятие запретов, карнавальное развенчание всех авторитетов, «перевертыши»: трагическое и смешное, обыденное и сакральное меняются местами. Благодаря особой «концертной ауре» (С. Гурьев) происходит своеобразный психологический эффект. Подсветка, дым, инкантация ритма, сверхпредельная громкость, ощущение единой групповой воли и наличие харизматического лидера (рок-исполнителя) вызывают транс, аффектацию.

Это подобно переживаниям древнего эллина, который погружался в восторженное состояние дионисий, отстранялся от обыденного мира, а потом снова возвращался к восприятию реальной действительности, осветленную логикой и чистым «дневным» сознанием Аполлона [см.: 162, с. 57—147]. Временное погружение в инобытие, иллюзорное состояние абсолютной свободы, перерастает в устойчивое желание продлить испытанный эффект. Возникает потребность экстраполировать законы и нормы мира рок-концерта на мир повседневности. Такое отношение Бубер считает ложным диалогом. Иллюзорная убежденность в экстатическом единении многих «я» в одно приводит к расколотости сознания после прекращения транса[36]. Нежелание принимать действительность такой, какая она есть, порождает в роке феномен «вечной юности» (термин Дж. Мейера — perpetual adolescent), «вечного детства»: рок является прерогативой молодежи, где последняя идентифицируется не только по возрастному, но и по психологическому признаку.

Коллективный транс как «достаточно устойчивая коллективная мистификация» [3, с. 17] отличен от мистического экстаза, т.к. в основе коллективного транса лежит переживание экзистенциального характера. Однако здесь кроется опасность ложного эстетизма — это «отбрасывание материального, реального мира ради перехода в сферу чистой эстетической игры, карнавала, праздника» [163, с. 228]. В чем же рок-действо как эстетическое явление типологически сходно с карнавалом?

В сфере искусства проблема восприятия художественного произведения и соотнесенности сознания художника с сознанием реципиента получает выражение в трактовке всей эстетической деятельности как организации отношения[37]. Отношение я-другой в ничем не обусловленной, свободной зоне фамильярного контакта проявляется в карнавале.

Карнавал — это «стихийный» диалог, наиболее вольная и непринужденная его форма, где соотношение я-ты пронизано осознанием всеобщности. Связывать рок-действо с карнавалом нам позволяет, с одной стороны, их общая принадлежность формам «коллективной субъективности» (Энтони Уолл) (древние празднества, архаические ритуалы и обряды, сатурналии, ипотезы, дионисии, праздничная культура в самом широком смысле слова), а, с другой стороны, как следствие, — специфика отношения я-другой. Для рока чрезвычайно важен исполнительский, «театральный» субтекст, «знаками» которого являются жест, мимика, пластика и т. п. Многие группы сознательно ориентированы на шоу и театр, где «сценично все: инструментал, вокал, мизансцены» [14, с. 151] (к примеру, «Алиса», «АукцЫон», «Звуки Му», «Несчастный случай», «Пикник»). В роке распространена практика создания масштабного театрализованного действа, яркой артистичной шоу-программы, выдержанной в едином концептуальном ключе, которые обычно представляют новый альбом или посвящены юбилею выступающей группы. Концерты и выступления играют немаловажную роль в интеракции между исполнителем и аудиторией (процесс преподнесения произведения, его представления публике), сближая рок-концерт с театральной постановкой (это относится и к «бардовскому» исполнению (здесь можно говорить о «театре одного актера», «камерном театре»), и к концертам рок-групп (здесь часто имеет место шоу, хэппенинг)).

Примечательно, что близкие карнавалу «праздник ослов» и «праздник дураков» являются «перевертышами», «пародиями» на сакральные религиозные обряды. Это определенным образом отразилось на рок-эстетике: исповедально-«богослужебные», про-литургические мотивы могут в ней соседствовать со святотатством и камланием.

Являясь по природе близким архаико-мифологическому и фольклорному типу мышления, рок актуализирует соответствующие им формы реализации, которые воссоздают посредством синтеза, суггестии, синестезии древний синкретизм, и в которых зрителя принципиально нет — все являются соучастниками. В этом плане рок-произведение принадлежит контексту «магического сознания». Состояние реципиента можно обозначить как возврат к переживанию родоплеменной общности. Мистериальность первобытнообщинного искусства как способ объективации мифологии, магии, ритуалов, прямого воздействия на людей посредством экстаза, эйфории, транса, сомнамбулизма, в современном искусстве одно из своих воплощений нашла в феномене рока в качестве «вторичного синтеза». Некий «синкретический акт волеизъявления, нерасчленимый на слова, музыку, танец, игру, слушанье» влияет на сознание и подсознание реципиента, представляя отголоски древних мистерий и ритуальных танцев» [59, с. 56]. Однако, на мой взгляд, неосинкретизм рока воспринимается современным реципиентом как «цивилизованным дикарем»: вербальный элемент доминирует над музыкальным и исполнительским.

Особенности рок-дискурса

Если принять предложенное М. А. Солодовой обозначение синтетического целого рок-композиции как «дискурса», сочетающего в себе вербальное и невербальное начала, то можно сказать, что дискурс рок-композиции реализуется посредством следующих основных каналов: аудиального невербального (низкие частоты, ритм), аудиального вербального (рваный синтаксис, алогизмы рок-текста), визуального (сценическое освещение, макияж и костюмы, оформление сцены), ментально-психологического (наркотики, алкоголь) [см. подробнее: 37, с. 38]. Дискурс рок-культуры негомогенен, поскольку в нем присутствуют элементы различных систем: речи, музыки, пения, театрального действа, визуально воплощенной символики и др.

Поликомпонентность и сложный семиотический характер рок-дискурса сближают его с первобытным искусством, где целью является не создание произведения, а определенное экзистенциальное переживание, к которому «приобщен весь коллектив». Реципиент (адресат) является со-участником рок-представления, выражая свою активность посредством т.н. «обстановочного» (М. А. Солодова) общения (рев, топот, ритмичные телодвижения, аплодисменты, синхронное зажигание спичек, зажигалок; одновременное вскидывание рук и т.д.).

Экстралингвистический (коммуникативно-ситуативный аспект) актуализирует такие свойства рок-текста, как: социальная адресованность, одновременная включенность в систему культуры и процесс социальной коммуникации. Отношение реципиента к исполняемому тексту в роке носит активный характер.[38]

В процессе передачи сообщения от адресанта к адресату собственно сообщением может выступать одежда, определенная атрибутика группы, сценическая квази-архитектура, грим и стиль самих исполнителей, световые и цветоэффекты при оформлении сцены, звукорежиссерская работа, импровизация исполнителя (как нарушение рецептивного ожидания).

Для рока «новой генерации» (группы, возникшие в начале 90-х годов) надо учитывать изменившиеся условия влияния информационного потока: его мобильность и динамику. Всю сферу печатной, телевизионной, рекламной и интернет-продукции, связанной с рок-культурой, условно обозначим понятием «мета-текст». Последний позволяет реципиенту быть участником рок-общения независимо от времени и места его пребывания.

Основными средствами мета-текстового общения являются различного рода музыкальные журналы, газеты, издания; телевизионные каналы и передачи, музыкальная реклама, видеоклипы и транслирование концертов и фестивалей по телевизору, YouTube. Метатекст, таким образом, — это альтернативный способ общения в роке. Развитие технологий и средств массовой коммуникации внесло свои коррективы в процесс рок-коммуникации: оно сделало более массовым опосредованное участие в рок-сейшене благодаря мета-тексту.

Рок-дискурс обладает одним качеством, позволяющим ему преодолевать и аннулировать недосказанность, дискретность, закодированность рок-сообщения и делать его смысл доступным для всех членов рок-аудитории. Это «себеподобность» на уровне «автор-исполнитель» и «исполнитель-аудитория»[39].

Главная задача фатической функции (функции контакта) сводится к установлению единства не информативного, а эмоционального и экзистенциального плана.

Она приводит в соприкосновение внутренние миры людей, создавая не собственно диалогический вид коммуникации, но «психологический унисон»[40] коммуникантов.

***

Среди четырех основных типов рецепции (чтение, аудирование, просмотр, участие в концерте) последний является наиболее контактным и переводит восприятие рок-произведения с художественного на экзистенциальный уровень — уровень «причастной находимости» и «событийности».

К рок-аудитории применимо буберовское понятие «общности», которое основано на органическом ослаблении личностного начала. В терминах бахтинской и буберовской диалогики общение в роке может интерпретироваться как сфера «я-ты», где происходит растворение самости во всеобщем «мы». Эстетика рок-зрелища основывается на особенностях форм зрелищного искусства городской культуры XX века и карнавально-праздничном аспекте. Рок-дискурс поликомпонентен, имеет сложную семиотическую структуру, «себеподобен», его приоритетной функцией является фатическая функция — установление единства не только информативного, но и эмоционального и экзистенциального планов. Современный рок-дискурс широко использует средства мета-текста.

В роке актуализированы «смерть», «безумие», «экстаз», «преодоление» языка, находящие выражение как в эмпирике рока, так и в эстетике рок-зрелищ (близость рок-действа карнавалу и празднику как временному преодолению искусства), и в этике имиджа исполнителя (единство слова (песни) и поступка; приоритет жизнетворчества). Следовательно, принимая общепринятое и обязательное для диалога вообще переступание границ «своего» ради достижения понимания «чужого», рок абсолютизирует сам процесс этого переступания и выхода вовне.

V. РОК-ПОЭЗИЯ: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА

Рок как явление постфольклора и неосинкретизма

В ряде работ, посвященных изучению рока, указывается, что рок-культура восходит к древним религиозным практикам и зрелищным формам обрядового характера, первобытному синкретизму и фольклору [11, 12, 58, 62, 164 и др.]. Однако рок является и одним из наиболее техноемких видов творчества в современной культуре. Возникает парадокс рока — насколько прогрессивны его технические средства, настолько же архаичны эстетика и психология восприятия.

Существенная проблема — техницизм рока. Рок немыслим вне технического аспекта. Если в рок-н-ролле слиты такие музыкальные направления как ритм-энд-блюз (одна из разновидностей негритянской народной музыки), кантри-энд-вестерн (разновидность американской фольклорной музыки) и скиффл (игра на подручных предметах вместо музыкальных инструментов: на стиральных досках, расческах, кастрюлях и т.д.; смесь американского стиля кантри-энд-вестерн и британской фолк-традиции), то собственно рок возникает в результате трансформации скиффл в бит-музыку («Битлз») и преобразования ритм-энд-блюза из афро-американской редакции в британскую.

Главными отличиями рока от его старшего собрата были следующие: во-первых, электрогитара становится самостоятельным членом музыкального коллектива и своеобразным центром сценического действия; во-вторых, рок-музыканты, в отличие от звезд рок-н-ролла, сами сочиняют тексты, пишут музыку, и сами же исполняют свои произведения.

Безусловно, появление электрогитары и дальнейшее возрастание роли музыкальных технических средств делает рок более массовым искусством. Аппаратура определенной мощности делает возможным собирать десятитысячные стадионы.

Как ни парадоксально, «техницизм» рока оказывается напрямую связан с его устностью и фольклорной природой, а соседство мощных динамиков, усилителей, электрогитар и синтезатора с бубном, деревянными ложками, баяном и балалайкой — вполне обычны в практике рока.

По аналогии с роком, фольклор даже на современном этапе своего развития предельно прост в средствах выражения и, тем не менее, по своей архитектонике и глубине содержания не уступает «более развитым», технизированным видам искусства — «своеобразная синкретичность художественно-образного мышления обусловлена не развитостью последнего, а природой самого предмета художественного познания, тем, что народные массы познают предмет своего искусства, прежде всего, как эстетически цельное и целостное, в совокупности всех или многих его эстетических качеств, в многогранности и сложности его эстетической природы» [69, с. 348].

Устремленность рока к архаике и архетипам, до-культурной и до-цивилизационной моделям мироощущения, как ни странно, стала возможна не только благодаря применению нарочито примитивной и низко профессиональной практики исполнения (такие направления в рок-музыке, как: скиффл, панк и др.), но во многом благодаря высоким параметрам новой аппаратуры и технологии — звука, подсветки, дыма, огромных плавающих экранов, различного рода спецэффектов.

Технические средства, позволяющие влиять на реципиента максимально интенсивно и разнопланово, играют не последнюю роль в создании эффекта про-синкретического действа.

Русский рок уходит корнями в народное творчество, близок фольклору, но в то же время не тождественен ему [см.: 165—166]. Так, для рока характерны частая цитация и стилизация фольклорных произведений («Некому березу заломати», «Ванюша», «Егоркина былина» А. Башлачева; «Древнерусская тоска» и другие тексты «Русского альбома» Б. Гребенщикова; «Нюркина песня», «Сад» Я. Дягилевой, «На небе вороны» Ю. Шевчука, ряд песен Д. Ревякина, К. Кинчева и др.).

Вобравшие в себя признаки и литературы, и фольклора, произведения с пометкой «рок» предстают как новое, гибридное, «открытое» жанровое образование. Отличие рок-жанра от литературных жанров и его близость фольклору обусловлена особым характером реализации рок-произведений.

В реализации рок-произведений эксплицированы такие аспекты коммуникативно-культурологического плана как: механизм бытования древнейших культовых и обрядово-магических практик с выделением роли жреца, шамана (в случае с фольклором — обособление «запевалы» и его трансформация в певца и «поэта»); проблема диалогических, смыслообразующих отношений и функций внутри рок-группы (лидер — остальные участники; проблема «коллективного авторства») и вне ее (рок-группа — аудитория); взаимосвязь и взаимодействие разных видов искусств, полистилистика и полижанровость в роке, его принципиально синтетический характер.

Для рока характерно вовлечение аудитории в процесс реализации произведения и максимально возможное упразднение границ между сценой и зрителем. Поэтому в роке актуализированы такие особенности реализации произведения как:

— установка на акционность;

— важность фатической функции («коллективное соавторство»);

— активизация реципиента;

— отсутствие профессионализма (если говорить о раннем этапе развития рока или сознательной установке на непрофессиональное исполнение, как, например, в панк-роке);

— непосредственное выражение чувств;

— установка на исполнение, а не на создание текста.

В контексте концепции М. Кагана о разделении истории развития мировой художественной культуры на три этапа — 1) древнейший художественный синкретизм — 2) постепенная дифференциация древнейшего синкретизма (фольклор) — 3) интеграция разных видов искусств [см. подробнее об этом: 167, с. 175—260] — рок можно соотнести с синкретизмом и фольклором как исторически преемственную форму культуры — как неосинкретизм и постфольклор.

При этом важно учитывать, что критерием принадлежности является триединство текста, музыки и исполнения; установка на акционность (активное участие зрителе, слушателей); синтез разных видов искусства; востребованность эмотивной и фатической функций (контакт с аудиторией).

Термин «постфольклор» впервые использовал профессор РГГУ С. Ю. Неклюдов в 1995 г. в статье «После фольклора» [168, с. 2][41]. Принадлежащий контркультуре, рок соотносим с синкретизмом и фольклором — этапами развития культурного творчества — как результат развития и взаимодействия по формуле: культура + антикультура = новая культура. Иначе говоря, провозглашая критику произведений искусства, нивелировку сложившихся устоев, традиций, системы ценностей, рок предлагает собственные критерии художественных ориентиров и мировоззрения, которые зачастую сводятся к переосмыслению и современной интерпретации утвердившихся канонов.

Исследование реализации рок-произведения связано не в последнюю очередь с описанием и анализом синкретической природы первобытных ритуально-обрядовых действ.

Возникновение рока во многом связывают с попыткой возвращения к архаическому синкретизму и первобытно-мифологическому мышлению, с обращением к бессознательному и подсознательному в человеке, т.е. к образному «правополушарному» мышлению (не случайно один из теоретиков контркультуры, Ч. Рейч, обозначил желаемое изменение мировосприятия у современников как «сознание-III», а психоанализ по З. Фрейду в середине XX века стал одним из самых модных и ведущих течений среди неформальной молодежи и в кругах представителей контркультуры).

Многие исследователи рок-культуры отмечают ее карнавальный характер, соотнося эпатаж рок-музыкантов с праздничной провокацией, «магическим глумлением», «святочным озорничаньем» (Т. Чередниченко), ранними формами креативной активности и определяют рок как «язычество XX века» (М. Тимашева), «освященную игру» (Т. Е. Логачева). Рок актуализирует «заблокированные цивилизацией ранние типы социализации человека», проявляя свое «социально-терапевтическое» значение [37, с. 10]. Синтетический характер рока можно рассматривать в разных ракурсах: как синтез мусического и технического начал; если пользоваться терминологией М. С. Кагана — как конгломеративно-ансамблевый способ сочетания искусств; в контексте морфологии искусства — как принципиально синтетическое искусство (пение) в сравнении с искусствами односоставными (музыка, поэзия и др.)

В роке очевидно стремление воссоздать древнюю, архаическую нераздельность музыки, текста, пластики. В этом плане рок можно рассматривать как феномен неосинкретизма («вторичного синтеза»). Тем не менее, рок-творчество принадлежит эпохе с отрефлексированным разделением разных видов искусства.

Тенденция искусств к синтезу в современной культуре — это качественно иной, «преобразованный» синкретизм, либо попытка возвращения к нему. Рок является синтезом трех (текст, музыка, пластика) составляющих, однако способен перерастать в сочетание десяти и более компонентов. Принципиальное отличие «неосинкретизма» в роке от архаического синкретизма состоит в разделении художественной и утилитарной функций. Это разделение роднит рок со вторым этапом — с фольклором. Однако в силу того, что между фольклором и роком лежит многовековая история развития национальной культуры и литературы, в силу принадлежности фольклора и рока совершенно различным историческим контекстам, рок может быть обозначен как «постфольклор», т.е. как вид творчества, соприродный фольклору с его принципом единства быта и искусства, и в то же время экстраполирующий этот принцип на современное мироощущение, создавая совершенно уникальное художественное образование. Устный характер рока говорит и о синтезе лежащих в его основе «логосе» и «мелосе»[42] где идея мелоса выражала в античности «высшую степень синтеза музыкального материала и слова», в котором музыка может интерпретироваться как «экзистенциальная транскрипция идеи свободы» [см.: 170].

Устное восприятие всегда может быть коллективным и содержит в себе известный психологический импульс к коллективности[43]. Хоровое начало обусловило особую установку реализации рока и его восприятия. Рок от самых истоков своего развития соотносился с искусством массовым, неформальным, искусством для человека «с улицы», простого обывателя. Рок-музыка, на начальных этапах своего развития, как правило, не требовала для себя никакого помещения, аппаратуры, техники, особых инструментов, т.е. была «музыкой улицы». При желании любой из слушателей мог подпевать играющим, сопровождать музыку и песню танцем.

Важную роль здесь сыграло и то, что рок аудиален по своей природе, а устность и исполнение предполагают коллективный характер восприятия. Можно сказать, что в рок-действе принимают участие два «хора»: первый «хор» — рок-коллектив, и второй «хор» — аудитория, где «запевала» и «корифей» находится в первом «хоре» (однако, учитывая полиавторство рока, роль «запевалы» может переходить от лидера рок-группы к одному из участников и от одного участника рок-команды к другому).

Рок-искусство представляет собой одну из наиболее удачных попыток воссоздания первобытного синкретизма в виде «вторичного синтеза», поскольку, в отличие от других форм синтетических искусств (театр, кино и др.), оно максимально приближено в формах своей реализации к архаическим действам обрядового и религиозного характера. Рок-культура представляет одну из форм обращения к древним архаическим практикам, к первобытному мировосприятию и синкретическому искусству. Присутствие и слияние в ней элементов творческих, жизненно-практических, квазирелигиозных, общественно-социальных не только возможно, но и необходимо как дополнение друг другом и образование единого целого.

Преемственность и новаторство рок-поэзии

Интересно, что для рок-поэзии характерен, прежде всего, диалог с классическими этапами литературно-художественного сознания. Так, в ряде исследовательских работ отмечается ее близость неомифологическому этапу [171—173], романтизму [174—176], барокко [177], модернизму [178], концептуализму [179]. Отдельно следует сказать об отношении отечественной рок-поэзии к традиции культуры русского поэтического слова. «Чужое» слово играет большую роль в рок-тексте: интертекстуальность, цитирование, центонность, коллажность являются его характерными чертами. В русской рок-поэзии «цитатное слово <…> становится средством воссоздания „связи времен“, поэтической реализации сложного отношения современного поэта к классической традиции» [180, с. 55]. В литературоведении имеется опыт исследования явлений «пограничного характера», которые относятся не только к литературе, но и к другим сферам человеческой деятельности. В каждом из них очевидна «контаминация эстетической и какой-либо другой функции» [181, с. 22] — рок-композиция также «полифункциональна».

В процессе своего развития русский рок все больше тяготеет к приоритету слова. Если апеллировать к Тынянову, Лотману, Шкловскому, возникновение рок-поэзии вполне объяснимо с точки зрения законов литературной эволюции и литературного процесса: «Когда сложившиеся эстетические каноны теряют свой смысл, традиционные формы исчерпали свои возможности», литература должна «выйти за пределы самой себя, втянув в свою орбиту «жизненное сырье», задействовав «неэстетические пласты», при этом «тексты, обслуживающие эстетическую функцию, стремятся как можно менее походить на литературу» (В. Эрлих) [цит. по: 181, с. 23]. Рок-поэзия оказалась «литературным фактом в ряду других», заняла «свое место в метатексте отечественной и мировой культуры», установила «свою литературную генеалогию» [там же] — произошла «канонизация младших жанров» (В. Шкловский).[44]

После «оттепельного» поэтического «бума» 1960-х наступает затишье, которое было прервано феноменом авторской песни и рок-поэзии как вариантами песенного жанра. Основные особенности поэтики «громкой поэзии» характерны и для рок-поэзии (нестандартность ритмических построений стиха — использование корневой рифмы, сочетание верлибра и ямба, метафоричность). Песенная лирика отвечала общей тенденции искусства конца XX века к синтетизму и органическому сплаву реалистической и модернистской традиций. В ней также нашла свое разрешение «проблема авторского поведения» (С. Гандлевский). Из этого можно сделать вывод, что авторская (бардовская) песня, а за ней и рок-поэзия, предстали как «жанр русской музыкально-поэтической лирики» и своим развитием доказали «вписанность» в общую традицию русской литературы и культуры. В свете выше рассмотренных мною историко-генетических особенностей развития и становления рока, очевидно, что в наибольшей мере он тяготеет, с одной стороны, к «ранним формам креативной активности» (Т. Е. Логачева), в частности устному народному творчеству, а, с другой стороны, к литературно-поэтической практике поставангарда и постмодерна к. XX века (ср.: «наша музыка — <…> народная музыка технологического века» (Дж. Пейдж) [цит. по: 183, с. 98], «рок-гитара — народный инструмент конца XX века» [184, с. 27]).

Для рока характерно ироничное переосмысление и обыгрывание как фольклорного наследия, так и наследия последующих историко-литературных эпох, поскольку при всем постоянстве т.н. «архетипов» литературы («готовых способов поэтической сгущенности, неиссякаемых поэтических истоков, которые таятся в духовно-эстетическом наследии каждого народа»), при всей заданности определенных лирических тем, поэзия вынуждена «утверждать новое через изменение общезначимого» [185, с. 14], создавать новые «нервные узлы ассоциаций» (А. Н. Веселовский), т.к. новая эпоха порождает новые идеи, которые «не вмещаются в наличную поэтическую традицию» [186, с. 50].

Речь идет, однако, не о радикальном отрицании традиций, а о способе их переосмысления и «перекодировки» на современный язык. Так, в частности, рок-поэзия интерпретирует и по-своему репрезентирует типичные для русской литературы «петербургский»[45], «московский» и «провинциальный» «тексты» [см. подробнее: 187—192]; актуализирует проблемы поэтического творчества, слова и судьбы поэта.

Рок-произведение в «малом» и «большом» времени

Рок-произведение имеет две формы бытования: концерт как некое действо, непосредственная реализация рок-произведения в определенное время и в определенном месте, «здесь и сейчас», часто реализумый в форме гастролирования по разным городам или в форме мировых турне, и студийная запись как процесс «замкнутого», «камерного» творчества, не рассчитанный на непосредственное вынесение на широкую публику, результат которого впоследствии становится доступен реципиенту посредством «дистантного» взаимодействия — в виде компакт-диска, ролика в интернете или ютубе, музыкального носителя, который можно приобрести в магазине. Выше я показала, насколько различны виды восприятия рок-произведения реципиентом в зависимости от той или иной формы его (произведения) существования: чтение (текст), прослушивание аудиозаписи (текст+музыка), просмотр видеоклипа или видеозаписи концертного выступления (текст+музыка+изображение) и пребывание на самом концерте (текст+музыка+изображение+акционность). Чтение и прослушивание можно условно отнести к «пассивному», «дистанцированному» восприятию, тогда как просмотр и посещение концерта — к восприятию «активному» и «контактному». Подобные характеристики можно отнести и к специфике отношения самих музыкантов к данным видам восприятия произведения, поскольку «пассивные» и «активные» виды требуют разного качества и разной динамики — «степени активности» — как от реципиента, так и от автора и исполнителей. Концертная форма деятельности, несомненно, повышает популярность и авторитет группы, является своего рода апробацией ее сценического, музыкального мастерства и помогает сформировать определенный имидж. Гастроли выполняют незаменимую роль в практике общения с публикой: каждый концерт актуализирует ситуацию «прямого» диалога автора с реципиентом. Большое значение здесь имеет момент непосредственного присутствия лидера группы, что имеет колоссальное влияние на многотысячную армию фанатов[46].

Студийная запись, напротив, предполагает «уход» от бурной гастрольной деятельности, погружение в «архитектонику» самого произведения безотносительно к его немедленному взаимодействию с реципиентом[47], готовит его, так сказать, к существованию в контексте «большого времени». Аудиозаписи многих легендарных рок-групп вошли в сокровищницу мировой культуры и представляют собой образец для более поздних и современных рок-команд. Примечательны в этом плане прецеденты совместного творчества рокеров с оперными певцами и оркестровыми ансамблями[48].

VI. РОК-ПЕРСОНАЛИИ

Александр Башлачев и Яна Дягилева — «король и королева русского андеграунда» [81, с. 544], наиболее яркие и значимые фигуры русского рока. Башлачев признается рок-критиками и литературоведами самым талантливым и трагичным рок-поэтом[49] (так, его творческий и жизненный путь идентифицируют с семой «поэт» в том классическом понимании этого слова, которое применимо к творчеству А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и др. [см.: 194]). Творческий и жизненный путь Башлачева — яркое подтверждение того, что одной из основных целей подлинного рок-творчества является трансгрессия как попытка прорыва в высшее бытие. Дягилева — «бабья песня Башлачева», одна из первых представительниц русского т.н. «женского рока» (наряду с западными Дженис Джоплин, Патти Смит, Ниной Хаген и пр., и советскими — Анной Герасимовой (Умкой), Инной Желанной, Настей Полевой и др.), оказавшая значительное влияние на русский пост-панк и рок т.н. «позднего периода» — конца 80-х. Обращение к творчеству Константина Кинчева (гр. «Алиса») обусловлено амбивалентностью языческого и христианского начал в его произведениях, что связано с продолжением башлачевской традиции синтеза языческого дионисийства и христианского смирения. В частности, принятие православия и соответствующее изменение стилистики группы «Алиса» можно рассматривать как свое, отличное от башлачевского, разрешение вопроса о преодолении трансцендентности Всевышнего и специфике «общения» с Ним.

Выбор данных персоналий связан с принципиально различными формами взаимодействия с аудиторией, отношения к слову, специфике взаимодействия с «ты» и «Ты» у каждого из них. Так, Башлачеву присуще бардовское сольное (без группы) исполнение; Дягилева выступала и как бард, и с группой, однако, не являясь лидером последней; наконец, Кинчев — бессменный лидер рок-группы «Алиса».

Антроподицея Александра Башлачева

Предельным воплощением единства жизни и творчества, поступка и слова является буквальное проживание своей жизни в собственных произведениях. В русском роке ярким примером реализации данной установки может служить судьба Александра Башлачева (1960 г. Череповец — 1988 г. Ленинград), по названию одной из песен которого («Время колокольчиков») стали обозначать рок-поэзию. Последнюю причисляют также к поэзии т.н. «Бронзового века», обозначая этим понятием период развития культуры отечественного поэтического слова, который ограничивается хронологическими рамками от Бориса Пастернака до Иосифа Бродского (1996).

Поэт — аудитория

Наиболее очевидная особенность творчества Башлачева — выступление «один на один» с аудиторией, под аккомпанемент акустической гитары, без сопровождения каких-либо электроинструментов и со-участия других музыкантов. Такой вариант роднит автора «Времени колокольчиков» больше с бардами, чем с рокерами. Иными словами, его можно отнести к року «бардовской», а не «западной» традиции [194].

Этим обусловлен ряд особенностей поэтики его творчества в аспекте взаимоотношения с аудиторией, в отличие, например, от такой схемы отношений автор-реципиент, где автором выступает целый коллектив во главе с рок-лидером (см. выше): «Ты хочешь быть с гитарой или с группой?» — «Я не могу решить сейчас, нужно ли мне создавать группу. Из кого? Я не могу делать это формально, не в туристическую поездку собираемся. Лично у меня нет таких людей, они ко мне как-то не пришли. А если появятся, я скажу — очень хорошо, если придет человек и сыграет так, что я почувствую, что он меня понял душой, у него душа в унисон моей. Если получится, я буду рад, это будет богаче <…> Если будут друзья и они будут любить то же самое, значит, мы будем сильнее. Но я могу петь с гитарой» [195, с. 204].

Интересно собственное высказывание поэта о специфике взаимоотношений между исполнителем и аудиторией в роке: «Если рок-н-ролл мужского рода, то партнер должен быть женского. Понимаешь? Когда я выступаю, у меня есть некий оппонент — публика, кстати, именно женского рода» [196]. Таким образом, для Башлачева исполнитель и аудитория составляют некое единство не столько структурно-композиционного, сколько «органического», антропоморфного характера.

По воспоминаниям друзей, на т.н. «квартирниках» и «тусовках» Башлачев никогда не афишировал своих песен и исполнял их по крайней просьбе[50]. Показательно пренебрежительное отношение к, так сказать, материально-физической стороне своего творчества, к фиксации и сохранению своих произведений.

Черновые записи текстов песен и стихотворений редко датировались автором и носят неупорядоченный характер. Студийных, качественных записей профессионального уровня Башлачев также не делал.

Единственной его попыткой записать свои произведения в виде некоего гармоничного концептуального целого является им же самим спродюсированные альбомы «Вечный Пост» и «Русские баллады» (1986). Записываться в студии Башлачеву было невероятно тяжело — прежде всего, потому что не было аудитории, и его песни, носящие исповедально-сокровенный характер, словно бы «повисали в пустоте»: «Он не мог петь в обстановке студии <…> СашБаш [прозвище Башлачева — Н.Р.] не мог работать с техникой, у него сразу же складывались какие-то мистические отношения с приборами. Я помню, как он раздевался в студии догола, стоял при записи вокала на коленях, ползал на четвереньках, — словом, пробовал все способы борьбы с микрофоном. Он не мог петь в пустоту, в абстракцию, ему была необходима хотя бы одна девушка в аудитории, хотя бы одна» [197]. Приоритет принципа «здесь и сейчас» в его творчестве обуславливал необходимость только живого общения с аудиторией, не опосредованного никакой техникой и аппаратурой; прямого энергообмена: «Концерт был для него главным и наилучшим событием: только так он давал людям энергию и тут же получал ее обратно» [197].

Схожее отношение к процессу звукозаписи было и у западной рок-легенды, Джима Моррисона, с которым Башлачева роднит мистическое совпадение срока прожитой жизни — 27 лет (Моррисон (1943—1970), Башлачев (1960—1988)); мифопоэтика как основа творчества (универсальные мифологические схемы у первого и обращение к национальной культурной традиции у второго [см.: 198—199]); приоритет жизнетворческой установки, реализовавшейся в изживании биографического мифа обоими [199][51]. Подобно песням Башлачева, песни «Doors» выходили за рамки искусства и творчества в саму жизнь: «Работать в студии, без аудитории, было катастрофически тяжело, деятельность „Doors“ носила характер „события“» [198, с. 68]. Иными словами, такой тип творчества, используя терминологию Ричарда Хоггарта, можно обозначить как «живое» искусство, в отличие от искусства «воспроизводимого» [там же] (ср. с суждением Башлачева о разделении «искусства» и «естества»[52]).

Поэтика произведений Башлачева

Одно из произведений Башлачева построено сюжетно как общение со слушателем — «Случай в Сибири» — и актуализирует проблему ложной, неверной «раскодировки», истолкования произведений поэта: «Мне было стыдно, что я пел, // За то, что он так понял, // Что смог дорисовать рога, // Что смог дорисовать рога // Он на моей иконе…»[53]. Здесь имеет место актуализация прямого обращения исполнителя к слушателю, который одновременно является персонажем произведения. Две другие башлачевские «вещи» эпического масштаба (каждая длится более 10 минут, и сюжетно, и композиционно их трудно определить как «песни») примечательны тем, что в них «событие» самого «рассказа» и «события рассказывания» совмещены и практически не разграничиваются. В первой автор выступает одновременно рассказчиком-наблюдателем и непосредственным персонажем этих песен:

И мне на ухо шепнули:

— Слышал?

Гулял Ванюха…

Ходил Ванюша, да весь и вышел.

Без шапки к двери.

— Да что ты, Ванька?

Да я не верю!

Эй, Ванька, встань-ка!

(«Ванюша»).

Во второй — судьба героя «коррелирует» как с сюжетом рассказа (весь дом сгорает от одной шальной искры, и герой погибает), так и с сюжетом события рассказывания (герой прикуривает папиросу и опаливает себе бровь):

Как горят костры у Шексны-реки

Как стоят шатры бойкой ярмарки <…>

Все, как есть, на ней гладко вышито

Гладко вышито мелким крестиком

Как сидит Егор в светлом тереме

В светлом тереме с занавесками <…>

И пропало все. Не горят костры,

Не стоят шатры у Шексны-реки,

Нету ярмарки.

Только черный дым стелет ватою,

Только мы сидим виноватые.

И Егорка здесь — он как раз в тот миг

Папиросочку и прикуривал

Опалил всю бровь спичкой серною.

Он, собака, пьет год без месяца,

Утром мается, к ночи бесится

Да не впервой ему — оклемается,

Перемается, перебесится,

Перебесится и повесится…

(«Егоркина былина»).

Таким образом, в данном случае можно говорить о «сюжете в сюжете»: сказочно-былинное описание ярмарки соотносится с описанием обычных «посиделок», перекура, где фигурой, объединяющей оба сюжета, является фигура Егорушки.

Некоторые песни озаглавлены по названию литературных жанров («Зимняя сказка», «Слыша В. С. Высоцкого» (Триптих — в литературном контексте), «Егоркина былина», «Трагикомический роман», «Галактическая комедия») и в принципе соответствуют заявленной жанровой характеристике: так, в «сказке» происходят удивительные, нереальные вещи; «былина» стилизована под былинный стих, содержит гиперболы, стилистические повторы, поэтизирует бытовые приметы; «комедия» повествует о смешном, забавном приключении и т. д.

Поэтическая система Башлачева, несомненно, испытала влияние эпического начала на лирическое — во-первых, песни Башлачева «можно рассматривать как звенья одного „метасюжета“, строящегося отчасти по законам эпоса», во-вторых, композиционная структура отдельных произведений основана на специфическом «квазисюжете», имеющем «традиционно нелирические компоненты» [201].

Многие критики не без оснований отмечают, что у череповецкого рок-барда ни голоса, ни особого музыкального слуха и дара не было. Не было и особых актерских способностей («Я — не актер. Мое дело — песня» [196]).

Действительно, большинство своих песен Башлачев не «поет» в общепринятом значении этого слова, а проговаривает либо выкрикивает; в его композициях гитарных «соло» практически нет — инструмент выполняет лишь роль аккомпанемента; отказ от съемок в фильме выявил актерскую «некомпетентность» Башлачева. Стало быть, он «делал ставку» на слово, на песенный текст.

Рассмотрим некоторые особенности корреляции музыкального субтекста с вербальным и исполнительским в произведениях Башлачева. Возьмем наиболее показательные в плане структуры и композиции произведения — «Грибоедовский вальс» («Он глядел голубыми глазами, // треуголка упала из рук, // А на нем был залитый слезами // Императорский серый сюртук») и «Абсолютный Вахтер» («Он отлит в ледяную, нейтральную форму, // Он тугая пружина, // Он нем и суров») (в тексте последнего также упоминается вальс). Оба исполняются в ритме вальса: две доли слабые, третья — сильная (_ _ /), что гармонично соотнесено со стихотворным размером — анапестом, где стопу составляют два безударных (слабых) и третий ударный (сильный) слог.

«Время колокольчиков» и «Лихо», имеют довольно сложную стихотворно-метрическую характеристику (первое — акцентный стих («Что ж теперь ходим вкруг да окло, // На своем поле, как подпольщики. // Если нам не отлили клокол, // Значит здесь время колокольчиков»); второе — акцентный стих с переходом на шестистопный хорей: «Вот теб медовая брага, // Ягодка-злодейка, отрава. // Вот теб, приятель, и Прага, // Вот теб, дружок, и Варшава»), но в музыкальном плане они предельно просты: построены буквально на двух аккордах (EmC и AB соответственно).

Тем не менее, при прослушивании никаких «сбоев» и диссонансов нет — слова коррелируют с ритмом: урегулированное число ударений (4 и 3) соответствует однородному музыкальному ритму. Таким образом, «сильные» ударные слоги совпадают с «сильными» в музыкальном отношении долями, т.е. неравномерный междуиктовый интервал «сглаживается» за счет ускоренного проговаривания более длинных слов и растягивания более коротких. Часто Башлачев прибегает к звукоподражанию и имитации, делая исполняемое произведение более «живым». Так, он сонно и с зевотой исполняет слова о сладкой дремоте и безделье после новогодней ночи («Новый год»), обыгрывает с помощью соответствующих звуков и интонаций комичные фамилии и манеру чтения представителей провинциальных городов («Слет-симпозиум»), открыто использует мелодию группы «Rolling Stones» («примитивные аккорды» («Час прилива»)), кашляет («Мокрый табак. Кашель…» («Осень»)) и т. д. Особенностям поэтического языка А. Башлачева, рассмотрению специфики его поэтической системы посвящено немало работ таких литературоведов как В. В. Лосев, А. И. Николаев, С. В. Свиридов и др. [202; 203—209]. Несмотря на предельно малый срок творческого пути Башлачева (несколько лет) и количество созданных им произведений (всего около шестидесяти), ценность башлачевского наследия огромна.

Исследователи творчества, равно как и люди, близко знавшие поэта, сходятся во мнении, что его произведения были обращены не только к аудитории, но и к Высшему Собеседнику: «Ему было важнее, найдут ли его тексты аудиторию ТАМ, на соприкосновении его ПОЭЗИИ, НЕБА, БОГА», при этом целью общения с Абсолютом было взять знание от «того света», чтобы «исправить» этот мир [196]. Главная художественная задача поэта — осуществить «прорыв в высшее бытие» (С. В. Свиридов).

Творческий путь Башлачева — это «путь от рационального предмета и слова к иррациональному (абсолютному) пределу и слову. В семиотическом аспекте — от конвенционального знака, аллегории и метафоры, к символу и мифу», стремление «изменить онтологический статус слова, проникнуть через толщу знака к денотату и <…> к самой сущности» [205, с. 69].

Примечательно, что дипломная работа Башлачева была посвящена творчеству немецкой рок-группы, писавшей тексты на «чистейшем баварском диалекте», т.е. «сверхнациональном немецком» [210, с. 11]. По аналогии с этим можно сказать, что сам он писал на «сверхнациональном русском».

Если обратиться к концепциям учения о слове А. А. Потебни и П. А. Флоренского, то башлачевская концепция слова может быть обозначена как «иррациональное потебнианство» (С. В. Свиридов), т.к. с одной стороны, слово ориентировано на «внутреннюю форму» как «ближайшее этимологическое значение», а, с другой стороны, имеет «ложную этимологию», направлено к «магичности» — «искусство становится <…> радением во имя Имени, словесной ворожбой», слово приобретает онтологически-орудийный статус: «оно не обозначает бытие, а есть бытие» [207, с. 66]. Здесь идет речь не столько об аспекте жизнетворческом («Можно песенку прожить иначе…», «Это путь длиною в строку…»), сколько об аспекте претворения существующей реальности, бдением «нового откровения» (Вечный Пост) и новой веры (Имя Имен): «Имя Имен — сам Господь верит только в него…».

Христология поэта как антроподицея

Творчество для Башлачева — эсхатологическое действо, реальная возможность преобразить национальный и всеобщий мир. Поэт своей добровольной жертвенной смертью приближает это общее преображение: «В контексте эсхатологического мышления Александр Башлачев видел свою жизнь как завершенную структуру», т.е. «чувствовал себя не только автором, но и героем жизни-текста», жил, «наполняя бытием предзаданный простор биографии» [206, с. 101].

В отличие от духовной поэзии 1980-1990-х гг. с ее традиционно-религиозным, почти каноническим пониманием места человека и поэта в мире, поэзия андеграунда и рок-культуры в лице Башлачева не принимает трансцендентность Бога («Отбивая поклоны, мне хочется встать на дыбы» («Спроси, звезда»), «Наша правда проста, но нам не хватит креста // Из соломенной веры в «Спаси-сохрани», // Ведь святых на Руси — только знай, выноси… // В этом — высшая мера. Скоси-схорони…» («Посошок»)). Если принять предложенное Н. И. Ильинской разделение религиозно ориентированной поэзии рубежа XX — XXI столетий на «традиционно-догматическую», «парахристианскую» и «внеконфессионально-религиозную», то наиболее правомерным представляется относить рок-поэзию именно ко второй, ведущим принципом которой является «экзистенциальный духовный вектор» [211, с. 170]. Христианство ищет иные, новые пути взаимодействия с человеком конца XX века, который, в свою очередь возвращается к вере, но не через церковь: «Ведя диалог с современностью, христианство находит новые средства для провозглашения евангельской истины.

Для разных реципиентов хорал Баха в той же мере, что и рок-музыка, может оказаться эффективной формой пересказывания Евангелия» [цит. по: 211, с. 122].

В этом плане богоборчество и аутомессианизм, христология и мотивы Богооставленности, Богоискания, столь характерные для поэзии Башлачева и для рок-поэзии в целом, перекликаются с аналогичными тенденциями поэзии Серебряного века к переводу христианского мифа в миф собственной жизни, к жизнетворчеству и пафосу добровольной жертвы (ср.: «для [XX века] история Христа есть не только (зачастую и не столько) подвиг искупления и милосердия, сколько экзистенциальная трагедия (стихотворение «Гамлет» Б. Л. Пастернака), или знак абсолютной неудачи человеческого промысла (роман «Парфюмер» П. Зюскинда)» [182, с. 72]). «Философия» и «этика» творчества Башлачева могут быть интерпретированы в понятиях свободы творчества Н. А. Бердяева: человек совершает оправдание себя творчеством, поэтому творчество есть Антроподицея.

Осознанное творческое откровение приобщает к «страшной свободе» и «жуткой ответственности», раскрывая «христологию человека»: «Христос становится имманентен человеку, человек на себя возлагает все бремя, всю безмерность свободы» [213, с. 341]. «Вечный Пост» Башлачева — это «свершающееся принятие пред-сказанного решения» (С. С. Шаулов), повторение пути, пройденного Иисусом (так, в песнях альбома «Вечный Пост» происходит последовательное раскрытие персонального мифа поэта как самоизвольной жертвы: «знак решения» — «воплощенное решение» — «совершающееся принятие» — «свершение» — «распятие» — «Тайная Вечеря» — «Рождество» — «бытование поэзии» — «интимное повествование о мифе» [см.: 212]).

Таким образом, автор «Времени колокольчиков» создает свой персональный поэтический миф, следуя принципам христологии и аутомессианства и находя особую форму для взаимоотношения я —Ты: «уподобляясь» Христу, поэт стремится стать Высшим «Ты», преодолевая «я».

Песня как поступок и судьба

«Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить», — таково творческое кредо Башлачева [28, с. 192], заявленное им в одном из интервью. Для Башлачева песня и поступок тождественны: «Все мои песни, поступки направлены на то, чтоб удерживать свет, и они с каждым днем должны быть все более сильными, чтобы его удерживать» [там же, с. 209]. Концепция дара слова как участи, прозрения и страшной ответственности отражена поэтом в единственном из уцелевших произведений позднего периода творчества (в период с сентября 1986 года до самоубийства 17 февраля 1988 года Башлачев практически ничего не пишет и уничтожает свои последние записи):

И труд нелеп, и бестолкова праздность,

И с плеч долой все та же голова,

Когда приходит бешеная ясность,

Насилуя притихшие слова

(август, 1987 г.).

Характерное для рок-поэзии отождествление жизни и творчества у Башлачева находит свое разрешение:

Этот путь длиною в строку, да строка коротка <…>

Я проклят собой <…>

Мне пора уходить следом песни, которой ты веришь <…>

(«Когда мы вдвоем»).

В этом отождествлении песни и жизни заключена судьба рок-поэта, событие сбывания:

Да наши песни нам ли выбирать?

Сбылось насквозь…

(«Когда мы вместе»)

Но я разгадан своей тетрадкой

Топором меня в рот рубить…

(«В чистом поле дожди косые»).

В творчестве Башлачева можно выделить несколько центральных тематических и смысловых «узлов», которые позволяют представить все его творческое наследие в качестве развернутой парадигмы слово (песня) — поступок — судьба. Такими «узлами» являются мотивы зерна (зерно-колос-каравай) как добровольного самопожертвования; виденья как веденья, прозрения или, наоборот, слепоты и в физическом, и в духовном смысле; колокольчика как шутовского атрибута, символа православной Руси и дороги[54].

Осознание проклятия одаренности владеть поэтическим словом связано с добровольной самоизвольной жертвой, с т.н. «христологией», которая у Башлачева, помимо прочих мотивов, отражена в мотиве зерна (колоса):

Нить, как волос. Жить, как колос.

Размолотит колос в дух и прах один цепной удар.

Да я все знаю, дай мне голос.

И я любой удар приму, как твой великий дар

(«Сядем рядом»).

Но все впереди, а пока еще рано,

И сердце в груди не нашло свою рану,

Чтоб в исповеди быть с любовью на равных

И дар русской речи беречь.

Так значит жить и ловить это Слово упрямо,

Душой не кривить перед каждою ямой,

И гнать себя дальше — все прямо да прямо,

Да прямо — в великую печь!

(«Тесто»).

Для произведений Башлачева характерно осознанное духовное нагнетание экзистенциального плана, колоссальное внутреннее напряжение. В этом плане вовсе не случаен тот факт, что «Меккой русского рока» стал Санкт-Петербург — город, который выжимает из Психеи все самое сокровенное, позволяя человеку понять, чего он действительно стоит; город, где слиты хаос и космос: призрачность, ирреальность и предельная видимость, ясность, откровение. «В Москве, может быть, и можно жить, а в Ленинграде стоит жить» [195] — писал Башлачев (ср.: «В своем творчестве он [Башлачев — Н.Р.] экзистенциалист. Башлачев — это Достоевский в поэзии» [215]).

С Ленинградом связано продолжение традиции не только петербургского текста в произведениях Башлачева, но и традиции мифологемы смерти поэта[55]. Многими исследователями отмечается сложное взаимодействие между поэтическими системами Башлачева и Пушкина не только в художественном аспекте, но и в аспекте персонального мифа [см.:216—222]: у Пушкина Другим является Бог («бытие отвечает поэту и направляет его»), лирический же герой Башлачева «безответно взывает к уже потерянному, умершему Богу». Можно сказать, что «трагедия Пушкина катарсична, так как функционирует в информационной системе „Я — Другой“, в конечном счете, воздействует на еще не завершенный мир, творит его», лирическому же герою Башлачева остается «только страдание в уже завершенном мире, лишенном динамики и — поэтому — возможностей развития и просветления» с попыткой «новой этизации бытия» [220, с. 86].

Показательно в этом плане наблюдение Доманского: «Башлачев воплотил и вывел на новый этап пушкинскую легенду о поэте, редуцированную последователями Пушкина. Тем самым „амбивалентная“ биографическая легенда, созданная в русской культуре Пушкиным и реанимированная Башлачевым, обрела новую жизнь в русском роке» [219]. Одно из стихотворений К. Арбенина как нельзя ярко демонстрирует эту преемственность между двумя поэтами (гр. «Зимовье зверей»): «До февраля — скучаю, как могу. // Терплю, не слыша отклика кукушки. // И вижу тени — Башлачев и Пушкин // Ждут третьего на меченом снегу». Можно сказать, что русский рок стремился создать единство жизни и творчества и в этом стремлении дошел до крайних пределов. Но «по ту сторону самого крайнего слова стоит смерть» [223, с. 114] — следовательно, творческий «произвол» безжизнен.

Творчество Башлачева ориентировано на Абсолют, но укоренено в природе самого человека, поэтому, по его убеждению, «из века в век, из года в год, изо дня в день общую мировую идею мы переводим в форму за счет таланта», т.е. таким образом реализуется связь человека с Абсолютом (оправдание человека творчеством). Этому же способствует непосредственное взаимообщение Я и не-Я, Я и мира: «прорвать себя и ощутить <…> частью целого, не то, чтобы слиться, а по формуле Я + все, каждый — центр, совершено индивидуальный, совершенно неповторимый» [28, с. 211].

Итак, А. Башлачев посредством приданию слову онтологически-орудийного статуса преодолевает язык и восходит от простого слова к сакральному Имени Имен. Нежелание принимать трансцендентность Бога оборачивается стремлением прорваться в высшее бытие с помощью слов. Более того, слово и поступок сливаются воедино.

Пересекается граница между творчеством и жизнью. Персональный миф и христология позволяют поэту совместить статус «бунтующего Диониса» с претензией на подвиг добровольного жертвенного подвига. Произведения Башлачева направлены не только непосредственно к аудитории, но и к Высшему Собеседнику — и в этом состоит главный духовный жест, духовный поступок поэта.

Общение с другими видится Башлачеву как преодоление себя и ощущение себя «частью целого». «Вечный пост» поэта — это бдение предвосхищаемого будущего мира. Невозможно услышать «последние слова последнего поэта» (Дж. Моррисон), потому что «Жизнь так прекрасна, жизнь так велика, что ее никогда никто не выговорит» [там же, с. 198]. Таким образом, поэт пытается реализовать преодоление нескольких «границ»: языка, жизни и творчества, себя самого в общении с другими, — пытаясь преодолеть главную границу — трансцендентность Бога.

Монологичность диалога Яны Дягилевой

Александр Башлачев и Яна Дягилева (1966—1991 г. Новосибирск) были знакомы лично, имели взаимное творческое влияние друг на друга, их судьбы роднит буквальное проживание своей судьбы в собственных произведениях и ранний уход из жизни. Творческий стиль и манера, тематика и основной пафос их произведений настолько близки, что дали повод называть Янку (прозвище Я. Дягилевой) «бабьей песней» Башлачева[56]. Неоднократно отмечались в исследовательских работах общие для обоих фольклорная основа творчества; необычайно сильные в смысловом и эмоциональном отношении тексты на фоне относительно слабой музыки и при отсутствующем «театральном» элементе; прямолинейность, «открытость», искренность, граничащая с откровением и исповедальностью.

Одно из стихотворений Дягилевой имеет посвящение «А.Б.», она принадлежит к числу рок-поэтов, интерпретировавших «текст смерти» Башлачева, который после самоубийства череповецкого поэта был подвержен, с одной стороны, ироничному переосмыслению, а, с другой стороны, глубокой рефлексии. Памяти Башлачева посвящены целые произведения или встречаются реминисценции, относящиеся к его «тексту смерти», в произведениях К. Арбенина, Б. Гребенщикова, С. Задерия, К. Кинчева, Е. Летова, Ю. Шевчука и самой Я. Дягилевой [см. подробнее: 194]. Если Башлачев был «шутом», то Янка более тяготела к образу «юродивой»: «… юродивых на свой манер воспринимали, как человека, который есть обратная связь между государством и Народом, Царем и Народом… вот такая и была Яна <…> она, как женщина, отчасти интуицией ловила некоторые моменты, которые страшно искривляли жизнь, душу, мир, искусство, понятие — и это все транслировалось, все выходило наружу — в виде песен, в виде жизни, в виде разговоров, в виде стихов <…> человек может быть любым, но если в нем есть вот эта вот черта абстрактного юродивого, который возвращает миру то, чего мир боится, чего он стыдится, то, что он не может сделать по малодушию <…> И форма подачи — она уже не значима: у таких людей оно доходит в любой форме» [81, с. 359]; «Янку с непривычки можно было за блаженную принять» [там же, с. 389].

При этом оба они — и Башлачев, и Дягилева — восходят к трикстеру как мифологическому прототипу, в частности, в аспекте безродности: «Я не знаю, как нужно называть таких людей <…> большинство продолжает род, а одиночки совершают культурные прорывы <…> Она [Янка] не относится к большинству, которое продолжает род. Она относится к тем одиночкам, которые этот род оправдывают» [81, с. 315][57]. Библиография, касающаяся как издания произведений самой Янки, так и анализа ее творчества, очень скудна. Можно отметить лишь несколько литературоведческих работ, наиболее глубоко и концептуально рассматривающих произведения новосибирского рокера [224—226], а также сборник материалов о ее жизни и творчестве [81]. Тексты всех произведений Дягилевой будут цитироваться нами по сборнику «Русское поле экспериментов» [29].

Экзистенциальное начало впоэтике произведений Дягилевой

В исследованиях, посвящённых изучению творчества сибирского рок-панк-поэта Яны Дягилевой (Янки), рассмотрены такие аспекты её произведений, как связь с фольклорной и русской поэтической традициями [26; 226], своеобразие цветовой символики [227], специфика структурной организации и смыслового наполнения художественного времени и пространства [228], затронута проблема обращения к теме сумасшествия, юродства [224; 229] и особенностям авторской интерпретации темы детства. Отдельную — наиболее объёмную — группу представляют исследовательские работы, анализирующие так называемый танатологический аспект, — концепт «смерть», суицидально-эстетическую составляющую в творчестве Янки [230].

Самобытность и глубина раскрытия темы смерти позволяют говорить о несомненном наследовании Дягилевой литературно-культурологической школе «проклятых поэтов» (от Поля Верлена и Артюра Рембо до Джима Моррисона и Сильвии Плат), трагедийно-мистерийному мироощущению декаданса, в какой-то степени — неоромантизму, а в качестве одной из философских подоснов её творчества назвать религиозный экзистенциализм, основополагающими концептами которого выступают ужас перед непостижимостью тайн бытия и тревога, обусловленная осознанием кризиса взаимоотношений человека с окружающим миром, с Богом, с другими людьми.

По моему глубокому убеждению, поэтика русского рока вообще в наибольшей степени фундирована философией «бытия-к-смерти» (М. Хайдеггер). Этим можно объяснить столь частое обращение филологов к истолкованию репрезентации «мортального» (ит. mortale — «смертельный») мотива и феномена смерти в рок-поэзии.

Мне кажется правомерным предположить, что поэтика Яны Дягилевой фундирована прежде всего экзистенциальностью, и именно последняя является знаком «вписанности» произведений Янки в общий контекст современного искусства и культуры, свидетельством умелого и яркого отображения сложных процессов самоосмысления, взаимодействия с окружающим миром, осознания человеком «конца эпохи» кардинального изменения ментальной, психически-поведенческой установки на рубеже XX—XXI вв. Так, по Дягилевой, бич современного человека — это бездуховность. Утрата Высшего Начала, веры в Божественное на фоне усиления безликой равнодушной «тотальности» (Э. Левинас), враждебной ко всему живому, личностно-сокровенному, являются главной причиной «расчеловечивания» людей: «Порой умирают боги и права нет больше верить <…> Шагают полки по иконам бессмысленным ровным клином / Теперь больше верят погонам и ампулам с героином <…> Так иди и твори, что надо. Не бойся, никто не накажет. Теперь ничего не свято» [цит. по: 29]. Ощущение жуткого несоответствия действительного, существующего хода вещей желаемому гармоничному миропорядку во многом обусловлено богоутратой и ослаблением веры: «Светлоглазые боги глохнут / Заражаясь лежачим танцем / Покрываясь стальной коростой». Вера ставится под сомнение, обесценивается, теряет смысл из-за собственной «устарелости», обветшалости: купола сделаны из «прошлогодней соломы» («Полкоролевства»). Задуманный и созданный Господом мир оказался непоправимо ущербным: «Только сказочка х…я и конец у ней неправильный / Змей Горыныч всех убил и съел» («Выше ноги от земли»). Ущербность мира людей как очевидная неудача Божьего промысла — это ли не дискредитация божественного Лика (Лица), и — как следствие — человеческого, поскольку человек создан «по образу и подобию»: «Расчётной книжкой моё лицо» («Декорации»), «О камни разбивать фотогеничное лицо» («Продано»), «Заплаты на лице я скрою под чадрой» («Я голову несу…»).

Обезбоженность превращает окружающий мир в хаос, лишает опоры и надежды, смысла и света, оставляя лишь боль и безысходность: «Нечем прикрыть обнаженную боль / No future — здесь и сейчас»; «а я по шею в гибельных местах»; «изначальный конец — голова не пролазит в стакан / убили меня значит надо выдумывать месть»; «здесь не кончается война / не начинается весна / не продолжается детство»; «в бездну через дым-боль / сорванные с петель открылись раны / на небо, под землю живыми глазами».

Трагедия отдельно взятого человека («А чувака жалко / Он лежит в больнице жрёт мепробомат…»; «А ребёночек в больнице помирает, ведь помрёт / Он объелся белым светом») трансформируется в нелепую ужасную судьбу целого поколения («Порешите нас твёрдой рукой / Отвезите нас к грязной стене …Расселите нас в жёлтых домах» [цит. По: 81] «Нас поведут на убой» («Особый резон»), «Мне придется отползать… от поколения зла в четыре чёрных числа» («Берегись»)) и разукрупняется до масштаба вселенского апокалипсиса: «Солнышко смеётся громким красным смехом» («Гори, гори ясно»).

Очевидная необходимость каким-то образом повлиять на существующий миропорядок, изменить его, и осознание невозможности это сделать — ведущий мотив произведений Дягилевой. Нежизнеспособность жизни, опустошённость и закоснелость всех ценностно значимых установок и ориентиров, тщетность попытки противостоять злу и жестокости окружающей действительности в поэтике произведений Янки нашли отражение и на различных уровнях:

— морфемном: ироничное использование ласкательных суффиксов («На голову горюшко тёплой шапочкой… почём теперь сказочки — по жизни да разуму»));

— лексико-фразеологическом: так называемые неофразеологизмы» — «Зима да лето одного цвета», «Телевизор будешь смотреть — козлёночком станешь»; использование обсценной, жаргонной лексики: «И как х..о мне никто не знает» («Печаль моя светла»); обыгрывание газетно-публицистических шаблонов («Борцом будь за мир отважным / С кем спать — спроси у ячейки <…> Вступай в ДОСААФ скорее / Крепи страны оборону»);

— морфологическом: частое использование безличных глаголов и глаголов повелительного наклонения (как призыв к действию и ожидание перемен), употребление метафоры прошедшего времени («всё уже было»; «потусторонний» взгляд на этот мир);

— на синтаксическом: «рваный», «ломаный» синтаксис; так называемое «монтажное» письмо, построенное на коннотациях, аллюзиях и пр.: «Тёмных деревьев / перечёркнутых ночь фонарей / завернувшись в жёлтые / глаза волчьи / сбросив шелуху снов /голой кожей / кому ты нужен / перевороченный вскрик»; обилие побудительных предложений.

Доминантой содержательного плана выступают тревога и страх в их экзистенциальном наполнении — как «ожидание постоянного присутствия в жизни непредвиденных событий», как чувство, «присущее только человеку, не имеющее конкретного объекта, и этой неопределённостью подавляющее человека, поскольку выявляет и обнаруживает „ничто“» (М. Хайдеггер), пустоту, бессмысленность мира.

Специалисты разделяют экзистенциальные страхи на четыре основные группы: страх перед пространством, страх перед временем, страх перед жизнью и страх перед собой [231]. Примечательно, что последний в произведениях Дягилевой практически не эксплицирован — можно назвать только боязнь сойти с ума, но и в этом случае мотив безумия больше коррелирует со страхом перед временем и пространством — сумасшествие как один из способов освоить либо подвергнуть обструкции непригодную для жизни окружающую реальность («Нам нужно выжить. Выжить из ума» («Фонетический фон»)).

Страх перед жизнью, напротив, выступает лейтмотивом, демонстрируя «оголенность» точек соприкосновения с небытием, с неодушевленным предметно-вещественным миром. При переходе в более высокую степень страх оборачивается ужасом.

Не случайно одним из исследователей поэзия Янки была обозначена как «поэзия крика» — «по силе передаваемой боли» и по «болевому фольклорному началу», — где крик выступает радикальным средством противостоять «анестезии по-человечески» [232]. Экзистенциальный ужас порождён оппозицией живого, настоящего и подлинного — искусственному, обезличенному, неподлинному (М. Хайдеггер) [53].

Человек может вырваться за пределы неподлинного существования, лишь ощутив экзистенциальный страх как «бытие-к-смерти», отстранившись от «мира вещей» и моментов настоящего к самому себе и осознанию своей конечности, т.е. становясь «индивидом в „горизонте личности“» (В. С. Библер) [233], где «личность есть боль… Можно избежать боли, отказавшись от личности. И человек слишком часто это делает» (Н. А. Бердяев) [234]. Удел имеющих «мужество быть» (П. Тиллих) — постоянно испытываемая глубокая тревога и ужас, обусловленные осознанием дисгармонии существующего миропорядка: «Боль встала столбом у изголовья»; «Катится всё в пропасть… Куда-то в смерть»; «Ожидало поле ягоды / Ожидало море погоды / Рассыпалось человечеством / Просыпалось одиночеством… / С огородным горем луковым / С благородным раем маковым / Очень страшно засыпать».

Постоянным мотивом в произведениях Янки выступает также предрешённость, несостоятельность всего доброго, открытого к диалогу, обречённость благих начинаний: «Контейнеры костей стекают под откосы / Все костыли в костры кастетом на контакт / Прочтённое письмо порви на папиросы», «Под полозьями саней живая плоть чужих раскладов»; «Долго красным светом по живым глазам»; «Рассыпать живые цветы по холодному кафелю».

Образы, репрезентирующие бесчувственно-механистичный мир в произведениях Дягилевой, это: киборг-палач («Страх, сияние, смерть /Чужой дом / Управляемый зверь у дверей /На чужом языке говорит / И ему не нужна моя речь» («Чужой дом») или манекен («И движутся манекены не ведая больше страха» («Порой умирают боги»); метафорический образ ледяной камеры-кинозала, атрофирующей у своих посетителей способность размышлять и чувствовать («Холодильник»).

Последний коррелирует с традиционным для рок-поэзии негативным отношением к средствам массовой информации вообще и в частности к телеэфиру, которые заслоняют от человека его подлинное бытие: «Я выключаю телевизор, я пишу тебе письмо / Про то, что больше не могу смотреть на дерьмо» (В. Цой, «Кончится лето»), «Мои мамы и папы превратились давно в телевизоры» (З. Рамазанова, «МОРЕНЕБООБЛАКА»), «телевизионная плеть» у К. Кинчева («Воздух»), «Мы сгорим на экранах из синего льда» (А. Башлачев, «Спроси, звезда»)).

Поэтика произведений Янки Дягилевой сводится к диалектике борьбы индивида, стремящегося «быть», а не «иметь» (Э. Фромм), с засильем техногенной развлекательно-бездумной сферы, засасывающей человека в болото бездуховной посредственности. Трагедия состоит в том, что борьба эта зиждется на обращенности к глубинным тайнам бытия, к пресловутым «проклятым вопросам», к попытке осознать самоё себя, а это чревато « (само-) изгнанием» из бытия, «соскальзыванием» на обочину жизни — по ту сторону мира повседневности и быта, мира людей и вещей. (Тo) exist трансформируется в exit («Мы ушли в открытый космос / В этом мире больше нечего ловить» (А. Васильев, «Гни свою линию»).

Можно сказать, что в творчестве Янки запечатлены и представлены такие характеристики мировосприятия рубежа XX—XXI вв., как неустранимое «сознание промежутка» — бегство от чуда изначальной ответственности, от напряжённостей и ответственностей свободного времени, свободного решения, и возникающая в связи с этим «необходимость для каждого индивида самому находить живую воду, соединяющую и сращивающую разломы времени. Или — сознательный отказ от поисков живой воды. Мучительный риск — каждый раз заново в трудном решении изобретать „что, как и для чего делать“, „почему, зачем и как жить“» [233]. «Живая вода» — это, по Дягилевой, умение и желание видеть среди омертвелого живое, настоящее.

«Экзистенциальность» произведений Янки атуализирует концепт страх как один из ключевых моментов экзистенциального мировосприятия, столь характерного для рок-поэзии.

Специфика репрезентации концепта «страх»

Понятие «концепт» я применяю в качестве обозначения «оперативной единицы памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга, всей картины мира, кванта знания» [243], а также «результата столкновения значения слова с личным и народным опытом человека» [244, с. 3]. Представление (репрезентация) концепта и его функционирование в языке отражают национальную самобытность и своеобразие менталитета того или иного народа (ср.: «статус концепта слово приобретает только тогда, когда оно является национально-культурно специфичным» [243]). Существуют универсальные концепты, общие для большинства культур и народов, к их числу относится и концепт «страх» (одна из первичных и основополагающих эмоций) [235]. В филологических исследованиях последних лет часто актуализируется вопрос не только о семантическом и лингвокогнитивном анализе концепта страх [245; 242], но и его внутренней форме в разных языках [236; 237; 239; 240]. Современное русское слово «страх», во-первых, апеллирует к близкому ей по содержанию концепту «зима» (холод, замерзание, непригодные условия для жизни, оцепенение природы, временное умирание и пр.[58]), во-вторых, к понятию «смерть»[59], в-третьих, к лексемам «страсть» и «страдание»[60], где «страдание» следует понимать как отсутствие душевного равновесия, внутренней гармонии. В христианском религиозном контексте «страх Божий» — это боязнь утратить расположение господа Бога[61]. Следовательно, лексемы «боль», «горе», «беда» также могут быть включены в состав концептуального поля «страх». К наиболее часто употребляемым Дягилевой концептам относятся: лёд, сон, смерть, молчание, вода, край и др. Отбор данных концептов я провела методом сплошной выборки на основе частотности их использования и употребления в текстах песен и стихотворениях.

Данные концепты находятся в тесной взаимосвязи друг с другом: сон — это временная смерть; смерть — конец (край) жизни, где воцаряется молчание; лёд — замерзшая вода, ассоциирующаяся со смертью и зимой (сезонное «умирание» / «засыпание» природы). Кроме того, они во многом дополняют и уточняют значение и смысловую нагрузку концепта страх, где страх — это «страх-к-смерти», кьеркегоровский экзистенционально окрашенный страх, обусловленный тем, что человек осознаёт свою конечность, смертность.

Рассмотрим полевую модель концепта «страх»: ядерным компонентом является лексема «страх», интегральная сема — «бояться». Номинативные средства актуализации концепта можно разделить на первичные — к ним относятся номинанты концепта (члены синонимического ряда: «ужас», «фобия», «стрём» у Дягилевой) — и вторичные (единицы метафорического осмысления данного концепта, включая и фразеологические, в нашем случае это лексемы, выражающие психоэмоциональное состояние, близкое к испугу — «боль», «горе», «беда» и «косвенные» экспликаторы состояния страха (метафоры, фразеологизмы), о которых скажу далее.

В поэтике Дягилевой актуализируется преимущественно характеристика «эмоционального и психологического состояния как область поведения концептуального пространства СТРАХ» [247, с. 34]. Я проанализировала весь доступный корпус текстов Я. Дягилевой (и стихотворные, и песенные тексты), прежде всего обращая внимание на лексему «страх». Перечислю все случаи ее употребления (их 11, включая употребление в рефренах):

1. и движутся манекены не ведая больше страха (с. 165)

2. оторопевший страх отрежет от крюка (с. 175)

3. страх осколок истины прогнать из пустоты (с. 179)

4. в рай без веры и в ад без страха (с. 180)

5.только страх реальный нам поможет (с. 197)

6. песок на зубах, привязанный страх (с. 213)

7. сонный страх проситься со слезами (с. 213)

8. страх вышел по скоростям в первую тройку (с. 223).

9. Край, сияние, страх…

10. Лай, сияние, страх…

11. Смерть, сияние, страх (с. 204).

Из этого видно, что нередко страх у Дягилевой персонифицируется (2, 6, 7, 8) (ср.: «Страх в русском языковом сознании представлен как нечто враждебное человеку, не зависящее от его воли и желания. Страх субъективируется, опредмечивается, „очеловечивается“ и „действует“ автономно, хотя и целенаправленно» (8)). В словосочетании «оторопевший страх» (2) наблюдается «удвоение эффекта» за счёт наделения субъекта («страх»), инициирующего действие, характеристикой объекта, испытавшего результат этого воздействия, претерпевшего испуг («оторопь», «оцепенение»). В одном случае страх ассоциируется со средством помощи, но в ироничном контексте (5). Наконец, в большинстве случаев лексема «страх» соотносится с бесчеловечностью, отсутствием веры, опасением потерять последнюю надежду, пограничностью ситуации, подталкивающей к гибели, смерти (1, 3, 4, 9). Страх смерти эксплицирован в текстах Дягилевой посредством лексемы край. Это один из основополагающих концептов (употребляется в текстах 8 раз), с которым у Дягилевой ассоциируется падение. Так, она иронично обыгрывает всем известные строки из детского фольклора:

иду я на веревочке вздыхаю на ходу

доска моя кончается сейчас я упаду

под ноги под колёса под тяжёлый молоток

всё с молотка (с. 214).

Интересно, что Янка Дягилева интерпретирует край также как аналог «ада», воплощение зла и страданий, источник страха для людей. «Край» — это конец, завершение одного состояния (процесса) и переход в другое измерение, сопровождающийся страхом перед неизвестным (ср.: «Паденье — неизменный спутник страха, //И самый страх есть чувство пустоты» [246, с. 88]).

Синонимичные страху «ужас» («несгибаемый ужас в изгибах коленей» (с. 237)), «кошмар» («кошмаром дёрнулся сон» (с. 198)), «фобия» («неестественность черных фобий» (с. 180)), «стрём» («без грома, без стрёма» (с. 196)) встречаются у Дягилевой лишь по одному разу. Случаи использования однокоренных со словом «страх» редки: единожды — «страшный» («ДО-зверь: он был очень страшный» (с. 207)), «страшно» («с благородным раем маковым // очень страшно засыпать» (с. 233)).

Поскольку при анализе концепта нужно учитывать не только саму лексему, но и лексико-семантическое поле в целом, я предлагаю рассмотреть также случаи использования метафор и фразеологических единиц со значением «страх». Эмотивно-оценочные фразеологизмы раскрывают специфику реагирования русского человека на страх: «обмереть от страха», «онеметь от страха», «застыть от страха», «от страха душа в пятки уходит».

В данных синтагматических связях ядерной лексемы эксплицирована связь концепта страх с концептами смерть, зима, молчание, на которую я указала выше. В текстах Дягилевой наблюдаем актуализацию «физиологического» аспекта реагирования на опасность: «хвост поджатый» (с. 177), «в холодный пот» (с. 190), «тёмный пролёт шире глаза» (с. 193).

Следующий концепт — лёд — получает наиболее развёрнутую характеристику в сказке-картинке «Холодильник» (с. 196), где символизирует душевно-эмоциональное «оледенение». Дягилева также часто обращается к мотиву замерзания, трансформации воды в лёд, указывая таким образом на «неуютность» внешнего мира, его безжизненность и неустойчивость:

У берега лёд сажай самолет

Нам некуда сесть попробуем здесь (с. 210)

Некоторые образы и метафоры воссоздают картину тотально оледеневшего мира, хрупкого как лёд:

Горизонта краешек отколотый (с. 207)

Концепт страх в качестве периферийных элементов имеет лексемы «страдание» (употреблено три раза) («страданий стадный стон застреманной столицы» (с. 175)), а также «горе» (3) («федорино горе в городах» (с. 241)), «беда» (3) («седьмая вода седьмая беда» (с. 213)). В контексте вышесказанного трактовать строку «встань в рань пора-то страдная» (курсив мой — Н.Р.) можно двояко: и как время подведения итогов (страда — сбор урожая, «сбор камней»), и как готовность принять страдания, испытания. «Боль» (11 раз) интерпретируется Дягилевой как производная от «страдания». Семема «боль» актуализируется Дягилевой через части тела лирического героя — в частности, через головную боль («болит голова это просто болит голова» (с. 215)), слёзы («боль едкой капли» (с. 218)). Косвенной формой выражения боязни либо реакции на страх, испуг является крик человека, животных:

Голой кожей

Кому ты нужен —

Перевороченный вскрик [81, с. 9].

Кошки плачут и кричат во все горло (с. 201).

Примечательно, что в отличие от зверей, человек, как показывает Дягилева, способен переживать страх безмолвно:

Кошка плавится на огне

Она умеет кричать

Человек в себе умеет молчать

Точка горечи немая выступает [81, с. 10],

где «горечь» — однокоренное с «горе» слово, то есть человек в данном случае сознательно «вбирает» страх в себя как «горевание», переживание негативного опыта, никаким образом его не выражая, «замалчивая».

В этом контексте молчание следует трактовать как сугубо человеческую реакцию на страх/страдание, как сдерживаемый крик (ср. с цоевской «Легендой»: «Среди связок в горле комом теснится крик / Но настала пора и тут уж кричи-не кричи / Лишь потом кто-то долго не сможет забыть / Как шатаясь бойцы о траву вытирали мечи» (курсив мой — Н.Р.)).

Такая трансформация сопоставима с изображением крика в живописи («Крик» Эдварда Мунка) и скульптуре («Лаокоон и его сыновья» работы родосских ваятелей Агесандра, Полидора, Афинодора), где мы не слышим самого крика, а только «видим» его, что отнюдь не умаляет художественного значения и силы воздействия на реципиента. В поэтической концепции Дягилевой молчание — позитивная категория, противопоставляемая лживому, фальшивому говорению:

Учи молчанием <…> Лечи молчанием (с. 219)

Молчание также является средством избежать наказания:

Ты молчи,

что мы гуляли по трамвайным рельсам (с. 202).

Реакцией на страшное, на испуг помимо крика выступает также попытка спрятаться, укрыться от опасности:

Укрыться упрошу за Лысою горой (с. 175);

Мы должны уметь

за две секунды зарываться в землю (с. 202).

В приведённых цитатах видим мотивы христианского подвижничества и умирания. Однако избегание неблагоприятных для индивида условий невозможно, трудноосуществимо, что и вызывает страх, «состояние, которое возникает прежде всего в ситуациях, когда мотивация избегания не может быть реализована <…> если индивид имеет побуждение и осознанную цель покинуть ситуацию, но продолжает в силу внешних причин оставаться в ней» [241]:

Крестом и нулём запечатанный северный день <…>

А злая метель обязала плясать на костре (с. 215).

В содержании дягилевских текстов присутствует и так называемый социальный страх: «непосредственно переживаемая человеком негативная форма его отношения к обществу» [238, с. 53]:

Я неуклонно стервенею с каждым шагом (с. 209).

Такой страх делает «невозможным продолжать репродуцировать привычные действия. <Страх> делает невозможным исполнение ритуала повседневности» [238, с. 55]. Так, обычная прогулка по трамвайным рельсам трансформируется в «признак преступления или шизофрении»:

Нас убьют за то, что мы с тобой

гуляли по трамвайным рельсам (с. 202).

Подведём итоги. В поэтике Я. Дягилевой концепт страх репрезентирован преимущественно в формах, соответствующих русской национальной специфике сознания и мироощущения. В частности, это восприятие, соотнесение страшного с образами и представлениями, апеллирующими к концептам смерть (край), зима (лёд), страдание.

«Вспомогательными» лексемами, формирующими концептуальное поле страх, у Дягилевой выступают лексемы боль, горе, беда. Концепт молчание, сопрягаемый в текстах Дягилевой с переживанием боли, горя, страдания («заглушенный крик»), вероятно, можно рассматривать с позиций христианского подвижничества («молчальники»). Используемые фразеологизмы и метафоры отражают физическое и душевное состояние человека, испытывающего страх.

В контексте христианского мировосприятия страх у Дягилевой эксплицирует опасность бездуховности и безличности как абсолютной смерти.

Общение с аудиторией

Сценическое поведение Янки можно расценить как «малоинформативное»: выходя на сцену, Янка не примеряла на себя никакой актерской маски («Янка была максимально непрофессиональна на сцене, она не умела артистически скрыть паузы, подать себя <…> она была абсолютно простой» [81, с. 397]). Ее общение с аудиторией в паузах между исполняемыми произведениями состояло из редких вынужденных реплик и ответов на записки из зала.

Никакой эпатирующей экспрессии не было — только игра и исполнение своих песен. Тем не менее, в критике и воспоминаниях ее выступления описаны как парадоксальный синтез «живительной и драматичной женственности» и «мужской, почти медвежьей мощи», которая «покрывала зал с головой»; «завораживающее сочетание недамского размаха и эпичности с щемящим лиризмом» [там же, с. 33]. Интервью она принципиально не давала[62], за исключением одного, в котором объясняет, почему не общается с репортерами (!): «…Я вообще не понимаю, как можно брать-давать какие-то интервью. Я же могу наврать — скажу одно, а через десять минут — совсем другое. А потом все будут все это читать. Ведь человек настоящий только когда он совсем один, — когда он хоть с кем-то, он уже играет. Вот когда я болтаю со всеми, курю — разве это я? Я настоящая, только когда одна совсем или когда со сцены песни пою — даже это только как если, знаешь, когда самолетик летит, пунктирная линия получается, — от того, что есть на самом деле» [там же, с. 12].

Таким образом, Янка руководствуется принципом «антитеатральности»: вместо того, чтобы играть какую-то роль, соответствующую определенному сценическому имиджу, она, напротив, именно на сцене снимает с себя все маски, пытаясь в полной мере стать самой собой. Это иллюстрирует актуализацию «экзистенциальной установки» рока, которая направлена на разрешение «последних вопросов», — на концертных выступлениях, в песнях, обращенных к другим, можно говорить о подступах к истине как Истине в абсолютном смысле, заглянуть в себя и заставить других сделать то же.

В немалой степени это стало возможно и было реализовано посредством особой музыкальной формы преподнесения произведений — не «демократичной» акустики, а сверхгромкого, угнетающего, агрессивного, «остервенелого», панковского визжания электрогитар и шума барабанов в тот период времени, когда Дягилева выступала совместно с группой Егора Летова «Гражданская Оборона».

Янка исполняла свои произведения первоначально только в «акустике» (одна, под аккомпанемент шестиструнной гитары, т.е. в так называемом «бардовском варианте»). Такое исполнение не предполагало большой «стадионной» аудитории, которая, видимо, и не нужна была автору[63]. Кроме того, акустика была рассчитана и на «бардовскую» форму восприятия — «всех сразу предупредили, что «не надо, ребята, здесь скакать, рубиться не нужно, просто садитесь и слушайте» [81, с. 417].

После знакомства на одном из фестивалей с лидером панк-группы «Гражданская Оборона» Егором Летовым Янка играла и в «электричестве», будучи солисткой и бас-гитаристкой рок-группы «Великие Октябри», а позднее — «Гражданской Обороны»). Многие видят в «егорлетовском», «панковском» электро-варианте сочетание несочетаемого: женского вокала с яростной панк-основой: «скрежещущие звуки электрогитар и грохот сбивающихся барабанов мешали добраться до смысла стихов», однако именно такая музыкальная форма способна была отразить «летящий захватывающий лейтмотив времени» и «плач вселенской женщины по утрате каких бы то ни было ценностей, ориентиров и смыслов» [там же, с. 191]. И в музыкальном плане, и по отношению к исполнительской манере Дягилевой можно говорить о простоте и безыскусности: ее голос «звучал идеально, сильно, никогда не допуская ни одной случайной ноты мимо, никаких предвиденных или непредвиденных визгов, неровностей, никаких бессмысленных украшений, хрипов и рыков, никаких клокочущих скачков из нижнего регистра в фальцет. Только прожитое, только содержимое песни. И никакого кривляния и позерства» [81, с. 267]. Здесь можно говорить о сознательном отказе от «игры голосом», использования вокальных модуляций. Можно сказать, что Дягилева символизирует своим творчеством переходный период: от бардовского, «акустического» не-массового рока к «электрическому» року стадионных масштабов и принципиально группового состава.

«Монологичность» как скрытый диалог

Напомним, что образ рок-героя, который лежит в основе биографического мифа русского рок-поэта, обращен преимущественно к следующим моделям актуализации авторского сознания: Серебряный век, романтизм и западная рок-культура [80, с. 143]. Последнее объясняет и оправдывает такие явления как попытку Майка Науменко «подогнать» себя под «формат» западной рок-звезды; такие сопоставления как: Александр Башлачев — Джим Моррисон, Янка Дягилева — Дженис Джоплин. Тем не менее, Дженис Джоплин и Янка «при сопоставимой силе темперамента <…> являют собой два принципиально разных способа общения с людьми. Дженис — это западная раскованность, эмоциональность, открытость чувств — вплоть до самозабвенной смертельной экзальтации.

У Янки, впитавшей славянские традиции, напряжение и боль прорываются сквозь сдержанность, почти строгость исполнения, покой — лишь тогда, когда сдержать их уже действительно невозможно», потому ее произведения можно охарактеризовать, только прибегая к оксюморонным сочетаниям — «жесткая искренность», «яростно-откровенные тексты»; «искренность за гранью дозволенного, сама боль» [там же, с. 544]. «Монологичная», на первый взгляд, манера сибирской рок-исполнительницы таковой не являлась — внешне не эксплицированное общение переводилось на «внутренний» уровень: «все песни текут как один монолог-исповедь, звучащий на разные лады, с разной долей откровенности и внятности <…> это вряд ли сочинено, но сложилось само и захватывает не словами с отдельным смыслом, а магической значимостью целого, как причитание, плач или заклинание» [там же, с. 33].

При таких условиях и музыка, и текст, дополненные исполнением и слитые воедино, получают совершенно иной статус — становится очевидным создание т.н. «рок-экзистенции»: откровения о себе самом и об окружающем мире. Невозможно представить ни одной «танцевальной» композиции у Дягилевой или Башлачева[64] — русский рок, при всем своем родстве с рок-н-роллом как ритмичной, танцевальной музыкой, берущей начало в древних архаичных плясках и ритуальных хождениях, обращен не к ногам, а к голове.

«Ритмика» песен Янки направлена лишь на выражение динамики ощущений внутреннего мира и носит напряженно-отстраненый характер, никак не располагая к танцу.

«Ритмика» песен Янки направлена лишь на выражение динамики ощущений внутреннего мира и носит напряженно-отстраненый характер, никак не располагая к танцу.

Молчание как невозможность слова

Отметим интерес Дягилевой к проблеме молчания как «испорченности» слова и актуальной для современной гуманитарной мысли проблемы: XX в. находится в преемственной позиции по отношению к предыдущим столетиям: накоплен огромный ценностно-смысловой материал и сказать что-либо новое, оригинальное сложно: «все уже сказано и пересказано» (М. Эпштейн). Возникает проблема слова как такового. Слово, призванное сохранять смысл мира, десакрализуется и саморазрушается: «Рассыпалось слово на иглы и тонкую жесть» («Крестом и нулем»), «Стоптанные слова // Слова — валенки в лужах» («После облома после аборта»). Основная причина кризиса слова — утрата веры: если башлачевское слово онтологично и орудийно, зиждется на вере в преображение нынешнего мира, где инструментом Апокалипсиса и является слово, то Дягилева не верит в возможность изменения мира посредством слова: «Мало слов для стихов, мало веры для слов» («Мало слов»), «Теперь ничего не свято» («Порой умирают боги»). Говорение наделяется негативной оценкой. Данную установку хорошо комментирует и объясняет одно из писем Янки: «А я сижу книжечку читаю, очень нравится мне это занятие, а разговаривать не нравится. Я мало теперь разговариваю, потому что все какое-то вранье, а если не врать, то всех обижать — вот я скоро научусь думать, что вранье — оно как будто и не вранье вовсе, а так и надо, — и опять начну со всеми разговаривать и шутить» [там же, с. 13]. Таким образом, молчание представляется как желаемый, но не одобряемый окружающими и потому практически невозможный в полной мере феномен. Показательны в этом плане стихотворение «Фонетический фон, или Слово про слова», где Дягилева утверждает, что молчание имеет несомненную целебную силу, поскольку речь стала бесполезна:

Учи молчанием

В слове соль и стекла осколками впиваются в живое

У «говорить» есть собрат: «воровать» <…>

Плети рука веревочки из знаков

Они не помнят, что они хотели

Свиваясь в петельки из нас изобразить

И от каких недугов исцелить

Являясь снадобьем когда-то

Срок годности давно истек

А мы в надежде

На счастье-понимание (на здоровье)

Глотаем яд в таблетках пожелтевших

Терзать слова — шаги к шизофрении <…>

С вышеприведенным текстом можно сопоставить также «Рижсккую» («А ты кидай свои слова в мою прорубь <…> Свой горох кидай горстями в мои стены») и стихотворение «Чужой дом», где ад представлен как, с одной стороны, лишение имени, невозможность собственной речи, отсутствие собственного голоса, а, с другой стороны, как зависимость от враждебного существа, говорящего на непонятном языке:

Торопливых шагов суета

Стерла имя и завтрашний день

Стерла имя и день <…>

Лай, сияние, страх Чужой дом

Управляемый зверь у дверей

На чужом языке говорит

И ему не нужна моя речь

Отпустите меня

Я оставлю свой голос, свой вымерший лес

Свой приют

Чтобы чистые руки увидеть во сне <…>

Иными словами, ад — это непонимание и ненужность речи.

Принятие молчания осмысливается как приобщение к качественно иному бытию по формуле: молчание=смерть, другая реальность, где вербальность принципиально отсутствует («я в краю, где молчат» («Ад-край»); где нет «ни стихов, ни слов» («На дворе трава, на траве дрова»); где остановлены «часы и слова» («Чужой дом»)). Молчание предстает в произведениях Янки либо как добровольный отказ от говорения («Отдыхай, я молчу» («Ад-край»), «Кто молчит, те и знают какой-то ответ» («Мало слов для стихов»), «Сжатые рты — время, вперед» («Стаи летят»)), «Молчащий миллион немыслимых фамилий» («Я голову несу на пять корявых кольев»), либо как насильственная немота («Разорвали нову юбку да заткнули ею рот» («Гори-гори ясно!»), «Раздерите нам рот до ушей, замотав красной тряпкой глаза» («Порешите нас твердой рукой»), «В поту пытаясь встать, чтоб испытать потомков // Положено молчать, скользя, ползя Нельзя» («Я голову несу на пять корявых кольев») и др.). Разрешение проблемы слова в творчестве Янки осуществляется на уровне поэтики в обращении к «чужому слову» и в интертекстуальности, в обращении к темам юродства и смерти, которые представляют соответственно феномены смеха (=безумие) и молчания (=смерть).

Особенности христологии

В отличие от А. Башлачева, Янка не актуализирует перевод христианского мифа в миф собственной жизни, не уподобляет себя Христу, не создает персональный поэтический миф. Ее лирический герой ни разу не вступает в прямой диалог со Всевышним, занимая, скорее, позицию наблюдателя, визионера, который констатирует как факт Богооставленности («Ждем с небес перемен — // Видим петли взамен // Он придет, принесет, Он утешит, спасет // Он поймет, Он простит, ото всех защитит // По заслугам воздаст да за трешку продаст» («Ждем с небес перемен»)), так и безверия («Люди забыли бога, люди плечами жали» («Нарисовали икону — и под дождем забыли»)).

В понимании Дягилевой утрата веры и отсутствие поиска Бога оборачивается не только вселенским апокалипсисом и имморализмом как нарушением гармоничного уклада жизни, но — что более страшно по своей сути — совершенным внутренним опустошением и «обесчеловечиванием». Потеря веры страшна нарушением и исчезновением самого главного — общения и диалога как с другими людьми, так и с Богом. По сути, речь идет об абсолютизации и всевластии того, что Бубер обозначил как сферу «Оно», Левинас назвал «Тотальностью», Бахтин — «роковым теоретизмом»:

Порой умирают боги — и права нет больше верить

И движутся манекены, не ведая больше страха

От этих каменных систем в распухших головах

Теоретических пророков

Напечатанных богов <…>

Домой!

(«Домой!»).

Безличный мир «оно» как источник объективизма, по Дягилевой, господствует в сфере массмедиа (ср. с нежеланием Янки давать интервью). Этот мир отучает человека мыслить и чувствовать, что наиболее ярко показано в ее произведении «Холодильник» (Сказка-картинка) [29, с. 172].

Попытка противостоять засилью «оно» возможна только как выход за пределы строго ограниченного пространства и времени окружающей системы ценой жизни или душевного здоровья. Поэтому и слово трансформируется или в смех (=юродство) или молчание (=смерть). Иными словами, противостояние возможно только в таких формах как сумасшествие, сон или смерть.

Сумасшествие — одна из основных тем произведений Янки — выступает в качестве характеристики и привычного качества окружающей действительности: «От большого ума — лишь сума да тюрьма»; «В безвременном доме за разумом грохнула дверь»; «А чувака жалко — он жрет мепробамат».

Примечательно, что Дягилева использует желтый цвет как традиционный со времен Ф. М. Достоевского признак сумасшедших домов: «Расселите нас в желтых домах»; «Желтый мир, которого все больше». Сумасшествие — это также возможность обжить враждебное пространство или выйти за его пределы.

Безумие лирического героя носит оттенок жертвенности и «ругания миру» (Д. С. Лихачев). Так, герой Дягилевой наделен основными чертами, характеризующими древнерусского юрода: он голоден, наг («В простыне на ветру по росе поутру»; «Не подходи ко мне — я заразная, грязная»; «Не сохнет сено в моей рыжей башке, // Не дохнет тело в моем драном мешке»), безроден, под его мнимой глупостью и нелепыми для окружающих действиями скрывается потаенная мудрость и надежда исправить этот мир и существующий в нем порядок вещей («А я желаю, чтобы все смеялись, // Когда я громко хлопаюсь на пузу. // Ведь „посмеяться“ есть „посметь сказать“»).

Весьма показательна в этом плане также композиция «Полкоролевства»: «Я оставляю еще полкоролевства, // Восемь метров земель тридевятых // На острове вымерших просторечий // Купола из прошлогодней соломы <…> // Я оставляю еще полкоролевства, // Камни с короны, // Два высохших глаза, // Скользкий хвостик корабельной крысы, // Пятую лапку бродячей дворняжки <…> // Я вернусь, чтоб постучать в ворота, // Протянуть руку за снегом зимой…».

По Ю. Ю. Мезенцевой, «поэтическим двойником автора, его маской» является дурачок, персонаж песни «Выше ноги от земли», как «герой отчаявшийся, беззащитный, ищущий, но не находящий выхода из тупика; „зависание“ его над пропастью бытия лишено иронии, на поверхности лишь трагизм мироощущения» [228]. Лирический герой Дягилевой готов принять гибель и пожертвовать жизнью:

Сбивая руки в кровь о камень, край и угол,

Заплаты на лице я скрою под чадрой

Границу перейду страны вороньих пугал

Укрыться упрошу за Лысою горой

(«Я голову несу на пять корявых кольев»);

Мне придется променять

Венок из спутанных роз на депрессивный психоз

Мне все кричат — Берегись!

(«Берегись»).

Помимо смерти, сна и безумия, преодоление враждебного пространства и времени, в которых слово несостоятельно, возможно посредством «прорыва» к трансцендентному и с помощью диалога с Высшим Собеседником:

И каждый шаг на месте — звон струны,

И я хожу по струнке вверх и вниз,

Помножив Зов Туда на Зов Оттуда

(«Неясный свет через метель и луч»).

Суицидальная эстетика и актуализация осознания жизни как «бытия-к-смерти» (М. Хайдеггер) у Янки не в последнюю очередь продиктована общими установками поэтики не только рока, но и пост-панка как направления, к которому принадлежала Дягилева в музыкальном и общеидейном, смысловом аспектах.

В этом плане о пост-панке можно говорить как о таком направлении отечественного рока, в котором принципы исповедальности и установки на экзистенциальное мироощущение, характерные для рока в целом, нашли свое наиболее глубокое выражение. Более того — в панке с пометкой «пост» воплощена идея о своих, альтернативных традиционным, способам Богоискательства: «Если „человеческое искусство“ утверждает жизнь, продление рода и т.д., то рок утверждает самоуничтожение как некий путь к Богу, высшее познание» [82, с. 6].

Интересно, что одним из критиков отмечен синтез исполнительского, вербального и музыкального начал в протяжном «а-а-а-а….» Дягилевой именно на основе богоискательского начала: «„А“ — первый звук, единственный, который дается людям от рождения и который в невыносимую минуту заменяет все остальные <…> звук боли и есть самоопределение человека <…> Аа первая и заглавная буква алфавита. Аа — открытый звук России. Русские песни построены на Аа <…> Это и было Янкино Слово. Бог звучал этим Аааа <…> Она говорила Слово. Слово говорило ею» [81, с. 115, с. 140].

Специфика поэтики

Стихотворные тексты Янки, количество которых составляет равную с песнями долю в ее творческом наследии, представляют собой зарисовки, репортажные заметки, быстро сменяющие друг друга кадры видеоклипа, где, по преимуществу, какие-либо персонажи и действующие лица отсутствуют. Если упоминается «я», то часто оно нивелируется и «растворяется» в общем сюжете, представляющем собой «фактаж» происходящего, «слепок» действительности. Если использовать модели автокоммуникации поэтического текста, предложенные И. А. Бескровной, то можно сказать, что для произведений Дягилевой наиболее типичны модели «Мы» как редуцированный вариант «Я-Я» (коренное отличие текстов «обычных» стихотворений от текстов рок-песен состоит в том, что в последних актуализируется в большей степени «мы» как отражение рефлексии от лица всего поколения); «Я-Ты» и высказывания с «минус-адресантом, тогда как модели «Я-Он» и «Я» как образ субъекта внутренней речи представлены значительно меньше [см.: 132]. Так, на модели «Мы» построены 15 текстов из 83; на модели «Я-Ты» — 20; на высказываниях с «минус-адресантом» — 30. В произведениях Дягилевой отчетливо прослеживается тенденция упразднения границы между автором и героем: «они существуют в едином интенциональном поле, т.е. автор создает иллюзию отказа от героя, тем самым принимая на себя его функции» [73, с. 4]. Действительно, многие стихотворения Дягилевой построены композиционно как диалог между «я» и «ты» или как обращение, просьба к «ты». В текстах песен преобладают твердо заявленное «я» и «мы», которое подчеркивает в песне призывный «лозунговый» характер и всеобщность выражаемого автором настроения («Мы по колено», «По трамвайным рельсам», «Рижская» и др.). Кроме того, нередко диалог носит характер «анти-диалога»: засилье мира я — оно над я — ты. Так, в «Рижской» любая форма взаимоотношений (будь то «ты — я», «ты — другие» или «мир — мы») окрашена негативно [см.: 250]. Таким образом, в диалоге на текстуальном уровне преобладает минус-адресатность. Поскольку в творчестве Дягилевой ярко актуализированы мотивы утраты веры и Богооставленности, проблема слова разрешается в аспектах молчания (=смерти) и смеха (=юродство), а отношения к Ты — со стороны визионера, наблюдателя. Внешне фактически отсутствующий диалог в традиционном понимании общения между рок-исполнителем и аудиторией — «живое» непосредственное общение с залом на концерте или общение, опосредованное многочисленными средствами мета-текста, — у Янки воплощался на уровне глубоко интимной проникновенности, обращенной к каждому.

Концепция слова в поэтике Кинчева

Творчество Константина Кинчева, лидера рок-группы «Алиса», имеет ряд принципиальных отличий от выше рассмотренной поэтики диалога у А. Башлачева и Я. Дягилевой. Будучи их современником[65], Кинчев испытал определенное влияние со стороны Башлачева[66]: лучший, по признанию экспертов, альбом русского рока 80-х — начала 90-х («Шабаш» Кинчева) посвящен памяти череповецкого барда. Одноименной песней этого альбома Кинчев обращается к мифологеме Петербурга, заявленной в произведениях Башлачева и Дягилевой (см. также: «Энергия» и «Трасса Е-95» Кинчева[67]). Кроме того, «Шабаш» и «Шабаш-2» образуют в данном альбоме микроцикл, что сообщает ему дополнительную концептуальность.

Обратимся к предложенной А. Кузнецовым модели разделения онтологической поэтики русского рока на три основные ветви: для первой характерны звукопись и повышенная метафоричность, довление традициям имажинизма, символизма и футуризма (харизматичный представитель — Башлачев); для второй — напротив, простота образности и языка, восходящие к акмеизму (Майк Науменко и ранний В. Цой); для третьей — «карнавально-цирковое» преподнесение произведений, близкое творчеству обэриутов (П. Мамонов и О. Гаркуша) [см.: 253].

Автор данной концепции причисляет и Башлачева, и Дягилеву, и Кинчева именно к первой, с чем мы вполне согласны с одной оговоркой: по способу подачи своих произведений (особенно имеется ввиду ранний период творчества) Кинчев может быть отнесен также и к третьей ветви. Общая тематика и стилистика кинчевских и башлачевских произведений без труда позволяет провести сопоставительный анализ их творческих концепций [см.: 254]. Особенно это очевидно на примере общего подхода к проблемам бездуховности и кризиса веры: «Каждый русский поэт — искатель истины, будь то лирик, сатирик, бард, рок-поэт. В последнем жанре заметную роль подобных искателей сыграли Константин Кинчев и Александр Башлачев. Вера во Всевышнего и незнание дороги к Нему — это и есть, пожалуй, основной мотив поэзии Башлачева и Кинчева, главное сходство их творчества» [254].

Однако способ реализации произведений, сфера их бытования, специфика отношений я-ты и я-Ты как на текстуально-поэтическом, так и на мета-текстуальном уровнях, ставят произведения Кинчева в особый ряд.

Автор — реципиент

Прежде всего, творчеству Кинчева задает тон наличие относительно постоянного состава группы[68] (в то время как Башлачев и Дягилева были изначально ориентированы на традицию «бардовского» акустического исполнения и индивидуального выступления перед аудиторией). Практика совместной работы и командного выступления вносят определенные коррективы как в статус адресата и адресанта, так и во взаимодействие между ними. В отношении «авторства» применительно к произведениям «Алисы» следует говорить о принципиально коллективной и соавторской работе, что отражено на обложках дисков и аудиокассет с указанием участия тех или иных членов команды в записи определенной композиции. «Алиса» — единый авторский коллектив при несомненном лидерстве Кинчева.

Наличие рок-команды, как правило, связано с «выходом» на более широкую аудиторию. «География» песен «Алисы» благодаря постоянному гастролированию и выступлениям стадионного масштаба получила довольно масштабное распространение. СМИ (постоянные интервью, ротация в телевизионном и радио-эфире, видеоклипы), Интернет (наличие официального сайта группы, общение в чате и т.п.), коммерчески прочная и стабильная схема проведения концертов (продажа аудио-, видеопродукции группы, одежды, флаеров с ее атрибутикой и т.п.), обусловили, во-первых, наличие многотысячной армии фанатов и поклонников (т.е. «массового адресата») и, во-вторых, довольно значимое влияние мета-текста в интерактивном взаимодействии между «Алисой» и аудиторией.

Специфика «сообщения», т.е. реализации рок-композиций «Алисы», связана с оформлением в альбомы и концертные программы. Каждый альбом представляет собой стилистически и жанрово завершенное целое, объединенное определенной тематикой, названием и настроением. Концерт, как правило, посвящается презентации нового альбома или юбилею группы.

Внушительная дискография (более 20) и видеография (более 20 работ) «Алисы», участие Кинчева в съемках документальных и художественных фильмов свидетельствуют о напряженной студийной работе, ориентированной на «большое время».

В отличие от проявленной в творчестве Дягилевой «пограничности» между квартирными концертами и выступлениями в концертных залах, у Кинчева превалируют стадионные выступления и концертная деятельность широкого массового характера. Раннее творчество Кинчева было преимущественно акустическим: «акустика» радикально отличается от «электричества» в плане общения с аудиторией. Не-массовый, «локальный» характер акустического концерта обуславливает атмосферу близости, «интимности», и благоприятствует непосредственному общению между исполнительским составом и публикой. Кроме типичных ответов на записки из зала, практикуется прямое обращение к выступающим из зала. Таким образом, возникает тесное индивидуальное интерактивное взаимодействие. В условиях более шумного и массового электрического концерта прямое общение на индивидуальном уровне затруднительно. Его вариантом может выступать схема: вопрос к залу — ответ всей аудитории (здесь аудитория предстает как единое коллективное «я»)[69]. Важным моментом в этом плане является субъективное «мы», которое в текстах Кинчева выступает как экспликатор внутреннего и внешнего единства группы с аудиторией.

Многие песни «Алисы» построены на вопрошании, призывах и обращении к слушателю и как к конкретному индивидуальному «я», и как к целому поколению («Эй, ты там, на том берегу», «Ко мне!», «Мое поколение», где имеет место прямое обращение: «Эй, ты там, на том берегу! // Расскажи, чем ты дышишь и чем живешь…»; «Эй, поколенье, ответь — // Слышно ли нас, слышно ли нас? // Мы здесь!»).

Более того, общение с аудиторией на концертах Кинчева, представляющих альбомы «православного» периода творчества, нередко осуществляется в формах, близких богослужебному типу вербального взаимодействия (ср.: «„Христос Воскрес!“ — крикнул трижды Константин. Зал же в свою очередь троекратно ответил: „Воистину Воскрес!“» [252]). Ср.: «Я всегда звал людей за собой. Звал неосознанно, и в результате многие люди заблудились. Теперь я тоже зову, зову в том числе и тех, кого когда-то завел не туда» [255]. Взаимоотношение «я-ты» на текстуальном уровне можно охарактеризовать как взаимодействие неравноправных субъектов: «я» превалирует над «ты», что выражается в частом употреблении повелительной формы глагола. Приоритет «я» выступает в качестве средства и способа утвердить принадлежность «ты» и «я» к «мы», где «я» предстает лишь как «первый среди равных».

Данная особенность проявляется, например, в заглавиях песен: «Мы держим путь в сторону леса», «Эй, ты, там», «Мы вместе», «Мое поколение», «Ко мне», «Солнце за нас». В «доправославный» период творчества основой единства и соотнесения себя и другого с «мы» является противопоставление «мы-они», равно как и «мы-Оно».

В период после 2003 г. основой единения становится преимущественно религиозный фактор, единство вероисповедания («Православные», «Званые», «Небо славян», «Непокорные», «Крещение» и пр.).

Специфика взаимоотношений «я-ты»

Специфика диалога с Высшим Собеседником (Ты) у Кинчева проявляется в следующем. Так, его лирический герой, подобно герою Дягилевой, сопоставляет себя не с самим Христом, а, скорее, с наблюдателем, визионером, на что прямо указывается в текстах песен: «Полупаук, полулебедь, я шагнул в ночь, // Чтобы сложить костер в честь Лысой горы» («Танцевать»); «К несчастью, я слаб, как был слаб очевидец // Событий на Лысой горе» («Мое поколение»).

Христология, соотношение своей судьбы с участью Мессии, в текстах выражена матово, неярко: в мотивах жертвенного колоса (зерна) («Туда, где ждут снять урожай, // Я ухожу, не провожай» («Плач»)), сгоревшей звезды («По земле песней лететь от окна к окну // И упасть черной звездой к твоим ногам» («Пасынок звезд»), правдоискателя («В боях за правду и за любовь слетит моя голова») и т. п.

Она также нередко приобретает характер не личного, а общего жребия, участи:

Шаг за шагом, босиком по воде,

Времена, что отпущены нам,

Солнцем в праздник, солью в беде

Души резали напополам

(«Красное на черном»);

Миром помазаны лица сорвиголов

(«Каждую ночь»);

Со всей земли из гнезд насиженных

От Колымы до моря Черного

Слетались птицы на болото в место гиблое

(«Шабаш»);

иногда это выражено с помощью мотива причастия:

Словом, вином и хлебом благославили пост

Тех, кто на излете паденью выстроил храм

(«Камикадзе»).

Обращение к Высшему Собеседнику носит характер исповедальности и покаяния. Кинчев сам себя называет «младшим братом Иисуса Христа» или его учеником (»«Кто ваш учитель», — спросили Кинчева в одной из записок. «У меня только один Учитель — Господь Иисус Христос. Никаких других учителей у православных людей нет и не может быть» [255]) и утверждает непосредственную связь ремесла рок-поэта с высшим назначением и спасительным характером евангельского Слова: «Слово хочется донести, которое через меня идет. Христос слово понес, так вот его несут и несут все после него» [251, с. 32].

Заявив о себе в качестве «мистика» и «язычника», начиная с 1992 г.[70], Кинчев постепенно начинает сопрягать творчество «Алисы» с нормами и правилами православной христианской морали[71]. Тематика песен приобретает характер недогматической религиозности (альбомы позднего периода: «Солнцеворот», «Сейчас позднее, чем ты думаешь», «Изгой», «На пороге неба»)[72]. Типичное для ранней «Алисы» двоеверие — замена христианской Троицы пантеоном языческих богов, их эманациями или персонажами праславянской мифологии (Огонь и Солнце, Земля, Ветер); присутствие языческих и христианских мотивов в рамках одного произведения и т. п. — в зрелый и поздний период творчества сменяется ориентацией на православное восприятие мира. В т.н. «доправославный» период творчества (до 2003 г.) в произведениях «Алисы» прямые обращения к Богу чрезвычайно редки и носят исповедальный характер: «Вот он я, посмотри, Господи, // И ересь моя вся со мной» («Сумерки»), «Сохрани и спаси!» («Странные скачки»), «Я поднимаю глаза, я смотрю наверх. // Моя песня — раненый стерх» («Стерх»).

Примечательно, что наибольшее количество явных и скрытых цитат приходится на «исповедальный» кинчевский текст «Сумерки»: он содержит аллюзии и цитаты из произведений Высоцкого, Гребенщикова, Есенина, Маяковского: «Думы мои, сумерки, // Думы, пролет окна. // Душу мою, мутную, вылакали почти до дна… // Купола в России кроют корытами, // Чтобы реже вспоминалось о Нем» (ср.: «„Время колокольчиков“ Башлачева и „Сумерки“ Кинчева — есть не что иное, как парафраз произведения Владимира Высоцкого „Купола“» [254]), где главная тема — взаимоотношения с Высшим Собеседником).

Таким образом, представляется вполне очевидной связь и преемственность между рок-поэзией и поэзией Серебряного века — в частности, в способах разрешения про-мессианской роли поэта. Интересно, что «Алиса» обращается к цитированию и исполнению тех произведений русской поэзии, которые наиболее показательны именно в аспекте гибели героя, его размышлений по поводу веры: «Странные скачки» В. С. Высоцкого, «Суд» А. К. Толстого; «Я шел, загорался и гас…» (отсылка к Б. Л. Пастернаку). В альбомах т.н. «православного» периода этих обращений значительно больше, но Кинчев выступает не от себя лично, а в роли «посредника» между аудиторией и Господом и «проповедует» перед публикой: «Верую в Грядущего со славою судити нас!» («Дорога в небо»), «Мы православные! // А в небе сила — любовь, // Божья воля — Закон. // Смертью смерти поправ, // Дышит вечность с икон. // Да святится имя Твое // На все просторы Руси!» («Православные»), «Так сквозь столетья звенит Завет: // Там, где кончается мир, начинается свет» («Родина»), «Он свидетель конца, // Имеющий меру Отца» («Всадники»), «И смена тысячелетий — лишь улыбка Творца» («Радости печаль») и пр.

Высшей целью творчества для Кинчева является со-работничество с Богом: «У меня есть робкая надежда, что начиная с альбома „Солнцеворот“, мы приближаемся к новому этапу нашей деятельности — сотворчеству со Всевышним. Дай Бог» [255]. Лирический герой Кинчева многопланов: часто это сумасшедший: («В нашем сумасшедшем доме день открытых дверей» («День открытых дверей»); «Я пою о сумасшедшем доме, // Не могу петь ни о чем я кроме… // Потому, что я здесь живу <…> Больной Самойлов! Пройдите в палату, получите лекарства!» («Сумасшедший дом»); «Мой адрес — Страна Дураков, Поле Чудес» («Плод»)) или дурак (песни «Емеля», «Дурень», «Дурак и Солнце»).

Во втором случае анти-героя можно интерпретировать как вариант трикстера: это жертвенная фигура, готовая принять самоизвольную гибель. С одной стороны, дурак близок образам глупца и скомороха, веселящего людей по городам, а, с другой стороны, он наделен многими чертами, характерными для юродивого: способен обличать царя («Жар Бог Шуга»), скрывает за простотой и неразумностью потаенную святость — дорогу к Солнцу, «тропинки-лесенки прямо по земле в небеса», а за балагурством и пустословием — проповедь и наставление: «Где бы он ни сложил песню, // Где бы ни проросло Слово» («Дурак»). Кроме того, в интерпретации Кинчева он тяготеет к первопредку-воину: в данном случае — освобождает «из плена» Солнце, т.е. восстанавливает мировой порядок и гармонию, выступая «космогоническим» героем.

Как представляется, для Кинчева проблема антигероя и проблема слова как Слова тесно связаны. Лидер «Алисы» уделяет в своих песнях внимание слову как некой действенной силе (песни «Родина», «Небо славян», «Слово», «Инок, воин и шут», «Крещение»). Написание — «Слово» — с прописной буквы встречается, как правило, либо в текстах произведений, где фигурирует один из инвариантов трикстера, либо в текстах, имеющих ярко выраженную православно-христианскую направленность: «Слово», которое несет Дурак (см. выше); Слово, которое свято для верующих — «благодарить песней этой Слово!» («Рождество»). Это положение можно подтвердить тем, что Кинчев показывает неразрывное единство веры, войны и игры («Вера родной стороны, // песня, молитва да меч»), которые персонифицированы в образах инока, воина и шута («Инок, воин и шут»). Для Кинчева образ подлинного рок-художника воплощается в триединстве Инок-Воин-Шут — т.е. юродивый, проповедующий истину смехом и мечом слова.

В сценическом поведении, имидже группы и тематике песен актуализировано обращение к образам шута, дурака, отщепенца, хулигана (ср. с названиями альбомов: «СТ. 206 Ч.2», «Шабаш», «Для тех, кто свалился с Луны», «Дурень», «Изгой»).

Итогом кинчевских размышлений о роли и значимости слова для человека можно считать песню «Слово», входящую в один из альбомов «Алисы». Шут и дурак непосредственно связаны с театром: «На определенной стадии разделения производства, обряда и быта, оформляются ритуальная пародия и шутовство, ритуальный смех, которые реализуют себя в римских сатурналиях, на карнавально-мистерийной площади, т.е. шут и дурак связаны непосредственно с площадными театральными подмостками, с площадной зрелищной маской <…> с участком народной площади» [256, с. 309].

Театр доктора Кинчева

Подобно тому, как в Древней Руси смех «был сопряжен с особым самовозрастанием темы, с театрализацией» и приводил к созданию действа, в котором постепенно утрачивается само смеховое начало, так и в творчестве «Алисы» смех, не являясь самодовлеющим, трансформируется в явление «театра Кинчева», как к оборотной стороне прилюдного камлания и паясничанья (ср. с идеей о том, что рок-концерты преставляют собой «латентную форму антикультуры в общении, форму компенсаторного общения» [256, с. 27]).

Близость рок-действа театрализованному представлению объясняется тем, что «наиболее близким религиозно-обрядовой деятельности видом искусства является театр», по этой же причине и христианские богослужения представляют собой «сплошное „сценическое“ действие, т.е. своеобразный театр» [там же, с. 17]. Многие концертные программы ранней «Алисы» представляли собой театрализованные шоу, поздним также присуща театральность, но в меньшей степени.

Массовость и коллективный характер творчества обусловили феномен, получивший определение «театр Кинчева», — лидеру группы присущи актерские навыки и умение преподнести себя со сцены: «Человеческое море колыхалось перед высоко поднятой сценой. Воздетые в едином порыве руки тянулись к человеку, стоявшему перед микрофоном. Все это напоминало службу в храме <…> Алый шарф лег поперек горла певца как кровавый шрам»; «Появление Кинчева вызывает бурю эмоций <…> на нем черные брюки, а обнаженную грудь, будто языки пламени, опоясывает развевающаяся красная лента. Десятки рук в партере поднимаются вверх. В них черные и красные ленты <…> звучит первая песня <…> ее, стоя, поет весь зал. Дух единения охватывает всех собравшихся» [251, с. 191, с. 196].

Кинчеву удается создавать перед многотысячной аудиторией камлание, святотатство и исповедь одновременно: с помощью современных технических установок и приборов (декорационных, осветительных, бутафорских и т.д.) возникает феерия, ирреальное представление о происходящем, где Кинчев для участников концерта предстает, с одной стороны, как шаман, заклинатель, знахарь, «ведун» (отсюда одно из сленговых прозвищ лидера «Алисы» — «доктор Кинчев») и, с другой стороны, как отщепенец, изгой, «неприкасаемый», шут («Коська», «Кистя Кончев»). Все творчество «Алисы» (до начала «православного» периода в его творчестве) зиждется на противопоставлении и сопряжении язычества и христианства (особенно показателен в этом плане альбом «Шабаш»). Интересен стиль преподнесения «автобиографии» группы в выше названном альбоме: «В год Быка черной ночью на Красных горах приняла крещение огнем от горлопана-расстриги Коськи Кинчева. Энергию облекать в слово училась. Куда ни завернет, везде свистопляс, хоровод-гулянка. Обручилась с ветром, села на помело и понеслась над облаками звезды чехардой слов морочить. Летит над землей, где ни остановится, везде шабаш чинит…» [251, с. 223].

Говоря о театральности «Алисы», нужно отметить шутовское амплуа Кинчева, особенно значимое для раннего и зрелого периода творчества. Диакон Андрей Кураев, духовный наставник лидера «Алисы», объясняет это следующим образом: «Кинчев — юродивый не среди христиан. Он юродствует среди рокеров (которые, в свою очередь, юродствуют среди обывателей). Легко протестовать против далекой власти (которая, скорее всего, и не знает о твоем протесте и не снизойдет до мести). Труднее идти против мнений близких людей, выступить против привычек своей компании. Кинчев, отказывающийся от алкоголя и мата, сообразующий свое творчество со своей ортодоксальной верой, оказывается пловцом против течения» [257].

Творческий путь Кинчева можно охарактеризовать как движение от православия к православию же: об этом может ярко свидетельствовать одна из ранних песен, которая стала «визитной карточкой» группы, оказала решающее влияние на становление стиля и колорита «Алисы» и определила тематическую направленность всего ее дальнейшего творчества.

Это композиция «Красное на черном», где на фоне явных языческих мотивов проступает мотив жертвенного подвига Сына Божьего:

А на кресте не спекается кровь,

И гвозди так и не смогли заржаветь.

И как эпилог — все та же любовь,

И как пролог — все та же смерть

Красное на черном,

Красное на черном

В контексте цветовой символики это произведение также имеет глубоко содержательную подоснову: красный цвет — пламенность, огонь (очищающий и карающий), кровь Христа», черный — «знак конца, смерти» [256, с. 92].

Православно-христианские мотивы не были чужды раннему и зрелому периодам творчества Кинчева, создавая, тем не менее, амбивалентное сочетание с мотивами языческими — таковы альбомы «БлокАда», «Шестой Лесничий», «Шабаш», «Черная метка». Итак, поэтика произведений Кинчева во многом обусловлена спецификой реализации произведений (наличие рок-группы, широкое использование мета-текста, преобладание «электричества» над «акустикой»). Что касается лирического героя, можно сказать, что Кинчев синтезирует образы героя и юрода, «дурака» с образом кающегося неофита-грешника, создавая триединство «инок-воин-шут», тем самым неосознанно актуализируя смысл юродства как духовного подвига.

***

Для поэтики произведений каждого из рассмотренных нами выше рокеров характерно своё отношение к слову: слово как поступок у Башлачева; «монологичный» диалог-исповедь и проблема молчания в творчестве Дягилевой; единство молитвы и скоморошьего балагурства у Кинчева.

Все три рассмотренные нами рок-персоналии довлеют таким культурно-историческим вариантам трикстера как «шут», «скоморох» (в большей степени это относится к Башлачеву и Кинчеву) и «юродивый» (Дягилева), что принципиально важно в свете отношения автор-реципиент в контексте рок-культуры.

Поэтика Башлачева «исповедальна» как «публичное» высказывание и осуществление «христологии». Обращаясь не только к реципиенту, но и к Высшему Собеседнику, поэт посредством трансгрессии языка и разграничения жизни и искусства стремится осуществить прорыв в высшее бытие: слово становится действенно, а жизнетворческая установка порождает персональный миф и требует его реального воплощения.

Башлачев также актуализирует присущую русской ментальности духовно-православную направленность, фундированную идеями ответственности и жертвенности.

Апеллирование к Петербургскому и провинциальному текстам, мощная интертекстуальная палитра, широкое использование фольклорной и мифологической тематики, образной символики в произведениях поэта указывают на своего рода «диалог» с наследием прошлого, а также на переосмысление и достойное продолжение традиций культуры русского поэтического слова.

Диалогический аспект творчества Дягилевой можно соотнести со «скрытым» неявным взаимодействием, где актерский и исполнительский компоненты редуцированы до т.н. «антитеатральности» как принципа сценической подачи.

«Монологичная» на первый взгляд манера исполнения Янки таковой не являлась — внешне не эксплицированное общение переводилось на «внутренний» уровень, в «монологичность» как скрытый диалог. Дягилева символизирует своим творчеством переход от бардовского, «акустического» немассового рока к «электрическому» року стадионных масштабов, который требует, как правило, наличия группового состава.

Незначительная роль мета-текста и «малоинформативность» наряду с пост-панковской установкой на выявление экзистенциальных начал и глубокую рефлексию порождают тот особый тип рок-общения, цель которого — создание единого для всех переживания. Проблема кризиса слова (иными словами, проблема возможности диалога) находит разрешение в трансформации слова либо в молчание (=смерть) либо в смех (=безумие) и является, прежде всего, экспликантом кризиса веры и возможности диалога с Абсолютом. Особенности поэтики произведений Кинчева связаны с расширенной базой мета-текста и наличием группы как коллектива со-авторов и со-исполнителей. Его произведения «наличны» не только в латентном пространстве и времени концерта, но и получают широкий резонанс в значительно более масштабном мета-«хронотопосе».

Возможность создания «театра доктора Кинчева» во многом обусловлена коллективным характером творчества и играет существенную роль в презентации и восприятии произведений рок-команды. «Театр» означивает стремление к достижению трансцендентного, где умиротворенность «лунного театра» и тревожная мистика «театра теней» находят разрешение в театре как основе со-бытия Я и другого, жизни и бытия.

«Алиса» раннего периода, ориентированная на яркое сценическое площадно-ярмарочное шоу-фееерию, своего рода вариант современного выражения всплеска карнавально-праздничной, смеховой культуры, где языческие и христианские мотивы были тесно сплетены (альбомы «БлокАда», «Шестой Лесничий», «Шабаш») через ирреальность театра («Для тех, Кто свалился с Луны», «Джаз») и социально-идейную злободневность зрелого периода творчества («Черная Метка», «Дурень», «Танцевать») пришла к принятию православия («Солнцеворот» (2003), «Сейчас позднее, чем ты думаешь» (2005), «Изгой» (2006), «На пороге неба» (2007) и др.). Квинтэссенцией всего творческого пути группы может служить триединое «инок-воин-шут» как выражение непосредственной связи веры, героики и «умного незнания».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подведем некоторые итоги относительно философии рока и поэтики рок-произведения.

Необходимость смены «парадигмы гуманитарного мышления», продиктованная рядом процессов общемирового масштаба во второй половине XX века, получила выражение и в художественной культуре, и в философии, и в прочих сферах.

В частности, «знаком» свершившейся «смены» стало возникновение «философии диалога» и контркультурное молодежное движение, к которому причастна и рок-культура. По моему глубокому убеждению, и «философия диалога», и рок-культура фундированы приматом диалогического отношения как особой жизненной и мировоззренческой установки.

Многие идеи и установки «философии диалога» как «антропологического переворота» — смены парадигмы художественного сознания и радикального преобразование эпистемы — можно соотнести со спецификой создания, бытования, реализации рок-произведений, а именно — с их эмпирикой, эстетикой, этикой и поэтикой.

Такие соотношения и параллели возможны во многом благодаря экзистенциально-онтологическому пафосу «философии общения», в основе которого лежит заинтересованность жизнью конкретного, здесь и сейчас живущего индивида, его эмпирикой и взаимоотношением с окружающим миром, где антропологический вопрос и проблема человека поставлены во главу угла.

Данная установка коррелирует с роком как творчеством, ориентированным на «простого человека с улицы» и выявление экзистенции.

Эстетика рок-зрелища соприродна празднично-смеховой линии жанров и карнавалу как зоне свободного общения. Подобно тому, как для философов-диалогистов актуален вопрос критики искусства — «тени реальности» (Э. Левинас) — в его противопоставленности «духовному поступку», или оппозиция «мир культуры» («малое время») — «мир жизни» («большое время») (М. М. Бахтин), так и рок-культура пытается решить подобный вопрос посредством приоритета жизнетворческой установки и отождествления слова (песни) и поступка — таким образом, понимание эстетики оказывается сопряжено с этикой.

Жизненно-практические и творческие установки рока фундированы идеями, сходными с идеями диалогической философии, для которой основными конституирующими понятиями являются понятия «я», «ты» («другой»), «отношение», «встреча»; невозможность существования и возникновения «Я» без предшествующего ему «Другого»; противостояние объективации, техницизму как миру безличного «оно»; примат ответственности и этики; утверждение в качестве высшего вечного Ты — Бога; упразднение границ между творчеством и жизнью; ориентация на карнавально-праздничную эстетику как сферу площадного, фамильярного контакта.

Опираясь на вышесказанное, правомерно предположить, что поэтика рок-произведений во многом обусловлена общими принципами «философии общения» и спецификой рок-жанра как жанра, в котором эти принципы нашли свое выражение: особое отношение к слову и языку; выход к онто-коммуникации и бытию-общению посредством диалога, дискурса, коммуникации и общения; ответ-ственность, исповедальность и ориентация на экзистенциальное начало.

Рок-жанр это жанр песенного слова, произведения которого, подобно произведениям драматургии и устного народного творчества, будучи синтетичными и включая в себя словесный компонент наряду с другими, стали сферой исследования преимущественно литературоведения.

Рок-жанр как жанр массовый, маргинальный, соотносим с «серьезно-смеховой» ветвью культуры (М. М. Бахтин). Генетически и типологически он наиболее близок русской народной и бардовской (авторской) песне, «блатному фольклору» и бытовому романсу. Особенность рок-произведений, обусловлена, в первую очередь спецификой рок-жанра как «живого», синтетичного, паралитературного образования, основные черты которого — триединство вербального, музыкального, исполнительского компонентов («субтекстов») на основе объединяющего их ритма. При этом рок-жанр во многом благодаря такому триединству способен ориентироваться на разрешение не только художественных, но и квази-художественных (религиозных, гендерно-возрастных, социально-психологических и т.п.) задач.

Основополагающим для исследования рок-произведений в этом контексте является изучение характера соотношений музыки и слова, роли ритма, влияния фольклорного начала, принципиальной музыкальной и литературной полижанровости, сложного взаимоотношения с предшествующей культурной традицией и самобытности функционирования, реализации произведения с пометкой «рок» как эстетического объекта.

Такие особенности поэтики рок-произведений как деформация синтаксиса, нарушение грамматических, логических связей, отсутствие завершенности и целостности и пр. обусловлены различием пре-текста и текста напечатанного, ориентацией на пропевание. Проблема соотношения слова и молчания, актуальная для рока, выражает его экзистенциально-исповедальный характер. Рок-текст антинормативен. Для рок-поэзии характерна тенденция «преодоления» поэтического языка либо путем сознательного «нагнетания» и максимальной концентрации семантического, синтаксического, фонетического, фонического уровня; либо путем нарочито примитивного, упрощенного или заведомо лишенного смысла употребления слов, звуков.

Специфика субъектной организации рок-произведения состоит в «гомогенности» ее членов, «триединстве» автор-герой-реципиент. Автор рок-произведений, в отличие от «обычного» лирического автора, — это одновременно и сочинитель, и исполнитель своих произведений. В этом плане он близок историческому типу бродячего поэта-музыканта (бард, вагант, менестрель, скоморох, трубадур, шпильман и др.).

Автор-творец («первичный автор», «биографический автор») в роке может быть тождествен своему герою: в основе биографического мифа рок-поэта всегда лежит определенный образ рок-героя. Последний типичен, он выступает неким инвариантом, собирательным образом целого поколения.

Восприятие героя как умирающего и воскресающего бога, характерное для мифологической и архаической поэтики, находит в роке свое выражение: герой рок-произведений представляет анти-героя, продолжая культурную (взаимообращенность «раб-царь»; трикстер, шут, мим) и литературную (Емеля, Иван-дурак, Ганс-Колбасник и др.) традиции.

При этом тяготеющий к анти-герою автор бессознательно стремится к воссозданию древнего единства образов воина-героя, поэта и бога, а также образа жертвенного Мессии, обуславливая «жизнетворчество», «христологию» и «антроподицею» как ведущие принципы этики имиджа рок-поэта.

Применительно к року правомерно говорить о возможности непосредственного отождествления лирического героя и лирического «я» с биографическим автором: последний неосознанно стремится воссоздать древнее единство образов воина-героя, поэта и бога, уподобляясь пророку и «первому предку».

Рок-герой тяготеет не только к образу мифологического трикстера как архаического антигероя, но также к образам дурака, алкоголика и шизофреника, имеющим прочную литературно-поэтическую традицию в русской и мировой культуре.

Очевидно сходство, нерасторжимая связь между образом лирического героя, биографическим автором и реципиентом: биография автора сопряжена с судьбой героя поэтического мифа, но в то же время для реципиента биография автора и судьба героя являются развернутой иллюстрацией его собственной жизни, так сказать, «стенограммой» его быта и эмпирического аспекта существования, но в свете «вектора» на экзистенцию, «данность» в свете «заданности».

Герой рок-произведения показателен своей соотнесенностью с рок-поэтом в его ориентации на христологию, суицидальную эстетику, неосознанное «мессианство», а также своим авторитетом бунтующего одиночки и ореолом трагичности в восприятии реципиента.

Реципиент рок-произведения соотносится как с автором, так и с героем, выступая их прототипом или, наоборот, видя в них пример для подражания. Возникает поле сложных взаимоотношений: автор-герой / герой-реципиент / автор-реципиент.

Среди четырех основных видов восприятия рок-произведения: чтение; аудирование; аудирование и просмотр одновременно; непосредственное участие — хэппенинг — последний является наиболее «контактным».

Самобытность общения исполнителя и аудитории связана с «экзистенциальным фактором» реализации рок-произведения: сейшн, рок-действо значимы для обеих сторон диалога, прежде всего, как ситуация переживания общей причастности единому мироощущению. Рок-действо как зрелище следует рассматривать в аспекте эстетики и истории зрелищной культуры, в частности — особенностей форм зрелищного искусства городской культуры XX столетия. Интересной представляется идея о квази-художественном характере рок-произведения и возможности проводить параллель между рок-действом и «перевертышами», «пародиями» на сакральные религиозные обряды.

Присущие року мотивы Богоискательства, Богооставленности, этики жертвенности и добровольной гибели, несомненно, указывают на связь рок-поэзии с классической русской словесностью и поэзией Серебряного века, для которой религиозно-христианские мотивы, тематика и проблематика имели первостепенное значение.

Особенности взаимодействия автор-реципиент заключаются в том, что общение базируется на едином для всех переживании квази-художественного плана. Последнее обусловлено эстетикой рок-зрелища как одним из наиболее массовых и распространенных способов реализации рок-произведения, носящем карнавально-праздничный характер и довлеющем обрядово-ритуальному сознанию.

«Сообщение» в роке над-информативно, т.к., по сути, сводится к определенному экзистенциальному переживанию, к которому приобщены все участники рок-сейшена. По характеру оно восходит к мистериальным действам пра-искусства, поэтому вербальная и невербальные составляющие в нем тесно взаимосвязаны. Посредством пара- (интонация, жесты) и экстра-лингвистических (музыка, одежда, оформление сцены) средств создается некое нерасчленимое единство. В этом плане сообщение в роке полисемиотично и имеет несколько «кодовых систем» на разных уровнях.

В аспекте диалога культур рок можно соотнести с синкретизмом и фольклором как исторически преемственную форму культуры — как неосинкретизм и постфольклор. Принадлежа контркультуре, рок сопоставим с фольклором в тех его чертах, которые связывают устное народное творчество с эпохой нерасчлененности искусства, быта, ритуала — т.е. с синкретизмом. В современной культуре рок представляет яркое выражение тенденции к синтезу искусств, парадоксальным образом сочетая близость таким этапам литературно-художественного сознания как, с одной стороны, неомифологизм и фольклор, а, с другой стороны, — Серебряный век, авангард и метареализм.

Для рок-поэзии характерен культурный диалог с классическими этапами литературно-художественного сознания и с предыдущими эпохами развития поэтического слова. Рок иронично переосмысливает предшествующую литературно-поэтическую традицию и «перекодирует» ее на современный язык.

Так, в частности, рок-поэзия интерпретирует и по-своему репрезентирует «петербургский», «московский» и «провинциальный» тексты, актуализирует проблемы поэтического творчества, слова и судьбы поэта. Песенная лирика «в стиле рок» отвечает общей тенденции искусства к. XX века синтезировать и органически соединять реалистическую и модернистскую традиции. Рок-произведение имеет две формы бытования: концерт как некое действо, непосредственная реализация рок-произведения «здесь и сейчас», феерическое массовое действо, которое можно отнести к «малому времени», и студийная запись как процесс «замкнутого», «камерного» творчества, не рассчитанный на непосредственное вынесение на широкую публику, результат которого впоследствии становится доступен реципиенту посредством «дистантного» взаимодействия («большое время»). Некоторые из вышеизложенных особенностей поэтики рок-произведений нашли свое отражение — в той или иной форме — в творчестве определенных рок-исполнителей, что и было показано на примере анализа поэтики и специфики реализации рок-произведений конкретных авторов.

«Философия» и «этика творчества» Башлачева могут быть интерпретированы в понятиях свободы творчества Н. А. Бердяева: человек совершает оправдание себя творчеством, поэтому творчество есть антроподицея. Осознанное творческое откровение приобщает к «страшной свободе» и «жуткой ответственности», раскрывая «христологию человека». Художественным выражением последней предстает спродюсированный самим поэтом альбом «Вечный Пост» как постепенное развертывание и воплощение своей творческой судьбы, инспирированной принципами христологии и антроподицеи.

В творчестве Башлачева можно выделить несколько центральных тематических и смысловых «узлов» (мотивы зерна, колокольчика), которые позволяют представить все его творческое наследие в качестве развернутой парадигмы слово (песня) — поступок—судьба. «Вечный пост» поэта — бдение предвосхищаемого будущего мира.

Основная причина кризиса слова в творчестве Я. Дягилевой — кризис веры: если башлачевское слово онтологично и орудийно, зиждется на вере в преображение нынешнего мира, где инструментом Апокалипсиса является слово, то Дягилева не верит в возможность изменения мира посредством слова. Принятие молчания осмысливается ею как приобщение к качественно иному бытию: ад представлен как лишение имени, невозможность собственной речи, отсутствие собственного голоса, т.е. ад — это непонимание и ненужность речи, сфера «оно». Противостояние обезбоженному миру как миру «оно» возможно только в таких формах как сумасшествие, сон или смерть.

Особенности поэтики произведений Кинчева связаны с расширенной базой мета-текста и наличием группы как коллектива со-авторов и со-исполнителей. Для Кинчева новый этап в творческом развитии связан не только с принятием православия, но и заменой «я-оно» модели отношения к миру моделью «я-ты» (Ты). Обращение к Высшему Собеседнику носит характер исповедальности и покаяния. Лирический герой Кинчева — сумасшедший или дурак, довлеющий скомороху и юродивому.

Как представляется, для Кинчева тесно связаны проблема антигероя и проблема слова как Слова. Лидер «Алисы» интерпретирует в своих произведениях слово как некую действенную силу (песни «Родина», «Небо славян», «Слово», «Инок, воин и шут», «Крещение»). Образ подлинного рок-художника для него воплощен в триединстве Инок-Воин-Шут — т.е. юродивый, проповедующий истину смехом и мечом слова.

Каждому из рассмотренных нами рокеров присуща актуализация тех или иных аспектов философии диалога.

Произведениям Башлачева во многом созвучны положения об ответственности (башлачевская антроподицея, христология), богоявленности Лица Другого (ср.: «Я тебя люблю <…> Я верую тебе»), языке как основе диалога (башлачевское отношение к слову), приоритете «духовного поступка» над искусством как «тенью реальности» и необходимости последнего быть претворенным в «естество» (жизнетворчество и создание персонального поэтического мифа), о признании Мессии (про-мессианская идея жертвенности и самоизвольной гибели во благо других), мета-этике как основе «первой философии» (башлачевский взгляд на проблемы добра-зла, жизни-смерти и пр.).

В творчестве Я. Дягилевой очень глубоко запечатлены такие проблемы, как: «космическая бездомность» (особенности пространственно-временного континуума как непригодного для жизни, смысловой локус «чужого дома» и «желтого мира»), опасность преобладания «Я-Оно» над «Я-Ты» (тема безличного враждебного окружения, противостояние «мы-они»), богоутрата и богооставленность, проблема человека, добра и зла (редукция амбивалентности рай-ад), тема божественного Зова и человеческого ответа на этот зов.

В произведениях Кинчева одними из центральных являются мотивы двоеверия (язычество-христианство), карнавала и юродства (ярко выраженный карнавально-зрелищный характер выступлений «Алисы»), поиска Бога, проблема отношения я-ты и я-Ты, опасности «рокового теоретизма», проблема соотношения слова и поступка, творчества и жизни, скрытая внутренняя религиозность (раннее творчество «Алисы»).

***

Особую поэтику рок-произведения можно интерпретировать как проявление трансгрессии — преодоления непреодолимой границы, запретов и норм социального, культурного и др. планов, экспликантами которого выступают смерть, безумие, ситуация праздника, религиозно-мистический экстаз.

В отличие от трансцендирования, которое «континуально» и имеет положительный предел в себе самом, трансгрессия «дискретна» и абсолютизирует само состояние переходности.

Если цель «обычного» диалога — достижение понимания как «положительного» предела, «трансгрессивный» диалог в роке стремится к пределу «негативному» как самозарождающейся и требующей своего преодоления границе.

Трансгрессию в роке можно интерпретировать как предел, границу между культурой и контркультурой, которая иллюстрирует, с одной стороны, присущую человеку потребность выходить за рамки наличного и обыденного, и, с другой стороны, отражает свойственное культуре самопреодоление и самоотрицание с целью обновления и дальнейшего развития: сфера пограничного, маргинального — это сфера самоотчета культуры и способ обращения к Другому.

Как специфическое понятие второй половины-конца XX века трансгрессия означивает абсолютизацию состояния переходности и приоритет синергетических установок, а также отражает потребность поиска новых ценностных ориентиров.

Данные тенденции отразились во многих явлениях контркультуры и андеграунда, в частности, в роке.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Сурова О. «Самовитое слово» Дмитрия Ревякина // Новое литературное обозрение. — 1997. — №28. — С. 320.

2. Шехтер Т. Е. Маргинальный статус художественной культуры // Метафизические исследования культуры. Вып. 4. — СПб.: Алетейя, 1997. — 340 с. — С. 57—81.

3. Дуда Е., Курленя К. К изучению мистического и обрядового аспектов в рок-музыке // ЭНск. — 1993. — №10. — С. 17—18.

4. Кнабе Г. С. Феномен рока и контркультура // Вопросы философии. — 1990. — №8. — С. 39—61.

5. Нежданова Н. К. Русская рок-поэзия в процессе самоопределения поколения 70-80-х годов // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1998. — Вып. 1. — С. 33—49.

6. Резник Д. В. Проблема отношения «я-другой» в контексте культурной ситуации конца XX века // Наследие М. М. Бахтина и проблемы развития диалогического мышления в современной культуре: Тезисы междунар. науч. конф. 28—30 ноября 1996 г. — Донецк: ДонГУ, 1996. — 134 с. — С. 23—24.

7. Гадамер Г.-Г. Неспособность к разговору // Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного: Пер. с нем. — М.: Искусство, 1991. — 367 с. — С. 82—92.

8. Проскурникова Т. Б. «Театр абсурда»: превратности судьбы // Театр абсурда: Сб. ст. и публ. — СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. — 211 с. — С. 11—31.

9. Бутрова Т. Б. Абсурд по-американски // Театр абсурда: Сб. ст. и публ. — СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. — 211 с. — С. 172—191.

10. Коростелева Д. Культура молодежного протеста и американский кинематограф. 1960-1970-е годы // www.kinozapiski.ru/article/199.

11. Давыдов Ю. Н. Социология контркультуры (Инфантилизм как тип мировосприятия и социальная болезнь). — М.: Наука, 1980. — 264 с.

12. Бычко А. К. Критический анализ философских концепций молодежного бунтарства. — К.: Вища школа, 1985. — 152 с.

13. Адорно Т. Негативная диалектика. — M.: Научный мир, 2003. — 374 с.

14. Блюз из подвала: Советская рок-музыка в стихах, фотографиях и размышлениях. — Ставрополь: Кн. изд-во, 1990. — 317 с.

15. Теория литературы: Учеб. пособ. для студ. филол. фак. высш. учеб. заведений: В 2 т. / Под ред. Н. Д. Тамарченко. — Т. 1: Н. Д. Тамарченко, В. И. Тюпа, С. Н. Бройтман. Теория художественного дискурса. Теоретическая поэтика. — М.: Издательский центр «Академия», 2004. — 512 с.

16. Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Лотман Ю. М. Избранные статьи. В 3 т. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. — Таллинн: Александра, 1992. — 479 с.

17. Козицкая Е. А. Академическое литературоведение и проблема исследования русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 21—26.

18. Зенкин С. Н. Введение в литературоведение. Теория литературы. — М.: РГГУ, 2000. — 81 с.

19. Давыдов Д. М. Статус автора в русской рок-культуре // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 16—21.

20. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Худож. лит., 1972. — 470 с.

21. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. — 423 с.

22. Козицкая Е. А. Субъязыки и субкультуры русского рока // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — Вып. 5. — С. 169—190.

23. Трагедия [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://ru.wikipedia.org/wiki/.

24. Достай С. А. Рок-текст как перевыражение национального менталитета // Понимание как усмотрение и построение смыслов: Сб. науч. тр. — Тверь: ТвГУ, 1996. — Часть І. — С. 72.

25. Здесь и далее тексты Я. Дягилевой цитируются по: «Русское поле экспериментов»: Егор Летов, Яна Дягилева, Константин Рябинов. — М.: ТОО «Дюна», 1994. — С. 165—242.

26. Мутина А. С. «Выше ноги от земли», или Ближе к себе (о некоторых особенностях фольклоризма в творчестве Янки Дягилевой) // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып.4. — С. 187.

27. Здесь и далее тексты З. Рамазановой цитируются по электронному ресурсу: lyrics.deviant.ru/...pesni/.../zemfira/zemfira.htm

28. Здесь и далее тексты А. Башлачева цитируются по: Башлачев А. Как по лезвию. — М.: Время, 2005. — 256 с. — С. 192—213.

29. Здесь и далее тексты Е. Летова цитируются по: «Русское поле экспериментов»: Егор Летов, Яна Дягилева, Константин Рябинов. — М.: ТОО «Дюна», 1994. — С. 7—162.

30. Здесь и далее тексты А. Васильева цитируются по электронному ресурсу: splin-rock.narod.ru/1.html.

31. Бройтман С. Н. Историческая поэтика: Учеб. пособ. — М.: РГГУ, 2001. — 420 с. — С. 95.

32. Русский рок. Опыт антологии. — Челябинск: Аркаим, 2003. — С. 57.

33. Свиридов С. В. Рок-искусство и проблема синтетического текста // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. — Вып. 6. — С. 5—33.

34. Цвигун Т. В. Логоцентрические тенденции в русской рок-поэзии (к вопросу о референтности текста) // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. — Вып. 6. — С. 104—114.

35. Маркевич Г. Основные проблемы науки о литературе / Пер. с польского. — М.: Прогресс, 1980. — 374 с.

36. Гусев В. Е. Проблема фольклора в истории эстетики. — М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, Ленингр. отд-ние, 1963. — 205 с.

37. Солодова М. А. Текст и метатекст молодежной субкультуры в лингвокультурологическом аспекте: На материале текстов песен отечественных рок-групп и рецензий на них: Дисс… канд. филол. наук: 10.02.01. — Томск, 2002. — 221 с.

38. Щербенок А. В. Слово в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 3—9.

39. Махов А. «Музыка» слова: из истории одной фикции // Вопросы литературы. — 2005. — №5. — С. 101—124.

40. Константинова С. Л., Константинов А. В. Рок-поэзия как тип текста (к вопросу о генезисе структурной модели) // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 123—129.

41. Ковалев П. А. Структурные особенности стиха русской рок-поэзии в контексте современной русской песенной лирики // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 93—99.

42. Давыдов Д. Поэзия в стиле рок // Книжное обозрение. — 2005. — №9—10. — С. 32.

43. Деррида Ж. Письмо и различие. — СПб.: Акад. проект, 2000. — 319 с.

44. Доманский Ю. В. Циклизация в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 99—123.

45. Доманский Ю. В. Нетрадиционные способы циклизации в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып.4. — С. 217—233.

46. Доманский Ю. В. Микроциклы в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — Вып. 5. — С. 237—253.

47. Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. А. И. Николюкин. — М.: Интельсек, 2001. — 1595 с.

48. Левинас Э. Избранное: Трудная свобода. — М.: РОССПЭН, 2004. — 752 с.

49. Витгенштейн Л. Tractatus Logico-Philosophicus; Философские исследования. — К.: Основы, 1995. — 312 с.

50. Эпштейн М. Слово и молчание в русской кульутре // Звезда. — 2005. — №10. — С. 229—234.

51. Зобова М. Р. Молчание как одна из форм познания и осмысления действительности // Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова. Материалы международной конференции (Санкт-Петербург, 26—27 мая 1997 г.) — СПб.: Изд-во ин-та человека РАН, 1997. — 117 С. — С. 32—33.

52. Меликян С. В. Молчание в русском общении // Русское и финское коммуникативное поведение. — Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. — 98 с. — С. 47—52.

53. Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — Х.: Фолио, 2003. — 503 с.

54. Малахов В. А. Уязвимость любви. — К.: Дух і літера, 2005. — 560 с.

55. Малахов В. А., Чайка Т. А. Преодоление молчания: свидетельство, отвечание, исповедь // Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова. Материалы международной конференции (Санкт-Петербург, 26—27 мая 1997 г.) — СПб.: Изд-во ин-та человека РАН, 1997. — 117 С. — С. 17—19.

56. Михайлова М. В. Молчание и слово (таинство покаяния и литературная исповедь) // Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова. Материалы международной конференции (Санкт-Петербург, 26—27 мая 1997 г.) — СПб.: Изд-во ин-та человека РАН, 1997. — 117 с. — С. 9—14.

57. Уваров М. С. Архитектоника исповедального слова // anthropology.ru/ru/texts/uvarov/arkh.html.

58. Мяло К. Г. Под знаменем бунта: Очерки по истории и психологии молодежного протеста 1950-1970-х годов. — М.: Мол. гвардия, 1985. — 287 с.

59. Логачева Т. Е. Русская рок-поэзия 1970-1990-х в социокультурном контексте: Дисс. канд. филол. наук: 10.01.01. — М., 1997. — 185 с.

60. Красиков Т. Путем распада // Литературная газета. — 2006. — №7—8. — С. 13.

61. Кораблев А. А. Поэтическая парадигма Бронзового века // Воскресение. — 2003. — №2. — С. 6—7.

62. Ольшанский Д. В. Неформалы: групповой портрет в интерьере. — М.: Педагогика, 1990. — 188 с.

63. Психология восприятия рок-музыки (на материале «тяжелого рока») // susu.ac.ru/ru/shownews.

64. Маковецкий Е. А. Социальная аналитика ритма: Жиль Делез, или О спасении. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2004. — 176 с.

65. Яницкий А. С. Лирика и миф (О некоторых особенностях лирического дискурса) // Филологические науки. — 2004. — №3. — С. 12—23.

66. Веселовский А. Н. Историческая поэтика. — М.: Худож. лит., 1940. — 646 с.

67. Фрейденберг О. Поэтика сюжета и жанра. — М.: Лабиринт, 1997. — 447 с.

68. Гусев В. Е. Проблема фольклора в истории эстетики. — М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, Леннигр. отд-ние, 1963. — 205 с.

69. Давлетов К. С. Фольклор как вид искусства. — М.: Наука, 1966. — 368 с.

70. Жирмунский В. Теория стиха. — Л.: Сов. писатель: Ленингр. отд-ние, 1975. — 664 с.

71. Корман Б. О. Лирика Некрасова. — Ижевск: Удмуртия, 1978. — 299 с.

72. Степанов Н. Л. Лирика Пушкина. — М.: Худ. лит., 1974. — 368 с.

73. Богомолов Н. А. Автор и герой в литературе рубежа тысячелетий // Филологические науки. — 2002. — №3. — С. 3—9.

74. Теория литературы: Учеб. пособ. для студ. филол. фак. высш. учеб. заведений: В 2 т. — М.: Изд. центр «Академия», 2004. — Т. 2: Историческая поэтика / С. Н. Бройтман. — 359 с.

75. Фрейденберг О. М. Введение в теорию античного фольклора; Образ и понятие // Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. — М., 1978.

76. Бройтман С. Н. Историческая поэтика: Учеб. пособ. — М.: РГГУ, 2001. — 420 с.

77. Пропп В. Я. Морфология сказки — М.: Наука, 1969. — 168 с.

78. Козицкая Е. А. Статус автора в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. — Вып. 6. — С. 139—146.

79. Каган М. С. Мир общения: Пробл. Межсубъект. Отношений. — М.: Политиздат, 1988. — 315 с.

80. Никитина О. Э. Доминанты образа рок-героя в русской рок-культуре // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2005. — Вып. 8. — С. 142—158.

81. Янка: Сб. материалов. — СПб.: Изд-во ЛНПП «Облик», 2001. — 607 с.

82. Летов Е. Я не верю в анархию: Сб. статей. — М.: Издательский центр, ООО «Лист Нью», 1997. — 256 с.

83. Прохоров Г. С. Эволюция системы «певец-слушатель» в альбомах группы «Новый Иерусалим» // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — Вып. 5. — С. 87—93.

84. Диакон Андрей Кураев. Церковь и рок-музыка. — Мариуполь: Рената, 2004. — 104 с.

85. Иванов С. А. Византийское юродство. — М.: Международные отношения, 1994. — 320 с.

86. Алексей (Кузнецов). Юродство и столпничество: Религиозно-психологическое, моральное и социальное исследование: [Репринтное издание] — М.: Издательство московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2000. — 414 с.

87. Лихачев Д. С. «Смеховой мир» Древней Руси. — Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1976. — 204 с.

88. Федотов Г. П. Святые Древней Руси. — М.: Моск. рабочий, 1990. — 268 с.

89. Бахтин М. М. Искусство и ответственность // Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. — М.: Худож. лит., 1986. — 543 с.

90. Дайс Е. Русский рок и кризис современной отечественной культуры // Нева. — 2005. — №1. — С. 201—231.

91. Хойбнер Т. Вызов неприкаянных: Модные волны и молодеж. течения в зап. мире. — М.: Мол. гвардия, 1990. — 301 с.

92.Бахтин М. М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники: Ежегодник / АН СССР, Науч. Совет по филос. и социол. пробл. науки и техники. — М.: Наука, 1986. — 251 с. — С. 83—157.

93. Бондаренко М. Текущий литературный процесс как объект литературоведения // Новое литературное обозрение. — 2003. — №62.

94. Кукулин И. «Сумрачный лес» как предмет ажиотажного спроса, или Почему приставка «пост-» потеряла свое значение // Новое литературное обозрение. — 2003. — №59.

95. Житенев А. Период ремиссии // Вопросы литературы. — 2008. — №5.

96. Эпштейн М. Знак пробела: О будущем гуманитарных наук. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

97. Орлицкий Ю. Где начинается и где заканчивается современная русская поэзия? // Новое литературное обозрение. — 2003. — №62. — С. 15—21.

98. Алехин А. Поэзия в ситуации после-пост-модерна // Вопросы литературы. — 2012. — №1.

99. Губайдуллина А. Н. Международная научная конференция Восьмые сапгировские чтения «Двенадцать лет без Сапгира (Русская поэзия последнего десятилетия)». — М.: РГГУ // Вестник гуманитарной науки. — 18—19 ноября 2011 г. — №2 (18).

100. Эпштейн М. Каталог новых поэзий // Современная русская поэзия после 1966. Двуязычная антология. — Берлин, 1990.

101. Кузнецова И. Поэт и лирический герой: дуэль на карандашах // Октябрь. — 2004. — №3. — с. 181—190.

102. Штраус А. В. Проблема лирического героя в современной поэзии: новые тенденции 1990-х-2000-х годов: дисс… кандидата филол. наук. — Пермь, 2009. — 138 с.

103. Житенев А. Порождающие модели и художественная практика в поэзии неомодернизма 1960-2000-х гг.: автореф. дисс. …доктора филол. наук. — Воронеж, 2012. [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://doc2all.ru/article/24092012_92140_zhitenev.

104. Уланов А. Общие места//Вопросы литературы. — 2001. — №3. — С. 3—13.

105. Кукулин И. Прорыв к невозможной связи (Поколение 90-х в русской поэзии: возникновение новых канонов) // НЛО. — 2001. — №50.

106. Андеграунд (История и мифы ленинградской неофициальной литературы) — М.: Новое литературное обозрение, 2002. — 224 с.

107. Воденников Д. Holiday: Книга стихов. СПб.: ИНА-Пресс, 1999. [Электроный ресурс]. Режим доступа: www.vavilon.ru/texts/prim/vodennikov1c.html.

108. Шульпяков Г. Сamden town // Книга стихотворений Щелчок [Электроный ресурс]. Режим доступа://http://www.liter.net/act/shelchok/book.htm.

109. Шульпяков Г. Джема аль-Фна Журнальный зал | Интерпоэзия, 2008, N4 [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/interpoezia/2008/4.

110. Шульпяков Г. Человек на экране. [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://www.shulpyakov.ru

111. Афанасьева А. Полый шар. — М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2012. — 148 с.

112. Кузнецова И. «Интерпоэзия». — 2005. — №2 [Электроный ресурс].Режим доступа: URL http://magazines.russ.ru/interpoezia/2005/2/kuzn6.html.

113. Лавут Е. Амур и др. — М.: ОГИ, 2001.

114. Кузнецова И. Внутреннее зрение. — М.: Воймега, 2010.

115. Шульпяков Г. «Прозрачен как печатный лист…» [Электроный ресурс]. Режим доступа: URL http://www.litcetera.net/publ/poehzija/gleb_shulpjakov/30

116. Кузнецова И. Стихотворения // «Новый Мир». — 2004. — №10.

117. Гейде М. Слизни Гарроты. — М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2006 // [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://www.vavilon.ru /texts/geide2-1.html.

118. Воденников Д. Стихотворения. [Электроный ресурс]. Режим доступа: libros.am/book/read/id/343630/s.

119. Лавут Е. Стиховторения. [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://litfest.ru/load/

120. Зеленина Г. Времена года малых дел и форм подборка без героя и конца. Воздух. — 2016. — №3—4 [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2016-3-4/zelenina/

121. Шульпяков Г. «Интерпоэзия» 2005, №2 [Электроный ресурс]. Режим доступа: magazines.russ.ru/interpoezia

122. Кузнецова И. // «Дружба Народов». — 2011.- №6.

123. Кукулин И. «Создать человека, пока ты не человек…» [Электроный ресурс]. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/1/ku11.html.

124. Волькенштейн В., Лысков И. Трагедия // Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1925. — Т. 2. — С. 962.

125. Здесь и далее тексты В. Цоя цитируются по: Цой В. Р. Все песни. — Ростов-на-Дону: Фенискс, 2001.

126. Больнов О. Ф. Философия экзистенциализма: Философия существования — СПб.: Лань, 1999. [Электронный ресурс] — Режим доступа: http://elenakosilova.narod.ru/studia/bollnow.htm.

127. Ясперс К. Духовная ситуация времени // Ясперс К. Смысл и назначение истории: Пер. с нем. — М.: Политиздат, 1991. — С. 321.

128. Нежданова Н. К. Антиномичность как доминанта художественного мышления рок-поэтов // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып.4. — С. 15

129. Сартр Ж.—П. Экзистенциализм — это гуманизм //Сумерки богов. — М.: «Политиздат», 1989. — С. 319—344.

130. Соколов Д. Н. Творческий и жизненный путь Александра Башлачева — к проблеме взаимодействия личности и массовой культуры // http://www.bashlachev.spb.ru/archive/pubs.jsp.

131. Лексина А. В. Танатология в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2003. — Вып.7. — c. 186—193; Кипелова И. В. Проблема разрушения личности в отечественной рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Екатеринбург; Тверь, 2010. — Вып. 11. — c. 34—38.

132. Бескровная И. А. Поэтический текст как модель автокоммуникации: типы адресантов // Филологические науки. — 1998. — №5—6. — С. 87—97.

133. Нефедов И. В. Изобразительно-выразительные возможности категории определенности-неопределенности в рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2005. — Вып. 8. — С.180—188.

134. Нежданова Н. К. Антиномичность как доминанта художественного мышления рок-поэтов // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 15—23.

135. Бубер М. Два образа веры. — М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. — 592 с.

136. Трикстер. Исследования мифов североамериканских индейцев с комментариями К.-Г. Юнга и К. Кереньи. — СПб.: Евразия, 1999. — 288 с.

137. Мелетинский М. Е. Мифологический и сказочный эпос меланезийцев // Океанический сборник. — М.; Л., 1957. — С. 174—212.

138. Мелетинский М. Е. Сказание о Вороне у народов Крайнего Севера // Вестник истории мировой культуры. — 1959. — №1. — С. 86—103.

139. Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. — М.: Наука, 1976. — 406 с.

140. Манин Ю. И. Мифологический плут по данным психологии и теории культуры // Природа. — 1987. — №7. — С. 15.

141. Топоров В. Н. Образ трикстера в енисейской традиции // Традиционные верования и быт народов Сибири XIX- начала XX века. — Новосибирск: Наука, 1987. — 399 с. — С. 5—27.

142. Топоров В. Н. О ритуале. Введение в проблематику // Топоров В. Н. Архаический ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках. — М., 1988. — C. 24—29.

143. Березкин Ю. Е. Мифология аборигенов Америки и Сибири // www.ruthenia.ru/folklore/berezkin.

144. Черносвитов П. Ю. Герои нашего времени, или Об особенностях национальной ментальности // http www.courer.com.ru/humanities.

145. Юнг К. Г. О психологи трикстера // Трикстер. Исследования мифов североамериканских индейцев с комментариями К.Г.Юнга и К. Кереньи. — СПб.: Евразия, 1999. — С. 265—286.

146. Радин П. Природа и значение мифа // Трикстер. Исследования мифов североамериканских индейцев с комментариями К.Г.Юнга и К. Кереньи. — СПб.: Евразия,1999. — С. 161—241, С.7—11.

147. Мелетинский Е. М. Культурный герой // Мифы народов мира. Энциклопедия. — М.: Сов. энциклопедия, 1992. — Т. 2. — С. 25—28.

148. Белкин А. А. Русские скоморохи. — М.: Наука, 1975. — 192 с.

149. Бубырь Н. В. Маска русского рока: трикстер // Литературоведческий сборник. — Вып. 19. — Донецк: ДонНУ, 2004. — С. 157—165.

150. Есаулов И. А. Пасхальность русской словесности. — М.: Круг, 2004. — 560 с.

151. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. — М.: Худож. лит., 1965. — 527 с.

152. Маркузе Г. Образы Орфея и Нарцисса // Маркузе Г. Эрос и цивилизация / Пер. с англ. А. А. Юдина. — М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗАО НПП «Ермак», 2003. — 312 с. — С. 170—184.

153. Обухова Л. Ф. Детская возрастная психология. — 3-е изд. — М.: Тривола, 1998. — 351 с.

154. Райс Ф. Психология подросткового и юношеского возраста. — СПб.: Питер, 2000. — 616 с.

155. Бубер М. Диалог // Бубер М. Два образа веры. — М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. — 592 с. — С. 122—162.

156. Махлин В. Л. Я и Другой (истоки «философии диалога» XX века): Материалы к спецкурсу. — СПб., 1998. — 148 с.

157. История философии. Энциклопедия. — Мн.: Интерпресссервис; Книжный дом, 2002. — 1376 с.

158. Логачева Т. Е. Русская рок-поэзия 1970-1990-х в социокультурном контексте: Дисс. канд. филол. наук: 10.01.01. — М., 1997. — 185 с.

159. Культурология. XX век. Словарь. — СПб.: Университетская книга, 1997. — 640 с.

160. Хренов Н. А. Место зрелищных искусств в художественной культуре. — М.: Информ. центр по проблемам культуры и искусства, 1977. — 48 с.

161. Хренов Н. А. Социально-психологические аспекты взаимодействия искусства и публики. — М.: Наука, 1981. — 304 с.

162. Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки, или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Соч- я в 2 т. — М.: Мысль, 1990. — Т. 1. — 831 с. — С. 47—157.

163. Бахтинология: Исследования, переводы, публикации. — СПб.: Алетейя, 1995. — 370 с.

164. Байчоров А. М. От разбитого поколения к контркультуре. — Мн.: Изд-во БГУ, 1982. — 142 с.

165. Бубырь Н. В. Рок-культура как феномен постфольклора // Третьи Лазаревские чтения: Традиционная культура сегодня: теория и практика: материалы Всерос. науч. конф. с междунар. участием. Челябинск, 21—23 февраля 2006 г.: в 3 ч. — Челябинск, 2006. — Ч. 1. — 370 с. — С. 17—21.

166. Бубырь Н. В. Понятие рок-жанра // Литературоведческий сборник. — Вып. 21—22. — Донецк: ДонНУ, 2005. — 204 с. — С. 82—90.

167. Каган М. С. Морфология искусства. Ист.-теорет. исследование внутр. строения мира искусства. — Л.: Искусство, 1972. — 440 с.

168. Неклюдов С. Ю. После фольклора // Живая старина. —1995. — №1. — С. 2—4.

169. Постфольклор // ru.wikipedia.org.

170. Уваров М. С. Мелос и логос философии // Вестник С.-Петербургского госуниверситета. — 2003. — Сер. 6 (Вып. 2 (14)). — С. 12—19.

171. Мяло К. Г. Под знаменем бунта: Очерки по истории и психологии молодежного протеста 1950-1970-х годов. — М.: Молодая гвардия, 1985. — 287 с.

172. Толоконникова С. Ю. Русская рок-поэзия в зеркале неомифологизма // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 47—53.

173. Толоконникова С. Ю. Мифологические антиномии в русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 154—161.

174. Милюгина Е. Г. Феномен рок-поэзии и романтический тип мышления // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 53—60.

175. Милюгина Е. Г. «Вавилон — это состояние ума…»: миропонимание русских рок-поэтов в контексте романтической традиции // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 167—174.

176. Чумакова Ю. А. Трансформация романтического мотива безумия в трактовке группы «Крематорий» (на материале текстов «Двойного альбома») // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 174—178.

177. Никитина Е. Э. Мотив барокко «жизнь есть сон» в русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 161—167.

178. Карпусова М. Н. К вопросу о вариантах функционирования модернистской традиции в русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 178—187.

179. Давыдов Д. М. Русская рок-культура и концептуализм // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 212—217.

180. Козицкая Е. А. «Чужое» слово в поэтике русского рока // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 4. — С. 49—56.

181. Козицкая Е. А. Академическое литературоведение и проблемы исследования русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — С. 21—26.

182. Русская литература XX века: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений: В 2 т. Т. 2: 1940-1990-е годы. — М.: ACADEMIA, 2002. — 459 с.

183. Байчоров А. М. От разбитого поколения к контркультуре. — Мн.: Изд-во БГУ, 1982. — 142 с.

184. Смирнов И. Фольклор новый и старый // Знание-сила. — 1987. — №3. — С. 27—30.

185. Гинзбург Л. Я. О лирике. — 2-е изд. доп. — Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1974. — 407 с.

186. Гинзбург Л. Я. О старом и новом: Статьи и очерки. — Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1982. — 423 с.

187. Романовский А. В. Петербургский технократический урбанизм и рок-н-ролльная традиция: социальные и архетипические мотивы // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — Вып. 5. — 308 с. — С. 206—215.

188. Доманский Ю. В. «Провинциальный текст» ленинградской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1998. — Вып. 1. — 132 с. — С. 70—87.

189. Логачева Т. Е. Тексты русской рок-поэзии и петербургский миф: аспекты традиции в рамках нового поэтического жанра // Вопросы онтологической поэтики. Потаенная литература: Исследования и материалы. — Иваново: Ивановский государственный университет,1998 // http://www.ivanovo.ac.ru/win1251/az/lit/coll/ontolog1.

190. Логачева Т. Е. Рок-поэзия А. Башлачева и Ю. Шевчука — новая глава Петербургского текста русской литературы // Тверь: Твер. гос. ун-т, 1998. — Вып. 1. — 132 с. — С. 56—70.

191. Михайлова В. А., Михайлова Т. Н. Пушкинские реминисценции в петербургских текстах Юрия Шевчука // Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 11—19.

192. Арустамова А. А., Королева С. Ю. Урбанистическое сознание и русская рок-поэзия 1980—1990 гг.: к специфике воплощения // Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 84—93.

193. Русский рок. Малая энциклопедия. — М.: Изд-во ЛЕАН, 2001. — 456 с.

194. Доманский Ю. В. «Тексты смерти» русского рока: Пособ. к спецсеминару. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000.

195. Башлачев А. Корни всегда остаются в земле. Интервью РИО // http://www.bashlachev.net/inter1.shtml.

196. Брагин А. Ночные посиделки // Речь. — Череповец, 2000. — 11 февраля // http://www.bashlachev.net/stats4.shtml.

197. Интервью А. Липницкого с В. Егоровым. Из буклета альбома «Вечный пост» // http://www.bashlachev.net/stats6.shtml.

198. Еремеева О. В. Мифопоэтика творчества Джима Моррисона. — М., 1996 // www.russiantext.com/russian_library/2/doors/mif.htm.

199. Траньков А. Пространство инобытия и мотив ухода в архаической культуре и поэзии конца XX века (на примере творчества Джима Моррисона и Александра Башлачева) // Зональный симпозиум «Вербальная культура финно-угорских народов в европейском контексте». — Ижевск, 2000 // http://bashlachev.spb.ru/archive/pubs.jsp.

200. Соколов Д. Н. Творческий и жизненный путь Александра Башлачева — к проблеме взаимодействия личности и массовой культуры // www.bashlachev.spb.ru/archive/pubs.jsp.

201. Гавриков В. А. Инверсии мифологем в творчестве Александра Башлачева: на примере оппозиций ночь-утро, зима-весна // www.bashlachev.spb.ru/archive/pubs.jsp.

202. Лосев В. В. О «русскости» в творчестве Александра Башлачева // Русская литература XX века: образ, язык, мысль. Межвуз. сб. науч. тр. — М.: МПУ, 1995. — С. 103—110.

203. Николаев А. И. Особенности поэтической системы А. Башлачева // Творчество писателя и литературный процесс. — Иваново: Ивановский гос. ун-т, 1993. — С. 119—125.

204. Николаев А. И. Словесное и до-словесное в поэзии А. Башлачева // Вопросы онтологической поэтики. Потаенная литература: Исследования и материалы. — Иваново: Ивановский гос. университет, 1998. — С. 203—208.

205. Свиридов С. В. Магия языка. Поэзия А. Башлачева. 1986 год // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып.4. — С. 57—70.

206. Свиридов С. В. Мистическая песнь человека (Эсхатология А. Башлачева) // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1998. — Вып. 1. — 193 с. — С. 94—106.

207. Свиридов С. В. Имя имен. Концепция слова в поэзии А. Башлачева // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 1999. — Вып. 2. — 192 с. — С. 60—67.

208. Свиридов С. В. А. Башлачев. «Рыбный день» (1984). Опыт анализа // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — Вып. 5. — С. 93—106.

209. Фролова Г. В поэтическом мире Александра Башлачева // Нева. — 1992. — №2. — С. 255—261.

210. Измайлов А. По ком звонит колокольчик // На смену! — 1990. — С. 11.

211. Ильинская Н. И. Религиозно-философские искания русской поэтической традиции рубежей XX века: специфика сознания, концептосфера, типология: [Монография]. — Херсон, 2005.

212. Шаулов С. С. «Вечный пост» Александра Башлачева: опыт истолкования поэтического мифа // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып.4. — С. 70—86.

213. Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. — М.: Правда, 1989. — 607 с.

214. Кошелев В. «Время колокольчиков»: литературная история символа // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2000. — Вып. 3. — С. 142—161.

215. Секов А. Слыша Башлачева (христианские мотивы в творчестве рок-музыканта) // http://eparhia.narod.ru/seminars/bashl.htm.

216. Доманский Ю. В. Башлачевский биографический миф в русской рок-поэзии // Рок-поэзия как социокультурный феномен: Сб. науч. ст. 40-летию со дня рождения Александра Башлачева посвящается / Сост. Т. Посохова, А. Чернов. — Череповец: Череповецкий государственный университет, 2000. — С. 44—55.

217. Доманский Ю. В. Имя Пушкина у рок-поэтов // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания: Вып. 12. Воронеж. 1999. — С. 104—117.

218. Доманский Ю. В. «Текст смерти» Александра Башлачева // Потаённая литература: исследования и материалы. Вып. 2. — Иваново: Ивановский гос. ун-т, 2000. — С. 226—237.

219. Доманский Ю. В. Легенда о Поэте: Александр Башлачев и Александр Пушкин // Северо-запад: Историко-культурный региональный вестник. — Вып. 3. — Череповец: ЧГУ, 2000.

220. Гавриков В. «Пророк» А. С. Пушкина и «Мельница» А. Н. Башлачева: классические традиции в осмыслении современной поэзии // Литература в диалоге культур — 4. Материалы международной научной конференции. — РнД, 2006. — С. 84—87.

221. Шаулов С. А. С. Пушкин и А. Н. Башлачев: Этика смерти // Известия в Республике Башкортостан // bashlachev.spb.ru/archive/pubs. jsp

222. Шаулов С. А. С. Пушкин и А. Н. Башлачев в дискурсе постмодернизма // Материалы научно-практической конференции «Пушкин и современность». — Уфа: Изд-во БИРО, 1999. — 109 с. — С. 83—91.

223. Розеншток-Хюсси О. Бог заставляет нас говорить. — М.: Канон+, 1997. — 288 с.

224. Кудимова М. Янка вопленица [Электронная статья] // New Hot Rock. — 1995. — №11—12 — Режим доступа: superroot.narod.ru/yanka/water/water.htm.

225. Соколянский А. «Доска моя кончается…» // Литературная газета. — 1991. — №30 // http://yanka.lenin.ru/stat/sokol.htm.

226. Хаецкая Е. Исследование о Янке // Янка. Сб. матер. — СПб.: ЛНПП «Облик», 2001. — С. 214—221.

227. Шилов П. Янка глазами читателя (Цветопись) // Янка. Сб. матер. — СПб., 2001. — С. 240—252.

228. Мезенцева Ю. Ю. Любимый герой русской литературы. Образ дурака в песнях «Жил-был добрый дурачина-простофиля…» Владимира Высоцкого и «Выше ноги от земли» Янки Дягилевой // yanka.lenin.ru/stat/mezenceva.htm.

229. Багичева В. В., Багичева Н. В. Концепт «смерть» в творчестве Янки Дягилевой // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. науч. тр. — Тверь; Екатеринбург, 2007. — Вып. 9. — С. 54—68.

230. См.: Доманский Ю. В. «Тексты смерти» русского рока. — Тверь, 2000; Иеромонах Григорий. Смерть и самоубийство как фундаментальные концепции русской рок-культуры // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, 2002. — Вып. 6. — С. 57—88; Кипелова И. В. Проблема разрушения личности в отечественной рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, Екатеринбург, 2010. — Вып. 11. — С. 35; Лексина А. В. Танатология в русском роке // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, 2004. — Вып 7. — С. 186—193; Никтина Е. Э. «Падение вверх» и самоубийство Бога в русской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, 2001. — Вып. 5. — С. 224—230; Никитина О. Э. Доминанты образа рок-героя в русской рок-культуре // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, 2005. — Вып. 8. — С. 142—158; Уфимцева Н. П. «Мертвецы ходят обратно»: семантика смерти в альбоме «Майн кайф?» группы «Агата Кристи» // Русская рок-поэзия: текст и контекст. — Тверь, 2001. — Вып. 5. — С. 79—87.

231. Щербатых Ю. В. Избавься от страха. — М., 2010.

232. Виноградов Д. [Электронная статья] // Янка Дягилева: сайт. — Режим доступа: http://yanka.lenin.ru/stat/denis.htm.

233. Библер В. С. От наукоучения к логике культуры: Два философских введения в XXI век. М., 1991 — С. 279.

234. Бердяев Н. А. Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. — М., 1994. — С. 297.

235. Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков [Текст] / А. Вежбицкая — М.: Языки русской культуры, 1999. — 780 с.

236. Волостных И. А. Эмоциональные концепты «страх» и «печаль» в русской и французской языковых картинах мира (лингвокультурологический аспект) [Текст]: автореф. дисс. …канд. филол. наук / И. А. Волостных. — Краснодар, 2007. Цит. по: Коллекция рефератов [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.roman.by/r-92325.html.

237. Воронин Л. В. Концепт «страх» в русском и немецком языках: (Контрастивный анализ на материале произведений М. Булгакова, К. Тухольского и их переводов на английский) [Текст]: дис. канд. филол. наук / Л. В. Воронин — М., 2005 — 197 с.

238. Гуляихин В. Н., Тельнова Н. А. Страх и его социальные функции [Текст] / В. Н. Гуляхин, Н. А. Тельнова // Философия социальных коммуникаций. — 2010. — №10. — С. 53—63.

239. Зайкина С. В. Эмоциональный концепт «страх» в английской и русской лингвокультурах (сопоставительный аспект) [Текст]: дис. … канд. филол. наук / С. В. Зайкина. — Волгоград, 2004. Цит. по: 31F.RU: диссертации, авторефераты, дипломные работы [Электроный ресурс]. — Режим доступа: 31f.ru›dissertation/500…koncept-strax… anglijsko.

240. Козлова А. О. Эмоциональный концепт «страх» в китайской языковой картине мира [Электронный ресурс]: Электронная статья / А. О. Козлова // Официальный сайт Института филологии Киевского национального университета имени Тараса Шевченко.—Режим доступа: philology.kiev.ua›library/zagal… konceptualni_2013.

241. Кондаков И. М. Психологический словарь / И. М. Кондаков. — Московский государственный психолого-педагогический институт РАО, 2000. Цит. по: Национальная психологическая энциклопедия [Электронный ресурс]. — Режим доступа:http://vocabulary.ru/dictionary/478/word/strah (дата обращения 24.10.2013).

242. Коростова С. В. Эмотивно-оценочные концепты в русской языковой картине мира [Электронный ресурс]: Электронная статья / С. В. Коростова // Официальный сайт Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского. — Режим доступа: archive.nbuv.gov.ua›Портал Наукова періодика›…/2007_12/Mov12_24.html

243. Кубрякова Е. С., Демьянков В. З., Панкрац Ю. Г., Лузина Л. Г. Краткий словарь когнитивных терминов [Текст] / Под общей редакцией. Е. С. Кубряковой. — М.: Филол. ф-т МГУ им. М. В. Ломоносова, 1997. — 245 с.

244. Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка [Текст] / Д. С. Лихачев // Серия литературы и языка. — Т. 52. — №1. — 1993.

245. Мальцева Л. В. Эмотивно-событийный концепт горе, беда, несчастье в русской языковой картине мира [Текст]: автореф. дис. канд. филол. наук / Л. В. Мальцева. — Новосибирск, 2009. Цит. по: Библиотека диссертаций [Электронный ресурс] // — Режим доступа: http://www.dslib.net/russkij-jazyk/jemotivno-sobytijnyj-koncept-gore-beda-neschaste-v-russkoj-jazykovoj-karitine-mira.html.

246.Мандельштам О. Э. Избранное [Текст] /О. Э. Мандельштам. — Смоленск: Русич, 2005. — 448 с.

247. Опарина О. И. Страх как лингво-психологическая составляющая языковой картины мира [Текст] / О. И. Опарина // Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Отв. ред. В. В. Красных, А. И. Изотов. — М.:МАКС Пресс, 2004. — Вып. 27. — 96 с. — С. 26—35.

248. Страх Божий [Электронный ресурс] Электронная статья // Сайт православного общества «Азбука веры» — Режим доступа: http://azbyka.ru/dictionary/17/strah_bozhiy.shtml.

249. Этимологический словарь русского языка Макса Фасмера онлайн [Электронный ресурс]: Электронный словарь. — Режим доступа: http://fasmerbook.com/p673.htm.

250. Свиридов С. Янка. «Рижская» (по поводу одного текста) // yanka.lenin.ru/stat/svirid.htm.

251.Барановская Н. Константин Кинчев. Жизнь и творчество. Стихи. Документы. Публикации. — СПб.: Новый Геликон, 1993. — 239 с.

252. Алексеев А. «Солнцеворот» и другие были Константина Кинчева // Ровесник. — №5 (455). — 2000 // www.alisa.net.

253. Лейтмотивы в русской рокпоэзии//yanka.lenin.ru/stat/leytmotiv

254. Рязанов С. Неверующий во Христа подвластен року? (Высоцкий — Башлачев — Кинчев: Поиски истины) // Владимир Высоцкий и русский рок: Сб. статей. — Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. — 131 с. — С. 74—80.

255. Кокоулин Д. Константин Кинчев: на пути к сотворчеству со Всевышним //www.orthodoxy.ru/nevskiy.

256. Карпушин И. И. Искусство и религия. — М: Педагогика, 1991.

257. Диакон Андрей Кураев. Ругань как подарок к юбилею (Ответ на статью Людмилы Ильюниной «Все ли можно воцерковить?») // www.alisa.net.

Примечания

1

В частности, это изучение мета-текста, выражения урбанистического сознания в рок-поэзии, особой роли рока в СССР и пр. Также анализируются вопросы соотношения музыки и текста, логоцентрической тенденции, проблемы целостности, издательской практики, предложены метоики анализа произведений с пометкой «рок» как синтетических.

2

В качестве анализа рок-текстов наиболее распространенными являются метод анализа одного произведения отдельно взятого рок-поэта; анализа альбома как аналога лирического цикла стихотворений; рассмотрение тех или иных аспектов поэтики творчества группы или исполнителя (язык произведений, специфика образной системы, тематики, хронотопа, субъектно-объектной организации, рецепция традиционных культурных мотивов и пр.).

3

Рок-жанр как особый лирический жанр песенного слова, принадлежащий «авторскому фольклору» и «массовой словесности» (С. Н. Зенкин) является ярким прибегаетмером действия «канонизации младших жанров» (В. Б. Шкловский) в современном литературном процессе.

4

Исследование рок-произведений примечательно тем, что, с одной стороны, вполне можно довольствоваться методикой анализа, применимой к поэзии вообще, и традиционными литературоведческими формами рассмотрения лирического произведения, но, с другой стороны, совершенно очевидна недостаточность анализа одного лишь вербального начала. Это обусловлено не столько синтетическим характером рок-произведений, сколько жанровой ориентированностью рока в современном культурном и литературном пространстве, стремлением преодолеть жанровые рамки и выйти в саму действительность. Наиболее отчетливо данная позиция может быть прояснена в аспекте соотнесения рока, ориентированного на пение и публичное действо, с традицией синкретизма архаической лирики, где слово было неразделимо с действием и вещью.

5

«В наше время роль, традиционно принадлежавшая литературе, узурпирована видео и телевидением, на смену поэту приходит киноактер, в случае молодежной культуры — рок-музыка» [1, с. 320].

6

Помимо прочего, этот переход нашел выражение и в диалогическом мышлении, основные положения и задачи которого были выражены в концепциях представителей «философии диалога».

7

«У [контркультуры] над-политический характер, постоянное стремление к внесоциальному аспекту человеческого существования, „трансцендируя“ общество и его конкретные исторические формы, чтобы вырваться к метафизическому измерению человеческой природы <…> прорыв социологического измерения человеческого существования и движения к „человеческой онтологии“» [11, с.25]. Следовательно, «левацкий экстремизм» ошибочно связывают с молодежными неформальными течениями вообще, и с рок-культурой в частности: «Подобно тому, как идеология „новых левых“ осуществила „отрицание“ неформальных умонастроений битников и хиппи, перелив антибуржуазное содержание их миросозерцательных исканий в свои политизированные мехи, контркультура проводила уже „второе отрицание“, извлекая из этого сосуда вино хиппистски-метафизического бунта, противопоставленного политическому» [12, с. 117]. В целом контркультура фундирована понятием негации и ориентирована на выдвинутую Т. Адорно идею «негативной диалектики» и приоритета «нетождественного» над целым [см. подробнее:13]. Делая ставку на метафизику, культура протеста означивает свой трансгрессивный характер. Применительно к диалогическому характеру рок-культуры я подразумеваю под трансгрессией переход от социально-исторического в сферу метафизики и трансценденции, где трансгрессивное преодоление табу, норм и правил имеет метафизический характер.

8

«Молодежь вкладывает свое <…> мироощущение обязательно в новый для своего времени жанр» [14, с. 152].

9

«Слова есть и остаются для музыки чужеродным придатком второстепенной ценности» (А. Шопенгауэр), «Когда слово и песня соединяются в песне, музыка поглощает слова; не только отдельные слова и предложения, но саму литературно-словесную структуру, саму поэзию. Песня не компромисс между поэзией и музыкой, хотя бы текст ее сам по себе и был великой поэзией; песня — это музыка» (С. Лангер) [цит. по:39, с. 104].

10

Вполне можно предположить, что данные положения сопоставимы с концепцией письма и голоса у одного из исследователей творческого наследия Левинаса — Ж. Деррида, который убедительно доказывает в своих работах, что письмо есть свидетельство потери «теологической уверенности», иными словами, следствие богоутраты современным человечеством: «Необходимо, дабы у нас исчезланадобность в писании, чтобы наша жизнь оказалась столь чистой, что благодать духа заменяла бы в нашей душе книги и записалась бы в наших сердцах <…> Письмо изначально герметично и вторично. Прерванный голос и скрытое лицо Бога» [43, с. 109]. Устами Эдмона Жабе философ говорит: «Я придаю большую цену тому, что сказано, большую <…> чем тому, что написано; ведь в написанном недостает голоса, а я в него верю» [там же, с. 116]. Проблема письма и голоса является, на мой взгляд, одной из ключевых в философии диалога. В частности, я вижу ее как противопоставление еврейской («Голос») и христианской (эллинской — «Логос») культурных традиций, а также как противопоставление благодатного первичного слова вторичному письму. Отсюда — трактовка диалога и общения как речи, говорения, как разлитого в эфире Слова, как «пневмы» — Духа и воздуха (Ф. Эбнер, О. Розеншток-Хюсси). Как представляется, это одна из причин ориентации рока на устность и коллективный характер творчества, обуславливающие непосредственность восприятия рок-произведений.

11

Достаточно детальное и глубокое рассмотрение проблемы микроциклов, способов циклизации в русском роке, в частности, соотношения альбома песен с циклом лирических стихотворений, представлено в работах Ю. В. Доманского [см.:44—46].

12

«К разомкнутости присутствия сущностно принадлежит речь. Присутствие выговаривает себя. Принадлежащую к раскрыванию раскрытость находят внутри мира ближайшим образом в выговоренном <…> Присутствие, т.е. бытие человека, очерчено как живущее, чье бытие сущностно определяется способностью говорить» [53, с. 257].

13

«Ведь и творчество крупнейших рок-музыкантов есть не что иное, как сотворенная в звуках исповедь поколения, которое явилось современником, допустим, творчества „Beatles“ или „Аквариума“» [57].

14

«Музыка, причем музыка особого строя, усиленного до физиологических пределов звучания и неумолимой, поглощающей ритмической пульсации» [58, с. 143].

15

«Литература Бронзового века <…> двойственна, что выражается в соединении двух треугольников — представляющих, условно говоря «ангажемент» и «андеграунд»: один — вершиной вверх («метафизика»), другой — вершиной вниз («рок») [61, с. 7].

16

Доказано, что с помощью инфразвуковой аппаратуры можно довести человека до самоубийства. Барабанами, которыми шаманы вызывают дождь, можно на «языческих служениях довести толпу до каталептического состояния». Частотная характеристика барабанного и гитарного исполнения, 120—140 Герц излучения страбоскопа представляют собой такие волновые сигналы, которые способствуют «ускорению пульсации, сужению сосудов головного мозга, изменению режима его работы». Низкочастотные пульсации, которые «входят в интерференцию с волнами мозга, способствуют замедлению рефлексов, исчезновению глубины ориентации в пространстве, нарушение мышечной координации и одновременно с этим эйфорию. Высокие частоты способствуют повышению уровня адреналина в крови, перенапряжению нервной системы. Глухой и резкий звук вызывает чувство опасности, боеготовности, одновременно снижая способность быстро мыслить». Исследователи проводили наблюдения во время концерта — практически все опрашиваемые имели психическую заторможенность. Происходит гипнотизация слушателя. Психопатией по статистике чаще всего заболевают кроме жертв плохой наследственности и тяжелой работы, любители тяжелого рока. У них возникает «полиморфная шизоидность», основные симптомы которой: депрессия, подсознательное сопротивление социальным приказам, фиксирование на собственных отрицательных переживаниях, продолжительная тоска и тревога» [см. подробнее: 63].

17

«Слово произносится не изолированно, но в сопровождении плача или смеха, жеста <…> в связном виде такие слова образуют формулы, которые поются или пляшутся <…> основное значение имеет не фактическое содержание этих фраз, а семантика их произношения, их существование само по себе, т.к. фактическое содержание только повторяет акт слова как такового» или — «содержание слов имеет наименьшую роль, наибольшую — их произнесение; эти слова, даже в литературной форме, нисколько не рассчитаны на чтение: их поют, рецитируют, произносят, декламируют. Но это не потому, что они произошли из обряда, <…> а именно потому, что слово имеет свой, отдельный от обряда, путь развития, в котором все решающие этапы приходятся на долю и содержания, но и произношения» [там же, с. 133].

18

Все возможные случаи авторства в роке подробно представлены в статье Е. А. Козицкой [78]. Кроме того, нельзя не учитывать значения «промежуточной» работы (аранжировка, «сведение», «мастеринг») при обработке и совершенствовании звукозаписи рок-композиции, а также работы, связанной непосредственно с процессом реализации рок-произведения (звукорежиссура, имиджмейкерство, светотехника, дизайн сцены и пр.).

19

«Быть может, ярче всего структура диалога моделируется музыкой, когда она использует не форму обмена монолгами-ариями, а форму дуэта, трио, квартета, представляющего собой предельный случай диалогичности <…> музыкальная модель выявляет возможность быть не только диалогом в буквальном смысле этого слова, т.е. собеседованием двоих, но и полилогом, взаимодействием многих партнеров, соучастников единого практического, идеологического, художественного или игрового действа» (С. Р. Вартазарян) [цит. по: 79, с. 153—154].

20

«<…> введение нового («незавершенного») материала в обиход науки требует от последней коррекции методологических принципов и творческого поиска наиболее адекватных подходов. Литературоведение последних лет …активно демонстрирует интерес к текущему литературному процессу (включая актуальные, маргинальные и массовые его явления). Этот интерес все больше… начинает осмысляться как теоретическая проблема <…>» [93, с. 62].

21

Эпштейновская классификация является не совсем точной и неполной: метареализм (или: «необарокко» (М. Липовецкий); «дискрет-акмеизм» (И. Кукулин)) и концептуализм вовсе не были оппозиционными направлениями, и не были единственными в пост-перестроечной литературе. Другое дело, что концептуализм являлся «одним из центров в общем контексте неподцензурного искусства» [94, с. 364].

22

В русской литературе образ антигероя встречается в фольклоре («иронические удачники»: Емеля, Иван-Дурак, третий младший сын), в древнерусской литературе (бражник, посрамивший всех святых («Слово о бражнике, како вниде в рай»); в некоторой степени Савва Грудцын («Повесть о Савве Грудцыне») и молодец из «Повести о Горе-Злосчастии» как образы «блудного сына»; «шут» Иван Грозный (переписка с Курбским, Грязным и пр.), герои житий юродивых), в романтизме («Сильфида» Одоевского, лермонтовский Демон и пр.), реализме (герои Достоевского: Митя Карамазов, «смешной человек», «человек из подполья»; Остап Бендер («Двенадцать стульев», «Золотой теленок» Ильфа и Петрова)), литературе второй половины XX века (Макар («Усомнившийся Макар» Платонова); старуха Матрена («Матренин двор» Солженицына); Витя Зилов («Утиная охота» Вампилова); «чудики» Шукшина; Веничка, «психопат» и «эксцентрик» Вен. Ерофеева («Москва-Петушки», «Записки психопата», «Василий Розанов глазами эксцентрика») и др.).

23

«Шут» — «закрепленный в повседневной жизни носитель карнавального начала» [151, с. 13], который служил прославлению Глупости и Безумия. По нашему убеждению, особенность русского шутовства связана с обращением к фигуре шута не только в его средневековом европейском варианте («придворный клоун»), но и в архаическом, где шут — это добровольная жертва и мученик; фигура, которая имеет онтологические корни. Так, по О. Фрейденберг, на римских сатурналиях отыгрывалась оппозиция шут-царь, где шут заменял царя в фазе смерти и рабства, а царь на время облачался в шутовскую одежду. Финалом представления являлось реальное умерщвление шута и «воскресение» царя, его возврат на престол [см.: 67].

24

Скоморох представляет собой «пережиток» язычества: устраивая специальные «покойничьи» и «бесовские» игры, творя «глум» и «блуд», он напоминал народу об архаическом единстве жизни и смерти и нивелировал сакраментально-мистическое отношение к обряду [см. подробнее:148].

25

Так, к примеру, иеромонах Алексей (Кузнецов) отмечает, что в самих повествованиях «св. юродивые монахи именуются преподобными, мирские именуются праведными и блаженными» — это делалось «св. церковью» для того, чтобы «кроме прославления их» «возбудить в сердцах всех членов церкви благочестивую ревность к достижению той славы, какую заслужили пред Богом св. юродивые» [86, с. 55]. Примечательно, что этимологически слово «юрод» означает «нечто такое выросшее, поднявшееся, но что слишком малоценно, чтобы на него обращать внимание» (отсюда — его связь со словом «выродок» — «человек, выкинутый, выброшенный из рода, отверженный родом»), т.е. церковь «оттеняет свойство их благочестия, состоящее в отвержении их миром, в презрении их обществом, смотревшим на них не как на своих членов, а как на каких-то выродков, отщепенцев» [там же, с. 60].

26

Любопытно, что на ранних этапах развития русского рока концертные выступления по ряду причин были невозможны. Первые «рок-сейшены» на постсоветском пространстве в силу отсутствия качественной записывающей и музыкальной аппаратуры и господствовавшей идеологической атмосферы носили характер достаточно замкнутых и ограниченных количественно собраний на чердаках, в подвалах (отсюда — «андеграунд», «подполье»), а чаще всего — на квартирах (т.н. «квартирники»). Произведения исполнялись в акустике под гитару. Количество зрителей и слушателей колебалось от нескольких человек до сотни. В данном случае контакт носил более локальный и личностный характер, чем при рок-концерте стадионного масштаба, где выступал не один человек, а целая команда, рок-группа, а аудитория насчитывала несколько тысяч человек.

27

Восприятие музыки условно можно разделить на музыкальное и не-музыкальное. Музыкальному восприятию присуща диалогичность — т.е. активное обращение слушателя к мелодии в разных внешних и внутренних проявлениях. Не-музыкальное восприятие — это то, которое возникает не от звукового источника (зрительное, тактильное, двигательное раздражение и результат мыслительного анализа: цветовые изображения, шоу-програма, «тусовочная» атмосфера зрителей). Существуют еще т.н. подвиды смешанного — фонического, звукопредметного, тематического, музыкально-действенного, персонального — восприятия.

28

Нельзя не учитывать социально-психологические особенности тинейджеров как наиболее активных и потенциальных участников неформальных течений, в т.ч. и музыкальных (в нашем случае — рока). Психологические проблемы подросткового возраста (организация собственного психологического пространства, языка, субкультуры, стремление приобщиться к миру взрослых) обуславливают девиантность и маргинальность поведения — «бунтующее отрочество», сопоставимое с периодом Романтизма в мировой культуре [153, с. 341]. Попав под влияние «идентификационной диффузности» и «психосоциального моратория» (Эрик Эриксон) [154, с. 63], подросток особенно нуждается в общении сверстников и ощущении единства с помощью приобщения к какой-либо из молодежных субкультур, противостояние которых истеблишменту носит символико-игровой характер. Таким образом, персонифицированным прототипом субкультуры является Орфей как антагонист Прометея (т.е. некий антигерой).

29

Всемирно известный первый рок-фестиваль проходил в Вудстоке («Вудстокская ярмарка музыки и искусств») 15—17 августа 1969 года и собрал 459 тысяч (!) зрителей. В декабре этого же года в Альтамонте (Сан-Франциско) состоялся подобный фестиваль, собравший более 300 тысяч (!) человек.

30

«В познавательной деятельности „дикаря“ не найти никакого cognascе ergo sum, стихийные, будоражащие ум впечатления и раздражения „естественного человека“ берут начало в процессах-отношениях, в переживании пред-стоящего и в состояниях-отношениях, в жизни с этим пред-стоящим» Бубер говорит о познавании явлений как «пронизывающих все тело образах-стимулах, о Маннами и Оренде» [135, с. 36]. Достаточно вспомнить, что одно из наиболее влиятельных неформальных направлений — хиппи — возникло и существовало в тесной связи и под влиянием восточных эзотерических практик и ориенталистикой философии. Рок-культура в целом на начальных этапах своего развития отождествлялась с направлением, обращенным на мистический, иррациональный восток как альтернативу рационалистической западной цивилизации. Тем не менее, современный рок-фанат — это «цивилизованный дикарь».

31

«Диалогическая природа сознания. Диалогическая природа самой человеческой жизни. Жизнь по природе своей диалогична. Жить — значит участвовать в диалоге: вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться и т. п. В этом диалоге человек участвует весь и всею жизнью: глазами, губами, руками, душой, духом, всем телом, поступками. Он вкладывает всего себя в слово, это слово входит в диалогическую ткань человеческой жизни, в мировой симпосиум» [21, с. 318].

32

Ср. также: «Ритм в рок-культуре приобретает почти религиозное значение. Это связано с тем, что метафизика контркультуры по духу и смыслу своему ближе всего к энергетическому варианту теории эманации» [159, с. 385].

33

«В мировой истории искусства рок-музыка — первый музыкальный жанр, имеющий множество задач, помимо музыкальных. Дело даже не в том, что этот жанр в момент своего воплощения совмещает в себе другие — театр, кино, живопись, скульптуру, архитектуру, танец и т. д. — в конце концов, это все слагаемые рок-эстетики, а поважнее ее как раз то, что рок выходит за рамки искусства как такового и выводит на высшее искусство — искусство жить: на новую этику, философию, на образ жизни, поведения, мышления» [14, с. 110].

34

«В итоге создается принципиально отличная от традиционной модель художественного творчества <…> Коллективный „средовой“ характер эстетического переживания — важный элемент рок-культуры. И, тем не менее, восприятие и переживание музыки <…> носит совершенно индивидуальный характер. Интимная связь с репродуцированием и другими видами техники в процессе создания рок-произведения, его предъявления и восприятия бесспорно выражает его противоречие с многовековой художественной традицией, но та же связь с техникой означает и создание некоторого нового самоценного типа эстетического переживания, причем обе эти стороны присутствуют только в неразрывном единстве» [5, с. 45].

35

По Розенцвейгу, бытие вообще — это бытие-между, т.е. взаимоотношение между тобою и мною. В этой связи Розенцвейг рассматривает феномен праздника как «освящение» принципа искусства, его выход вовне. Если диалог, разговор становятся возможны благодаря тому, что человек откликается на зов Бога (ср. значение «зова» как предчувствия, предрешения в личной биографии М. Бубера), исходит из себя для Другого, принимая этого Другого, то праздник — это «исхождение искусства из себя» для жизни. Искусство «размыкается в открытую реальность» и «знаком» этого раскрытия является праздник [156, с. 47].

36

«Когда же человек, преображенный и обессиленный, возвращается в юдоль земных забот <…> разве не покажется ему бытие расколотым надвое? Что пользы во всех божественных усладах, когда жизнь разорвана надвое? И если тот безмерно щедрый небесный миг никак не связан с моим скудным земным мгновением, что мне в нем, как скоро я еще должен здесь жить, во многих скорбях жить на земле? Вот почему можно понять тех учителей, которые отрицают блаженство экстатического „единения“» [135, с. 86]. Но специфика рока состоит в стремлении соединить мир экстаза и экзальтации с повседневностью — этим объясняется создание «коммун хиппи», «митьковского сообщества», различного рода объединений неформальной творчески ориентированной молодежи.

37

Отношение с самим собою как осознание сознания; отношение к другому; отношение другого к себе; отношение формирования другого (художник создает свою аудиторию, «ведет» ее за собой); отношение к объекту; отношение другого к другому (функция связи поколений).

38

Текст «разыгрывается» с помощью таких невербальных форм общения как «обстановочные» (непосредственно-личностные: рев, топот, ритмические телодвижения, аплодисменты) и «ореольные» (нематериальные, существующие во внутреннем мире адресата и сопутствующие другим типам сообщений, накладываясь суперсегментным образом») [там же, с. 60].

39

«Адекватное понимание рок-текста отсутствие в его восприятии коммуникативных сбоев и провалов обусловлено себеподобностью порождающего его дискурса рок-культуры, общностью социально-апперцепционной и коллективной когнитивной базы, воплощенных в корпусе социумно-прецедентных феноменов, малоизвестных/неизвестных вне пределов рок-культуры» [37, с. 52].

40

Здесь существенную роль играет «фактор адресата», предполагающий заинтересованность в установлении определенных связей, объединяющих в социально-групповую общность — (мир рок-культуры) — сегодня «квартирники» так же популярны, как стадионные концерты или общение в интернет-чате.

41

Постфольклор интерпретируется как «область словесности, тексты которой развиваются по фольклорным схемам, но не подходят под формальное определение фольклора»; постфольклор является объектом изучения третьей культуры, т.е. дистанцирован как от элитарной культуры, так и от патриархальной сельской, «традиционно-фольклорной» [см.: 169].

42

«Звучание позволяет словесным образом воплощать и передавать чувства, переживания и настроения человека непосредственно, интонационно, подобно тому, как это делает музыка — не случайна прямая связь устной литературы с музыкой и в первобытном „мусическом“ искусстве, и в фольклоре! — утрата же звуковой формы предельно сокращает эмоциональную нагруженность словесных образов. С этой точки зрения становится понятной глубокая органичность для устной литературы поэтической, стихотворной формы, поскольку она обеспечивала оптимальные возможности реализации эмоционально-выразительных способностей словесного творчества» [167, с. 336].

43

«При слушании произведения контакт с другими желателен, необходим именно в процессе художественного восприятия», кроме того, «звучащее слово — более действенное средство объединения людей» (хотя может воздействовать лишь на ограниченное количество слушателей, способных собраться «в данное время в данном месте») [167, с. 338].

44

Уже в 1960-х наряду с «поэзией фронтовиков» (В. Твардовский, Б. Окуджава) «философской поэзией» (Н. Заболоцкий, Б. Пастернак), «тихой лирикой» (Н. Рубцов, А. Чухонцев), продолжающей традиции русской классической лирики, заявляет о себе т.н. «громкая поэзия» (В. Вознесенский, Е. Евтушенко). В 1970-1990-е последняя лишается массовой аудитории.

45

По словам Т. Е. Логачевой, «„вписанность“ в эту традицию либо чуждость ей может служить критерием художественной оценки» рока [59, с. 7]. Наиболее ярко и концептуально парадигма «петербургского текста» заявлена в творчестве таких рок-поэтов, как: А. Н. Башлачев («Абсолютный Вахтер», «Петербургская свадьба») и Ю. Ю. Шевчук («Ленинград», «Черный Пес Петербург»).

46

Реализация рок-произведений как концертной программы — феерического массового действа — обусловлена желанием сказать нечто как можно большему количеству своих современников (ср. с возникновением «громкой», «эстрадной» поэзии в СССР). В этом плане ее можно отнести к «малому времени».

47

Часто студийная работа оказывается непосильной для харизматичных рок-исполнителей, для которых контакт с аудиторией носит характер обязательного условия (см. об этом в подразделе «Антроподицея А. Н. Башлачева»). Работа в студии связана с «филигранной» проработкой аранжировки, согласованности музыкальных партий, фурнитуры голоса и звука.

48

Так, среди наиболее ярких концертных программ зарубежных рок-групп в этом плане можно отметить совместные выступления «Scorpions» и оркестра Берлинской филармонии, «Kiss» и Мельбурнского симфонического оркестра, «Metallica» и Симфонического оркестра Сан-Франциско; нередки прецеденты обращения к оркестровой музыке и отечественных рок-команд: А. Макаревич и Оркестр Креольского Танго, выступление «Океана Эльзы» со струнным квартетом (т.н. «Тихий Океан»), С. Сурганова и Оркестр Живой.

49

«Башлачев — поэт, который смог выразить весь смысл рока в нашей стране» [193, с. 118].

50

«… как я подметил, он пел в компании неохотно, на десерт. Он трепетно и уважительно относился к собственным песням, видимо, пение для него было неким священнодействием» [196].

51

«Творческое молчание последних лет жизни и самоубийство поэта [А. Башлачева — Н. Р.] — результат абсорбации креативной личности антикреативным пространством массовой культуры. Артизация творческого пути художника приводит к конфликту реальной творческой личности и имиджа, формируемого массовой культурой, что, в свою очередь, нередко разрушает творческую личность (самый яркий пример на западе для нас, прежде всего, Джеймс Моррисон)» [200].

52

«Если это искусство… хотя „искусство“ тоже термин искусственный. Искус <…> Если это естество, скажем так, то это должно быть живым <…> Ты должен прожить песню, проживать ее всякий раз. Ты не должен делить себя на себя и песню, это не искусство, это естество» [28, с. 206]. Ср. также: «Искусство должно умереть, — в том смысле, что его должно заменить нечто обыкновенное, человеческое» (А. Платонов) [цит. по: 74, с. 380].

53

Здесь и далее произведения Башлачева цитируются по одному из наиболее полных собраний его песен и стихотворений «Как по лезвию» [28].

54

О символической значимости колокольчика в русской поэзии и культуре см. подробнее работу В. Кошелева [214].

55

«Русский поэт всегда умирает (исповедуется) в Петербурге, даже если он исповедуется (умирает) в Париже. Тайна слова не терпит суеты: Петербург как бы специально предназначен, чтобы стать усыпальницей „русских мальчиков“, поэтов, — небесных ангелов и земных странников России. Эта метафизическая доминанта, как связующая струна времени, чуть ли не через век после грандиозных пророчеств „Медного всадника“ и первой смерти Поэта, терзает творящих „слово“ и воссоздает одну из главных физио-гномических интенций Петербурга, его поэтический Текст. В корпусе русской поэзии века двадцатого символ смертности, обреченности, „мертвости“ сопровождает Петербург с постоянством рока. Перемежение идей исповеди (покаяния), памятника (памяти уничтоженной), измены, сна составляет, пожалуй, одну из самых характерных черт стихов, посвященных Петербургу» [57].

56

Хотя сам Башлачев указывал на «вторичность» и преемственность своего творчества по отношению к творчеству Янки. «Когда-то Саша Башлачев объяснял мне, почему не хочет больше петь свои песни. «Они лежали на столе. Их мог взять кто угодно. А взял я. Я украл. У женщины украл…«»; «один из зрителей спросил у Сашки: «И откуда ты все знаешь?», «А я ничего не знаю. Вон она, — кивнул тот на Янку, сидевшую неподалеку, — все знает»» [81, с. 111].

57

Ср. также: «Идеальный рокер лишен шкурного варианта и родового»; «Рок — религия смерти, осуществление принципа „здесь и сейчас“, поэтому самые лучшие и истинные рокеры уже мертвы» [там же, с. 101]. Это в немалой степени обусловлено культурфилософскими особенностями рока, а именно: довление образу трикстера можно рассматривать как выражение трансгрессивной природы рок-культуры [см.: 100].

58

Это слово с первонач. знач. «оцепенение» сближается с лит. stregti, stregiu «оцепенеть, превратиться в лед», лтш. strЊgґele «сосулька» [249].

59

Лат. strāgēs «опустошение, поражение, повержение на землю» (Педерсен, IF 5, 49) [249].

60

Страсть Ближайшая этимология: I, ж., род. п. — и, укр. Страсть, блр. Страсць, др.-русск., ст.-слав. страсть PЈqoj, СdЪnh (Супр.), чеш. strast «горе, страдание, печаль», слвц. strаst’ — то же. Во всяком случае, связано со Страдаґть (см.), из *strad-tь. Страсть Ближайшая этимология: II «страх», Остраґстка, Стращаґть. Связано со Страх (Мi. ЕW 324; Преобр. II, 394). Эти слова сравнивают с лтш. struo~sti^t, struo~ste^t «угрожать, предостерегать» (см. Эндзелин, KZ 44, 65 и сл.; М.-Э. 3, 1099) [249].

61

Прот. А. Мень: «Страх Божий — это не значит бояться Бога, как мы боимся молнии или электрического разряда, страх Божий — это значит бояться потерять Его, потерять чувство полноты, чувство вечности, чувство божественного. Это самое высокое, поющее чувство в человеке, даже когда человек этого не сознает. Но он может его потерять, и потерять надолго, а может потерять это навсегда — вот чего следует бояться». [цит. по 248].

62

«Я не люблю интервью, не наговариваю и не публикую стихи, только пою их» [81, с. 82].

63

«В общем-то, она пела редко — даже в кругу друзей <…> может быть, у нее некий комплекс был, что то, что она делает, — это не для настолько публичного выступления…»; «она не могла не понимать, что то, что она делает, не предназначено для слишком большого количества людей <…> она не была массовой» [81, с. 311].

64

На одном из последних квартирных концертов Башлачев исполнял свои песни крайне вяло и мало. Одна из слушательниц попросила его сыграть еще что-нибудь, на что он злобно ответил поразившей всех фразой: «Ты вот спляши, тогда я спою» [81, с. 523]

65

К. Кинчев родился в 1957 г.

66

По собственному признанию Кинчева, именно Башлачев дал ему понять, что надо нести в народ «не слова, а именно Слово» как «дар русской речи», «кусок жизни» [251, с. 217]. Известен прецедент совместного творчества музыкантов «Алисы» с Башлачевым (альбом «Чернобыльские бобыли на краю света» (1986)). По мнению многих исследователей, произведений Кинчева, после 1985 года, т.е. после близкого знакомства с Башлачевым, тексты первого приобретают совершенно иную направленность и стилистику, которые и определят характер становления его дальнейшего творчества.

67

Ср. с собственным высказыванием Кинчева: «Мне нравится Москва, где я родился и живу. Нравится в Питере, благодаря которому я стал тем, кем стал» [цит. по: 252].

68

В 1984 году Кинчев сменил лидера группы «Алиса» С. Задерия и до сих пор является ее бессменным лидером. Основной состав «Алисы» практически не изменялся.

69

«Взвинченная пластичность Кинчева, социальное звучание песен, эмоциональный накал зрителей <…> все мы разные, но на этом концерте мы были едины» [251, с. 191].

70

«В своем хождении по языческим стихиям огня, воды и воздуха мы зашли так далеко, что я очень крепко подсел на наркотики. И именно в этот момент, Господь чудесным образом привел меня в лоно Матери Церкви. В 1992 году я побывал в Иерусалиме» [255].

71

«Первым этапом было создание второго (а не первого, как это ни парадоксально!) альбома „Блокада“. Я бы назвал это поворотом в сторону поиска Истинного Бога. Мы примеряли на себя одежды всевозможных религиозных конфессий, искали, то, что необходимо нашей душе. Следующим этапом стал альбом „Шабаш“, в котором было уже больше определенности. Хотя мы все еще пребывали в вихре языческих стихий — огня, воды, воздуха. Третий этап нашей деятельности — альбом „Черная метка“» [255].

72

Кинчев радикально изменил свой образ жизни, стиль и общий характер песен. Гастрольный график он выстраивает таким образом, чтобы концертные выступления не совпадали со временем православных постов.

Content

Рок-поэтика
Смыслы и постулаты
Наташа Ройтберг

ОТ АВТОРА

I. РУССКИЙ РОК КАК ФЕНОМЕН КОНТРКУЛЬТУРЫ

II. «НОВОЕ МЫШЛЕНИЕ»

III. ЧТО ТАКОЕ «РОК»

Специфика рок-жанра

Триединство: слово, музыка, танец

IV. КТО ЕСТЬ КТО В РОКЕ

Особенности статуса автора

Специфика образа рок-героя

Виды и характер рецепции рок-произведения

V. РОК-ПОЭЗИЯ: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА

Рок как явление постфольклора и неосинкретизма

Преемственность и новаторство рок-поэзии

Рок-произведение в «малом» и «большом» времени

VI. РОК-ПЕРСОНАЛИИ

Антроподицея Александра Башлачева

Монологичность диалога Яны Дягилевой

Концепция слова в поэтике Кинчева

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания