Джей Кристофф

Темный рассвет

Jay Kristoff

DARKDAWN

Designed by Steven Seighman

Maps by Virginia Allyn

© А. Харченко, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Моим читателям.

Без вас я бы тоже не справился

Ну, вот мы и снова вместе, дорогие друзья.

Полагаю, я обязан принести вам извинения. За финал второй части истории Мии, а также за состояние, в котором вы пребывали после него. Выглядели вы, мягко говоря, раздосадованными. Но заверяю вас – в нашем последнем танце не будет никаких оборванных концов. Как и было обещано, вы увидели рождение Мии и прожили ее жизнь. Осталась только смерть.

Но прежде чем мы приступим к похабщине и резне, позвольте в последний раз кое о чем напомнить тем, у кого память столь же надежна, как ваш рассказчик. А затем вернемся к убийству нашей смертоносной маленькой сучки, согласны?

DRAMATIS PERSONAE

Мия Корвере – ассасин Красной Церкви, гладиат Соколов Рема и ныне самая скандально известная убийца в Итрейской республике. Дитя неудавшегося восстания, она восемь лет мечтала отомстить людям, которые уничтожили ее семью.

Узнав, что Красная Церковь приложила руку к убийству ее отца, Мия покинула строй ассасинов и продала себя в гладиатскую коллегию. После победы в грандиозных играх Годсгрейва ее ждало несколько ошеломляющих открытий, последовавших одно за другим:

• Ее младшего брата Йоннена, считавшегося мертвым, похитил заклятый враг Мии, консул Юлий Скаева, чтобы растить как собственного сына.

• Йоннен действительно сын Скаевы. А значит, мать Мии спала с мужчиной, который позже повесил ее мужа и отправил Алинне умирать в Философский Камень.

• Как и Мия, Йоннен – даркин, то есть обладает способностью контролировать тени.

В финале грандиозных игр Мия убила великого кардинала Франческо Дуомо и, по всей видимости, пронзила клинком Скаеву. Похитив брата, она прыгнула в воду, кишащую штормовыми драками, навстречу верной смерти.

…Зубы Пасти, это был захватывающий финал, правда?

Мистер Добряк – компаньон Мии с детства. Демон, спутник или фамильяр (смотря кто спрашивает), способный поглощать страхи людей. Сделан из теней и сарказма. Несмотря на все свое ехидство и колкости, отпускаемые в адрес Мии, он определенно испытывает к ней глубокую и неизменную любовь. Только ему не говорите.

Он носит кошачье обличье, но внешность его обманчива.

Эклипс – еще один демон из теней. Когда-то она была спутником Кассия, бывшего Лорда Клинков Красной Церкви, и после его смерти последовала за Мией.

Эклипс приняла обличье волчицы, и, как большинство кошек и собак, они с Мистером Добряком не ладят.

Эшлин Ярнхайм – ваанианка и бывший аколит Красной Церкви. Эшлин предала Духовенство, чтобы отомстить за своего отца Торвара, и чуть не поставила Красную Церковь на колени. После того, как Мия сорвала ее планы, Эшлин стала служить кардиналу Дуомо. Ее первым заданием было найти карту неизвестных земель в древнем Ашкахе – карту, жизненно важную для Красной Церкви. Остерегаясь предательства, Эшлин нанесла карту себе на спину аркимическими чернилами, которые исчезнут в случае ее гибели.

Эшлин помогла Мие победить в играх «Венатус Магни», и впоследствии они стали возлюбленными[1]. После завершения игр ее схватило Духовенство, и консул Скаева – вполне себе живой, – раскрыл Мие, что та убила всего лишь его двойника, сотворенного ткачихой плоти Мариэль, и все это время он работал с Красной Церковью, чтобы избавиться от своего конкурента, кардинала Дуомо.

А на десерт он рассказал, что на самом деле это он – отец Мии.

На Эшлин напали ассасины Красной Церкви, но в последний момент ее спасла знакомая тенистая личность…

Трик – аколит Красной Церкви итрейско-двеймерского происхождения и бывший любовник Мии. Убит Эшлин Ярнхайм, которой пришлось столкнуть его с Тихой горы, чтобы осуществить свой план по захвату Духовенства.

Судя по всему, Трик воскрес, хоть и существует теперь в более мрачной, магической форме. Он помог Мие в некрополе Галанте и сделал несколько загадочных предупреждений, но свою личность не раскрыл. Позже он спас Эшлин от убийц Красной Церкви.

Как он вернулся из царства Черной Матери и почему спас девушку, которая убила его, – остается лишь догадываться.

Старик Меркурио – до поступления Мии в Красную Церковь был ее наставником и доверенным лицом. Меркурио и сам много лет служил Клинком Церкви, а затем и епископом Годсгрейва. Несмотря на крайне сварливый характер, старый хрыч поддержал замысел Мии убить Дуомо и Скаеву, полностью отдавая себе отчет, что его действия вызовут ярость Духовенства.

Во время финала грандиозных игр его схватили прислужники Церкви и забрали в Тихую гору, как приказал…

Юлий Скаева – трижды избранный консул Итрейской республики, также известный как «народный сенатор». Обычно этот пост занимают два человека, но со времен Восстания Царетворцев, произошедшего восемь лет назад, Скаева руководит единолично.

Воспользовавшись восстанием как предлогом для продления срока, консул нанял Красную Церковь, чтобы ее служители помогли ему получить титул императора и постоянные чрезвычайные полномочия в республике. Он руководил казнью Дария Корвере, приговорил свою любовницу, Алинне Корвере, к смерти в Философском Камне, похитил младшего брата Мии, а ее саму приказал утопить в канале, хотя знал, что Мия его дочь.

Даже слово «манда» не может описать его в полной мере.

Но кстати о них…

Друзилла – Леди Клинков Красной Церкви и, несмотря на свой далеко не юный возраст, одна из самых опасных убийц в республике. Вопреки заявлениям о своей преданности Черной Матери, Нае, Друзилла заключила союз с консулом Скаевой, чтобы потешить его самолюбие и помочь ему захватить власть в Итрейской республике.

Леди Клинков испытывает неприязнь к Мие с тех самых пор, как та провалила испытания, будучи аколитом Красной Церкви. Вероятно, недавнее предательство Мии не улучшило ее репутацию в глазах Друзиллы.

Солис – Достопочтенный Отец и шахид песен, мастер искусства стали и самый угрюмый мужчина в мире. Он слеп, но, по всей видимости, это не мешает ему во время битв. Солис перенес заключение в Философском Камне и является единственным бывшим узником, пережившим кровавый отбор, известный под названием «Снижение», когда заключенных поощряют массово убивать друг друга в обмен на свободу. Эта победа дала Солису его имя, которое на древнеашкахском означает «последний».

Во время их первого спарринга в Тихой горе Мия порезала ему лицо. В отместку он отрубил ей руку. Солис предпочел сохранить свой шрам от пореза, вместе с обидой на девушку, которая его превзошла.

Паукогубица – шахид Зала Истин и госпожа ядов. Когда-то Мия была одной из самых многообещающих аколитов Паукогубицы, но шахид перестала ей симпатизировать еще до того, как Мия решила пренебречь постулатами Церкви.

Если она когда-нибудь предложит вам пропустить бокальчик золотого вина, я бы посоветовал отказаться.

Маузер – мастер воровства и шахид карманов. Очаровательный мужчина с юным лицом и глазами старика, любитель носить женское белье.

Маузер не был враждебно настроен к Мие до ее предательства, но можно предположить, что ныне, после ее недавних хреноподвигов, она вычеркнута из списка людей, которым он вручает подарки на Великое Подношение.

Аалея – госпожа секретов и шахид масок. Красавица и искусительница, послужной список убийств которой может сравниться только с количеством зарубок на ее кровати.

До предательства Мии она испытывала к той только теплые чувства, но ни один член церковного Духовенства не получил свою должность благодаря сентиментальности.

Мариэль – одна из двух колдунов-альбиносов на службе у Красной Церкви. Мариэль – мастерица кожеплетения, древней разновидности магики, которую практиковали в падшей империи Ашках. Она может лепить плоть и мышцы, как если бы те были глиной, но плата за подобную силу ужасна – ее собственная плоть кошмарно изуродована, и с этим ничего не поделать.

Вдобавок к не располагающей внешности Мариэль не располагает к себе еще и тем, что питает чересчур сильную любовь к своему брату Адонаю.

Адонай – второй колдун, крововещатель, служит в Тихой горе. Он манипулирует человеческой кровью – с ее помощью он может передавать послания и перемещать людей и некогда живые предметы через бассейны крови в часовнях Красной Церкви. Благодаря способностям сестры Адонай не имеет себе равных по красоте.

Во время атаки люминатов на гору он убил брата Эшлин, Осрика, и теперь в долгу перед Мией, спасшей ему жизнь.

«Я повинен тебе кровью, вороненок. И кровью тебе воздастся».

Элиус – летописец Тихой горы, заведует великой читальней Красной Церкви – просторной и постоянно растущей библиотекой, где хранятся книги, которые были уничтожены, преданы забвению или вообще никогда не написаны. Помимо прочего, Элиус борется с огромными плотоядными «книжными червями», ползающими во тьме между полок. Его задачу ничуть не облегчает тот факт, что он, как и всё в библиотеке Черной Матери, мертв.

И все же это какая-никакая жизнь…

Наив – Десница Красной Церкви, организующая снабженческие экспедиции в ашкахскую Пустыню Шепота. Несмотря на некоторые первоначальные трудности, они с Мией стали близкими подругами.

Когда-то у Наив с Адонаем был роман, и Мариэль, поддавшись ревности, изуродовала соперницу. Но после того, как Мия помешала захвату Тихой горы, ткачиха вернула Наив былую красоту в знак благодарности своей спасительнице.

Наив предпочитает скрывать не только свое лицо, но и чувства.

Тишь – полноправный Клинок Красной Церкви. Он нем и общается на языке жестов, известном как «безъязыкий».

Хотя они с Мией вместе учились, и он помог ей в одном из испытаний, Тишь остается верен Духовенству. Ему приказали схватить Эшлин, но девушке удалось сбежать с помощью Трика.

Франческо Дуомо – великий кардинал Церкви Света и самый могущественный член духовенства Всевидящего. Несмотря на их союз с Юлием Скаевой, кардинал и консул, как выяснилось, были непримиримыми соперниками. Вместе со Скаевой и судьей Марком Ремом он выносил приговор участникам неудавшегося Восстания Царетворцев – в том числе и отцу Мии, Дарию.

Можно смело сказать, что Мия восприняла поступок кардинала близко к сердцу – она подстригла ему бороду вплоть до самых костей черепа на глазах у десятков тысяч кричащих зрителей.

Алинне Корвере – мать Мии и грозный политик, которой почти удалось захватить власть в Итрейской республике. Выяснилось, что ее брак с судьей Дарием был основан на дружбе и политической целесообразности. На самом же деле Алинне была любовницей Юлия Скаевы и родила ему двух детей: Мию и Йоннена.

Несмотря на их связь, Скаева, не моргнув глазом, отправил любовницу на верную смерть после неудавшегося мятежа ее мужа. Алинне заключили в Философский Камень, где она умерла от безумия и горя.

Мия лишь недавно узнала, что ее мать не была образцом совершенства, какой она всегда ее считала.

Дарий «Царетворец» Корвере – мужчина, которого Мия звала отцом, бывший судья легиона люминатов. Дарий заключил союз со своим возлюбленным, генералом Гаем Максинием Антонием, надеясь совершить переворот и сделать Антония королем Итреи.

Но оба они были схвачены прислужниками Красной Церкви накануне битвы, и Дария повесили рядом с его несостоявшимся королем, Антонием.

Сказать, что Мия плохо восприняла его смерть, это ничего не сказать.

Йоннен Корвере – младший брат Мии. Долгое время считалось, что он погиб, как и мать, но недавно Мия узнала, что Скаева растил его как родного сына под именем Люций – судя по всему, жена Скаевы, Ливиана, бесплодна.

Йоннен понятия не имеет о своем истинном происхождении, поскольку в момент похищения был слишком мал, чтобы помнить свое настоящее имя или сестру.

Фуриан – Непобедимый, чемпион Коллегии Рема. Как и Мия, он был даркином и мог повелевать тенями, однако у него не было спутника, и он отказывался признавать свой дар, считая его темным колдовством.

Мия убила Фуриана в финале грандиозных игр. В момент его гибели она мельком увидела ночное небо с огромным светящимся шаром и услышала слова: «Многие были одним. И станут снова».

Вскоре после этого видения Мия поняла, что ее тень стала достаточно темной для четверых.

Сидоний – бывший легионер люминатов, служивший Дарию Корвере. Когда он отказался участвовать в подготовке восстания генерала Антония против Сената, его выгнали из легиона. Сида продали в рабство, и, в конце концов, он попал в Дом Рема, чтобы сражаться в боях гладиатов на «Венатус Магни».

Когда Мию купила та же коллегия и Сидоний узнал, кто она на самом деле, мужчина взял ее под свое крыло и стал опекать девушку, словно приемный старший брат.

У него, конечно, козлиные манеры, но зато львиное сердце.

Соколы Рема – Мечница, Брин, Волнозор, Мясник, Феликс и Албаний – гладиаты Коллегии Рема, а также друзья и союзники Мии по играм. Мия организовала им побег из Годсгрейва, убедив всех, что она якобы предала и убила их.

Ныне они прячутся где-то в Итрее и, предположительно, пьют до беспамятства.

Аа – глава итрейского пантеона, Отец Света, также известный как Всевидящий. Говорят, что три солнца – Саан (Провидец), Саай (Знаток) и Шиих (Наблюдатель) – это его глаза. В небе почти постоянно светит одно или два из них, а посему настоящая ночь, или же истинотьма, наступает раз в два с половиной года и длится всего одну неделю. К моменту происходящих в этой истории событий истиносвет – период, когда в небе светят все три солнца – уже почти подошел к концу.

Приближается истинотьма, дорогие друзья.

Цана – Леди Огня, Та-Кто-Испепеляет-Грехи, Непорочная, покровительница женщин и воинов, первая дочь Аа и Наи.

Кеф – Леди Земли, Та-Кто-Вечно-Дремлет, Очаг, покровительница мечтателей и глупцов, вторая дочь Аа и Наи.

Трелен – Леди Океанов, Та-Кто-Изопьет-Мир, Судьба, покровительница моряков и негодяев, третья дочь Аа и Наи и сестра-близнец Налипсы.

Налипса – Леди Бурь, Та-Кто-Помнит, Милосердная, покровительница целителей и предводителей, четвертая дочь Аа и Наи и сестра-близнец Трелен.

Ная – Пасть, Мать Ночи, Леди Священного Убийства, сестра и жена Аа. Ная правит той частью потустороннего, что лишена света и зовется Бездной. Изначально они с Аа делили власть над небесами на равных условиях. Ная получила от мужа наказ рожать только дочерей, но впоследствии ослушалась Аа и понесла ему сына.

В наказание муж изгнал ее с небес, позволив возвращаться лишь на короткий период времени каждые пару лет.

А что же случилось с их сыном?..

Что ж, дорогие друзья, полагаю, пришло время ответов.

Книга 1. Тьма внутри

Когда всё – кровь, кровь – это всё.

Девиз семьи Корвере

Глава 1. Брат

Восемь лет ядов, убийств и дерьма.

Восемь лет крови, пота и смерти.

Восемь лет.

Она падала все ниже и ниже, крепко сжимая липкими алыми руками своего младшего брата. Наверху – жаркие и ослепительные три солнца, внизу – затопленная арена и багровая от крови вода. Вокруг – рев толпы, возмущенной и растерянной из-за убийства их великого кардинала и любимого консула, совершенного рукой чемпиона, которого они так почитали. Величайшие игры в истории Годсгрейва закончились самым дерзким убийством в истории республики. Арена погрузилась в хаос. Но, несмотря на все это, – крики, рев, ярость, – Мия Корвере ощущала лишь триумф.

После восьми лет.

Восьми гребаных лет.

«Мама.

Папа.

У меня получилось.

Я убила их ради вас».

Мия на скорости врезалась в поверхность воды и начала быстро погружаться. Все звуки арены Годсгрейва поглотили тьма и тишина. Соль жалила глаза. Воздух опалял легкие. В ушах по-прежнему звучали отголоски воплей. Йоннен, ее младший брат, брыкался и извивался в руках, как рыба на суше. Она чувствовала змееобразные тени штормовых драков, плывущих к ней в темноте. С острыми улыбками и мертвыми глазами.

Даже здесь, под водой, истиносвет был неумолим. Но, невзирая на три отвратительных солнца в небе, невзирая на негодование Всевидящего, тени остались при ней. Достаточно темные для четверых. Мия потянулась к стоку в полу арены – широкому желобу, из которого вытекала струя соленой воды – и

шагнула

в

тени

внутри него.

Из-за этого у нее закружилась голова и скрутило живот. Сверху до сих пор лился ослепительный солнечный свет. Тяжелая броня из черного железа и мокрые соколиные крылья тянули девушку вниз. Все еще держа Йоннена, Мия с глухим лязгом стукнулась о дно сточной трубы. У нее оставались считаные секунды, воздух в легких неумолимо заканчивался, да и планом не предусматривался брыкающийся ребенок.

Проплыв вместе с мальчишкой вдоль трубы, она нашла воздушный карман в напорном клапане, обещанный Эшлин. Мия вынырнула с порывистым вдохом и подняла брата над водой. Тот закашлялся, но продолжил кричать и тянуть руки к ее лицу.

– Отпусти меня, девка!

– Прекрати! – выдохнула Мия.

– Отпусти!

– Йоннен, пожалуйста, перестань!

Мия крепко обхватила мальчика, прижимая его руки к телу, чтобы он не мог размахивать кулаками. Его вопли эхом поднимались по трубе. Другой рукой она боролась с ремешками и креплением брони, снимая одну часть за другой. Сбрасывая кожу гладиата, ассасина, дочери возмездия; соскребая эти восемь лет со своих костей. Все это того стоило. Все. Дуомо мертв. Скаева мертв. А Йоннен, ее родная кровь, малыш, который считался давно погребенным…

«Мой брат жив».

Мальчик бился, брыкался, кусался. Ни слезинки по зарезанному отцу, только раскаленная, мерцающая ярость. Мия думала, что ее брат давно умер, – что его поглотили недра Философского Камня, вместе с их матерью и последними ее надеждами. Но если где-то глубоко внутри Мию и точили сомнения, действительно ли он Корвере, действительно ли сын ее матери, то кровожадный гнев мальчика положил им конец.

– Йоннен, послушай меня!

– Меня зовут Люций! – перешел он на визг, и его голос отразился от железа.

– Люций так Люций, только выслушай меня!

– Нет! – рявкнул он. – Ты у-убила моего отца! Убила его!

В сердце Мии проклюнулась жалость, но она стиснула челюсти и не поддалась ей.

– Мне жаль, Йоннен. Но твой отец… – Она покачала головой и глубоко вдохнула. – Слушай, нам нужно выбираться отсюда, пока на арене не начали сливать воду. По этой трубе поплывут штормовые драки, ты понимаешь?[2]

– Пусть! Надеюсь, они сожрут тебя!

– …О, он мне нравится…

– …И почему меня это не удивляет?..

Мальчик повернулся к темным очертаниям, возникшим на стене рядом. Вокруг них резко похолодало. На него смотрели своими не-глазами кот из теней и теневая волчица. Хвост Мистера Добряка вилял из стороны в сторону, пока он изучал ребенка. Эклипс просто наклонила голову, слегка подрагивая. Йоннен на секунду замолчал, взгляд его округлившихся темных глаз метался от спутников Мии к схватившей его девушке.

– Ты тоже их слышишь… – выдохнул он.

– Я такая же, как ты, – Мия кивнула. – Мы одинаковые.

Мальчик уставился на нее, вероятно, тоже чувствуя тошноту, голод, тоску. Мия смотрела на него со слезами в глазах. Все те мили, все те годы…

– Ты не помнишь меня, – прошептала она дрожащим голосом. – Ты был младенцем, когда тебя забрали. Но я тебя помню.

На мгновение ее охватила буря эмоций. Слезы обжигали ресницы, а из горла вырвался всхлип. Она вспомнила о малыше в пеленках, лежавшем на кровати матери, когда убивали их отца. Смотревшем на нее своими круглыми темными глазками. Почувствовала зависть оттого, что он был слишком маленьким, чтобы осознать, что их отцу пришел конец, а вместе с ним – и всему миру.

«Но он не был отцом Йоннена, не так ли?»

Мия помотала головой и сморгнула ненавистные слезы.

«О, мама, как же ты могла…»

Сейчас, глядя на мальчика, она едва могла говорить. Едва могла заставить себя разомкнуть челюсти, наполнить легкие воздухом, вытолкнуть губами слова, обжигавшие грудь. У него были такие же кремнево-черные глаза, такие же чернильные волосы, как у нее самой. Мия так отчетливо видела в нем их мать, будто смотрела на нее в зеркало. Но, помимо черт матери, в форме его маленького носа, в линии пухлых щек…

Она видела его.

Скаеву.

– Меня зовут Мия, – наконец выдавила она. – Я твоя сестра.

– У меня нет сестер, – сплюнул мальчишка.

– Йонн… – Мия вовремя осеклась. Облизнула губы и почувствовала на них соль. – Люций, нам нужно выбираться отсюда. Клянусь, я все тебе объясню. Но здесь опасно.

– …Все будет хорошо, дитя…

– …Дыши спокойно…

Мия наблюдала, как ее демоны соскальзывают в тень мальчика и пожирают его страх. Но если паника в глазах ребенка поутихла, ярость, напротив, разгорелась, и внезапно мышцы его маленьких ручонок напряглись. Он снова начал извиваться и, освободив одну руку, потянулся к ее лицу.

– Отпусти меня!

Мия зашипела, когда он задел пальцем ее глаз, и с рычанием отвернулась.

– Прекрати! – рявкнула она, теряя терпение.

– Отпусти!

– Если сам не успокоишься, я тебя успокою!

Мия крепко прижимала брата к трубе, пока он пинался и плевался. Его ярость можно было понять, но, по правде говоря, сейчас было не до его уязвленных чувств. Мия свободной рукой отстегнула от нагрудника и наплечников оставшиеся кожаные ремешки, и доспехи упали на пол. Обувь, шипованная кожаная юбка и изношенная, запятнанная кровью туника остались на ней. Затем, закрепив по одному ремешку на запястьях и щиколотках мальчика, она связала своего брата, как свинью на убой.

– Отпусти м… ффллгмм!

Возражения Йоннена стихли, когда она заткнула ему рот еще одним ремешком. Мия взяла мальчика на руки и строго посмотрела ему в глаза.

– Нам придется плыть. На твоем месте я бы не стала тратить воздух на крики.

Его темные глаза, глядевшие на нее, сверкали ненавистью. Но, похоже, мальчишке хватило ума, чтобы прислушаться, и в конце концов он сделал глубокий вдох.

Мия нырнула вместе с ним на руках и поплыла так быстро, как только могла.

Спустя полчаса они вынырнули в сапфировом море под звон колоколов.

Крепко прижимая к себе Йоннена, Мия пересекла огромные резервуары под ареной по гулким и темным, защищенным от любого воздействия сливным трубам, переводя дыхание, когда появлялась возможность, и наконец выплыла в километре к северу от гавани Правой Руки. Несмотря на связанные руки, ноги и рот, всю дорогу Йоннен испепелял ее взглядом.

Мия чувствовала себя ужасно из-за того, что ей пришлось связать собственного брата словно ягненка, но она понятия не имела, как еще следовало с ним поступить. Вряд ли стоило оставлять мальчика на постаменте победителя рядом с хладными трупами его отца и Дуомо. Она бы ни за что его не оставила. Но, увы, при обсуждении плана с Эшлин и Меркурио никто не задавался вопросом, как справиться с девятилетним мальчишкой после того, как убьешь его отца прямо у ребенка на глазах.

Его отца.

Мысль маячила перед глазами – слишком мрачная и тяжелая, чтобы долго на нее смотреть. Мия отмахнулась от нее и сосредоточилась на том, чтобы выплыть на мелководье. Эш с Меркурио ждали ее на борту быстрой галеры под названием «Песнь Сирены», пришвартованной в Правой Руке. Чем скорее они уплывут из Годсгрейва, тем лучше. Слухи о смерти Скаевы разлетятся по метрополису, и вскоре Красная Церковь узнает, что их самый богатый и могущественный покровитель мертв. И тогда на голову Мии обрушится буря клинков и поток дерьма.

Подплывая к докам Правой Руки, она увидела, что на улицах метрополиса царит хаос. Над Городом мостов и костей раздавался погребальный звон, издаваемый колоколами всех соборов Годсгрейва. Из таверн и домов на дорогу высыпали ошеломленные, разгневанные, испуганные люди; новости об убийстве Скаевы расходились по городу, расплываясь, словно капли крови в воде. Повсюду сновали легионеры, их броня сверкала в лучах ужасных солнц.

Во всей этой суматохе вряд ли кто-то заметил мокрую и истекающую кровью рабыню, медленно плывшую к берегу с мальчишкой в руках. Осторожно пробираясь между гондолами и лодками, покачивающимися на причале Правой Руки, Мия добралась до тени под длинной деревянной набережной.

– Я спрячу нас ненадолго, – пробормотала она брату. – Ты ничего не увидишь, но ты должен быть храбрым.

В ответ она получила злобный взгляд из-под темных кудряшек. Мия вытянула руку и накинула на них с Йонненом плащ из теней. На это потребовалось много сил, учитывая яркий, палящий свет трех солнц. Но хотя ее спутники перешли к брату, тень под Мией была вдвое темнее, чем до смерти Фуриана. Ее хватка теперь казалась сильнее. Крепче. Надежнее.

Мия вспомнила видение, посетившее ее, когда она убила Непобедимого на глазах обожающей его толпы. Небо, но не яркое и ослепляющее, а кромешно-черное и усеянное звездами. И там, прямо над ее головой – бледный идеальный шар.

Как солнце, но… не совсем.

«Многие были одним. И станут снова».

По крайней мере, так сказал голос. Вторя посланию безочажного призрака с клинками из могильной кости, который спас ее шкуру в некрополе Галанте.

Мия не знала, что это значит. У нее никогда не было наставника, который объяснил бы, что такое быть даркином. Никогда не было ответов на вопросы о том, как с этим жить. Она ничего не знала. Не могла знать. Но зато она знала совершенно точно, так же, как свое имя, что с той минуты, как Фуриан погиб от ее руки, в ее жилах течет новая сила.

Каким-то образом она стала… кем-то большим.

Едва Мия натянула плащ из теней, мир расплылся чернотой, а они с братом превратились в акварельные пятна на холсте мира. Йоннен щурился в темноте, подозрительно поглядывая на сестру, но его трепыхания на время прекратились. Мия последовала указаниям Мистера Добряка и Эклипс и, придерживая Йоннена одной рукой, медленно поднялась по облепленной ракушками лестнице. Затем уселась в тени рыболовного судна и стала ждать: ноги скрещены, с одежды капает, руки крепко держат брата.

Мистер Добряк возник у ног Йоннена; он облизывал полупрозрачную лапу. Эклипс отделилась от тени мальчика. Она мелькала черными очертаниями на фоне корпуса судна.

– …Я скоро вернусь… – прорычала не-волчица.

– …Нам будет тебя не хватать… – промурлыкал не-кот.

– …Как тебе языка, когда я вырву его из твоей пасти?..

– Перестаньте, – прошипела Мия. – Поторопись, Эклипс.

– …Как угодно…

Тенистая волчица подернулась рябью и исчезла. Ее легкая тень просочилась сквозь щели между досками набережной и поползла вверх по стене гавани.

– …Ненавижу эту дворняжку… – вздохнул Мистер Добряк.

– Ага, ты уже говорил, – буркнула Мия. – Примерно тысячу раз.

– …Да ну, наверняка больше?..

Хотя она смертельно устала, ее губы невольно расплылись в улыбке.

Мистер Добряк продолжил свое бессмысленное омовение, а Мия в течение долгих минут сидела неподвижно, прижимая к себе брата. Ее мышцы горели, соль, оставшаяся на коже, пощипывала царапины, сверху жарили солнца. Она была измождена, избита; раны, нанесенные ей во время испытаний на арене, кровоточили. Адреналин, игравший в крови от чувства триумфа после победы, постепенно улетучивался, оставляя после себя пронизывающую до костей усталость. Чуть ранее этой переменой Мия сразилась в двух важных битвах, спасла друзей-гладиатов из Коллегии Рема от рабства, зарезала несколько десятков людей, включая Дуомо и Скаеву, победила в величайшем состязании в истории республики и осуществила все свои планы.

Но вместо ликования сердце медленно заполняла пустота. Она чувствовала слабость, от которой дрожали руки. Ей хотелось лечь в мягкую кровать, выкурить сигариллу и слизнуть золотого вина Албари с губ Эшлин. Слиться с ней телами, а потом спать тысячу лет. Но, что важнее, глядя на своего брата, она поняла, что помимо всего этого – помимо тоски, усталости и боли, – она испытывает…

Голод.

Похожий на тот, что она испытывала в присутствии лорда Кассия и Фуриана. Мия ощутила это еще тогда, когда впервые увидела мальчика на плечах отца, стоявшего на постаменте победителя. И ощущала, глядя на него сейчас, – мучительное желание найти последний элемент головоломки.

«Но что это значит? – гадала она. – И чувствует ли это Йоннен?»

– …У меня дурное предчувствие, Мия…

Шепот Мистера Добряка заставил ее оторвать взгляд от затылка брата. Тенистый кот перестал притворяться, что вылизывает лапу, и смотрел на Город мостов и костей из тени Йоннена.

– Чего бояться? – пробормотала она. – Дело сделано. И, если подумать, все прошло удачно. Так что выше сиськи.

– …Какая разница, в каком направлении смотрит твоя грудь?..

– Говорит тот, у кого ее никогда не было.

Мистер Добряк покосился на мальчика, чью тень временно оседлал.

– …Похоже, у тебя непредвиденный багаж…

Йоннен пробубнил что-то неразборчивое под кляпом. Мия нисколько не сомневалась, что его комментарий был отнюдь не лестным, но не отвела взгляда от не-кота.

– Ты слишком беспокоишься.

– …А ты – недостаточно…

– И кто в этом виноват? Это ты поглощаешь мои страхи.

Демон наклонил голову, но ничего не сказал. Мия молча ждала, глядя на город из-под завесы теней. Плащ приглушал шум столицы, все ее краски превратились в грязно-белые и терракотовые пятна. Но девушка по-прежнему слышала звон колоколов, топот ног, испуганные крики вдалеке.

«Консул и кардинал убиты!»

«Ассасин! Ассасин!»

Мия взглянула на Йоннена и, увидев в глазах мальчика неприкрытую злобу, услышала его мысли так же четко, как если бы он произнес их вслух.

«Ты убила моего отца».

– Он отправил нашу мать в тюрьму, Йоннен, – сказала Мия. – Обрек ее на мучительную смерть в Философском Камне. Он убил моего отца и сотню других в придачу. Разве ты не помнишь, как он швырнул тебя, тогда, на постаменте победителя, чтобы спасти собственную жалкую шкуру? – Она покачала головой и вздохнула. – Прости. Знаю, это тяжело понять. Но Юлий Скаева был чудовищем.

Внезапно мальчик неистово задергался и ударил ее лбом в подбородок. Мия прикусила язык, выругалась и крепко схватила брата, взявшегося за старое. Он теребил намокшие ремни, перетянув себе кожу в попытках освободиться. Но при всей своей ярости он был всего лишь девятилетним ребенком. Мия просто держала брата, пока у того не иссякли силы. Его приглушенные крики смолкли, и наконец он обмяк с тихим злобным всхлипом.

Сглотнув кровь, Мия просто обняла брата.

– Однажды ты поймешь, – пробормотала она. – Я люблю тебя, Йоннен.

Он снова взбрыкнул, но потом замер. В наступившей неловкой тишине Мия почувствовала, как по спине побежал холодок. На коже выступили мурашки, ее тень потемнела, а из досок под ногами раздался низкий рык.

– …Их там нет… – объявила Эклипс.

Мия часто заморгала, желудок скрутило. Щурясь от яркого света, она посмотрела на темное пятно «Песни Сирены», легонько покачивающееся в паре причалов от них.

– Ты уверена?

– …Я осмотрела корабль от носа до кормы. Меркурио и Эшлин нет на борту…

Мия с трудом сглотнула вязкую от соли слюну. По плану ее бывший наставник и Эш должны были встретиться в часовне Годсгрейва, собрать вещи и направиться к гавани, чтобы ждать Мию на судне. Учитывая, сколько у нее ушло времени на то, чтобы пересечь вплавь арену, выбраться в море и затем на сушу…

– Они должны быть уже здесь, – прошептала она.

– …Ш-ш-ш-ш… – раздалось у ее ног. – …Слышишь это?..

– Что?

– …Похоже на звук… обвисающих сисек?..

Мия насупилась и откинула влажные волосы на плечо. Ее сердцебиение ускорилось, мысли завертелись. Меркурио и Эш никак не могли опоздать… не когда на кону все их жизни.

– С ними что-то произошло.

– …Я могу обыскать часовню и вернуться с новостями…

– Нет. Если она… Если они… – Мия закусила губу и, несмотря на усталость, поднялась на ноги. – Мы пойдем вместе.

– …Даже наш новый багаж прихватишь?..

– Мы не можем просто бросить его, Мистер Добряк, – огрызнулась Мия. Не-кот вздохнул.

– …А сиськи продолжают стремительно опускаться…

Мия посмотрела на своего брата. Похоже, что угрюмый, дрожащий и притихший мальчик на время смирился с поражением. Он весь промок, в темных глазах все еще сверкала злоба. Но, по крайней мере, с Мистером Добряком в своей тени он не испытывал страха. Поэтому Мия подняла Йоннена и, скривившись, закинула на плечо. Он был тяжелым, как мешок с кирпичами, костлявые локти и коленки упирались ей в самые не подходящие места. Но после месяцев тренировок в Коллегии Рема Мия стала крепкой, как гвозди, и, несмотря на раны, не сомневалась, что сможет нести его какое-то время. Медленно двигаясь под плащом из теней и прислушиваясь к тихому плеску воды под ногами, их сомнительный квартет направился по причалу к людной набережной, Мия, следуя за шепотом своих спутников, крадучись миновала патрули легионеров и люминатов и выскользнула из гавани на улицы города. Мышцы ныли, протестуя против веса брата на плече. Она шла по лабиринту глухих переулков Годсгрейва, пульс стучал в жилах; внутри все похолодело, желудок скрутило. Эклипс шагала впереди. Мистер Добряк по-прежнему не покидал тень Йоннена. Лишившись поддержки спутников, Мия вынуждена была сама бороться с пугающими мыслями о том, что же могло задержать Меркурио с Эш.

«Люминаты? Духовенство?

Что могло пойти не так?

Богиня, если из-за меня с ними что-то случилось…»

Осторожно продвигаясь по узким улочкам и маленьким мостикам через каналы, группа наконец добралась до ограды из кованого железа, опоясывавшей городской некрополь. Мия почти бесшумно ступила на гравий и вытянула перед собой руку, двигаясь наощупь. Шепот Эклипс, едва различимый из-за звона соборных колоколов, повел ее через витые ворота в дом мертвых, вдоль рядов величественных мавзолеев и замшелых могил. В заросшем сорняками углу старой части некрополя находилась дверь с рельефно вырезанными человеческими черепами. За ней открывался выход к кладбищу.

Наконец можно было укрыться от лучей нещадных солнц – как манны небесной ждала она этой минуты. Пот пощипывал раны. Откинув плащ из теней, Мия спустила Йоннена с плеча. Может, он и маленький, но, Богиня тому свидетель, легким его не назовешь. Ноги и спина Мии чуть не расплакались от облегчения, когда она поставила мальчика на пол часовни.

– Я развяжу тебе ноги, – сказала Мия. – Но если попытаешься сбежать – свяжу их еще крепче.

Мальчик не издал ни звука, просто наблюдал, как она присаживается и расстегивает ремешок на его щиколотках. Мия видела недоверие в его черных глазах, неослабевающий гнев, но он не пытался удрать. Продев ремень через путы на его запястьях, Мия встала и потянула брата за собой, как вредного пса на мокром поводке.

Она тихо шла по извилистым туннелям, составленным из бедренных костей и ребер – останков обездоленных и безымянных, слишком бедных, чтобы позволить себе собственные могилы. Нажав на скрытый в стене рычаг, Мия отворила потайную дверь за горсткой пыльных костей и наконец скользнула в часовню Красной Церкви.

Теперь Мия кралась по лабиринту коридоров из скелетов давно усопших людей. Йоннен, плетущийся сзади, смотрел на кости круглыми глазами. Оказавшись в окружении мертвых, мальчик мог бы впасть в панику, но в его тени прятался Мистер Добряк, ослабляя страхи, пока они забирались все дальше в часовню.

В коридорах было темно.

Тихо.

Пусто.

Неправильно.

Мия почти сразу это почувствовала. Учуяла в воздухе. Слабый запах крови был привычен в часовне Леди Священного Убийства, но не следы вони от бомбы и паленого пергамента.

В часовне было слишком тихо, воздух казался слишком неподвижным.

Подозрительность всегда была ее жизненным кредо, так что Мия притянула Йоннена ближе к себе и накинула им на плечи плащ из теней, пробираясь дальше почти вслепую. Дыхание мальчика казалось слишком громким в этой гробовой тишине, руки Мии, державшие поводок, стали влажными от пота. Она прислушивалась к малейшему звуку, но часовня казалась заброшенной.

Мия остановилась в устланном костями коридоре, и волоски на ее шее встали дыбом. Она поняла все даже до того, как услышала предупреждение Эклипс:

– …Сзади…

Из тьмы, сверкая серебром, со скоростью молнии вылетел потемневший от яда клинок. Мия успела уклониться, ее влажные черные волосы взметнулись, спина выгнулась идеальной дугой. Клинок пролетел в миллиметре от ее подбородка. Свободной рукой девушка уперлась в пол и, оттолкнувшись, выпрямилась с колотящимся сердцем.

Все мысли сбились в кучку. Мия в недоумении нахмурила лоб. Да, под плащом из теней она была почти слепа, но весь мир должен быть так же слеп к ней.

Слеп.

«О Богиня».

Из мрака бесшумно выступил коренастый силуэт. Кожаное серое облачение натянулось на широких плечах. На поясе висели вечно пустые ножны с тиснением в форме концентрических колец, напоминавших глаза. На предплечье виднелись тридцать шесть шрамов – по одному за каждую жизнь, которую он забрал во имя Красной Церкви. Его глаза были, как прежде, молочно-белыми, но Мия заметила, что у него напрочь отсутствуют еще и брови. Некогда светлый пушок на голове стал черным, словно его опалили, а четыре острые иглы, в которые была заплетена борода, превратились в обугленные обрубки.

– Солис.

Его лицо было окутано тенями, слепые глаза смотрели в потолок. Он вытащил из-за спины два коротких обоюдоострых меча, окрашенных ядом. И, хотя Мия была не видна под плащом, он произнес, повернувшись к ней:

– Лживая ебаная сучка.

Мия потянулась к клинку из могильной кости. С бьющимся сердцем осознала, что оставила его в груди Скаевы. И прошептала:

– Вот дерьмо.

Глава 2. Кладбище

Подняв мечи, Достопочтенный Отец Красной Церкви перешел в наступление.

– Я все гадал, хватит ли тебе глупости вернуться сюда, – процедил он.

Мия крепче ухватила потными ладонями поводок брата. Почувствовав какое-то движение, оглянулась и увидела стройного юношу с пронзительно голубыми глазами, выходящего из теней некрополя. Мертвенно-бледного, в обугленном черном камзоле. В его руках сверкнули два острых клинка с почерневшими от яда лезвиями.

Тишь.

– Ну? – протянул Солис. – Тебе нечего сказать, шавка?

Мия хранила молчание, гадая, как Солис определил ее местонахождение, если она была укрыта плащом из теней. Может быть, по звуку? По запаху пота и крови? Так или иначе, она была измождена, безоружна и ранена – в общем, не в том состоянии, чтобы драться. Почувствовав ее страх, растекавшийся холодом в животе, Мистер Добряк скользнул из тени мальчика в ее собственную, чтобы подавить его. Но как только демон сбежал из тьмы у ног мальчика, малыш Йоннен со всей силы пнул Мию по голени и выдернул поводок из ее потных ладоней.

– Йоннен! – вскрикнула она.

Мальчишка развернулся и побежал. Мия потянулась за ним, чтобы поймать. А Солис просто замахнулся мечами, опустил голову и кинулся в атаку.

Мия качнулась в сторону, и клинки шахида со свистом пролетели совсем рядом с ее щекой. Сзади подбирался Тишь. Быстро повернувшись, она откинула плащ и опутала ноги юноши его собственной тенью. Он споткнулся и упал, а Мия нырнула под очередной решительный удар Солиса. Глянув в сторону сырого темного коридор позади шахида, Мия увидела, как Йоннен бежит туда, откуда они пришли. И, крепко сжав челюсти,

шагнула

во мрак

за спиной Солиса

и кинулась в погоню за братом.

– Йоннен, стой!

Эклипс рыкнула в знак предостережения, и, повернувшись, Мия увидела, как из черноты вылетает один из коротких мечей Солиса. Он вонзился в череп какого-то давно скончавшегося человека как раз в тот момент, когда она добежала до крутого поворота. Мия вытащила левой рукой меч и помчалась дальше.

Йоннена, улепетывающего на своих пока еще коротких ножках, было легко догнать. Оглянувшись на бегущую за ним Мию, он прибавил скорость. Его руки были по-прежнему связаны, но мальчишке удалось вытащить кляп изо рта, поэтому, когда Мия подхватила его под мышку, он истошно завопил, яростно извиваясь:

– Отпусти меня, девка!

– Йоннен, не дергайся! – прошипела она.

– Отпусти!

– …Он по-прежнему тебе нравится?.. – прошептал Мистер Добряк из тени Мии.

– …С каждой секундой все меньше и меньше… – ответила Эклипс, выбегая вперед.

– …Ну, теперь ты понимаешь, что я чувствую по отношению к тебе…

– Заткнитесь оба! – пропыхтела Мия.

Она оттолкнулась от костяной стены и завернула за очередной угол. Солис и Тишь следовали за ней по пятам. Распахнув дверь гробницы, Мия взлетела по крошащимся ступенькам и вновь оказалась под нестерпимым светом трех палящих солнц. Хотя Мистер Добряк пожирал ее страх, сердце Мии билось так сильно, что грозило выскочить из груди.

Мия, всю перемену боровшаяся за жизнь, сейчас была не готова вступить в бой с хорошо вооруженным Клинком Красной Церкви, не говоря уже о бывшем шахиде песен. Несмотря на опаленные брови, Солис с мечом был одним из самых опасных мужчин на свете. Когда они сцепились в схватке в прошлый раз, он отрубил ей руку до локтя. Тишь тоже был не промах, и, какая бы между ними ни возникла связь в перемены обучения, похоже, она испарилась без следа. В его глазах Мия была предательницей Красной Церкви, достойной лишь медленной и очень болезненной смерти.

Она оказалась в меньшинстве. А в ее нынешнем состоянии – еще и крайне уязвимой.

«Как, ради бездны, Солис меня видит?»

Мия перешагнула через тени и начала двигаться, чтобы выиграть себе хоть немного времени, но под тремя солнцами, горевшими в небе, изможденная после грандиозных игр девушка смогла преодолеть всего пару метров. Зацепившись ногой за надгробие, она едва не упала. Можно было бы снова надеть плащ из теней, но Солис, похоже, был способен найти ее и под плащом. И, по правде говоря, она слишком устала, чтобы суметь справиться со всем этим – с брыкающимся мальчишкой в руках, с отчаянной погоней, со следовавшими за ней по пятам убийцами. Мия обезумевшими глазами искала путь к отступлению.

Девушка запрыгнула на низкую мраморную гробницу и перелезла через кованую ограду некрополя. Неудачно приземлившись, ахнула, вновь чуть не растянувшись на земле. Теперь Мия находилась на территории часовни Аа, построенной прямо посреди дома мертвых. За церковным двором виднелась широкая мощеная дорога, по которой разгуливали местные жители. Улицу обрамляли высокие дома с цветами на подоконниках. Сама часовня была сделана из известняка и стекла, три солнца на колокольне отражали три солнца в небе.

Черная Мать, они были такими яркими, такими жгучими, такими…

– …Мия, берегись!..

Из руки Тиши вылетел кинжал и со свистом помчался к ней. Мия вскрикнула и отпрыгнула, клинок перерезал прядь ее длинных темных волос, пролетев так близко к щеке со шрамом, что она учуяла запах яда на лезвии. Это «перекос» – быстро действующее парализующее средство. Одна царапинка – и Мия будет беспомощна, как младенец.

«Я нужна им живой», – осознала она.

– Освободи меня, негодяйка! – крикнул ее брат, вновь забрыкавшись.

– Йоннен, пожалуйста…

– Меня зовут Люций!

Мальчишка извивался и бился локтями, по-прежнему пытаясь вырваться из ее хватки. Ему удалось выпростать руку из мокрого кожаного ремня, и он бросил ремешок прямо в лицо Мие. И тогда, словно в небе внезапно погасли солнца, весь мир почернел.

Мия оступилась в мгновенно окутавшей ее темноте. Она зацепилась сандалией за обломок разрушенной каменной плиты, и ноги девушки подкосились. Падая на землю, она расцарапала до крови ладони и колени. Зашипев от боли, Мия стиснула зубы. Йоннен со вскриком покатился по гравию и отнюдь не грациозно распластался на траве.

Секундой позже мальчишка поднялся с земли. Мальчишка, которого она считала давно погибшим. Мальчишка, который должен был ненавидеть мужчину, из чьих цепких рук его выхватили.

– Убийца! – завопил он. – Убийца здесь!

А затем со всех ног ринулся на улицу.

Мия часто заморгала и помотала головой. Она слышала удаляющиеся крики Йоннена, но ничего не видела. И тут она внезапно осознала – каким-то образом брат закрыл ей глаза тенями и тем самым полностью ослепил. Такому фокусу она никогда не училась, даже не пыталась, и Мия непременно бы оценила по достоинству изобретательность мальчика, если бы он не оказался таким проблемным маленьким засранцем.

Но она могла управлять тенями не хуже Йоннена, а смерть уже наступала ей на пятки. Мия согнула пальцы и сорвала тьму с глаз как раз в ту секунду, когда Достопочтенный Отец и его молчаливый приспешник перепрыгнули через железную ограду и приземлились в церковном дворе прямо позади нее.

Мия рывком поднялась и часто заморгала от яркого света. Руки будто налились свинцом. Ноги дрожали. Повернувшись к Солису с Тишью, она едва смогла поднять украденный меч. Ее тень извивалась вокруг высоких кожаных сандалий, пока два ассасина подступались к ней с разных сторон.

– Позовите стражу! – кричал Йоннен с улицы. – Убийца!

Горожане удивленно пялились на него, не понимая, из-за чего переполох. Из дверей часовни вышел священник Аа в торжественном облачении. Группа итрейских легионеров, стоявших в конце квартала, обернулась на крики мальчика. Но Мие все это было не важно.

Солис замахнулся, целясь ей в шею. Его меч превратился в расплывчатое пятно. Подпитываясь новообретенной темной силой, Мия в отчаянии вытянула руку и, прежде чем шахид успел до нее добраться, запутала ему ноги шахида в его собственной тени. Солис раздраженно зарычал, его удар так и не попал в цель. Тишь метнул еще один нож, и Мия со вскриком отбила его на лету украденным мечом, вызвав бурю искр. Затем набросилась на молчаливого юношу, намереваясь уравновесить чаши весов, пока Солис не вырвался из хватки теней.

Тишь достал рапиру из-за пояса и скрестил с Мией сталь. За время обучения в залах Тихой горы Мие удалось немного разговорить собрата-аколита. Она узнала, откуда он, кем был до того, как присоединился к Церкви, почему всегда молчит. Нет, молчит он совсем не потому, что ему не хватает знания языка, – просто в детстве владельцы дома удовольствий, взявшие Тишь в рабство, выбили ему все зубы, чтобы он мог лучше обслуживать клиентов.

Мия училась владению мечом с десяти лет. В то время Тишь еще ползал на четвереньках по шелковым простыням. Правда, оба тренировались у Солиса, и юноша в период обучения показал себя отнюдь не новичком с мечом в руках. Но последние девять месяцев Мия изучала искусство гладиатских боев под кнутом Аркада, Алого Льва Итреи, – одного из величайших воинов среди ныне живущих. И хоть она устала, истекала кровью, и все ее тело ныло от побоев, мышцы Мии были крепкими, руки – огрубевшими от мозолей, движения – отточенными бесконечными часами тренировок под жаркими солнцами.

– Стража! – не прекращал кричать Йоннен. – Она тут!

Мия сделала низкий выпад, ее меч со свистом рассек воздух, и Тишь отступил, двигаясь с грацией танцора и сверкая голубыми глазами. Мия подняла клинок, делая вид, что собирается нанести новый удар, но затем ловко поддела сандалией грязь – старый гладиатский трюк – и пнула горсть прямо в лицо противнику.

Тишь попятился, а меч Мии прочертил линию на его груди, остановившись всего в паре сантиметров от ребер. Края рассеченного камзола юноши и плоть под одеянием разошлись в разные стороны, словно разделенные струей воды, но Тишь все равно не издал ни звука. Покачнувшись, он прижал руку к ране, и Мия замахнулась для смертельного удара.

– …Мия!..

Она обернулась и, ахнув, едва успела парировать удар, который мог бы разрубить ей череп пополам. Солис разулся, оставив ботинки в щупальцах собственной тени, и бросился в атаку босиком. От столкновения с дородным мужчиной Мия отлетела в сторону и разодрала о камни бедра и зад при приземлении. Перекатившись и грязно выругавшись, она вскочила, чтобы отбить град ударов в голову, шею, грудь, в отчаянии пытаясь сделать ответный выпад. Ее одежда пропиталась потом, длинные черные волосы липли к коже. Мистер Добряк и Эклипс работали изо всех сил, поглощая ее страх.

– Стража!

На сей раз Мия боролась не с новобранцем Церкви, вот уж нет. Ее противником был самый опасный мечник во всей конгрегации. Тут не помогут дешевые трюки, выученные на арене. Только навыки. И сталь. И непреклонная, кровавая воля.

Мия сделала выпад, их мечи со звоном скрестились, сверкая под яркими солнцами. Незрячие глаза Солиса прищуренно смотрели в пустоту над ее левым плечом. Но мужчина двигался так, будто видел каждое ее движение за версту. Заставлял ее отступать. Осыпал ударами. Выматывал.

У ворот часовни уже собралась толпа зевак, слетевшихся на крики Йоннена, как мухи. Мальчишка стоял посреди дороги и махал группе легионеров, которые даже в такой момент не бежали, а шли строгим маршем. Мия устала, ослабла и все еще сражалась в одиночку – она сможет продержаться лишь несколько мгновений, прежде чем ее положение станет окончательно дерьмовым.

– Где Эшлин и Меркурио? – резко спросила она.

Клинок Солиса едва не задел ее подбородок, и мужчина улыбнулся.

– Если хочешь увидеть своего бывшего наставника живым, девочка, то лучше тебе бросить меч и пойти со мной.

Мия прищурилась и резанула его по коленям.

– Не смей называть меня «девочкой», ублюдок, оно звучит так, словно это синоним слова «дерьмо»!

Солис рассмеялся и нанес еще один удар, чуть не отрубив Мие голову. Она увернулась, на глаза упала мокрая от пота челка.

– Может, ты слышишь только то, что хочешь услышать, девочка?

– Ага, смейся-смейся, – пропыхтела Мия. – Но что ты будешь делать без своего любимого Скаевы? И когда другие покровители Церкви узнают, что спаситель гребаной республики пал от руки одного из ваших Клинков?

Шахид наклонил голову вбок, и от его широкой улыбки сердце Мии замерло в груди.

– Разве?

– Стоять! Именем Света!

Легионеры ворвались в ворота часовни – в блестящей броне и с кроваво-алым плюмажем на шлемах. Тишь стоял на коленях, яд с украденного меча Мии почти полностью его обездвижил. Мия и Солис замерли с поднятыми клинками, а легионеры быстро рассредоточились по дворику. Главный центурион был плотно сбитым крепышом, напоминавшим мешок кирпичей; под сверкающим шлемом щетинились его густые брови и борода.

– Граждане, опустите оружие! – рявкнул он.

Мия глянула на центуриона, на его отряд, арбалеты, нацеленные ей прямо в грудь. Йоннен протолкнулся сквозь строй солдат, указал на нее пальцем и заорал что есть мочи:

– Это она! Убейте ее, сейчас же!

– Отойди, мальчик! – цыкнул главный.

Йоннен окинул его хмурым взглядом и выпятил грудь, выпрямившись во весь рост.[3]

– Я – Люций Аттикус Скаева, – сплюнул он. – Первенец консула Юлия Максимилиана Скаевы. Эта рабыня убила моего отца, и я приказываю вам убить ее!

Солис слегка наклонил голову, словно впервые обратил внимание на мальчишку. Центурион вскинул бровь, разглядывая маленького выскочку с головы до пят. Несмотря на потрепанный вид мальчишки, грязь на его лице и мокрую мантию, невозможно было не заметить, что одежда ребенка ярко-фиолетового цвета – цвета итрейской знати. А нашивка на груди – герб люминатов с тремя солнцами.

– Убейте ее! – взревел мальчик, топая ногой.

Арбалетчики крепче схватились за спусковой механизм. Центурион перевел взгляд на Мию и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы отдать приказ.

– Оп…

Внезапно всех обдало холодом – легионеров, ассасинов, толпу, собравшуюся на улице. Несмотря на удушающую жару, на голой коже Мии выступили мурашки. Позади солдат выросла знакомая фигура в мантии с капюшоном и мечами из могильной кости, зажатыми в чернильно-черных руках. Мия мгновенно его узнала: существо, спасшее ей жизнь в некрополе Галанте. Существо, которое передало ей загадочное послание.

«НАЙДИ КОРОНУ ЛУНЫ».

Его лицо было скрыто капюшоном. Дыхание Мии срывалось с губ белыми облачками, и, несмотря на зной, девушку била дрожь.

Не произнеся ни слова, существо ударило ближайшего солдата мечом из могильной кости, с легкостью пронзив нагрудник. Другие легионеры закричали в знак предупреждения об опасности и нацелили арбалеты на противника. Когда тот замахнулся сверкающими клинками, они выстрелили. Арбалетные болты попали в цель, вонзившись в грудь и живот существа. Но это его не остановило. Толпу на улице охватила паника, а существо продолжало кружить среди солдат, разрезая их на кровавые куски, заливая все вокруг алым.

Невзирая на усталость, Мия проворно схватила отбивающегося брата за шкирку. Солис бежал к ней по сломанным плитам, и она выставила меч, чтобы блокировать удар. Выпады шахида были смертельно быстрыми и безупречными. Как Мия ни старалась, какой ловкой ни была, один удар прорвал ее оборону и пришелся по плечу.

Ассасин отшатнулась и с криком выронила украденный клинок. Уже через пару секунд почувствовала яд в своих жилах и обездвиживающий холод, который распространялся от раны по всей руке. Закряхтев от усердия, Мия вскинула другую руку и снова запутала ноги Солиса в его тени, прежде чем рухнуть на спину. Она по-прежнему крепко прижимала к груди брата. Шахид покачнулся и выругался, силясь освободить босые ноги из ее хватки. На камнях между ними возникли Мистер Добряк и Эклипс, теневой кот шипел и выгибался, от рыка теневой волчицы завибрировала земля.

– …Назад, ублюдок…

– …Не смей прикасаться к ней…

Загадочное существо завершило свою мрачную работу. Теперь церковный дворик напоминал пол скотобойни, усеянный ошметками легионеров. Все зеваки испуганно разбежались. Капая кровью с могильных костей, незнакомец прошел по плитам и встал над лежавшей девушкой, наставив меч на горло Солиса. Несмотря на трех созданий из тени, выстроившихся перед ним, Достопочтенный Отец Красной Церкви оставался невозмутимым. Его губы изогнулись, обнажая два ряда зубов, в воздухе повисло белое облачко его дыхания.

Первым заговорило загадочное существо, в его голосе слышался странный отзвук.

– МАТЬ РАЗОЧАРОВАНА В ТЕБЕ, СОЛИС.

– Кто ты, демон? – потребовал ответа тот.

– ТЫ И ВПРАВДУ СЛЕП. НО КОГДА ТЬМА ВЗОЙДЕТ, ТЫ УВИДИШЬ.

Существо присело рядом с Мией. Ее правая рука немела, голова опускалась все ниже и ниже, но она все равно мертвой хваткой цеплялась за брата. После стольких лет, крови и миль… да будь она проклята, если пройдя этот путь и узнав, что он жив, она потеряет его вновь. Йоннен же будто оцепенел от страха, замерев с той минуты, когда этот странный призрак развязал свою кровавую бойню.

Существо протянуло руку – черную и блестящую, словно ее только что окунули в свежую краску. Когда оно коснулось раненого плеча, Мия испытала укол боли, ледяной и черной, достигшей самого сердца. Она зашипела, а земля под ней будто разверзлась, и весь мир закружился в морозном вихре.

Она чувствовала печаль. Боль. Бесконечный холод одиночества.

Чувствовала, что падает.

А затем больше ничего не чувствовала.

Глава 3. Уголек

Меркурио очнулся во тьме.

Голова трещала, как после трехдневного запоя, но недавних дебошей он не припоминал. Челюсти ныли, на языке ощущался привкус крови. Постанывая и прижимая руку ко лбу, он медленно сел в кровати, застеленной мягким серым меховым одеялом. Он понятия не имел, где находится, но что-то… возможно, аромат в воздухе… напомнило ему о молодости.

– Здравствуй, Меркурио.

Повернувшись влево, он увидел пожилую женщину у своей кровати. Она выглядела его ровесницей, длинные седые волосы были заплетены в аккуратные косы. На ней была темно-серая мантия, вокруг холодных голубых глаз ветвились глубокие морщины. На первый взгляд могло показаться, что такой женщине место в кресле-качалке у теплого очага, со старым котом на коленях и толпой внуков вокруг. Но Меркурио-то знал.

– И тебе здравствуй, кровожадная старая манда.

Друзилла, Леди Клинков, улыбнулась в ответ.

– Ты всегда был острым на язык, мой друг.

Женщина подняла горячую чашку чая с блюдца, стоявшего у нее на коленях, и медленно отпила. Ее взгляд не отрывался от Меркурио, пока он осматривал спальню и, вдохнув поглубже, наконец понял, где находится. В темном и прохладном воздухе звучало эхо невидимого хора. Меркурио чувствовал запах свечей и благовоний, стали и дыма. Вспомнил, как его схватило Духовенство в часовне Годсгрейва. Царапину от отравленного клинка в руке Паукогубицы. И догадался, что привкус на его языке – это свиная кровь.

«Они забрали меня в гору».

– Вижу, ты почти не поменяла интерьеры, – вздохнул он.

– Ты же знаешь, расточительность – это не про меня.

– Когда я лежал в этой кровати последний раз, то сказал, что это точно больше не повторится. Но если бы я знал, что ты так жаждешь повторного представления…

– О, умоляю, – фыркнула Друзилла. – В твоем возрасте потребуется полиспаст, чтобы поднять его. А твое сердце едва выдерживало, даже когда нам было по двадцать.

Меркурио невольно улыбнулся.

– Рад видеть тебя, Зилла.

– Хотела бы я сказать то же самое, – Леди Клинков покачала головой и вздохнула. – Безмозглый старый дурак.

– Ты правда притащила меня в Тихую гору, чтобы почитать нотации? – Меркурио потянулся к плащу за сигариллами и не обнаружил ни того, ни другого. – Могла бы просто отгрызть мне яйца в Годсгрейве.

– О чем ты только думал? – требовательно спросила Друзилла, отставляя чашку с чаем. – Помогая этой идиотке с ее идиотскими затеями? Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Я тебе не салага, Зилла.

– Нет, ты епископ Годсгрейва! – Женщина встала и принялась расхаживать вдоль кровати, сверкая глазами. – Годы верного служения. Присяга Темной Матери. Но ты все равно помог Клинку Церкви нарушить Красную клятву и убить одного из наших покровителей![4]

– Богиня, только не надо строить из себя несчастную последовательницу, – прорычал Меркурио. – Ваш гадюшник желал смерти Дуомо – это и дураку ясно. Все вы годами лезли в постель к Скаеве. Лорд Кассий знал? Или вы сговорились за его спиной?

– Тебе ли причитать о сговорах, милый.

– Зилла, как, по-твоему, отреагирует вся конгрегация? Если узнает, что Духовенство добровольно прогнулось и раздвинуло булки перед нашим любимым народным сенатором? Что десницы Наи на этой земле стали ручными песиками гребаного тирана?

– Мне стоило бы убить тебя за это предательство, – процедила Друзилла.

– Однако не могу не заметить, что я до сих пор жив. – Старик заглянул под одеяло. – И без трусов. Уверена, что я здесь не для повтора на бис? За это время я научился паре новых трюков…

Леди Клинков швырнула в голову Меркурио серую робу.

– Ты здесь, чтобы служить червяком, коим и являешься.

– …Наживкой? – он покачал головой. – Ты действительно считаешь ее настолько глупой, чтобы прийти за мной? После всего, через что она прошла, после всего, что она…

– Я знаю Мию Корвере, – рявкнула Друзилла. – Эта девушка пожертвовала последним шансом на нормальную жизнь и личное счастье, чтобы отомстить за родителей. Продала себя в рабство, чтобы осуществить план, который даже чокнутый посчитал бы безумным, ради единственной возможности убить тех, кто уничтожил ее семью. Она бесстрашна. Безрассудна до невозможного. Если я что и узнала о твоем вороненке, так это вот что: эта девушка ради семьи пойдет на всё. На всё.

Леди Клинков склонилась над кроватью и посмотрела в глаза старика.

– А ты, дорогой Меркурио, для нее больше отец, чем ее настоящий отец когда-либо им был.

Он посмотрел на нее в ответ и ничего не сказал. Сглотнул желчь, наполнившую рот. Друзилла просто улыбнулась и подалась немного ближе. Меркурио по-прежнему видел красоту под шрамами времени. Помнил их последнюю неночь, проведенную в этой спальне много-много лет назад. Пот, кровь и сладкий, сладкий яд.

– Можешь гулять по горе сколько угодно. Уверена, ты помнишь, где что находится. Конгрегацию оповестили о твоем предательстве, но тебе гарантирована неприкосновенность. Пока ты нам нужен живым. Но, пожалуйста, не испытывай наше дружелюбие новыми глупостями.

Друзилла запустила руку под одеяло и крепко сжала его между ног. Меркурио ахнул.

– В конце концов, без этого мужчина тоже может жить.

Женщина подержала его еще с секунду, а затем выпустила из своей ледяной хватки. Продолжая улыбаться, как матрона, Леди Клинков взяла блюдце с чашкой, развернулась и направилась к выходу из спальни.

– Друзилла.

Она оглянулась.

– Да?

– Ты действительно та еще манда. Знаешь это?

– Льстишь, как всегда. – Пожилая женщина вновь повернулась к нему, и ее улыбка испарилась. – Но такой мужчина, как ты, должен знать, куда приведет лесть с такой женщиной, как я.

Меркурио сидел во мраке после ее ухода, в беспокойстве нахмурив морщинистый лоб.

– Ага, – пробормотал он. – В глубокое дерьмо.

Меркурио еще пару часов сновал по комнате, лелея раскалывающуюся голову и утешая оскорбленное эго. Но в конце концов скука взяла верх, заставив его надеть серую робу, выданную Друзиллой, и перевязать талию кожаным поясом. Вооружиться он даже не пытался – знал, что выбраться из Тихой горы можно только двухнедельным путешествием через ашкахскую Пустыню Шепота, кровавым бассейном вещателя Адоная или прыжком через перила Небесного алтаря в бесформенную ночь за ними.

Сбежать оттуда без помощи или без крыльев было попросту невозможно.

Он вышел из спальни в сумрак Тихой горы, опираясь на (очень любезно) оставленную ему трость. Окинул угрюмым от рождения взглядом тьму вокруг. Тихая песня бестелесного хора доносилась одновременно отовсюду и ниоткуда. Коридоры из черного камня освещались обманчивым солнечным светом, льющимся через витражные окна, и были украшены гротескными статуями из кости и плоти. Каждый сантиметр стен покрывали спиралевидные узоры, замысловатые и сводящие с ума.

Как только ноги Меркурио ступили на плитку за спальней Друзиллы, он ощутил присутствие человека в мантии, наблюдающего за ним из темноты. Несомненно, один из Десниц Друзиллы, приставленный к нему тенью на все время пребывания в горе.[5] Меркурио проигнорировал его и пошел своей дорогой, прислушиваясь к шагам сзади. Хрустя старыми суставами, он спускался по винтовой лестнице в лабиринт тьмы, пока наконец не дошел до Зала Надгробных Речей.

Старик окинул взглядом просторное помещение, после стольких лет все еще невольно восхищаясь его великолепием. По кругу зал обрамляли гигантские каменные колонны, наверху виднелись фронтоны, вырезанные в самой горе. На гранитном полу значились имена бесчисленных жертв Церкви. Вдоль стен тянулись безымянные склепы последователей.

Большую часть зала занимала огромная статуя самой Наи. Ее черные глаза будто следили за Меркурио, пока он подходил ближе, щурясь в искусственном свете. В ее руках были весы и острый меч; лицо прекрасное, холодное и безмятежное. На эбонитовой мантии, как звезды в истинотемном небе, мерцали драгоценные камни.

Та, кто все и ничего.

Дева, Мать и Матриарх.

Меркурио коснулся глаз, губ и сердца, глядя на свою Богиню затуманенным взором. Пока он стоял в зале, по ступенькам снизу поднялась группа молодежи. Проходя мимо, они настороженно косились на старого епископа, лишь изредка встречаясь с ним взглядом. Гладкая кожа, ясные глаза и чистые руки – все подростки. Новые аколиты, судя по виду, только приступившие к тренировкам.

Меркурио мечтательно смотрел им вслед, вспоминая собственное обучение в этих стенах, свою преданность Матери Ночи. Как давно это было, как сильно он заледенел внутри с тех пор. Когда-то он был пламенем. Дышал им. Истекал им. Плевал им. Но теперь от него остался лишь уголек, и горел он только ради нее – этой сопливой, заносчивой, капризной мелкой сучки, которая ворвалась в его лавочку много лет назад, держа в руке серебряную брошь в форме вороны.

У него никогда не было времени на семью. Быть Клинком Матери значило жить со смертью – с пониманием, что каждая перемена может быть последней. Казалось несправедливым искать себе жену, чтобы, вероятно, оставить ее вдовой, или заводить ребенка, который вырастет сиротой. Меркурио не испытывал желания стать отцом. Если бы вы спросили у него, почему он приютил ту черноволосую беспризорницу, скорее всего, он бы пробубнил что-то о ее даре, ее выдержке, ее хитрости. И уж точно рассмеялся бы, скажи вы, что он нуждался в ней не меньше, чем она в нем. Перерезал бы вам глотку и закопал глубоко в земле, если бы вы сказали, что однажды он полюбит ее, как родную дочь, которой у него никогда не было.

Но в глубине души, даже приканчивая вас, он бы знал, что это правда.

И вот к чему это привело. Теперь он червяк на крючке Друзиллы. Несмотря на свой блеф, Меркурио понимал, что Леди Клинков не ошиблась, – Мия любила его, как родного. Она ни за что не позволит ему умереть, если посчитает, что у нее есть шанс его спасти. А с этими проклятыми демонами, живущими в ее тени и пожирающими страхи, по мнению Мии, шанс был всегда.

Старик взглянул на гранитного колосса над собой. На меч и весы в ее руках. На эти безжалостные глаза, буравящие в ответ.

– Ну и где ты, бездна тебя побери? – прошептал он.

Старый епископ покинул зал и поковылял по горному лабиринту, громко стуча тростью по черному камню. Десница Друзиллы крался в тени и держался на почтительном расстоянии. Когда Меркурио добрался до цели, его колени ныли – он не помнил, чтобы в этом месте было столько ступенек. Перед ним выросли две темные деревянные двери, украшенные тем же узорчатым мотивом, что и стены. Каждая из них весила под тонну, но, протянув крючковатую руку, старик с легкостью распахнул створки.

За ними обнаружился бельэтаж с видом на лес резных полок, выстроенных как садовый лабиринт и тянувшихся так далеко во тьму, что им не виделось края. На каждой полке стояли ряды книг всех форм, размеров и описаний. Пыльные тома, пергаментные свитки, тонкие дневники и тому подобное. Великая читальня Богини Смерти, населенная мемуарами королей и завоевателей, теоремами еретиков и шедеврами безумцев. Мертвые книги, утерянные книги и книги, которых никогда даже не существовало, – их сожгли на кострищах верующие, их поглотило время, или они попросту были слишком опасными, чтобы их писать.

Бесконечный рай для любого читателя и сущий ад для любого библиотекаря.

– Так-так-так, – раздался сиплый голос. – Взгляните-ка, кого нелегкая принесла.

Повернувшись, Меркурио увидел старого лиизианца в потрепанном жилете, облокотившегося на тележку с книгами. По бокам лысеющей головы топорщились два пучка белых волос, крючковатый нос венчали очки с невероятно толстыми стеклами. Он так горбил спину, что напоминал ходячий вопросительный знак. В его бескровных губах тлела дорогая сигарилла.

– Здравствуй, летописец, – поздоровался Меркурио.

– Далековато ты забрел от Годсгрейва, епископ, – прорычал Элиус.

Он подошел к Меркурио вплотную, испепеляя его взглядом, и вытянулся во весь рост. Пока они стояли нос к носу, Элиус будто увеличивался в размерах, его тень становилась длиннее. Воздух потрескивал от темных разрядов, вдали между полок послышался шорох колоссальных существ. Подползающих ближе.

Черные глаза Элиуса вспыхнули, голос с каждым словом звучал тверже и холоднее:

– Если тебя вообще можно еще называть епископом, – сплюнул он. – Я думал, что после твоей выходки тебе будет стыдно показываться из-за двери спальни! Не говоря уж о том, чтобы притащиться сюда! Что привело твой предательский зад в библиотеку Черной Матери?

Меркурио показал на запасную сигариллу, вечно торчавшую за ухом летописца.

– Покурим?

Элиус застыл на секунду, сверкая молниями в черных глазах. А затем, тихо рассмеявшись, распростер руки и похлопал Меркурио по худому плечу. Прикурив сигариллу, вручил ее старику.

– Ну что, у тебя все хорошо, мелюзга?

– Разве похоже, что у меня все хорошо, старый хрыч? – парировал Меркурио.

– Выглядишь дерьмово. Но не спросить было бы невежливо.

Меркурио прислонился к стене и посмотрел на библиотеку, вдыхая сладкий серый дым. На вкус он был клубничным, от сладости бумаги пощипывало язык.

– Таких больше не выпускают, – вздохнул он.

– Так можно сказать обо всем в этой библиотеке, – ответил Элиус.

– Как ты вообще, старый ублюдок?

– Как мертвец.[6] – Летописец прислонился к стене рядом с ним. – А ты?

– Примерно так же.

Элиус фыркнул, выдыхая серое облачко.

– Насколько я вижу, в твоих жилах до сих пор бьется пульс. Зачем, ради бездны, ты притащил сюда свой хандрящий зад, сынок?

Меркурио затянулся сигариллой.

– Это долгая история, дедуля.

– История о твоей Мие, как я полагаю?

– …Как ты догадался?

Элиус пожал костлявыми плечами, в его глазах за невероятно толстыми очками выплясывала смешинка.

– Она всегда казалась мне девушкой с историей.

– Боюсь, мы приближаемся к финалу.

– Ты слишком юн, чтобы быть таким пессимистом.

– Мне шестьдесят два гребаных года! – рыкнул Меркурио.

– Как я и сказал, слишком юн.

Меркурио невольно рассмеялся, и с его губ сорвался теплый дым. Почувствовав покалывание никотина в крови, он вновь прислонился к стене.

– Как давно ты здесь, Элиус?

– О-о-о, давно, – протянул летописец. – Но я никогда не считал года – нет смысла. Можно подумать, я могу уйти в любой момент.

– Мать оставляет только то, что ей нужно, – пробормотал Меркурио.

– Это так.

Старик откинул голову и прищуренно посмотрел на мертвые книги.

– Ты ненавидишь ее за это?

– Богохульство! – упрекнул его летописец.

– Разве? Ей не плевать, что мы говорим или делаем?

– И что натолкнуло тебя на эту мысль?

– Ну, сам посмотри, во что превратилось это место, – прорычал Меркурио, обводя тростью тьму. – Когда-то оно было логовом волков. Каждое убийство – подношение нашей Благословенной Леди. Чтобы утолить ее голод. Сделать сильнее. Ускорить ее возвращение. А теперь? – Он плюнул на пол. – Это бордель! Духовенство утоляет только свою жадность, а не Пасть. Их руки омыты золотом, а не кровью.

Меркурио покачал головой и, затянувшись, продолжил:

– О да, мы талдычим молитвы, повторяем нужные жесты. «Эта плоть – твой пир, эта кровь – твое вино». Но как только молитва заканчивается, мы опускаемся на колени перед кем-то вроде Юлия ебаного Скаевы. Как ты можешь говорить, что Нае не наплевать, если она позволяет этому яду разъедать ее собственный дом?

– Зубы Пасти! – Элиус вскинул белоснежную бровь. – Кто-то проснулся не с той ноги.

– Ой, иди на хрен, – проворчал старик.

– Чего ты от нее хочешь? – спросил летописец. – Ее изгнали с неба на тысячелетия, мальчик. Позволили править всего несколько перемен каждые два с половиной года. По-твоему, она может вмешаться во все это? Как, по-твоему, она может повлиять, оказавшись в тюрьме, созданной ее мужем?

– Если она такая бессильная, почему мы вообще зовем ее гребаной богиней?

Элиус нахмурился.

– Я не говорил, что она бессильна.

– Потому что ты никогда не был из тех, кто замечает очевидное.

Летописец строго посмотрел на Меркурио.

– Я помню ту перемену, когда ты впервые прибыл сюда, юнец. Зеленым, как трава. Мягким, как детская какашка. Но ты верил. В нее. В это. Чем ярче свет, тем гуще тени.

Меркурио насупился.

– Твои ашкахские пословицы мне так же нужны, как вторая пара яиц, старик.

– Возможно, теперь они нужны тебе больше, чем ты думаешь, с юной Друзиллой на тропе войны. – Элиус усмехнулся. – Суть в том, что в тебе теплилась вера, мальчик. Куда она подевалась?

Меркурио поднес сигариллу к губам и надолго задумался.

– Я все еще верю, – наконец ответил он. – В Бога Света, Богиню Ночи и в их Четырех гребаных Дочерей. Ведь существует же это место. Ты существуешь. Очевидно, у Темной Матери еще есть какие-то козыри в рукаве. – Меркурио пожал плечами. – Но этим миром правят люди, а не божества. И несмотря на всю кровь, все смерти, все жизни, которые мы забрали во имя ее, она по-прежнему охренительно далеко.

– Ближе, чем ты думаешь.

– Клянусь всем святым, если ты скажешь, что она живет в храме моего сердца, мы выясним, может ли кто-то воскреснуть дважды.

– Вообще-то не может, – летописец пожал плечами. – Даже у Матери нет такой силы. Умерев однажды, ты можешь вернуться с ее благословения. Но если пересечешь границу Бездны дважды? Исчезнешь навеки.

– Эта угроза была риторической.

Элиус усмехнулся, затушил сигариллу о стену и спрятал окурок в карман жилета.

– Иди за мной.

Летописец навалился на свою тележку и покатил ее вниз по длинному пандусу с бельэтажа в читальню. Затягиваясь сигариллой, Меркурио наблюдал, как он ковыляет.

– Пошевеливайся, мелюзга! – рявкнул Элиус.

Епископ Годсгрейва тяжко вздохнул и, оттолкнувшись от стены, последовал за летописцем по пандусу в библиотечную обитель. Плечом к плечу они бродили по лабиринту из полок в окружении красного дерева и пергамента. Элиус то и дело останавливался и бережно ставил на положенное место одну из возвращенных книг из тележки. Полки были слишком высокими и заслоняли обзор, а все проходы выглядели одинаково. Вскоре Меркурио безнадежно запутался в них и гадал, как, ради Матери, Элиусу удавалось не потеряться в этом месте.

– Куда, ради бездны, мы идем? – проворчал он, потирая ноющие колени.

– В новую секцию. Они постоянно тут возникают. По крайней мере, когда хотят, чтобы их нашли. Я наткнулся на нее почти два года назад. Прямо перед прибытием твоей девчонки.

Оказавшись во тьме, Меркурио услышал шорох гигантских книжных червей, снующих среди полок. Их кожистые шкуры царапали каменный пол, вибрирующий от низкого, громоподобного рычания. В прохладном и сухом воздухе раздавалось слабое эхо песни прекрасного хора. Несомненно, в этом месте чувствовалась умиротворенность. Но Меркурио сомневался, что смог бы провести тут вечность с тем же спокойствием, с каким это делал Элиус.

Они завернули за длинную, слегка загибающуюся полку. Подходя к рядам пыльных томов в старых кожаных и полированных деревянных переплетах, Меркурио осознал, что поворот медленно сужается – что полка превратилась в постепенно закручивающуюся спираль. И где-то у ее сердца, окутанного тьмой, Элиус остановился.

Летописец потянулся к верхней полке, достал толстую книгу и вручил ее Меркурио.

– Мать оставляет только то, что ей нужно, – сказал он. – И делает, что может. Теми способами, которые ей доступны.

Меркурио поднял бровь и, по-прежнему зажимая между губами тлеющую сигариллу, принялся изучать книгу. Черная, как истинотьма, в кожаном переплете. Ее обрез был окрашен кроваво-алым цветом, на обложке вытеснена глянцево-черная ворона в полете.

Он открыл книгу и посмотрел на титульную страницу.

– «Неночь», – пробормотал старик. – Какое дурацкое название.

– Зато любопытное чтиво, – отозвался Элиус.

Меркурио открыл страницу с прологом и слезящимися глазами изучил текст.

CAVEAT EMPTOR

Люди часто обделываются, когда умирают.

Их мышцы ослабевают, души вырываются на свободу, ну а все остальное… просто выходит наружу. Несмотря на ярое пристрастие зрителей к смерти, драматурги редко…

Он перевернул еще пару страниц и тихо фыркнул.

– В ней есть сноски? Какой придурок пишет роман со сносками?

– Это не просто роман, – возразил Элиус несколько оскорбленным тоном. – Он биографический.

– О ком?

Летописец просто кивнул на книгу. Меркурио пролистал еще несколько страниц и просмотрел начало третьей главы.

…отбросила кота под ноги приближающейся служанке, которая с громким воплем упала. Рассвирепевшая донна Корвере, сохраняя царственную осанку, повернулась к дочери.

– Мия Корвере, убери это мерзкое животное, чтобы оно не мешалось под ногами, или мы оставим его тут!

И, вот так просто, мы узнали ее имя.

Мия.

Меркурио замер. Сигарилла повисла во внезапно пересохших губах. С застывающей в жилах кровью, он наконец понял, что держит в руках. Глянул на полки вокруг себя. Мертвые книги, утерянные книги и книги, которых никогда даже не существовало – их сожгли на кострищах верующие, их поглотило время, или они…

«Попросту были слишком опасными, чтобы их писать».

Элиус пошел дальше по закручивающемуся ряду, спрятав руки в карманы и бормоча себе под нос, позади него вился тонкий завиток серого дыма. Но Меркурио словно прирос к месту. Соверщенно зачарованный. Он начал быстрее переворачивать страницы, пробегая взглядом по курсивному тексту, в спешке улавливая лишь фрагменты.

Книги, которые мы любим, отвечают нам взаимностью.

– Я передам от тебя привет брату.

– Кто или что такое Луна? – спросила она.

Меркурио дошел до конца и повертел книгу в руках. Гадая, почему страницы вдруг закончились, и осматривая библиотеку мертвых в немом восторге и страхе.

– Я нашел еще одну, – сказал Элиус, возвращаясь к нему. – Около трех месяцев назад. Накануне ее не было, а на следующую перемену появилась.

Летописец передал Меркурио еще один тяжелый том. Похожий на предыдущий, но с голубым обрезом, а не красным. С тиснением в виде черного волка, а не вороны. Зажав первую книгу под мышкой, он перевернул обложку второй и всмотрелся в название.

– «Годсгрейв».

– Продолжение первой, – кивнул Элиус. – Думаю, эта понравилась мне больше. Меньше страданий херней в начале.

В призрачном мраке звучала песня хора, разносясь эхом по великой читальне. Сигарилла Меркурио выпала изо рта, руки дрожали, пока он тянулся за первой книгой и вновь открывал титульную страницу.

И там обнаружил его.

«НЕНОЧЬ»

КНИГА 1 В СЕРИИ «ХРОНИКИ НЕНОЧИ»

Меркурио из Лииза

Старик закрыл книгу, изумленно воззрился на летописца Наи и выдохнул:

– Твою ж мать.

Глава 4. Дар

На сводчатых потолках мерцали аркимические сферы, музыка отдавалась в груди, повсюду сверкало золото и белая кость. Мия стояла между родителями, цепляясь за них маленькими ручками, и смотрела на бальный зал изумленными круглыми глазами. Элегантные донны в потрясающих платьях из алых, перламутровых и черных шелков кружились в руках лощеных донов в длинных сюртуках. На серебряных подносах стояли в ряд аппетитные закуски и звонкие хрустальные бокалы, наполненные игристыми напитками.

– Ну что, голубка? – спросил отец. – Что думаешь?

– Тут так красиво, – выдохнула Мия.

Девочка чувствовала на себе взгляды гостей, пока они всей семьей стояли на вершине винтовой лестницы. Швейцар объявил об их прибытии в гранд-палаццо, и все присутствующие обернулись посмотреть на бравого судью легиона люминатов, Дария Корвере, и его очаровательную и грозную жену Алинне. Родители Мии прошли через костеродную толпу, мило улыбаясь и вежливо кивая, их лица скрывались за изысканными карнавальными масками. Зал палаццо был переполнен до предела, на праздник прибыло все высшее общество Годсгрейва – избрание нового консула всегда привлекало лучших из людей.

– Станцуем, дорогая? – спросил Дарий.

Алинне Корвере тихо фыркнула, прижав руку к сильно округленному животу. Мия знала, что ребенок скоро родится, и надеялась, что это будет мальчик.

– Только если у тебя припрятаны носилки под этим камзолом, милый, – ответила она.

– Увы. – Дарий потянулся за полы костюма. – Но зато есть это.

Отец Мии вручил ее матери кроваво-алую розу и низко поклонился, чтобы потешить зрителей. Алинне улыбнулась и, приняв цветок, глубоко вдохнула его аромат. Но затем вновь провела рукой по животу, выражая отказ одним только многозначительным взглядом темных глаз.

Отец Мии повернулся и присел перед ней.

– А ты, голубка? Станцуешь со мной?

Откровенно говоря, Мия всю неделю чувствовала себя странно. С наступлением истинотьмы в ее животе зародился трепет и все чувствовалось как-то иначе. Однако, когда отец протянул ей руку, она не смогла сдержать улыбки, купаясь в тепле его глаз.

– Да, отец, – прошептала девочка.

– Мы должны поздравить нового консула, – напомнила Алинне.

– Скоро. – Кивнул Дарий, беря Мию за руку. – Ми донна?

Пара вошла в круг танцующих, остальные костеродные расступались, чтобы освободить им дорогу. Мие было всего девять, ей не хватало роста, чтобы танцевать, как положено. Но Дарий Корвере поставил ее маленькие ножки на свои и осторожно повел в сторону быстрой и манящей музыки. Другие пары улыбались им, очарованные красивым судьей и его развитой не по годам дочерью. Мия восторженно осматривалась, увлеченная музыкой, платьями и мерцающим светом наверху.

Неделю назад три солнца скрылись за горизонтом, но короткое царствование Матери Ночи на небесах уже подходило к концу. Мия слышала взрывы фейерверков, которые должны были отпугнуть Ночь и вернуть обратно в Бездну. Люди по всему Годсгрейву ютились у очагов, ожидая, когда Аа вновь распахнет свои три глаза. Но здесь, в руках отца, Мия обнаружила, что ни капельки не боится. Она чувствовала себя в безопасности.

Сильной.

Любимой.

Она знала, что ее отец красивый мужчина, и была достаточно взрослой, чтобы заметить тоскливые взгляды костеродных дам, наблюдавших, как он кружит по бальному залу. Но невзирая на лучших донн Годсгрейва (и немалого количества донов), мечтательно глядящих ему вслед, отец Мии смотрел только на нее.

– Я люблю тебя, Мия.

– И я тебя.

– Обещай, что всегда будешь помнить об этом. Что бы ни случилось.

Девочка недоуменно улыбнулась.

– Обещаю, папа.

Они продолжили танцевать, кружа под волшебную песню по полированному дощатому полу. Мия подняла взгляд к потолку, такому светлому и сверкающему. Роскошное палаццо консула находилось у основания первого Ребра, неподалеку от Сенатского Дома и Хребта. Пол бального зала представлял собой орнаментальную мозаику из трех солнц, кружащих вокруг друг друга, подобно танцорам. Дворец был вырезан из могильной кости в самом Ребре, как и меч на поясе ее отца и броня, которую он надевал на войну. Сердце Итрейской республики, высеченное из костей давно павшего титана.

Мия окинула взглядом толпу и увидела свою мать на возвышении в конце зала, говорившую с каким-то мужчиной. На нем была ярко-фиолетовая мантия, на лбу красовался золотой венок, а на пальцах – золотые кольца. Густые темные волосы и еще более темные глаза. Мия никогда бы не признала этого вслух, но, возможно, он был на крошечную долю красивее ее отца.

Ее мать поклонилась красивому мужчине. Элегантная женщина, сидевшая на возвышении, явно была недовольна тем, что в ответ мужчина поцеловал руку Алинне Корвере.

– Отец, кто это? – спросила Мия.

– Наш новый консул, – ответил он, проследив за ее взглядом. – Юлий Скаева.

– Мамин друг?

– В некотором роде.

Мия наблюдала, как красивый мужчина опускает ладонь на живот Алинне. Секундное касание, легкое, как перышко. И быстрый, как ртуть, обмен взглядами.

– Он мне не нравится, – заявила девочка.

– Не бойся, голубка, – ответил судья. – Твоей маме он нравится за вас двоих. Всегда нравился.

Мия моргнула и посмотрела на отца прищуренными черными глазами. Вместо платка на его шее оказалась веревка, завязанная в идеальную петлю.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– О, проснись, Мия, – вздохнул он.

– Отец, я…

– Проснись.

– Проснись!

Мия почувствовала сильный пинок в живот. Будто издалека, услышала детский голос:

– Да проснись же, чтоб тебя!

Еще один пинок – на сей раз в свежую рану на ее плече. Мия ахнула от боли и, открыв глаза, увидела во мраке склонившийся над ней силуэт. Не задумываясь, схватила его здоровой рукой за горло. Кто-то запищал и забился в ее ладони, впиваясь маленькими пальцами в предплечье. Лишь тогда, сквозь боль и рассеивающуюся дымку яда, она узнала…

– …Йоннен?

Мия так резко отпустила шею мальчишки, словно ее кожу ошпарило раскаленным металлом. Крайне смущенная, попыталась поправить его грязную фиолетовую тогу.

– О, Йоннен, мне так жа…

– Меня зовут Люций! – сплюнул мальчик, отбиваясь от ее рук.

Мия перевела дыхание и постаралась успокоить колотившееся сердце. Она была в ужасе от себя – от того, что, пусть и неумышленно, чуть не причинила ему боль. В ее сознании витали образы мерцающего бального зала, истинотемного неба и руки Скаевы на животе ее матери. Арены, полной кричавших людей, когда она вонзила клинок из могильной кости в консульскую грудь. Лица Йоннена, бледного и исполненного ужаса, когда она положила отца к его ногам.

– Мне жаль, – повторила она. – Тебе ведь не больно, правда?

Мальчишка просто насупился, его глаза были такими же темными и бездонными, как у Мии. Она осмотрелась, гадая, где они очутились. Их окружало темное пространство, освещаемое сиянием одного-единственного фонарика, стоявшего рядом с ней на земле. Призрачный свет распространялся всего на метр, а за ним простиралась непостижимая темень.

Пол под ней был неровным, и Мия осознала, что он целиком сделан из человеческих лиц и рук – каменные рельефы, вырезанные из самого белоснежного фундамента. Все лица принадлежали женщинам – нет, одной и той же женщине. С прекрасными чертами и длинными, слегка завивающимися локонами. Но ее лицо изображало муку, ужас, каменный рот широко открывался в безмолвном крике. Все руки тянулись к невидимому потолку, словно тот вот-вот должен рухнуть.

Мия часто заморгала, пытаясь вспомнить, как она очутилась тут. В голове всплыло воспоминание о схватке с Солисом и Тишью. О призрачном существе, которое спасло ей шкуру в некрополе Галанте и еще раз в доме мертвых Годсгрейва. В ее жилах по-прежнему тек яд Солиса, но рану на плече перевязали лоскутом темной ткани. Мия чувствовала вялость и зябкость из-за морозного воздуха. Чувствовала боль ран и натянутую от запекшейся крови кожу. А за всем этим – безымянную, бесформенную злость. И, осмотрев море застывших испуганных лиц, подобно человеку, который давно потерял слух и внезапно услышал звук, Мия поняла, что испытывает…

Страх.

Она прошлась взглядом по тьме вокруг. Выискивая своих спутников среди каменных рук и открытых ртов и неожиданно осознавая, что больше не чувствует их. Ее кожу покалывало, живот крутило. Зашипев от боли, она заставила себя подняться на ноги.

– Мистер Добряк? Эклипс?

Никакого ответа. Ничего, кроме учащенного пульса в жилах и жуткой пустоты от их отсутствия. Эклипс была с ней с тех пор, как погиб лорд Кассий, Мистер Добряк – с тех пор, как повесили ее отца. Мия не оставалась без них уже целую вечность, не считая тех случаев, когда сама просила об этом. Но теперь, оказавшись в полном одиночестве…

– Где мы? – прошептала девушка, изучая море лиц и рук.

– Я не знаю, – ответил Йоннен с легкой дрожью в голосе.

Сердце Мии смягчилось, и она потянулась к брату во тьме.

– Все в порядке, Йоннен, я с то…

– Меня зовут Люций! – прокричал он, топая ножкой. – Люций Аттикус Скаева! Я первенец консула Юлия Максимилиана Скаевы, и честь обязывает меня убить тебя! – Мальчик обвинительно ткнул в нее пальцем, его щеки порозовели от злости. – Ты убила моего отца!

Мия убрала руку и всмотрелась в его лицо. Оскаленные зубы и подрагивающая губа. Темные, мрачные глаза, так похожие на ее. Так похожие на его.

– Я часто пела тебе песни. Когда ты был маленьким, и снаружи начиналась гроза. Ты ненавидел гром, – Мия невольно улыбнулась своим воспоминаниям. – Пищащий, розоволицый крикун с такими голосовыми данными, что и мертвого разбудишь. Няни ничем не могли тебя успокоить. Я единственная, кому это удавалось. Ты помнишь?

Она прочистила горло и сипло запела:

– В мрачнейшие дни, в темнейших краях,

Когда ветер холодный подует…

– Ты воешь как голодная гарпия, – прорычал мальчишка.

Мия закусила губу, пытаясь обуздать свой печально известный темперамент. Почти восемь лет она замышляла убийство людей, уничтоживших ее семью. Шесть лет тренировалась у самых опасных ассасинов в республике, целый год служила Красной Церкви и еще около года сражалась за жизнь на песках итрейских арен, окуная руки в кровь. Но за все это время она ни разу не имела дела с испорченным костеродным юнцом, оплакивающим потерю своего ублюдка-отца. Тем не менее она старалась представить себя на его месте. Представить, что он чувствовал, глядя на девушку, убившую его отца.

По правде говоря, понять его было не так уж сложно. Она помнила себя в такой момент, случившийся много лет назад. Как она наблюдала за людьми, повесившими ее отца на Форуме. Свою клятву отомстить им, звеневшую в голове, раскаленную ненависть, разъедающую жилы, словно кислота.

Испытывал ли Йоннен подобные чувства к ней?

«Я – его Скаева?»

– Йоннен, мне жаль, – сказала Мия. – Я знаю, что это тяжело. Знаю, что ты напуган и зол, но есть вещи, которые ты…

– Не разговаривай со мной, рабыня! – сплюнул он.

Ее рука взметнулась к аркимическому клейму на щеке. К двум пересекающимся кольцам, которые делали ее собственностью Коллегии Рема. Она чувствовала шрам на другой щеке. Царапину, идущую через бровь и загибающуюся в грубый крюк – сувенир на память об испытаниях на песках. Мия вскользь подумала о Сидоние. О Мечнице и других Соколах. О том, получилось ли у них добраться в безопасное место.

– Я не рабыня, – сказала она, и в ее голосе послышалась сталь. – Я – твоя сестра.

– У меня нет сестер, – пробурчал Йоннен.

– Тогда сводная сестра. У нас одна мать.

– Ты лгунья! – воскликнул он, снова топая ножкой. – Лгунья!

– Я не вру, – настаивала Мия, сжимая переносицу пальцами, чтобы остановить боль. – Йоннен, пожалуйста, выслушай меня… ты был слишком маленьким, чтобы запомнить. Но в младенчестве тебя забрали от матери. Ее звали Алинне. Алинне Корвере.

– Корвере? – фыркнул он, прищуривая темные глаза. – Жена Царетворца?

Мия часто заморгала.

– …Ты знаешь о восстании?

– Я тебе не какой-то уличный оборванец, рабыня, – фыркнул Йоннен, поправляя грязную тогу. – Моя память острее мечей, все учителя так говорят. Я знаю о Царетворце. Отец отправил его на виселицу, а его потаскуху – в Философский Камень.

– Следи за языком, – предупредила Мия, подняв палец и теряя самообладание. – Ты говоришь о своей матери.

– Я – сын консула! – вспылил мальчик.

– Да. Но Ливиана Скаева не твоя мать.

– Как ты смеешь?! – Йоннен сжал свои маленькие ручки в кулаки. – Ты, может, и дочь какой-то предательской проститутки, но я не бас…

От ее пощечины мальчик попятился и тяжело шлепнулся на задницу. Вены Мии наполнились набухающей и клубящейся яростью, грозящей поглотить ее целиком. Йоннен изумленно уставился на нее, на его глаза накатились слезы, рука поднялась к горящей щеке. Он был костеродным маленьким лордом, наследником огромных владений, ребенком знатного рода. Мия полагала, что прежде к нему никто не смел прикасаться таким образом. И уж тем более не кто-то с рабским клеймом. Но все же…

– Брат ты мне или нет, – предостерегла она, – но я не потерплю подобных высказываний о ней.

Несмотря на злость, Мия была в ужасе от самой себя. Усталая, испуганная, с пробирающей до костей болью. Все эти годы она считала Йоннена мертвым, иначе ни за что бы не оставила его в руках Скаевы. Ей бы стоило обнимать его от радости, а не сбивать мальчишку с ног на его напыщенный маленький зад.

«Особенно не за то, что он сказал правду».

От Сидония Мия узнала, что брак ее родителей был заключен по расчету, а не по страсти. Дарий Корвере любил генерала Антония, мужчину, который стремился стать королем Итреи. Отношения Царетворца с женой были политическим альянсом, а не великой историей любви. И в этом нет ничего сверхъестественного – такова жизнь многих костеродных домов республики.

Но как из всех мужчин в мире Алинне Корвере могла выбрать Юлия гребаного Скаеву в любовники и отцы ребенку?!

Йоннен вытер глаза, на его щеке остался отпечаток руки Мии. Она видела, что он едва сдерживает слезы. Но мальчик подавил их, сцепил зубы и обратил свою обиду в ненависть.

«Зубы Пасти, он и вправду мой брат».

– Прости, – сказала Мия ласковым голосом. – Я говорю суровую правду. Но твой отец был злым человеком, братец. Тираном, который жаждал вытесать себе трон из костей республики.

– Как Царетворец? – сплюнул Йоннен.

Мия с трудом сглотнула, слова мальчика ударили ее словно кулаком в живот. Несмотря на все попытки сдерживаться, злость снова начинала брать верх. Словно гнев Йоннена каким-то образом разжигал и ее ярость.

– Ты просто мальчишка. Ты слишком юн, чтобы понять.

– Ты лгунья! – Йоннен встал на ноги и повысил голос. – Мой отец победил твоего, и теперь ты просто бесишься!

– Ну естественно, я в бешенстве!

– Ты обманула его! На постаменте победителя. Ты спрятала нож в броне, иначе ни за что бы к нему не прикоснулась!

– Я сделала то, что было необходимо, – огрызнулась Мия. – Юлий Скаева заслуживал смерти!

– Ты сражаешься бесчестно!

– Бесчестно? – воскликнула она. – Он убил нашу мать!

– У тебя нет ни чести, ни…

Голос мальчика затих, оскал на лице сменился немым изумлением. Мия проследила за его взглядом, посмотрев на пол, на картину из плачущих лиц и тянущихся рук, освещаемую призрачным сиянием одного-единственного фонаря. И там, на могильном камне, увидела их тени, такие темные и мрачные в тусклом свете. Они двигались.

Тень Йоннена отползала как змея, готовящаяся к удару. Тень Мии, напротив, тянулась к нему, ее волосы развевались, будто от легкого ветерка. Но уже через секунду тень Йоннена накинулась на ее и сомкнула руки на шее соперницы. Тень Мии дернулась и покрылась мелкой дрожью. Они били и кромсали друг друга – внезапная жестокость, нарисованная рябящей чернотой, – хотя Мия и Йоннен были неподвижны и невредимы.

Мия видела чистосердечную ярость в глазах брата, отражавших войну во тьме между ними. Казалось, будто тени воплощали их самые сокровенные чувства: его ненависть, ее отвергнутую любовь. И в эту секунду она четко поняла – этот мальчик убил бы ее, если бы мог. Перерезал бы глотку и оставил на съедение крысам. Мия наблюдала за клочьями тьмы и вспоминала, что ее тень реагировала точно так же в присутствии Фуриана. Глядя на брата, она испытывала ту же тошноту и тоску, что и при других даркинах. Словно уснула рядом с кем-то, а проснулась одна. Это чувство чего-то… недостающего.

Она заставила себя говорить спокойно. Усмирила свою тень.

– Я – твоя сестра, Йоннен. Мы с тобой одинаковые.

Мальчик не ответил, просто устремил на нее взгляд, полный ненависти. Но вражда между тенями постепенно прекратилась, и они вернулись к своим естественным очертаниям. Лишь легкая рябь отличала их от обычных теней. Во мраке царила гробовая тишина. Тысячи широких глаз на тысячах каменных лиц наблюдали за ними.

– Как давно она начала с тобой говорить? – тихо спросила Мия. – Тьма?

Йоннен хранил молчание. Маленькие ручки сжались в маленькие кулачки.

– Я была немногим старше тебя, когда она впервые заговорила со мной. – Мия вздохнула, усталая до глубины души. – В перемену, когда твой отец повесил моего, приказал утопить меня и вырвал тебя из рук матери. В перемену, когда он все разрушил.

Мальчик посмотрел на их тени, и его темные глаза затуманились.

– У меня ушло на это восемь долгих лет, – продолжила она. – Все те мили, вся та кровь. Но теперь все кончено. К добру или нет, но Юлий Скаева мертв. А мы – снова семья.

– Мы – потерялись, – сплюнул Йоннен, – Царетворец.

Мия всмотрелась в темень за кругом света от их фонарика. По морозному воздуху и окутывавшей их тишине можно было догадаться, что они глубоко под землей. Вероятно, в какой-то скрытой части некрополя.

Зачем безочажный спас ей жизнь и бросил здесь?

Где Мистер Добряк и Эклипс?

Меркурио?

Эшлин?

Почему она по-прежнему оцепенело стоит на месте, как испуганная девица?

Мия подняла фонарик. На его поверхности, бледной и гладкой, был вырезан рельеф причудливой серповидной формы.

«Могильная кость»[7], – поняла она.

Она все еще чувствовала тоску. Поглядела на брата, на их тени на полу. Но было что-то еще. Что-то манящее ее к себе в этом мраке и холоде. Взяв фонарик в другую руку, Мия заметила, что их тени не сдвинулись с места. Вместо этого, оставаясь неподвижными, они смотрели в одном направлении, как железо, тянущееся к магниту.

Мия устала до такой степени, что уже даже сон не привел бы ее в чувство. Ушибленная, истекаюшая кровью, испуганная. Но воля, приказывающая ей двигаться, когда все, казалось, было потеряно, когда весь мир был настроен против нее, когда задача представлялась непосильной, ныне требовала, чтобы она шла вперед. Мия не знала, где они, но знала, что здесь оставаться нельзя. И поэтому протянула брату руку.

– Пойдем.

– Куда?

Она кивнула на их тени на полу.

– Они знают дорогу.

Мальчик посмотрел на нее с гневом и недоверием в глазах.

– У нашей семьи был девиз, – сказала Мия. – До того, как твой отец ее уничтожил. «Не диис лус’а, лус диис’а». Знаешь, что это значит?

– Я не говорю на лиизианском, – проворчал Йоннен.

– Когда всё – кровь, кровь – это всё.

Она вновь протянула руку и повторила:

– Кровь – это всё, братец.

Мальчик взглянул на нее. Во тьме, среди прекрасных кричащих лиц, тянущихся рук и призрачного света могильной кости, Мия видела отражение его отца в этих бездонных черных глазах.

Но в конце концов он взял ее за руку.

– Ты это чувствуешь?

Голос Мии эхом раскатывался во тьме – так громко, что становилось неуютно. Казалось, они преодолели уже целые мили, шагая по извилистому лабиринту туннелей. Стены и неровный пол были сделаны из все тех же каменных рук и лиц.

Было отчего-то крайне неприятно наступать на раззявленные в безмолвном крике рты. Мия не сомневалась, что они находятся где-то в некрополе Годсгрейва, но все вокруг выглядело незнакомым. Она даже представить себе не могла, что побудило кого-то потратить годы на подобную резьбу на стенах и полу. Чем глубже они заходили, тем беспокойней она себя чувствовала. Иногда она замечала какое-то движение боковым зрением, готовая поклясться, что одна из каменных рук пошевелилась, или что одно лицо повернулось следом за ней. Но когда девушка смотрела прямо на них, они оставались неподвижными.

Темнота казалась удушающей, воздух – тяжелым, пот обжигал порезы и раны на коже. В груди, без особой причины проклевывался безымянный, бесформенный гнев. С каждым шагом ощущение, которое преследовало Мию с тех пор, как она очнулась в этом месте, становилось все сильнее. Тяга мотылька к огню.

Пока что страх темноты брал верх над ненавистью, и хоть Йоннен отказался долго держать Мию за руку, далеко он не отходил. Ведя его по туннелям, держа перед собой фонарик из могильной кости, Мия время от времени оглядывалась и видела, что брат смотрит на нее с неприкрытой злобой.

Целиком игнорируя призрачное сияние фонарика, их тени упорно тянулись дальше по коридору, неестественно удлиняясь.

С каждым шагом притяжение росло.

Ярость загоралась ярче в груди.

– Мне здесь не нравится, – прошептал Йоннен.

– Мне тоже, – ответила Мия.

Они пошли дальше, стараясь держаться вместе. Мия ощущала гнев, пульсирующий в воздухе. Чувство глубокой и неизменной злости. Боли, жажды и голода – все вперемешку. То же чувство охватило ее во время Резни в истинотьму. Во время победы на арене.

Озлобленность, укоренившаяся в самих костях города.

Воздух казался плотным и маслянистым; Мия могла поклясться, что учуяла кровь. Лица на стенах определенно двигались, пол ходил ходуном, руки тянулись к ним, каменные губы беззвучно произносили слова. Сердце Мии чуть не выпрыгнуло из груди, когда кто-то коснулся ее пальцев. Опустив взгляд, она увидела, что Йоннен снова крепко взял ее за руку, его глаза расширились от страха.

Голода.

Гнева.

Ненависти.

Туннель закончился очередной комнатой – такой просторной, что даже стен не было видно. Исполненные мук лица спускались вниз и образовывали большой пруд, который едва можно было разглядеть в тусклом свете фонарика. Берег был сделан из рук и открытых ртов. Мия принялась рассматривать жидкость внизу – черную, бархатистую гладь, заливающую глаза и рты, которые находились ближе к краю. Она напоминала смолу, но вонь было ни с чем не перепутать. Солоноватую, медную, с привкусом гнили.

«Кровь. Черная кровь».

И там, на бесшумно кричащем берегу, Мия заметила два знакомых силуэта. Смотрящих на черный пруд своими не-глазами.

– Мистер Добряк! Эклипс!

Ее спутники даже не шелохнулись, пока она лезла по лицам и рукам, чтобы присесть рядом с ними. Вздохнув от облегчения, Мия провела руками по своим демонам, их очертания исказились и завихрились, как дым на ветру. Но ни один из них не оторвал взгляда от пруда бархатистой тьмы.

Мистер Добряк наклонил голову и заговорил как во сне:

– …Ты это чувствуешь?..

– …Чувствую… – ответила Эклипс.

– Мия?

Она обернулась на голос, ее сердце подскочило в груди. И там во мраке, среди каменных глаз и беззвучных криков, увидела самое прекрасное, что только можно представить. Высокую девушку в запятнанном кровью наряде стражника арены, с фонариком из могильной кости в руке и таким же мечом на поясе. Светлые волосы, выкрашенные в огненно-рыжий, загорелые щеки с россыпью веснушек, и голубые, как опаленное небо, глаза.

– Эшлин… – выдохнула Мия.

Она побежала. Так легко и быстро, что казалось, будто она летит. Боль и усталость превратились в отдаленные воспоминания, даже черный пруд отошел на второй план. Спотыкаясь о каменные лица, с вырывающимся из груди сердцем, Мия раскинула руки и прыгнула прямо в объятия Эшлин, врезавшись в нее с такой силой, что чуть не сбила девушку с ног. Переполненная безумной радостью от встречи, Мия запустила пальцы в ее волосы, коснулась лица, словно желая проверить, что оно настоящее, и, затаив дыхание, наконец притянула ее к себе для голодного поцелуя.

– О, Богиня, – прошептала она.

Эшлин попыталась что-то сказать, но Мия не дала ей такой возможности. Она почувствовала привкус крови от вновь открывшейся раны на губе, но, не обращая внимания на боль, еще сильнее прижалась к Эшлин.

– Я больше никогда тебя не отпущу. – Мия подняла ладони к щекам Эш и снова прильнула к ней губами. – Никогда, ясно тебе? Никогда.

– Мия, – произнесла Эш, положив руку ей на грудь.

– Что?

Поддавшись эмоциям, Мия опять попыталась поцеловать подругу, но Эшлин увернулась, затем твердо посмотрела на Мию и легонько оттолкнула. Мия недоуменно вгляделась в небесную синеву ее глаз.

– …Эш, в чем дело?

– ЗДРАВСТВУЙ, МИЯ.

Услышав этот голос позади себя, Мия почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Температура в помещении резко упала, на коже выступили мурашки. Обернувшись, она увидела знакомое существо с мечами из могильной кости за спиной. Его мантия была темной и потрепанной по краям, под капюшоном, подобно щупальцам, извивались тени. Мия покосилась на Эшлин и увидела неприкрытый страх в ее голубых глазах. Затем отпустила из объятий возлюбленную и повернулась лицом к загадочному существу. С ее окровавленных губ срывались белые завитки пара.

– Кто тут у нас? Мой таинственный спаситель.

Существо низко поклонилось, мантия пошла волнами, словно от дуновения призрачного ветерка. Его голос был гулким, шипящим, и отдавался где-то глубоко в ее животе.

– МИ ДОННА.

– Полагаю, с меня причитаются благодарности. – Мия скрестила руки и откинула волосы за плечо. – Но сперва познакомимся. Кто ты, в бездну, такой?

– ПРОВОДНИК, – ответило существо. – ДАР.

– Говори прямо, – прорычала она, теряя терпение. – Кто ты?

– Мия… – пробормотала Эшлин, ласково беря ее за плечо.

– Говори! – потребовала Мия, выходя вперед со сжатыми кулаками.

Существо подняло чернильно-черные руки и откинуло капюшон. В призрачном свете Мия увидела кромешно-темные глаза и безупречную алебастровую кожу. Толстые дреды, покачивающиеся из стороны в сторону, как живые. Он все еще был мучительно красив – волевой подбородок и точеные скулы, которые некогда были испещрены каракулями ненавистных чернил, а затем доведены до совершенства руками ткачихи.

Губы, которые она когда-то целовала.

Глаза, в которых когда-то тонула.

Лицо, которое когда-то обожала.

Мия посмотрела в испуганные голубые глаза Эшлин. Снова в черные бездонные колодцы, заменившие глаза ему. И выдохнула:

– Черная гребаная Мать.

Глава 5. Прозрения

– Как? – прошептала Мия.

Она рассматривала Трика с головы до пят, скрестив руки на груди и дрожа от холода. Он сильно изменился – некогда оливковая кожа ныне была высечена из мрамора, некогда карие глаза превратились в колодцы непроглядной черноты. Такой холодный и идеальный, он выглядел как статуя на Форуме, вырезанная из камня рукой мастера и ожившая после последнего штриха. Его лицо было прекрасно. Совершенно. Бледное и гладкое, как могильная кость, и столь же сильно пронзающее. Ее сердце едва верило глазам.

Но это несомненно был юноша, которого она знала. Юноша, которого она любила?

– Но она… – Мия ошарашенно повернулась к Эшлин. – Ты убила его.

Эш была непривычно молчалива, в ее глазах ясно читался страх. Мистер Добряк и Эклипс по-прежнему сидели бок о бок на странном берегу; Йоннен присоединился к ним, не сводя темных глаз с еще более темного пруда. Каменные лица вокруг них беззвучно зачитывали мольбы, каменные волосы развевались, словно на глубоко зимнем ветру. А Мия стояла как вкопанная, глядя на пламя старой любви. Пытаясь игнорировать поток эмоций, затапливающий ее грудь, и просто осознать произошедшее.

– Если ты мертв, как ты можешь быть здесь?

Черные глаза Трика блеснули в холодном свете фонарика.

– МАТЬ ОСТАВЛЯЕТ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЕЙ НУЖНО.

Мия сделала пару глубоких вдохов, холодный воздух обжег легкие. Она слышала истории о призраках, которые отвернулись от Очага, чтобы преследовать живых, и считала их бабушкиными сказками. Но перед ней стояла не просто детская басня. А старый друг – такой же настоящий, как сердце, бьющееся в ее груди. Юноша, который путешествовал с ней через ашкахскую Пустыню Шепота, который был ее союзником и напарником в испытаниях Красной Церкви, который делил с ней постель и прогонял ее кошмары в темное время. Ее первая настоящая любовь.

Убитая второй.

Эшлин стояла за Мией на расстоянии вытянутой руки. Мия по-прежнему чувствовала вкус девушки на своих губах. Аромат ее пота и кожи. Трик наверняка застал их вместе, наверняка видел страсть и радость, которые испытывала Мия, целуя его убийцу.

– Я… – она покачала головой. Попыталась найти какое-то объяснение. Гадая, почему вообще считала необходимым что-либо объяснять. – Я думала, ты мертв…

Его кромешно-черные глаза сфокусировались на Эшлин.

– ТАК И ЕСТЬ.

– Он спас мне жизнь, Мия, – пробормотала Эш позади нее. – Духовенство устроило засаду в часовне. Они забрали Меркурио в гору. Хотели забрать и меня, но… Трик… помог мне.

При новости о Меркурио сердце Мии ухнуло вниз.

– Почему? – спросила она. – Зачем ему помогать тебе после того, что ты сделала?

– Не знаю. – Эшлин ласково положила руку ей на плечо. – Мия, я должна сказать те…

– В какую игру ты играешь, Трик? – Мия повернулась обратно к юноше, сгорая от любопытства и стыда. – Почему ты спас Эшлин после того, как она убила тебя? Почему спас меня с Йонненом, а затем бросил нас, как крыс, скитаться в темноте?

При звуке своего имени брат Мии отвернулся от темного пруда. Часто заморгал, потирая глаза, будто только что очнулся ото сна. Посмотрел на Трика, как если бы впервые заметил его. Но вместо страха Мия увидела в глазах мальчика подозрение. Они прищурились от любопытства, пока он осматривал Эшлин с головы до пят, но как только его взгляд упал на Мию, в нем вспыхнула здоровая доза ненависти.

Трик же смотрел только на Мию. Она внезапно осознала, что ни разу не заметила, чтобы он моргал.

– СЕЙЧАС ИСТИНОСВЕТ, – ответил он. – ТРИ ГЛАЗА ВСЕВИДЯЩЕГО АА ЯРКО СИЯЮТ В НЕБЕ. МАТЬ НАЯ ЕЩЕ НИКОГДА НЕ НАХОДИЛАСЬ ТАК ДАЛЕКО ОТ ЭТОГО МИРА, КАК В ЭТУ ПОРУ. ЛИШЬ ПО ЕЕ ВОЛЕ Я ШАГАЮ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ. МНЕ ПОТРЕБОВАЛИСЬ ВСЕ СИЛЫ, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ НЕОБХОДИМОЕ.

– А Мистер Добряк? Эклипс? Зачем ты разделил нас?

– ПОКА ТЫ СПАЛА, ИХ ПРИМАНИЛО СЮДА.

Мия взглянула на темный берег, на сидевших у пруда спутников. Теперь, когда радость от встречи с Эшлин и изумление от встречи с Триком поубавились, она вновь ощутила тягу к этому месту, пульсирующую под ее кожей. Черную, дурманящую злобу, исходившую от черного пруда. Опустив взгляд на ноги, Мия увидела, что ее тень тянется к нему, несмотря на свет фонарика. И поняла, что хочет присоединиться.

– Больше никаких загадок, Трик. Объясни мне раз и навсегда, что здесь происходит.

– ТЕБЯ ЭТО НЕ ОБРАДУЕТ.

– Да говори уже, мать твою!

Бескровные губы Трика изогнулись в намеке на улыбку.

– У ТЕБЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ СТРАННЫЕ СПОСОБЫ ЗАВОДИТЬ ДРУЗЕЙ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

Сердце Мии заныло от этих слов, развеявших остатки сомнений, что этот призрак – ее старый друг. Она вспомнила время, проведенное вместе, принесенные друг другу клятвы, ощущения от его прикосновений…

– Пожалуйста, – прошептала она.

Безочажный юноша вдохнул поглубже, как перед длинной речью. Воздух вокруг них будто притих, шепчущие каменные лица и извивающиеся каменные руки наконец-то застыли. Его дреды покачивались, как сонные гадюки, потрепанный подол мантии плясал на ветру, который дул только на него.

– Я ОЩУТИЛ НОЖ, – Трик глянул на Эшлин. – КОГДА ОНА ВОНЗИЛА ЕГО В МОЮ ГРУДЬ. ОЩУТИЛ ВЕТЕР, КОГДА ОНА СТОЛКНУЛА МЕНЯ С НЕБЕСНОГО АЛТАРЯ В ЧЕРНОТУ ПОД ТИХОЙ ГОРОЙ. НО Я НЕ ОЩУТИЛ, КАК ПРИЗЕМЛИЛСЯ.

Мия вздрогнула, когда Эшлин взяла ее за руку. Осознала, что из-за морозного воздуха не чувствует пальцев. Казалось, будто весь мир затаил дыхание.

– Я ОЧНУЛСЯ В МЕСТЕ БЕЗ КРАСОК, – продолжил Трик. – НО ВДАЛЕКЕ МЕЛЬКАЛ ОГОНЬ. ОЧАГ. Я ЗНАЛ, ЧТО ТАМ Я БУДУ В БЕЗОПАСНОСТИ. ЧУВСТВОВАЛ ЕГО ТЕПЛО, СЛОВНО РУКУ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ НА СВОЕЙ КОЖЕ. – Призрак покачал головой. – НО СДЕЛАВ К НЕМУ ПЕРВЫЙ ШАГ, УСЛЫШАЛ ГОЛОС ПОЗАДИ, РАЗДАВАВШИЙСЯ БУДТО ИЗДАЛЕКА.

– Что он сказал? – прошептала Мия.

– МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ. И СТАНУТ СНОВА; ОДИН ПОД ТРЕМЯ, ЧТОБЫ ПОДНЯТЬ ЧЕТВЕРЫХ, ОСВОБОДИ ПЕРВОЕ, ОСЛЕПИ ВТОРОЕ И ТРЕТЬЕ.

О Мать, чернейшая Мать, кем же я стала?

Желудок Мии скрутило при воспоминании о книге, которую дал ей летописец Элиус во время обучения в Красной Церкви. Она попросила у старика какой-нибудь учебник по даркинам, а он вернулся с потрепанным дневником в кожаном переплете.

– Дневник Клео, – сказала она. – В нем были похожие слова.

– НЕТ, – мертвый юноша покачал головой. – ЭТИ СЛОВА ПРИНАДЛЕЖАТ НАЕ. ОНА ПЕЛА МНЕ ИХ В ТЕМНОТЕ, МУЗЫКА ЕЕ ОБЕЩАНИЙ ПОГЛОЩАЛА СВЕТ КРОШЕЧНОГО ОЧАГА И ВСЕ ЖЕЛАНИЕ СЕСТЬ У НЕГО. КОГДА ЕЕ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПОДОШЛА К КОНЦУ, МАТЬ ПОКАЗАЛА МНЕ ПУТЬ СКВОЗЬ ТЬМУ МЕЖДУ ЗВЕЗД. И ЧЕРЕЗ ХОЛОД СТОЛЬ ЯРОСТНЫЙ, ЧТО ОН ЖАЛИЛ, ЧЕРЕЗ ЧЕРНОТУ СТОЛЬ КРОМЕШНУЮ, ЧТО ОНА ПРОГЛОТИЛА МЕНЯ ЦЕЛИКОМ, Я ПРОГРЫЗ СЕБЕ ПУТЬ ОБРАТНО.

Трик задрал рукава мантии, и Мия увидела, что его руки и предплечья залиты чернотой, словно он опустил их по самые локти в чернила.

– И СТАЛ.

– Кем стал?

– ЕЕ ДАРОМ ТЕБЕ, – ответил он. – ЕЕ ПРОВОДНИКОМ.

Мия просто недоуменно покачала головой.

– ТЫ ПОТЕРЯЛАСЬ. ВСЕ ТАК, КАК Я ГОВОРИЛ. ТВОЕ ВОЗМЕЗДИЕ КАК СОЛНЦА, МИЯ. ОНО СЛУЖИТ ЛИШЬ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОСЛЕПЛЯТЬ ТЕБЯ.

Она сглотнула и закончила фразу, которую он сказал ей в некрополе Галанте:

– Найди Корону Луны.

– …Корону Луны? – ахнула Эшлин.

Услышав странные нотки в ее голосе, Мия обернулась.

– Это тебе о чем-то говорит?

Эшлин смотрела на Трика. Смотрела с таким же скепсисом, который чувствовала и Мия.

– …Эш?

Та моргнула, поворачиваясь к Мие.

– Карта. Та, за которой меня послал Дуомо.

Мия сглотнула, вспоминая первый раз, когда она оказалась в постели с Эшлин. Сладкие поцелуи и сигаретный дым после. Длинные рыжие волосы, отброшенные в сторону, открыли замысловатую татуировку на спине возлюбленной. Кардинал Дуомо нанял Эшлин, чтобы найти карту в развалинах на побережье древнего Ашкаха. Но, остерегаясь предательства, она нанесла карту на свою плоть аркимическими чернилами, которые поблекнут в случае ее смерти, – теми же чернилами, которыми наносили клеймо на щеку Мии. Из-за всего этого хаоса, случившегося после «Магни», у них не было времени поговорить об этом.

– Дуомо считал, что она ведет к оружию, – тихо сказала Эшлин. – Магике, которая уничтожит Церковь. Должно быть, Скаева и Духовенство тоже в это верили, иначе ни за что бы не послали тебя, Мия, украсть ее. Правды я не знаю. Знаю только то, что карта ведет глубоко в ашкахскую пустыню. К месту под названием «Корона Луны».

– КУДА ТЫ И ДОЛЖНА НАПРАВИТЬСЯ, – добавил Трик.

– Зачем? – потребовала ответа Мия. – Что, ради бездны, такое «Луна»? И почему мне должно быть не насрать на ее гребаную корону?

– ТЫ – ИЗБРАННИЦА МАТЕРИ.

– О, это полная хрень, – огрызнулась Мия. – Если я избранница нашей Леди Священного Убийства, почему мне приходится спасаться бегством от ее собственных гребаных ассасинов? Если я такая неебически особенная, почему мне пришлось жить по уши в крови и дерьме последние восемь лет?

– КРАСНАЯ ЦЕРКОВЬ СБИЛАСЬ С ПУТИ, – ответил Трик. – А МАТЬ ОЧЕНЬ ДАЛЕКО ОТСЮДА, МИЯ. НО ОНА СДЕЛАЛА ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, ЧТОБЫ НАПРАВИТЬ ТЕБЯ НА ВЕРНУЮ ДОРОГУ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ СПАСЕНИЕ В ВИДЕ МЕРКУРИО В ДЕТСТВЕ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ ДНЕВНИК КЛЕО ЧЕРЕЗ ЭЛИУСА. ПОСЛАЛА ТЕБЕ КАРТУ ЧЕРЕЗ… – его взгляд метнулся к Эшлин, – …НЕЕ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ МЕНЯ. ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, СКОЛЬКО ПОТРЕБОВАЛОСЬ СИЛ, ЧТОБЫ ПОВЛИЯТЬ НА ЭТОТ МИР ИЗ СТЕН ЕЕ ТЮРЬМЫ. ОДНАКО, ПУСТЬ МАЛЫМИ СИЛАМИ, ОНА ОКАЗАЛА ТЕБЕ ВСЮ ПОМОЩЬ, КОТОРУЮ МОГЛА.

– Но почему? Почему я?

Трик сложил черные пальцы перед губами, глядя на нее долгие, тихие секунды.

– ПОНАЧАЛУ БРАК НАИ И АА БЫЛ ВПОЛНЕ СЧАСТЛИВЫМ, – наконец выдал он. – СВЕТ И НОЧЬ ПОРОВНУ ДЕЛИЛИ ВЛАСТЬ НАД НЕБЕСАМИ, ЗАНИМАЯСЬ ЛЮБОВЬЮ НА РАССВЕТЕ И ЗАКАТЕ. НО, ОПАСАЯСЬ СОПЕРНИКОВ, АА ПРИКАЗАЛ НАЕ НЕСТИ ЕМУ ТОЛЬКО ДОЧЕРЕЙ, И ТА ПОСЛУШНО РОДИЛА ЧЕТВЕРЫХ – ЛЕДИ ОГНЯ, ЗЕМЛИ, ОКЕАНА И БУРЬ. НО В ДОЛГИЕ И ХОЛОДНЫЕ ЧАСЫ ТЕМНОТЫ НАЯ СКУЧАЛА ПО МУЖУ И, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ БРЕМЯ ОДИНОЧЕСТВА, ПОРОДИЛА НА СВЕТ МАЛЬЧИКА.

Трик посмотрел на черный пруд позади Мии и с грустью добавил:

– НОЧЬ НАЗВАЛА СВОЕГО СЫНА АНАИС.

– И за ее преступление Аа изгнал Наю с небес, – закончила Мия, начиная терять терпение. – Это детская сказка, ее все знают. Какое она имеет отношение ко мне?

Трик показал пальцем на пруд; гладкая черная поверхность, словно зеркало, отражала потолок. И в этом зеркале Мия увидела бледный шар, парящий во тьме, как дым.

– В ДРЕВНЕАШКАХСКОЙ ИМПЕРИИ АНАИС БЫЛ ИЗВЕСТЕН ПОД ДРУГИМ ИМЕНЕМ.

Мия взглянула на сияющую сферу – ту же, которую видела, когда убила Фуриана на арене Годсгрейва… и почувствовала, что ее тень стала темнее.

– Луна, – озарило ее.

Трик кивнул.

– ОН БЫЛ ПОЖИРАТЕЛЕМ СТРАХА. ДНЕМ ВО ТЬМЕ. ОН ОТРАЖАЛ СВЕТ ОТЦА И ОСВЕЩАЛ НОЧЬ МАТЕРИ. НАУЧИЛ ПЕРВЫХ ДРЕВНЕАШКАХСКИХ КОЛДУНОВ ТАЙНЫМ ИСКУССТВАМ. БОГ МАГИКИ, МУДРОСТИ И ГАРМОНИИ, КОТОРОМУ ПОКЛОНЯЛИСЬ БОЛЬШЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ. БЕЗ СВЕТА НЕ УВИДИШЬ ТЕНЬ, НОЧЬ ВСЕГДА СМЕНЯЕТ ДЕНЬ, МЕЖДУ ЧЕРНЫМ И БЕЛЫМ…

– Есть серый… – пробормотала Мия.

– ОН УРАВНОВЕШИВАЛ НОЧЬ И ДЕНЬ. БЫЛ ПРИНЦЕМ ЗАКАТА И РАССВЕТА. ИСПУГАВШИСЬ ЕГО РАСТУЩЕЙ СИЛЫ, ВСЕВИДЯЩИЙ РЕШИЛ УБИТЬ СВОЕГО ЕДИНСТВЕННОГО СЫНА.

Пока Трик говорил, рельефы вновь пришли в движение. Каменные руки пытались закрыть незрячие глаза. Рты в ужасе раскрылись. Шар в пруду изменился, принял острую серповидную форму и закапал кровью. Мия могла поклясться, что на задворках ее сознания раздавались голоса. Тысячи голосов, но их слова было невозможно разобрать.

И все они кричали.

– АА НАНЕС УДАР, ПОКА АНАИС СПАЛ, – продолжил Трик. – ОН ОТРЕЗАЛ СЫНУ ГОЛОВУ И СКИНУЛ ЕГО ТЕЛО С НЕБЕС. ТРУП АНАИСА РУХНУЛ НА ЗЕМЛЮ, РАЗРУШАЯ ЕЕ НА ЧАСТИ И ПОГРУЖАЯ ВЕСЬ МИР В ХАОС. АШКАХСКАЯ ИМПЕРИЯ НА ВОСТОКЕ БЫЛА ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖЕНА. А НА ЗАПАДЕ, ТАМ, ГДЕ УПАЛО ТЕЛО, АА ПРИКАЗАЛ СВОИМ ПОСЛУШНИКАМ ПОСТРОИТЬ ХРАМ ВО ИМЯ ЕГО СЛАВЫ. ЭТОТ ХРАМ СТАЛ ГОРОДОМ, А ЭТОТ ГОРОД СТАЛ НОВЫМ СЕРДЕМ ЕГО ВЕРЫ.

– Ребра, – Эш посмотрела на меч из могильной кости на своем поясе. – Хребет.

– Это место… – поняла Мия, озираясь.

Трик кивнул.

– БОЖЬЯ МОГИЛА.

С колотящимся сердцем и пересохшим ртом, Мия представила иллюстрацию, найденную в конце дневника Клео – карту Итреи до восхождения республики. Залив Годсгрейва отсутствовал, вместо столицы Итреи был полуостров, выступающий в Море Безмолвия. И прямо там кроваво-алыми чернилами были выведены три слова.

– Сюда он упал… – прошептала она.

– СЮДА ОН УПАЛ, – кивнул Трик. – НО БОГА НЕ ТАК ПРОСТО УБИТЬ. И МАТЬ ОСТАВЛЯЕТ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЕЙ НУЖНО. ДУША АНАИСА НЕ УГАСЛА.

Он медленно вдохнул, словно перед глубоким погружением.

– ОНА РАЗДРОБИЛАСЬ.

Его бездонные глаза сфокусировались на Мие.

– НЕКОТОРЫЕ КУСОЧКИ СОБРАЛИСЬ ЗДЕСЬ, В ПОЛОСТИ ПОД ПЛОТЬЮ ГОРОДА. ТА ЧАСТЬ, ЧТО ПРИШЛА В НЕИСТОВУЮ ЯРОСТЬ. ТА, ЧТО НЕНАВИДЕЛА. ТА, ЧТО ЖЕЛАЛА ВСЕМУ ТОГО ЖЕ КОНЦА, КОТОРЫЙ ПОСТИГ ЕГО. – Призрак взглянул на Мистера Добряка и Эклипс, наблюдавших за ним своими не-глазами. – СО ВРЕМЕНЕМ ОСТАЛЬНЫЕ ОСКОЛКИ ОБРЕЛИ СОБСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ И ВЫПОЛЗЛИ ИЗ ТРЯСИНЫ ПОД ЕГО МОГИЛОЙ. ОТРЕЗАННЫЕ ОТ ЕДИНОГО ЦЕЛОГО И НЕ ЗНАЮЩИЕ, КТО ОНИ, ЭТИ ОСКОЛКИ ИСКАЛИ СЕБЕ ПОДОБНЫХ. ПОГЛОЩАЯ СТРАХ, КАК НЕКОГДА АНАИС, И ПРИНИМАЯ ОБЛИЧЬЕ И МАНЕРЫ ТОГО, В КОМ НАХОДИЛ УТЕШЕНИЕ ИХ ХОЗЯИН.

– Демоны, – сказала Мия. – Спутники.

Оне не сводил кромешно-черных глаз с девушки.

– И НАКОНЕЦ, САМЫЕ КРУПНЫЕ ФРАГМЕНТЫ ЦЕЛОГО, ЧАСТИ, КОТОРЫЕ БЫЛИ СИЛЬНЕЕ ОСТАЛЬНЫХ, ПРОНИКЛИ В…

– Людей… – выдохнула Эшлин.

– Даркинов, – добавила Мия.

Трик кивнул.

– НО В ГЛУБИНЕ ДУШИ ВСЕ ВЫ – ДЕМОНЫ И ДАРКИНЫ – ОДИНАКОВЫ. ВЫ ИЩЕТЕ НЕДОСТАЮЩИЕ ЭЛЕМЕНТЫ САМИХ СЕБЯ. СТРЕМИТЕСЬ ВОССОЕДИНИТЬ РАЗБРОСАННЫЕ ФРАГМЕНТЫ РАЗБИТОГО БОГА.

Эклипс фыркнула.

– …Это какое-то безумие…

– …Не хочу вас пугать, но я согласен с дворняжкой…

– ВЗГЛЯНИ НА СВОЮ ТЕНЬ, МИЯ. ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?

Мия посмотрела на тьму у своих ног. Она, как и тень Йоннена, тянулась к пруду черной крови. Но хотя ее спутники сидели на берегу напротив, она по-прежнему была…

– Достаточно темная для двоих, – сказала Мия.

– ТОЧНО ТАК ЖЕ БЫЛО С КЛЕО. ОНА ТОЖЕ УЗНАЛА ПРАВДУ О СВОЕЙ СУЩНОСТИ. ИЗБРАНННАЯ МАТЕРЬЮ, ОНА ПУТЕШЕСТВОВАЛА ПО ИТРЕЕ, ПЫТАЯСЬ СОЕДИНИТЬ РАЗБИТЫЕ ОСКОЛКИ ДУШИ АНАИСА. У НЕЕ СОБРАЛСЯ ЦЕЛЫЙ ЛЕГИОН СПУТНИКОВ. КЛЕО ИСКАЛА ПОДОБНЫХ СЕБЕ И…

– Пожирала их, – закончила Мия, вспоминая содержимое дневника.

– ПОГЛОЩАЛА ФРАГМЕНТЫ ЕГО ЕСТЕСТВА И ПРИСОЕДИНЯЛА ИХ К СВОЕМУ.

Мия нахмурилась.

– Значит, фрагмент, который находился в Фуриане…

– ТЕПЕРЬ ЧАСТЬ ТЕБЯ. УБИВ ФУРИАНА СОБСТВЕННОЙ РУКОЙ, ТЫ ЗАБРАЛА ЕГО СЕБЕ. СОЕДИНИЛА ДВА ЭЕЛЕМЕНТА В ОДНО ЦЕЛОЕ. МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ. И СТАНУТ СНОВА.

– Но лорд Кассий погиб прямо у моих ног. Я не стала от этого сильнее.

– КАССИЯ УБИЛ НЕ ДАРКИН. ФРАГМЕНТ, КОТОРЫЙ НАХОДИЛСЯ В НЕМ, НАВЕКИ УТЕРЯН. В КОНЦЕ КОНЦОВ ДАЖЕ БОГИ МОГУТ УМЕРЕТЬ.

Пульс Мии отчаянно бился в жилах, ее живот превратился в скользкий комок льда. Она чувствовала злобу, исходящую от почерневшего пруда, ярость в воздухе вокруг. Наконец-то все встало на свои места. Та же ярость коснулась ее во время Резни в истинотьму; в ночь, когда она впервые по-настоящему управляла своей силой. Разрывая Философский Камень на части. Бурей влетая в Гранд Базилику и разрушая гигантскую статую Аа. Принимая черноту и горький гнев в костях этого города.

Это была ярость ребенка, которого предал тот, кто должен был любить его больше всего на свете.

Ярость сына, убитого собственным отцом.

Бездонные глаза мертвого юноши буравили ее собственные.

– В дневнике Клео… говорилось, что она была беременна, – сказала Мия.

– …Она была безумна, Мия… – прорычала Эклипс.

– Вся эта история звучит как безумие, – выдохнула она.

– НЕТ, – возразил Трик. – ЭТО…

– …Судьба?.. – фыркнул Мистер Добряк.

Трик обратил свой темный взгляд на тенистого кота.

– ЕСЛИ ЕЙ ХВАТИТ СМЕЛОСТИ ИСПОЛНИТЬ ЕЕ.

– …Это какой-то темнейший оттенок бреда…

– …Вы действительно хотите, чтобы я поверила, что эта глупая киса – бог?.. – рыкнула Эклипс.

– ДУША АНАИСА РАЗДРОБИЛАСЬ НА СОТНИ ОСКОЛКОВ. ИЗ ВАС ТАКИЕ ЖЕ БОГИ, КАК ИЗ КАПЛИ ВОДЫ ОКЕАН. НО ВЫ НАВЕРНЯКА ЧУВСТВУЕТЕ СВЯЗЬ ДРУГ С ДРУГОМ. РАЗВЕ ВАС НЕ ПРЕСЛЕДУЕТ ОЩУЩЕНИЕ… НЕКОЙ НЕПОЛНОТЫ?

Мия понимала, о чем говорил безочажный. О тошноте и голоде, которые она всегда испытывала в присутствии Кассия, Фуриана, а теперь и Йоннена. Она чувствовала себя более целой, когда Эклипс и Мистер Добряк седлали ее тень. А с тех пор, как Фуриан пал от ее руки, она стала сильнее.

Тем не менее это казалось чистым безумием – все эти разговоры о раздробленных богах, разбитых душах и о возрождении равновесия между светом и тьмой.

– МИЯ, ТЫ ДОЛЖНА ВОССТАНОВИТЬ ТО, ЧТО БЫЛО РАЗРУШЕНО. ТЫ ДОЛЖНА ВЕРНУТЬ МАГИКУ В ЭТОТ МИР. ВЕРНУТЬ РАВНОВЕСИЕ МЕЖДУ НОЧЬЮ И ДНЕМ, КАК БЫЛО ИЗНАЧАЛЬНО. КАК БЫЛО СУЖДЕНО. ОДНО СОЛНЦЕ. ОДНА НОЧЬ. ОДНА.

Мия показала на черный пруд.

– Если я должна найти кусочки его души, это неплохое начало.

– НЕТ, – Трик покачал головой. – ЭТО – ЯРОСТЬ АНАИСА. ЕГО ГНЕВ. ЧАСТЬ, КОТОРАЯ ВСЕГДА ПРЕБЫВАЛА ВО ТЬМЕ И МУЧИЛАСЬ, КОТОРАЯ ЖАЖДЕТ ТОЛЬКО РАЗРУШАТЬ. ТЫ ДОЛЖНА ВОССТАНОВИТЬ МИР, А НЕ УНИЧТОЖИТЬ ЕГО. ВОТ ТВОЯ ЦЕЛЬ.

Мия прищурилась.

– Моей целью было отомстить за семью. Убить Рема, Дуомо и Скаеву. И я это сделала, прожив восемь гребаных лет по уши в крови и дерьме. Сделала без участия твоей драгоценной Матери.

– Мия… – пробормотала Эшлин.

– Красная Церковь схватила Меркурио, Трик. Одна Пасть знает, чего они хотят от него, но он в их руках. Вероятно, они знают, что он помог мне убить Скаеву. Я должна…

– Мия, – настойчивее повторила Эш.

Она повернулась к своей возлюбленной и увидела страх в ее прекрасных голубых глазах.

– Что такое?

– Я должна кое-что сказать тебе… О Скаеве.

– Ну, так говори.

– …Тебе лучше присесть.

– Ты издеваешься? – Мия фыркнула. – Выкладывай, Эшлин.

Ваанианка закусила губу. Сделала глубокий, порывистый вдох.

– Он жив.

Глаза Йоннена округлились, маленький рот приоткрылся. Сердце Мии пропустило удар, живот затопил жуткий страх, от которого она стала холоднее мертвого юноши позади нее.

– О чем ты говоришь? – прошипела Мия. – Я пронзила его ребра клинком из могильной кости. Разрезала его ебаное сердце на части!

Эш покачала головой.

– Это был двойник, Мия. Актер, преображенный ткачихой Мариэль, чтобы он выглядел как Скаева. Консул был в сговоре с Красной Церковью, и они с самого начала знали о нашем плане победить в «Магни». Они хотели, чтобы ты убила Дуомо. Скаева воспользуется публичным убийством кардинала, чтобы получить постоянные чрезвычайные полномочия. Он станет королем Итреи, хотя и без титула.

В голове Мии все поплыло. Сердце вырывалось из груди. Кожа покрылась пленкой ледяного пота.

Неужели это правда?

Неужели он предвидел ее действия?

Неужели она была так слепа?

Ее ноги подкашивались. Голова кружилась от усталости, потери крови и яда Солиса, по-прежнему снующего по венам. Мия глянула на Йоннена и увидела триумф в его черных глазах. Она была так осторожна. Так уверенна. Она помнила свое ликование, когда клинок пронзил грудь Скаевы; умопомрачительную радость, когда его кровь забрызгала ей подбородок и губы – такая теплая, густая и прекрасно алая.

– О, Богиня…

Мия всмотрелась в Эшлин, отчаянно пытаясь уличить ее во лжи, в уловке.

– Откуда ты знаешь?

– Скаева сам мне рассказал. Когда меня схватили в часовне. И, Мия… он рассказал кое-что еще, – Эш с трудом сглотнула, ее голос дрожал. – Но я не хочу причинять тебе боль. Не хочу произносить эти слова, зная, что они с тобой сделают.

– Я думала, все кончено… – На глаза Мии нахлынули горькие слезы, но она слишком устала, чтобы подавить их. – Восемь г-гребаных лет. Я… я вправду позволила себе поверить, что все закончилось.

Она упала на колени в море кричащих лиц, испытывая искушение присоединиться к ним.

– Что может быть хуже?

– О Богиня, прости меня…

Эшлин присела на камень рядом с ней. Взяла Мию за руки и глубоко вдохнула.

– Мия…

Та покачала головой, по ее щекам покатились слезы.

– Мия… он твой отец.

Глава 6. Император

Мия сидела на черном берегу, в ее голове боролись три цвета.

Первый – алый, как кровь. Алый, как ярость. Он сжимал ее руки в кулаки. Наполнял до краев, от макушки до пальцев ног. Побуждал ругаться, плеваться огнем и топтать эти измученные каменные лица. Поддаться ему, пусть и временно, было бы блаженством, как и дать волю своему прославленному темпераменту. По крайней мере, теперь Мия знала его происхождение.

Парящая в воздухе вокруг, в городе наверху, меняющая архитектуру под ее плотью.

Всю ее жизнь.

Злость погребенного бога.

Второй цвет – серо-стальной. В ее живот, словно нож, проскальзывало подозрение, холодное и жестокое. На миг она даже взмолилась, чтобы все это оказалось обманом – манипуляциями мужчины, который всегда был на три шага впереди. Но в темных глубинах своей души Мия знала правду. То, как смотрел на нее Скаева в ту перемену, когда ворвался в дом ее матери. В перемену, когда он вытянул руку и забрал весь ее мир. Блеск в его глазах, когда он опустил на нее взгляд и его улыбка стала темной, как синяк.

«Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?»

И так ярость погубила подозрение. Утопила в багровом потоке.

Но за стальным серым подозрением пришла скорбь. Черная, как штормовые тучи. Обращая ее проклятия во всхлипы, а злость в слезы. Мия легла на этом безмолвном, кричащем берегу и расплакалась. Как ребенок. Как гребаное дитя. Позволив своей скорби, своему ужасу, своим страданиям срываться с губ и литься по щекам, пока глаза не стали красными, как кровь, а горло не засаднило.

Дарий Корвере. Судья люминатов. Лидер Восстания Царетворцев. Мужчина, который дарил ей головоломки на Великое Подношение, который читал ей сказки перед сном, чья щетина щекотала ей щеки, когда он целовал ее и желал сладких сновидений. Мужчина, который поставил ее ножки на свои и закружил по мерцающему бальному залу.

«Я люблю тебя, Мия».

«И я тебя».

«Обещай, что всегда будешь помнить об этом. Что бы ни случилось».

Мужчина, которого она обожала, мужчина, которого оплакивала, мужчина, отмщению за которого она посвятила восемь лет жизни. Мужчина, которого она звала отцом.

Хотя он и близко им не являлся.

Эшлин сидела возле нее все то время, что она плакала, ласково обнимая за талию и прижимаясь прохладным лбом к ее спине. Мистер Добряк и Эклипс тоже были рядом, молча наблюдая за хозяйкой. Йоннен смотрел на нее с новообретенным замешательством, мерцающим в бездонных глазах. Черных, как вороново перо. Черных, как истинотьма.

Прямо как у Скаевы.

«Прямо как у меня».

– Его жена не может рожать детей, – пробормотала Эшлин натужным от горя голосом. – Жена Скаевы, я имею в виду. Полагаю, поэтому он и забрал Йоннена… после…

– Всем хорошим королям нужны сыновья, – прошептала Мия. – А вот дочери – не особо.

– Мне жаль, милая, – Эшлин прижала исцарапанные и кровоточащие костяшки пальцев Мии к своим губам. – Черная Мать, мне так жаль…

Эклипс подошла ближе и обернулась полупрозрачным телом вокруг талии Мии, уложив голову ей на колени. Мистер Добряк устроился у нее на плечах, укрываясь волосами и по-хозяйски обвивая хвостом ее грудь. Мия нашла утешение в их дымчатом холоде, в легких, как шепот, прикосновениях, в объятиях Эш. Но вскоре ее взгляд притянул черный пруд. В воздухе витала тяжелая медная вонь крови. Мия снова посмотрела на свои пустые руки, на своих спутников, на свою тень, которая была темнее, чем когда-либо.

«Многие были одним. И станут снова?»

Покосилась на безочажного юношу. Его взгляд теперь был сосредоточен на Эшлин. На их переплетенных с Мией пальцах. Она помнила, что однажды эти черные глаза были карими. Что однажды эти пальцы ласкали ее в местах, к которым никто не смел прикасаться.

В ее ушах по-прежнему звучало его откровение. Тяжесть правды, которую она искала все эти годы, теперь придавливала плечи. Она все еще не могла в это поверить полностью – даже с воспоминанием о Резне в истинотьму, поющим в голове, с силой и гневом, которыми она управляла играючи, с тенями, режущими, словно мечи в ее руках. Мия убила стольких людей, поддавшись ярости, которая подпитывала ее все эти годы, мили и бессонные неночи.

Теперь все это вновь восставало, выползало к ней из черного пруда. Как токсин. Как наркотик. Поглощая черноту скорби волнами старого доброго алого.

Если злиться, не нужно думать.

Если злиться, можно просто действовать.

Охотиться.

Ранить.

Убивать.

Этот ублюдок. Этот паук в центре всей прогнившей гребаной паутины. Мужчина, который приговорил ее мать к смерти в Философском Камне, который приказал утопить ее, который воспользовался ею, чтобы избавиться от конкурентов и, в итоге, оказаться на расстоянии вытянутой руки от гребаного трона. Мужчина, который все эти годы манипулировал ею издалека, выворачивал ее наизнанку, превращал ее в…

Она посмотрела на свои дрожащие руки.

«В это».

И посему Мия отдалась на волю злости. Позволила ей задушить скорбь внутри себя. И прошептала во тьму:

– Если он хочет убийцу, то убийцу и получит.

Эш моргнула.

– Что?

Мия встала, скривившись, и протянула руку.

– Верни мне меч, Эш.

Та опустила взгляд на клинок на своем поясе, который забрала из покоев Мии в часовне Годсгрейва. Он был сделан из могильной кости, острый, как солнечный свет, и с рукоятью, изображавшей ворону в полете. Когда-то он принадлежал Дарию Корвере, но Марк Рем забрал его из Вороньего Гнезда. В отместку Мия убила его – перерезала ему глотку в пыльной дыре на побережье Ашкаха и вернула меч себе.

Отомстив за отца, как она думала.

«Я люблю тебя, Мия».

«И я тебя».

– Дай его мне, – потребовала Мия.

– Зачем?

– Потому что он мой.

– Мия… – Эш поднялась на ноги, ее голос был бархатным, наполненным настороженностью и заботой. – Мия, что бы ты ни задумала… ты истощена. Ранена. То, что нам рассказал Трик… это нелегко…

– Отдай мне ебаный меч, Эшлин! – перешла на крик Мия.

Тени взмыли по стенам, тьма зазвенела в ее голосе и превратила его в гулкую сталь. Пульсирующая чернота крючилась у ее ног, изображая безумные каракули и фигуры. Янтарные глаза вороны на рукояти блеснули в призрачном свете. Пруд позади Мии покрылся рябью, словно поцелованный крошечным камешком.

Веснушчатое лицо Эшлин побледнело. Мия заметила, что она даже трепещет. Но ваанианка все равно стояла на своем. Со сцепленными зубами и сжатыми кулаками, чтобы скрыть дрожь. Давая Мие отпор, на который больше никому не хватало духу.

– Нет, – ответила она.

– Эш, предупреждаю тебя… – рыкнула Мия.

– Предупреждай сколько влезет. – Девушка вдохнула поглубже. – Я знаю, что ты злишься. Знаю, что ты обижена. Но тебе нужно подумать.

Она махнула рукой на тьму позади и под ногами Мии.

– Вдали от этого проклятого пруда. С отмытыми от крови руками, сигариллой и неночью здорового сна между тобой и всем этим дерьмом.

Мия нахмурилась, но стали в ее взгляде поубавилось.

– Отдай мне меч, Эшлин.

Ваанианка протянула руку и ласково провела пальцем по грубому шраму на щеке Мии. По изгибу губ. Выражение ее глаз растопило сердце Клинка.

– Я люблю тебя, Мия. Даже ту часть, что пугает меня. Но ты достаточно натерпелась за одну перемену. Я не позволю, чтобы тебе снова причинили боль.

На глаза Мии накатили слезы. Из-под алого всплыл черный. Вокруг нее высились стены, готовые обрушиться в любой момент. Ее руки неуверенно приподнялись, словно отчаянно жаждали объятий, но не решались попросить о них. Пробормотав сожаления и глянув на безочажного юношу, наблюдавшего за ними, Эшлин шагнула вперед и обвила Мию руками. Поцеловала ее в лоб, прижала крепче, и Мия растаяла в ее объятиях.

– Я люблю тебя, – прошептала Эш.

– Прости меня, – выдохнула Мия ей в волосы, гладя девушку по спине.

– Все нормально.

– Нет. – Руки Мии спустились к талии Эш, пальцы задели рукоять меча. А затем она театральным жестом выхватила его из ножен и отстранилась от Эшлин. – Не нормально.

– Ты… – Глаза Эшлин округлились, рот приоткрылся. – Ты… гребаная…

– Сука?

Мия покрутила меч в руке и вытерла слезы грязным рукавом.

– Да. Но я умная гребаная сука.

Она повернулась к Трику и, шмыгнув, сплюнула на пол.

– Как мне отсюда выбраться?

– ТЫ ДОЛЖНА ПРИСЛУШАТЬСЯ…

– Я ничего не должна, – огрызнулась Мия. – Юлий Скаева в Годсгрейве, ты понимаешь это? Настоящий Юлий Скаева. Сотня тысяч людей видела, как его зарезал клинок ассасина. Он должен показаться перед народом, чтобы продемонстрировать, что все в порядке, прежде чем город вспыхнет пламенем. Его двойник мертв. Так ты покажешь мне выход из этой ебаной дыры или оставишь бродить в темноте, играя в прятки? Поскольку, так или иначе, но я вернусь в Годсгрейв.

– Я помню дорогу, – раздался тихий голос.

Мия повернулась к брату, стоявшему на черном берегу в своей фиолетовой тоге. Мальчик наблюдал за ней большими темными глазами, явно не понимая, что о ней теперь думать. Он не хотел верить, что они родственники, это было очевидно. Но если Эш не соврала, и его отец действительно жив, тогда все это может быть правдой. Когда Мия была просто убийцей его отца, все казалось просто – она враг, ненавистный и внушающий страх. Но теперь, когда Йоннен понял, что его отец по-прежнему жив, что он чувствовал к сестре, которую никогда не знал?

– Помнишь? – переспросила она.

Мальчик кивнул.

– Моя память острее мечей. Все учителя так говорят.

Мия протянула брату руку.

– Тогда веди.

Он поднял на нее взгляд, в его глазах витали подозрения и голод. Но затем, очень медленно, взял ее за руку. Мистер Добряк сел на плече Мии, тихо мурча, Эклипс крутилась у ее щиколоток. Девушка подняла фонарик из могильной кости и шагнула во тьму, но Трик преградил ей дорогу. Возвышаясь над ней, как прекрасный бескровный призрак из сказки, рассказываемой у очага.

Его тело источало холод, хотя когда-то Мия жаждала его тепла. Ее взгляд поднялся по алебастровой линии его шеи к волевому подбородку и небольшой ямочке на щеке. Бледной, как молоко. Бледной, как смерть.

– Ты сказал, что Мать послала тебя быть моим проводником. Так показывай дорогу.

– ЭТО НЕ ТВОЙ ПУТЬ, МИЯ, – тихо ответил Трик. – ЭШЛИН ГОВОРИТ ПРАВДУ. ТЫ РАНЕНА. РАССЕРЖЕНА. ТЕБЕ НУЖНО ОТОСПАТЬСЯ, НОРМАЛЬНО ПОЕСТЬ И ПРОСТО ОТДЫШАТЬСЯ.

– Трик, ты помнишь, чтобы, когда мы были аколитами, ты мог отговорить меня от того, что я отчаянно хотела сделать, воззвав к моему здравому смыслу?

Юноша наклонил голову.

– …НЕТ.

Мия кивнула.

– Я тоже. Так что показывай дорогу или свали с нее на хрен.

Трик покосился на Эшлин. В воздухе вокруг них звучала песнь убийства. Пруд слабо бурлил от тихой ярости. Затем он посмотрел в глаза Мие. Бездонно-черные. Совершенно непроницаемые. И, в конце концов, шумно выдохнул морозный воздух.

– СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ.

– На Форум!

На каждом мосту стояли глашатаи, на каждой мощеной улочке – мальчики на побегушках. Их крики разносились по оживленным дорогам и тавернам, через каналы от Низов до Рук и обратно. Весь Годсгрейв стоял на ушах.

– На Форум!

Пока они были под городом, наверху попытался пустить корни хаос, и Мия чувствовала запах крови и дыма в воздухе. Но когда они вышли из туннелей под некрополем Годсгрейва, оказалось, что анархия пока не началась. Улицы патрулировали люминаты и солдаты, расталкивая горожан щитами и дубинками. Группы больше дюжины человек быстро разбивали, вместе с носами тех, кто возражал слишком активно. Похоже, легион заранее предупредили о беспорядках – будто бы консул предвидел хаос после завершения игр.

«Всегда на шаг впереди, ублюдок…»

А теперь по улицам неслась весть. Паря над балконами и терракотовыми крышами, звонко пролетая над каналами. Обрывая слухи, унимая волнение и обещая ответы, которых жаждали все жители.

Кардинала действительно убили? И консула тоже?

Спаситель республики скончался от клинка простой рабыни?

Мия украла с веревки для сушки белья плащ и какую-то тряпку, чтобы обмотать ею лицо и скрыть шрам и рабское клеймо. Потом они пошли по Правой Руке и спустились к Сердцу – Эшлин справа, Трик слева, Йоннен у нее на руках. Ее мышцы ныли от веса мальчишки, спина протестовала. И пусть она уже не убийца его отца, Мия все равно оставалась похитительницей, именующей себя его давно потерянной сестрой. Мия предполагала, что он попытается вырваться при первой же возможности. И даже если бы она не боялась, что этот хитрый мелкий засранец сбежит, ей все равно не хотелось его отпускать. Она не могла потерять его вновь.

Не после всего этого.

С Эклипс и Мистером Добряком, оседлавшими его тень, мальчик выглядел более спокойным и наблюдал за ней затуманенным взором, пока они пробирались по улицам Годсгрейва, по извилистым мощеным переулкам, через широкие площади района костеродных, приближаясь к Форуму. Толпа вокруг них была разгорячена, объята страхом, любопытством и скрытой жаждой насилия. Мия увидела вспышки спрятанных клинков. Блеск оскаленных зубов. Зачатки разрушения, которое могло начаться от одного косого взгляда, одного неловкого слова.

Каждая обида. Каждый раб, каждый сердитый плебей, каждый недовольный со своими претензиями. Она видела, какая она хрупкая – эта так называемая «цивилизованность». Видела злость, кипящую в сердце этого города. Годсгрейв превратился в бочку чудно-стекла, замотанную промасленными тряпками. Одна искра – и все вспыхнет огнем.

На Форуме, в паре сотен метров от первого Ребра, улицы были так переполнены, что передвигаться стало попросту невозможно. На дорогах и мостах толпились разношерстные люди – юные и старые, богатые и бедные, итрейцы, лиизианцы, ваанианцы и двеймерцы. Мия и ее друзья решили не толкаться в толпе и скользнули к величественной статуе Всевидящего в самом центре Форума.

Эта пятнадцатиметровая глыба, вырезанная из чистого мрамора, возвышалась над толпой. На вытянутой руке Аа покоились три аркимических шара, символизирующие три солнца. В другой он держал могучий меч. Когда ей было четырнадцать и наступила истинотьма, Мия уничтожила эту статую, но Скаева приказал восстановить ее, выделив на это собственные деньги. Очередной благочестивый жест, чтобы купить любовь жителей.

Мия передала Йоннена Трику, и они вчетвером забрались на Всевидящего, приметив местечко в больших складках на мантии. Оттуда окинули взглядом толпу внизу.

– Черная Богиня, только взгляните на них, – выдохнула Эшлин.

Мия только успевала пялиться. Толпа, перед которой она дралась на арене «Венатус Магни», была огромной, но, похоже, на весть сбежались абсолютно все жители Годсгрейва. Над ними вырастали Ребра – шестнадцать костяных арок, сверкающих белизной и тянущихся к небу. Солдаты и люминаты проталкивались сквозь толпу, разбивая зазевавшимся головы и держа порядок за горло. В воздухе пахло отчаянием и страхом, как кровью на бойне. Но, по крайней мере, на их насест никто не посягал – Трик, судя по всему, страдал не меньше Мии в жаре истиносвета, однако его неприятный холод отпугивал людей.

Мия прищурилась в ярком свете трех солнц. Путь из подземья был долгим и без слов, дорога вела через сотню извилистых коридоров и поворотов. Она понятия не имела, как долго они шли, – время казалось несущественным в полной тьме под плотью города. Но теперь ее снова манило вниз. К черному пруду. К безмолвным, плачущим лицам. Мия скучала по ним точно так же, как по Мистеру Добряку с Эклипс, когда тем приходилось отлучаться. Скучала, как по отрубленному кусочку себя.

«Многие были одним».

Девушка отмахнулась от этой мысли. Сосредоточилась на ярости. Побелевшими костяшками пальцев она сжимала рукоять меча из могильной кости. Все это – Луна, Ная, Клео, Меркурио с Эшлин и Триком – не имело гребаного значения.

«Пока этот ублюдок жив».

Прозвучали фанфары, такие звонкие и раскатистые в истиносвете. Солнца в небе, как живые существа, опаляли ей плечи, давили ее своим светом, как червяка под подошвой. Единственным спасением служили тени в складках мантии Всевидящего, и Мия цеплялась за них, как ребенок за юбку матери. Но при звуке фанфар она выпрямилась и, прищурившись, посмотрела на большую сцену в кругу высоких колонн, увенчанных статуями известных сенаторов. Сам Сенатский Дом находился чуть западнее, весь из рифленых колонн и полированной кости. Южнее маячило первое Ребро, на балконе консульского палаццо толпились люминаты в броне из могильной кости и сенаторы в зеленых лавровых венках и белых тогах с фиолетовой отделкой.

Трубы гудели долго и громко, чтобы пресечь крики, ропот и неуверенность, зреющую в Городе мостов и костей. По правде говоря, Мия никогда по-настоящему не задумывалась о последствиях своего плана с «Магни», не загадывала дальше смерти Дуомо и Скаевы. Но как только пошли слухи о смерти консула, весь Годсгрейв оказался на грани катастрофы.

Что бы произошло, если бы консул действительно погиб?

Что стало бы с этим городом, всей республикой, если бы Мия отсекла ей голову? Возможно, какое-то время республика бы просто билась в конвульсиях, а затем отрастила себе новую? Или, подобно богу, падшему от руки своего отца, разбилась бы на тысячу осколков?

– Милостивый Аа! – раздался крик откуда-то с улицы. – Смотрите!

Затем с крыши позади:

– Четыре Дочери, это он?!

Сердце Мии ушло в пятки. Щурясь от ослепительного света, она присмотрелась к балкону консульских покоев. Люминаты и сенаторы расступились в стороны.

«О Богиня.

О милосердная Черная Мать».

Его фиолетовая тога была по-прежнему испачкана в крови, золотой венок пропал. Плечо и шея перевязаны бинтом, пропитавшимся алым. Лицо бледное, волосы с проседью намокли от пота. Но его было ни с кем не перепутать. Мужчина вышел вперед и поднял руки, как пастух перед стадом овец, выпрямляя три пальца в знаке Аа.

– Отец… – выдохнул Йоннен.

Мия злобно покосилась на брата, гадая, хватит ли ему глупости звать на помощь. Но, похоже, он слишком боялся безочажного юношу, державшего его на руках, чтобы поднимать шум. А вот жителей, напротив, охватила волна ликования, пронесшаяся оглушительным ревом от тех, кто стоял достаточно близко, чтобы разглядеть консула собственными глазами. Стоявшие позади закричали, требуя правды и проталкиваясь вперед. К ним тут же направились солдаты с дубинками наготове. Улицы раскачивались и шли ходуном, люди толкались, плевались и спихивали друг друга с мостов в каналы, хаос расцветал и превращался в…

– Мой народ!

Голос донесся из рупоров вокруг Форума и отразился от стен Сенатского Дома и Хребта. Словно по волшебству, хаос тут же прекратился. Балансируя на острие ножа.

Он был слишком далеко, чтобы Мия могла рассмотреть выражение его лица, но голос консула был охрипшим от боли. Рядом со Скаевой стояла его жена Ливиана в алом, как кровавое пятно, платье, и в золоте, сверкающим на шее. Мия посмотрела на Йоннена и заметила, что его взгляд устремлен на женщину, которая звалась его матерью.

Мальчик поднял голову к Мие. И быстро отвернулся.

Скаева набрал побольше воздуха в легкие, прежде чем продолжить:

– Мой народ! – повторил он. – Мои соотечественники! Мои друзья!

На Город мостов и костей опустилась тишина. Воздух стал таким неподвижным, что можно было услышать плеск далекого моря и тихую молитву на ветру. Мия хорошо знала любовь толпы на арене. Она заставляла их подниматься на ноги, кричать от страсти, заставляла ликовать, плакать и петь ее имя, как гимн небесам. Но за все время на песке ей никогда не удавалось пленить их подобным образом.

Юлия Скаеву называли «Сенатум Популиис» – народным сенатором. Спасителем республики. И хоть ей было тошно это признавать, Мию восхищало, что он мог заставил весь город застыть, как поверхность пруда, всего парой-тройкой слов.

– До меня дошли слухи! – провозгласил консул. – Слухи, что ваша республика обезглавлена! Что ваш консул убит! Что Юлий Скаева пал! Я услышал этот шепот и в ответ я кричу вам правду! – Он стукнул красным от крови кулаком по балюстраде. – Вот он я! И видит Бог, тут я и останусь!

Рев. Громоподобный, радостный, распространяющийся по толпе, как лесной пожар. Мия видела, что люди внизу обнимаются с мокрыми от слез счастья лицами. Желудок скрутило, лицо Мии исказила гримаса, она сжала меч с такой силой, что кисть задрожала.

Выдержав паузу, Скаева поднял руку, призывая всех к молчанию, и вновь на жителей Годсгрейва, подобно молоту, обрушилась тишина. Он сделал глубокий вдох и закашлялся. Схватившись за окровавленное плечо, слегка закачался перед механическим рогом рупора. Солдаты и сенаторы кинулись на помощь, чтобы подхватить консула, если тот упадет. По толпе прокатилась волна смятения. Но, покачав головой, Скаева вернул своих доброжелателей по местам и снова выпрямился, несмотря на «раны». Такой храбрый, стойкий и, о, невероятно сильный.

Вся толпа разом потеряла рассудок. По ней потоком промчались восторг и блаженство. Во рту Мии появился привкус желчи, но даже она не могла не восторгаться этим спектаклем. Тем, как этот змей обращал каждое затруднение в горькое преимущество.

– Мы ранены! – воскликнул он. – Нет никаких сомнений. И хоть мне очень больно, я говорю не об ударе, нанесенном по мне, нет. Я говорю об ударе, который нанесли по всем нам! Наш советник, наша совесть, наш друг… нет, наш брат! Его отняли у нас.

Скаева склонил голову. Когда он вновь заговорил, его голос полнился печалью.

– Мой народ, мое сердце обливается кровью из-за того, что приходится приносить вам столь прискорбные вести. – Консул схватился за балюстраду для равновесия и мучительно сглотнул. – Но я вынужден подтвердить, что Франческо Дуомо, великий кардинал духовенства Аа, избранник Всевидящего на этой благословенной земле… убит.

По всему Форуму раздались тревожные крики. Кто-то плакал от горя, кто-то скалил зубы. Скаева медленно поднял руку, как дирижер перед оркестром.

– Я искренне оплакиваю потерю своего друга. Долгие неночи я провел в его свете и буду нести обретенную духовную мудрость до конца своих дней. – Скаева повесил голову и тяжко вздохнул. – Но я давно предупреждал – враги нашей великой республики гораздо ближе, чем полагали мои братья в Сенате! Я давно предупреждал, что наследие Царетворца по-прежнему растравляет сердце нашей республики! Однако даже я не смел представить, что в наш самый священный праздник, в величайшем городе в мире, десница Всевидящего будет зарезан клинком ассасина! Прямо на наших глазах! Перед тремя немигающими глазами самого Аа! Что это за безумие?

Он одернул фиолетовую тогу и закричал, подняв голову к небу:

– Что это за безумие?!

Толпа снова заревела от негодования и ярости. Мия наблюдала, как эмоции накатывают на людей, словно волны на берег моря во время щторма. Скаева выжимал их до последней капли.

Как только суматоха улеглась, он продолжил:

– Как вам известно, дорогие друзья, чтобы обеспечить безопасность республики, на выборах в истинотьму я намеревался баллотироваться в консулы на четвертый срок. Но в связи с этой атакой на нашу веру, нашу свободу, нашу семью, у меня не остается иного выбора. С этого момента, в соответствии с чрезвычайными нормами итрейской конституции и пред лицом неоспоримой угрозы нашей славной республике, я, Юлий Скаева, сим заявляю свои права на титул императора и всю власть…

Его голос тут жеутонул в шуме толпы. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок ликовали. Солдаты. Священники. Пекари и мясники, проститутки и рабы, Черная Мать, даже гребаные сенаторы на той отвратительной маленькой сцене. На их глазах уничтожалась конституция республики. Их голоса низводили до слабого эха в пустой комнате. И тем не менее все они,

каждый

из

них,

не протестовал,

не приходил в ярость,

не боролся.

Они выражали гребаное одобрение.

Когда ребенок напуган, когда весь мир переворачивается с ног на голову, кого он зовет? Кто кажется единственным человеком, который может вернуть все на круги своя?

Мия покачала головой.

«Отец…»

Скаева поднял руку, но, похоже, на сей раз маэстро не смог прервать аплодисменты. Люди дружно топали ногами и скандировали его имя, словно молитву. Мия тонула в этом громе, ее подташнивало. Эшлин сжала ей руку. Глянув на мертвого юношу рядом, Мия засомневалась, стоит ли пожимать ее в ответ.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем толпа достаточно успокоилась, чтобы Скаева продолжил свою речь.

– Знайте, что я не отношусь к такой ответственности легкомысленно. Отныне и до истинотьмы, когда я удостоверюсь, что наши друзья в Сенате утвердили мою новую должность… мой народ, я буду вашим щитом. Я буду вашим мечом. Я буду тем камнем, на котором мы восстановим наш мир, вернем то, что было отнято, и возродим нашу республику, чтобы она стала сильнее, величественнее и могущественней, чем когда-либо прежде!

Скаева изобразил улыбку в ответ на воодушевленную реакцию публики, хотя теперь он выглядел поникшим. Жена что-то прошептала ему на ухо, и, схватившись за окровавленное плечо, он медленно кивнул. Вперед вышел центурион люминатов и хотел было проводить их с женой, взяв под свою защиту. Но, проявив напоследок силу воли, Скаева повернулся обратно к толпе.

– Услышьте меня!

При его словах наступила тишина – глубокая и непрерывная, как сама Бездна.

– Услышьте! – повторил он. – И знайте, что это правда. Поскольку сейчас я обращаюсь к вам. К вам.

Мия с трудом сглотнула и так крепко стиснула челюсти, что те заныли.

– Где бы вы ни были, какая бы тень ни упала на ваше сердце, в какой бы тьме вы не очутились…

Мия заметила, как он сделал акцент на словах «тень» и «тьма». Пыл в голосе Скаевы. И хоть они стояли в сотне метров друг от друга, хотя их разделяли сотни тысяч людей, на секунду ей показалось, будто они единственные в этом мире.

– Я – ваш отец, – объявил Скаева. – И всегда им был.

Он протянул руку, и жители Годсгрейва подняли свои.

– И если мы вместе, нас ничто не остановит.

БЫТЬ

Блеск клинка из могильной кости.

Булькающий звук.

Алые брызги.

Очередной страж рухнул на колени, и Мия

шагнула

через

коридор

ко второму мужчине, чьи глаза округлились при виде павшего соратника. Ее меч рассекал мышцы и кость, словно те были из тумана. Тело стража обмякло, мочевой пузырь ослаб, на полированном каменном полу стекалась лужа мочи и крови, и он упал на колени навстречу своему верному концу.

Мия оттащила тела в переднюю и уселась в тенях, занавесив лицо длинными темными локонами. Прислушиваясь к шагам. Форум снаружи по-прежнему утопал в звуках, люди не знали, праздновать им речь Скаевы или оплакивать убитого кардинала. Годсгрейв был охвачен виноватой эйфорией, теперь, когда неминуемую катастрофу предотвратило чудесное спасение, людям стало легче дышать. Их отец одолел саму смерть. Избежал клинка убийцы.

Кто теперь посмеет оспорить, что он избранник Аа? Кто лучше подойдет на роль императора и убережет республику от опасности, с которой ей пришлось столкнуться?

Мия быстро и бесшумно кралась по коридорам из могильной кости. Шагала между тенями с той легкостью, с какой другая девушка прыгала бы по лужам во время дождя. Этот дар она тренировала годами, но после гибели Фуриана он давался ей легче. Вспомнив, как брат ослепил ее тенями в некрополе, она на миг задумалась, удастся ли и ей научиться этому трюку. Гадала, сколько правды в истории Трика об осколках разбитого бога внутри нее. Какие еще дары она может обнаружить, если примет их и свою истинную природу?

Стены вокруг были увешаны прекрасными гобеленами, вдоль них выстроились статуи из чистого мрамора, освещенные люстрами из звонкого двеймерского хрусталя. Где-то вдалеке играла музыка – струны и клавесин, оттенок грусти в честь смерти кардинала. Меч из могильной кости приятно оттягивал руку, ноздри трепетали от вони крови, словно от сладкого парфюма, в ушах звучал рык волчицы из теней.

– …Впереди еще двое…

Они погибли так же, как предыдущие. Тени покрылись рябью, из пустоты, прямо на их изумленных глазах, вышла девушка. Мужчины были люминатами в броне из могильной кости, в кроваво-алых плащах и с плюмажами на головах. Шлемы чудесным образом заглушали тот писк, который они издавали в момент смерти, а плащи прекрасно заменили тряпки, чтобы прикрыть образовавшийся беспорядок.

Несмотря на демонов из теней, ее сердце бешено стучало в груди. Мысли возвращались к Эшлин, Трику и Йоннену. Мия попросила Эшлин охранять брата, стеречь его так, будто от этого зависела ее жизнь.

– Я не гребаная нянька, – услышала девушка в ответ, за которым последовало еще больше возражений. Но она быстро пресекла их поцелуем.

– Пожалуйста, – попросила Мия. – Ради меня.

И пока этого было достаточно.

Но вряд ли так долго продлится.

– ОТ МЕНЯ БУДЕТ МАЛО ПРОКУ, – предупредил Трик. – СВЕТ СЛИШКОМ СИЛЬНЫЙ.

– Ты неплохо справился с теми солдатами в некрополе, – заметила Мия. – Несмотря на истиносвет.

– БАРЬЕР МЕЖДУ ЭТИМ МИРОМ И ЦАРСТВОМ МАТЕРИ ТОНЬШЕ В ДОМАХ МЕРТВЫХ. И ЛИШЬ ПО ЕЕ ВОЛЕ Я ХОЖУ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ. С ПРИБЛИЖЕНИЕМ ИСТИНОТЬМЫ Я СТАНУ СИЛЬНЕЕ, НО ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС…

Трик осмотрелся и покачал головой.

– КРОМЕ ТОГО, ЭТО ГЛУПАЯ ЗАТЕЯ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

Мия хотела отшутиться в ответ, но от этого прозвища у нее заныло в груди. Она взглянула на Трика – черные руки спрятаны в рукавах, черные глаза спрятаны под капюшоном. Его прекрасное алебастровое лицо окутывала тьма. И на секунду задумалась о том, что могло бы быть. А затем быстро задушила эти раздумья.

– Пожалуйста, не делай этого, – взмолилась Эш.

– Я обязана. Он почти никогда не появляется на публике. Поэтому мы и ударили по нему во время «Магни», помнишь? Мне нужно пробраться к нему сейчас, пока он вновь не залег на дно.

– Если это вообще был он, – возразила Эшлин. – С тем же успехом Скаева мог наделать себе дюжину двойников! Он годами сотрудничал с Красной Церковью. Кто сказал, что он еще в городе? А даже если так, кто сказал, что это не ловушка?

– Я почти уверена, что это он и есть.

– Тогда что ему мешает убить тебя?

– Солис и Тишь отравили свои клинки «перекосом». Я нужна им живой. – Мия посмотрела на своего брата. – И потом у меня есть то, что он хочет.

– Мия, пожалуйста…

– Мистер Добряк, оставайся с Йонненом. Успокой его.

– …О, безудержное веселье…

– Эклипс, за мной.

– …Как угодно…

– ТЫ ДОЛЖНА ПОЗВОЛИТЬ ПРОШЛОМУ УМЕРЕТЬ, МИЯ, – предостерег Трик.

Тогда она посмотрела ему в глаза. И ответила твердым и холодным голосом:

– Порой прошлое не может умереть само. Порой его нужно убить.

И с этими словами исчезла из виду.

Мия кралась по Форуму, спеша, пока там не стало слишком людно: повсюду сновали солдаты. Под плащом из теней мир превращался в размытые очертания, сверху слепили солнца, рык Эклипс указывал ей путь. Мия медленно двигалась к длинной тени первого Ребра. Через кованый забор, мимо дюжины люминатов, дежуривших у тяжелых полированных дверей из могильной кости, ведущих в консульские личные апартаменты. Она смутно помнила планировку палаццо с того бала, на котором побывала в детстве, когда кружила по мерцающему залу на отцовских…

… нет, не на отцовских.

«О, мама, как же ты могла?»

Мия кралась по теням, словно волк, учуявший свежую кровь, Эклипс бежала впереди – просто черный силуэт на стенах. Она быстро обходила рабов, прислугу и солдат, которые чувствовали лишь легкое дуновение у шеи и дрожь по спине. В голове звучали все уроки Меркурио и Маузера. Мышцы напряжены, меч наготове, ни одного лишнего движения, все шаги – беззвучные. Ее бывший учитель лопнул бы от гордости, если бы видел ее. Все это – лекции, тренировки, боль – сконцентрировалось в ее жилах. Каждый выбор, который она делала, приближал ее к этому моменту. Каждая дорога неуклонно вела сюда. К месту, где все закончится.

Наконец шепот Эклипс привел ее к главному кабинету. В дальнем конце комнаты стоял большой дубовый стол, вдоль стен выстроились полки с книгами и свитками. Резной орнамент на полу был забрызган какой-то аркимией, – как поговаривали, Скаева очень ею увлекался и, судя по всему, успешно. Это оказалась карта всей республики, от Моря Безмолвия до Моря Звезд.

С бешено колотившимся в груди сердцем, Мия откинула плащ из теней. Ее волосы слиплись от пота и запекшейся на коже крови. Мышцы горели, раны пощипывало, адреналин и гнев боролись с усталостью и печалью.

И там, на балконе, стоял он.

Глядя на ослепительные солнца, словно ничего плохого и не случилось. Он выглядел просто темным силуэтом на фоне солнечных лучей, пока она кралась по комнате, – во рту сухо, как в пустыне, меч зажат в потных ладонях. Несмотря на спутника в своей тени, Мия боялась, что Скаева уже ушел, что Эшлин окажется права, что мужчина, который общался со своей обожающей его публикой, был очередным актером в обличье консула.

Но как только она приблизилась, ей открылась правда.

Холодное, тошнотворное чувство в низу живота. Медленно охватывающий ужас, сменяющийся ощущением неизбежности. Последний кусочек головоломки всей ее жизни – кто она, что она, почему она – наконец встал на место.

Это чувство…

О, это хорошо знакомое чувство.

На полу рядом с ней возник Мистер Добряк, его шепот рассек мрак. Донна Корвере взглянула на кота из теней и зашипела, словно ошпаренная. Отпрянула от прутьев и съежилась в дальнем углу, оскалив зубы.

– Он в тебе, – прошептала донна. – О Дочери, он в тебе!

– Здравствуй, Мия, – сказал Скаева.

Он даже не повернулся. Его взгляд по-прежнему был устремлен к солнцам. Рваная и окровавленная тога сменилась длинной и белоснежной. Тень на стене. Руки убраны за спину. Беззащитный.

Но не одинокий.

Мия увидела, как его тень пошевелилась. Забилась мелкой дрожью, когда тошнота и голод внутри нее разбухли. И из темного пятна на стене кабинета – достаточно темного для двоих – услышала слабое и смертоносное шипение.

Из-под ног императора развернулась лента тьмы. Поползла по полу и поднялась – тонкая, как бумага, – облизывая воздух своим не-языком.

Змей из теней.

– …У нее твои глаза, Юлий…

И тогда вспыхнула ярость – яркая, как те три солнца в проклятом небе. Кровь в ее жилах – кровь его крови – начала закипать. Сейчас ей на все было плевать. На Меркурио и Йоннена. На Эшлин и Трика. На Красную Церковь, Черную Мать и бедного, разбитого Луну. Мия была готова вскрыть себе вены, чтобы утопить его в этой крови. Разбить себя на кусочки, лишь бы перерезать ему глотку осколками.

Она даже не осознавала, что бежит, пока почти не добралась до него – меч поднят, зубы оскалены, глаза прищурены.

Змей зашипел в знак предупреждения.

В ушах забил пульс.

И, повернувшись к ней, Юлий Скаева поднял руку.

Вспышка света. Укол боли. Ослепительное сияние, подобное удару в лицо, от которого она упала на спину и взвыла, как ошпаренная кошка. В его пальцах была зажата золотая цепочка, на которой висели три блистательных солнца – платиновое, розовое и золотое. Троица Аа, украшавшая шпиль каждой часовни и окна каждой церкви от Годсгрейва до Ашкаха. Но эта Троица была благословлена слугой истинной веры.

Эклипс заскулила, змей у ног Скаевы извивался и корчился от боли. Мия лежала на спине, царапая ногтями резной пол. Скаева поднял символ на пару сантиметров, тем самым будто увеличивая расстояние между ними на тысячу миль. Свет ранил, как белый огонь и ржавые ножи, пронзая прохладную черноту за ее веками. Желудок Мии скрутило, глаза горели, рот наполнился желчью. Этот ослепительный, обжигающий свет превращал ее в бессильный агонизирующий клубок.

– Р-рад видеть тебя, дочь, – сказал Скаева.

«Как?»

Невзирая на боль, Мия все еще чувствовала ее – ту же тоску, что охватывала девушку в присутствии других ей подобных. Скаева, несомненно, был даркином. Но эта Троица, Черная Мать, эти три сферы раскаленного пламени…

– К-как? – выдавила она.

– Как я… т-терплю это?

Голос Скаевы дрожал, и сквозь слезы Мия увидела, что его глаза тоже слезятся. Тем не менее император Итрейской республики продолжал держать эти ужасные солнца. Его рука тряслась. Его спутник скручивался узлами от мук. От пальцев мужчины поднимались слабые струйки дыма.

Однако он все равно держал медальон.

– Точно так же, как я п-получил трон. – Скаева покрутил Троицу так и этак и зашипел сквозь стиснутые зубы, вены на его шее взбухли. – Это вопрос силы воли, дочь м-моя. Дабы заполучить истинное могущество, тебе не нужны солдаты… ни сенаторы, ни святые служители. Все, что требуется, это воля пойти на то, на что другие не осмелятся.

По ее горлу поднималась тошнота, боль от огня Всевидящего почти лишала зрения. Но все же Мие удалось ответить, и ее голос сочился ненавистью:

– Я н-не… твоя г-гребаная дочь.

Скаева наклонил голову и посмотрел на нее с выражением, похожим на жалость.

– О, Мия…

Он присел перед ней, поднося Троицу еще ближе. Мия отползла назал на заднице и локтях, словно покалеченный краб. Вжавшись спиной в стену, с отчаянием втянула воздух. Слезы неконтролируемо лились по исцарапанным щекам, рука невольно взметнулась в воздух, чтобы закрыться от пожара этих трех благословленных сфер. Сухожилия Скаевы напряглись, на дрожащем кулаке блестели бусинки пота, капая на полированный пол из могильной кости.

Но он все равно держал медальон.

– Я м-могу это убрать? – спросил император. – Думаешь… мы сможем поговорить как цивилизованные люди? Хотя бы… п-пару минут?

Пламя в ее черепе. Ненависть, подобная кислоте, в ее венах. Но медленно, изнывая от тошноты и боли, Мия кивнула.

Скаева тут же встал и спрятал Троицу под тогу. От облегчения, пришедшего в то же мгновение, у нее закружилась голова. С губ сорвался тихий всхлип. Пока Мия переводила дыхание, Скаева направился в другую часть комнаты, шаркая кожаными сандалиями по огромной карте на полу. Затем дрожащими руками налил себе стаканчик воды из хрустального графина.

– Могу я предложить тебе выпить? – спросил он голосом мягким и сладким, как карамель. – Золотое вино – твой любимый вид отравы, если не ошибаюсь?

Мия ничего не ответила, просто испепеляла Скаеву взглядом, пока ее пульс замедлялся до галопа. Наблюдая за ним, как хищный ястреб. Меркурио всегда учил ее изучать свою дичь. Хоть последние восемь лет Юлий Скаева снился ей почти каждую неночь, Мия впервые видела его вблизи с тех пор, как ей было десять.

С неохотой она должна была признать, что император хорош собой. Черные кудри у висков припорошил легкий намек на седину. У него были широкие плечи, бронзовая кожа резко контрастировала с белоснежной тогой. В темных глазах блестела мудрость, приобретенная за десятилетия в залах власти.

Меркурио учил ее оценивать людей в мгновение ока, а Мия всегда была способной ученицей. Но, рассматривая Скаеву, – этого мужчину, который подчинил итрейский Сенат своей воле, который устроил себе королевство в республике, свергнувшей своих королей столетия тому назад, – она ничего не увидела. Почти все в нем, помимо очевидного, было сокрыто. Он убийца. Хладнокровный ублюдок. Но в остальном… он загадка.

Когда Троица исчезла из виду, Эклипс вышла из тени Мии, покрытая рябью от негодования. Спутник Скаевы тоже заскользил по полу, голодным взглядом наблюдая за не-волчицей. Мия видела, что тень императора движется по стене, его тога ходила волнами, руки в ласковом жесте тянулись к ней.

– Что ж, – Скаева повернулся к ней лицом и отпил из хрустального стакана. – Наконец-то мы снова вместе. Все это довольно волнующе, правда?

– То ли еще б-будет, – процедила Мия, ее грудь по-прежнему быстро вздымалась и опускалась.

– Я действительно рад тебя видеть, Мия. Ты в удивительную юную леди.

– Пошел на хуй, манда ты тупая!

Скаева сдержанно улыбнулся.

– Значит, в удивительную юную женщину.

Он налил дорогого золотого вина в хрустальный бокал. Осторожно подойдя к Мие, поставил его на пол на безопасном расстоянии и вернулся в свою часть кабинета. Там она увидела низкую тумбочку, по бокам которой стояли два дивана. На ее поверхности была вытеснена шахматная доска, на которой разворачивалась давно начатая партия. Хватило одного взгляда, чтобы понять, что белые выигрывали.

– Ты играешь? – спросил Скаева, подняв бровь. – Моим оппонентом был наш старый добрый друг кардинал Дуомо. Мы отправляли посыльных, и те делали ходы за нас – он недостаточно мне доверял, чтобы встретиться лицом к лицу. – Император показал на доску, золотые кольца на его пальцах засверкали. – Он был близок к победе. Бедняга Франческо всегда лучше играл в шахматы, чем в жизнь.

Скаева тихо посмеялся себе под нос, что лишь распалило ярость в груди Мии. У нее не было кинжалов, метать нечего, но в ее руке все так же покоился меч из могильной кости. В голове проносились все способы, какими она могла бы вонзить его в грудь Скаевы. Совершенно спокойный, тот сел у шахматной доски, поставив стакан на потертый бархатный подлокотник дивана. Потянувшись рукой в складки тоги, достал знакомый клинок из могильной кости с вороной на рукояти, которым Мия убила его двойника всего несколько часов назад. Тот все еще был испачкан в крови, янтарные глаза блеснули в свете солнц, когда Скаева положил его на тумбу.

– Чем я могу помочь тебе, Мия?

– Можешь сдохнуть, – огрызнулась она.

– Ты по-прежнему желаешь мне смерти? – император вскинул темную бровь. – Ради Всевидящего, за что?

– Это что, шутка? – фыркнула она. – Ты убил моего отца!

Взгляд Скаевы наполнился жалостью.

– Дорогая, Дарий Корвере был…

– Он меня вырастил! – рявкнула Мия. – Может, я ему и не родная дочь, но он все равно любил меня! А ты его убил!

– Разумеется, – император нахмурился. – Он пытался уничтожить республику.

– Ах ты лицемерный кусок дерьма! А что, ради бездны, ты только что сделал на Форуме?!

– Я преуспел в уничтожении республики.

Скаева посмотрел ей в глаза с искренним весельем.

– Мия, если бы восстание Дария Корвере обернулось успехом, его любимый генерал Антоний сейчас был бы королем Итреи. Сенатский Дом превратился бы в развалины, конституция – в пепел. Я не виню его за попытку. Дарий сделал все, на что был способен. Разница между нами лишь в том, что его способностей было недостаточно, дабы победить в этой игре.

Мия рывком поднялась на ноги, ее ногти впились в ладони. Тень девушки на стене разбухла и начала извиваться, протягивая руки, заканчивающиеся когтями, к тени Скаевы.

– Это не игра, ублюдок.

– Ну конечно же, она самая, – Скаева вновь нахмурился и посмотрел на шахматную доску. – Правила просты: выиграй корону или потеряешь голову. Дарий прекрасно понимал цену провала, но все равно решился на партию. Так что, пожалуйста, прежде чем снова начнешь рассказывать, как он «любил тебя», вспомни, что он был готов рискнуть твоей жизнью ради трона для своего возлюбленного.

– Он был хорошим человеком и делал то, что считал правильным.

– Как и я. Как и большинство людей, учитывая все обстоятельства. Но если Дарий намеревался захватить трон для Антония с помощью армии, то я взял его простыми словами… – он слегка пожал плечами. – …Ну, и, пожалуй, парой-тройкой убийств. Но ты же не можешь всерьез считать меня тираном, а Дария Корвере – образцовым мужчиной, когда он был готов убить тысячи, а я убил всего нескольких. Я слишком хорошо воспитал тебя для этого.

У Мии перехватило дыхание, грудь задрожала.

– Ты никогда меня не воспитывал! Ты приказал утопить меня в гребаном канале!

– И посмотри, кем ты стала. – Скаева произнес эти слова на выдохе, словно заклинание, и взглянул на нее с восхищением. – Когда мы виделись в прошлый раз, ты была костеродной соплячкой. У тебя были слуги, красивые платья, и все, что ты хотела, тут же преподносилось тебе на серебряном блюдечке. Ты задумывалась хоть на мгновение, какой была бы твоя жизнь без меня?

Скаева поднял черного короля, пронес его над доской и сбил белого.

– Только подумай, Мия. Представим, что Антоний получил свой трон. Дарий – его правая рука. Политые кровью тысяч невинных людей все их мечты претворились в жизнь, вместо того чтобы развеяться пеплом на ветру.

Скаева поднял черную пешку и поставил себе на ладонь.

– Кем бы стала тогда ты?

Император выдержал паузу, позволив вопросу остаться без ответа. Маэстро перед крещендо.

– Тебя бы выдали замуж за какого-нибудь костеродного идиота ради политического альянса, – наконец сказал он. – Ты бы плодила детишек, следила за домашним очагом и чувствовала, как пламя в твоей груди медленно угасает. Была бы просто коровой в шелковом платье. – Скаева зажал пешку между пальцами и покрутил в разные стороны. – А благодаря мне ты – твердая сталь. Клинок, достаточно острый, чтобы рассечь солнечный свет на шесть частей. Однако ты все равно цепляешься за повод меня ненавидеть.

Мужчина горько рассмеялся и посмотрел ей в глаза.

– Всё, кто ты есть? Всё, кем ты стала? Я дал тебе. Мое семя тебя породило. Мои руки тебя выковали. Моя кровь – холодная, как лед, и кромешно-черная – течет в твоих жилах.

Он откинулся на спинку дивана, черные глаза буравили ее взглядом.

– Ты – моя дочь, во всех смыслах этого слова.

Юлий Скаева протянул руку, и на его пальцах замерцало золото. Тень Скаевы на стене поступила так же.

– Присоединяйся ко мне.

В горле Мии застрял хохот, грозя душить ее.

– Ты совсем свихнулся?

– Кто-то может сказать и так. Но какие у тебя остались причины хотеть моей смерти? Я убил мужчину, который назывался твоим отцом. Но он был лжецом, Мия. Потенциальным узурпатором. Человеком, который был абсолютно готов рискнуть семьей ради собственных неудовлетворенных амбиций. Я убил твою мать, да. Еще одна обманщица. Готовая делить со мной постель и перерезать мне глотку еще до того, как успеет высохнуть пот. Алинне Корвере знала, что ставила на кон, поддерживая… нет, поощряя Дария, одобряя его гамбит. Она ставила на кон свою жизнь. Жизнь сына. И твою, ко всему прочему. Все это значило для нее меньше, чем трон.

Теневой змей пополз по полу к Мие, облизывая воздух. Скаева покрутил стилет из могильной кости на тумбе, не отрывая от нее взгляда.

– Я никогда не врал тебе, дочка. Ни разу за все это время. Когда я приказал тебя утопить, ты была не нужна мне. Йоннен был достаточно маленьким для того, чтобы я мог забрать его к себе. Ты же была слишком взрослой. Но теперь ты доказала, что ты действительно моя дочь. Обладающая моей волей: не только для того, чтобы выжить, но и чтобы процветать. Чтобы выцарапать свое имя окровавленными ногтями на этой земле. Дарий хотел стать царетворцем? Ты же можешь им быть. Клинком в моей правой руке. Все, чего ты пожелаешь, будет твоим. Богатство. Власть. Наслаждения. Я смогу распрощаться с этими жадными до золота шлюхами из Красной Церкви, если ты будешь рядом со мной. Моя дочь. Моя кровь. Такая же темная, прекрасная и смертоносная, как ночь. Вместе мы создадим династию, которая проживет тысячу лет.

Его тень на стене тянулась все ближе к Мие.

– Ты и твой брат – мое наследие в этом мире. Когда меня не станет, все это перейдет тебе. Наше имя будет вечным. Бессмертным. Так что да. Я прошу тебя присоединиться ко мне.

Слова Скаевы звенели в уголках ее разума, отяжеленные правдой. Ее тень повисла, словно перекошенный портрет, на стене. И хоть Мия оставалась неподвижной, медленно,

очень медленно,

она подняла руку в сторону тени Скаевы.

Всю свою жизнь Мия считала своих родителей безупречными. Богоподобными. Ее мать – проницательная, мудрая и прекрасная, как лучшая рапира из лиизианской стали. Ее отец – храбрый, благородный и яркий, как солнца. Даже когда в клетке под Вороньим Гнездом она узнала о них кое-что еще от Сидония, их свет все равно не поблек в ее сознании. Слишком больно было признавать, что они могли быть неидеальными. Эгоистичными. Ведомыми алчностью, похотью или гордостью, готовыми рискнуть всем ради достижения своих целей. Поэтому для нее они оставались незапятнанными. Запертыми навеки в коробке ее памяти.

В глазах ребенка отец – все равно что бог.

А мать – сама земля под его ногами.

Но сейчас Мия вспомнила ту перемену на Форуме – перемену, когда Дария Корвере повесили. Десятилетняя девочка стояла с матерью в толпе и смотрела на тот жуткий эшафот, на ряд петель, раскачивавшихся на глубоко зимнем ветру. Она чувствовала капли дождя на своем лице, руки матери на своей груди и шее, не позволявшие ей отвернуться, заставлявшие смотреть, как надевают петлю на шею Царетворца. И слова, которые прошептала Алинне Корвере, звенели в ее ушах так же четко, как в ту перемену, когда она впервые услышала их.

Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся. И никогда, никогда не забывай.

Алинне наверняка знала, что делала. Знала, что сеяла в душе дочери семена ненависти. Знала, что из них вырастет возмездие. Знала, что прольется кровь. Все из-за смерти мужчины, который – хоть, возможно, он действительно любил ее – вовсе не был отцом Мии. И если уж она злится – о, Богиня, как же она злилась – из-за слов Скаевы, что это он ее выковал, как она могла не злиться на женщину, которая стояла позади нее на том парапете? Заставляла смотреть? Говорила слова, которые сформировали ее, управляли ею, уничтожили ее?

Могла ли она по-прежнему любить эту женщину?

И если нет, могла ли она ненавидеть мужчину, убившего ее?

Почему она ненавидела Юлия Скаеву? Если вся ее жизнь основывалась на лжи? Так ли он отличался от Алинне и Дария Корвере, если не считать того, что он вышел победителем? Скаева – убийца, хладнокровный и беспощадный, это неоспоримо. Мужчина, который омылся кровью десятков, возможно, сотен людей, чтобы добиться своего.

Но так ли сильно он отличался от других, тех, кто тоже играл в эту игру?

«Даже от меня?»

Эклипс вздыбила загривок, когда змей Скаевы подполз ближе. Рык теневой волчицы вернул Мию из внутренней тьмы обратно в ослепительный свет кабинета, отражающийся от черной пешки на ладони Скаевы.

– …Не приближайся… – предупредила Эклипс.

– …Тебе нечего бояться, щенок… – прошипел змей.

– …НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!..

Эклипс замахнулась лапой на теневого змея, и Мия с округлившимися глазами наблюдала, как на пол брызнул черный туман, быстро испаряясь. Змей отпрянул и зашипел от ярости.

– …Ты пожалеешь об этом, собачка…

– …Я тебя не боюсь, червяк…

Змей распахнул черную пасть, не прекращая шипеть.

– Уиспер[8], – окликнул Скаева. – Хватит.

Змей вновь зашипел, но послушался.

– Мия не желает нам зла, – сказал император, глядя на дочь. – Она достаточно умна, чтобы знать свое место. И достаточно практична, чтобы понимать: если с нами что-нибудь случится, ее дорогой старик Меркурио будет подвергнут самым жестоким пыткам, прежде чем его отправят на встречу с любимой темной Богиней.

Услышав угрозу в адрес Меркурио, Мия почувствовала, как похолодело в животе, но она попыталась сохранить каменное выражение лица. Змей повернулся к ее спутнику, раскачиваясь под музыку, которую слышал только он.

– …Ей страшно, Юлий…

Скаева одарил Мию улыбкой, но глаза его не улыбались.

– Значит, самый знаменитый убийца в Итрее все же способен на любовь. Как трогательно.

Мия ощетинилась. Почувствовала легкую дрожь в воздухе и посмотрела на тени на стене. Если раньше тень Скаевы тянулась к ней для объятий, то сейчас она готовилась нанести удар, выгнув спину и обратив пальцы в когти. Протягивая их к шее ее тени.

– Где твой брат, Мия?

– В безопасном месте.

Скаева медленно встал и потянулся к Троице, спрятанной у горла.

– Ты приведешь его ко мне.

– Я не подчиняюсь твоим приказам.

– Ты приведешь его ко мне, или твой наставник умрет.

Голос Мии смягчился от осознания опасности.

– Если тронешь Меркурио, клянусь Матерью, ты больше никогда не увидишь сына.

И тогда в его глазах вскипел гнев. Гнев, порожденный страхом. Несмотря на самоконтроль, на пресловутую силу воли, Скаева не смог этого скрыть. Мия чувствовала его так же ясно, как солнца в небе.

Шестеренки в ее голове закрутились. Простукивали трещины в его фасаде, оценивали мимолетные взгляды, которые он бросал на нее из-под маски хладнокровия. Он говорил о том, чтобы построить династию, которая продержится тысячу лет. Увы, это сложно сделать без единственного сына. И все же – теперь Скаева император. Он мог бы избавиться от своей бесплодной жены и заполучить любую женщину, какую захочет. Черная Мать, да он мог бы взять себе дюжину жен. Наплодить сотню сыновей.

«Так почему он боится?»

Мия откинула волосы на плечи и вновь покосилась на силуэты на стене. Тень Скаевы пришла в движение – внезапное и неистовое. Ее тень отвечала тем же, удлиняясь и искажаясь, за ее спиной вырастали темные очертания.

– Как-то ты чересчур волнуешься о Йоннене, отец, – сказала Мия. – И, прости, но я не верю, что дело в сентиментальности. Вероятно, это не твоя дражайшая жена Ливиана не может иметь детей?

Мрачный взгляд девушки опустился чуть ниже его пояса.

– Что, возраст уже не тот?

Скаева шагнул к ней, его рука скользнула под складки тоги. Через секунду их тени ударили друг по другу, сплелись, извиваясь и закручиваясь, как завитки дыма. Вдвое темнее, чем должны быть. Змея Скаевы отпрянула, готовясь к удару, Эклипс обнажила черные клыки и зарычала. Мия почувствовала, что ее одежда и волосы двигаются, будто сзади поддувает ветер. Будто весь мир двигается под ее ногами.

– Ты даже не представляешь, какую игру ты затеяла, – сказал Скаева. – Не становись моим врагом, Мия. Особенно когда я предлагаю мир. Все, кто был против меня, ныне гниют в земле. Все. Приведи брата и займи свое место рядом со мной.

– Ты и вправду боишься, – поняла она.

– У страха есть свои преимущества. Именно страх не дает тьме поглотить тебя. Именно страх не дает тебе ввязаться в игру, в которой нет даже надежды на победу.

Он подкинул ей пешку, и Мия поймала ее на лету.

– Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь.

Мия знала, что не может ему сейчас навредить. Не может даже близко подобраться. Не когда эта проклятая Троице у него на шее. Не когда жизнь Меркурио на кону. Вдалеке слышался топот ног и приглушенные крики – похоже, кто-то обнаружил тела, оставленные ею.

«Время на болтовню вышло».

И посему она начала отступать.

Один шаг. Второй. Дальше и дальше от шеи, которую она мечтала перерезать почти восемь лет. Их тени по-прежнему переплетались на стене, удушая друг друга и шипя, превращаясь в клубок черной ярости. Мия с усилием оттащила свою тень назад, но тень Скаевы продолжала цепляться за нее.

– Приведи моего сына, Мия, – сказал он голосом ласковым и смертельным.

Мия выпустила свою тень, и тьма над ней задрожала.

– Я подумаю об этом. Отец.

Рябь во мраке.

Тихая песнь бегущих ног.

И она исчезла.

Он еще долго там стоял – неподвижный, как статуя, и такой же молчаливый. Теневой змей прополз через огромную карту республики, которой теперь правил Скаева, и свернулся черной лентой вокруг его щиколоток.

– …Думаешь, она послушается?.. – спросил Уиспер.

Император взглянул на жаркие солнца снаружи.

– Думаю, в ней столько же от матери, сколько от меня.

Змей вздохнул.

– …Жаль…

Скаева подошел к шахматной доске. Встал над полем битвы, над разбитыми рядами фигурок, глядя на них холодными черными глазами. Затем сел и одним резким движением смел все фигурки на пол. Потянувшись к горлу, нащупал кожаную веревку и порвал ее. На ней висел серебряный пузырек, закупоренный темным воском с выгравированными древнеашкахскими рунами.

Скаева сломал печать и вылил содержимое пузырька на доску – густое и рубиново-красное.

И пальцем, словно кистью, начал писать на крови.

Глава 8. Мерзавец

Если бы в «Итрейском толковом словаре», бестселлере дона Фиорлини, слово «мерзавец» сопровождалось бы иллюстрацией, это, вероятно, был бы портрет Клауда Корлеоне.[9] Но сам он предпочитал термин «предприниматель».

Лиизианец был одет в черное с головы до пят: на нем были кожаный жилет поверх рубашки хорошего кроя (пожалуй, чересчур открытой) и, как кто-нибудь мог бы заметить, слишком тесные штаны. Под треуголкой с пером блестели изумрудно-зеленые глаза, челюсть, о которую можно было бы сломать лопату, была припорошена неизменной трехпеременной щетиной. Он стоял в кабинете начальника порта на доках в Низах и торговался с монашкой.

По правде говоря, странная выдалась перемена. Все началось восемь часов назад, когда Клауд сделал внушительную и очень пьяную ставку на финал игр «Венатус Магни». Оглядываясь в прошлое, Клауд понимал, что ставка была не самым разумным вложением его скудных средств.

О, он-то не прогадал с победителем. Даже букмекер, принимавший ставку, сказал, что Клауд думает членом. Но наблюдая, как гладиат по кличке Ворона режет своих бывших коллег на кровавые кусочки, Клауд невольно восхитился не только ее ногами, но и мастерством. Он был настолько уверен в способностях девицы, что поставил на нее каждую монету, выигранную за пять предыдущих перемен кровавых игр, вместе с кучей других монет, которые, говоря откровенно, не должен был тратить.

Пока Ворона расчищала себе путь к триумфу в финальном поединке, Клауд, стоя на ногах, орал вместо со всей толпой. Когда она нанесла смертельный удар по Непобедимому, Клауд станцевал джигу, схватил ближайшую миловидную барышню и поцеловал прямо в губы (та отреагировала с энтузиазмом), что привело к массовой драке с участием возлюбленного барышни, дюжины его друзей, половины экипажа Клауда и десятков других азартных игроков, которые просто хотели помахать кулаками после тяжелой перемены, полной резни. Честно говоря, это было просто великолепно.

Но затем случилась первая неожиданность.

Клауд наблюдал за происходящим как в замедленной сьемке. Ворона достала спрятанный клинок на постаменте победителя. Перерезала глотку кардиналу. Заколола консула, ударив его в грудь (ну, по крайней мере, так привиделось ему и половине экипажа). Крови натекло, как дешевого портвейна на лиизианской свадьбе. И пока все зрители вопили, плакали, ужасались, глядя, как этот мерзкий уебок Дуомо падает в лужу собственного дерьма и крови, Клауд Корлеоне ликовал во всю глотку.

Следующая неожиданность тоже не заставила себя долго ждать.

У Клауда ушел почти час, чтобы протолкнуться к букмекеру за своим выигрышем. Он с наслаждением прокручивал в голове воспоминание о грязной кончине кардинала. Именно у входа в контору букмекера группа хмурых итрейских легионеров проинформировала мерзавца, что, поскольку рабыня прикончила самых важных ублюдков во всей гребаной республике, все ставки аннулировали. Видите ли, негоже наживаться на гибели консула и великого кардинала от рук человеческого имущества.

Клауда так и подмывало рассказать солдатам, каким редкостным ублюдком был при жизни их славный кардинал, но, взглянув им в глаза и услышав звуки нарастающей паники в городе, решил, что его скандальные высказывания приведут только к еще большим беспорядкам. Посему, показав костяшки букмекеру, расплывшемуся в чертовой улыбке, капитан и его экипаж отправились обратно в гавань с трагически пустыми карманами.

Из-за драк и прочей хренотени, разразившейся на Форуме после объявления Скаевы о своем чудесном спасении от клинка ассасина (Клауд мог поклясться, что она пронзила его насквозь), им понадобилось еще три часа, чтобы добраться до порта, где была пришвартована «Кровавая Дева». И там, в кабинете Атилия Персия, начальника порта Годсгрейва[10], его ждала последняя неожиданность этой занимательной перемены в лице вышеупомянутой Сестры Цаны.

Клауд как раз вносил последние поправки в документы «Кровавой Девы» и по-дружески поливал Атилия дерьмом (недавно жена родила этому несчастному мудню шестую дочь), когда в кабинет вошла монашка, оттолкнула Клауда в сторону и шмякнула на столешницу тугой мешочек с монетами.

– Мне нужно в Ашках. И побыстрее, будьте любезны.

Ей было не больше восемнадцати, но выглядела она на пару лет старше, одетая во все белоснежное. На ней были накрахмаленный чепец и пышная мантия, волочившаяся по полу. Холодные голубые глаза монашки смотрели на начальника; губы ее сжались в тонкую линию. Ваанианка, судя по виду, высокая и стройная. Из-под чепца выбивались светлые пряди, явно выкрашенные хной. Клауд на мгновение задумался, такая ли она снизу, как сверху.

В дверях позади нее стоял громила в темном одеянии. На его шее висела Троица Аа (довольно среднего качества, как заметил Клауд), а под мантией громилы что-то выпирало, очертаниями подозрительно напоминая мечи.

Клауд слегка вздрогнул. В кабинете ни с того ни с сего вдруг похолодало. Монахиня выжидательно вскинула бровь, глядя на начальника.

– Ми дон?

Атилий глупо пялился, его щетинистые подбородки пошли ходуном.

– Прошу прощения, сестра. Просто… Не часто можно увидеть монахиню из Сестринства Огня, тем более в таком сомнительном районе, как Низы.[11]

– Ашках, – повторила она, позвякивая мешком. – Сегодня, если возможно.

– Мы плывем в этом направлении, – подал голос Клауд, облокачиваясь на столешницу. – Сперва Стормвотч, затем Уайткип. Но потом – через Море Мечей прямиком в Ашках.

Монашка повернулась и настороженно на него посмотрела.

– У вас быстрый корабль?

– Быстрее, чем биение моего сердца, когда я смотрю в ваши прекрасные глаза, сестра.

Монашка закатила вышеупомянутые глаза и забарабанила пальцами по столешнице.

– Полагаю, вы пытаетесь продемонстрировать свое обаяние.

– Безуспешно, судя по всему.

– Сколько будет стоить наш проезд?

– Наш? – Клауд покосился на ее здоровенного спутника. – Не знал, что у сестер Девственного Огня заведено путешествовать в компании мужчин.

– Вас это не касается, – холодно отчеканила она, – однако брат Трик позаботится о том, чтобы во время путешествия со мной не случилось ничего плохого. Времена сейчас опасные, и убийство нашего любимого кардинала Дуомо, да благословит и сохранит его Аа, тому доказательство.

– О да, – кивнул Клауд. – Очень жаль славного Дуомо. Сердце кровью обливается. Но не бойтесь, сестра, на борту «Кровавой Девы» вы будете в безопасности.

– Я и не боюсь. – Она многозначительно посмотрела на своего вышибалу.

«Бездна и кровь, как же тут холодно…»

– Так сколько за проезд, сударь? – переспросила она.

– В Ашках? Триста священников должно хватить.

На заднем фоне начальник порта чуть не подавился своим золотым вином.

– Это, кажется… очень дорого, – заметила сестра.

– Вы, кажется… очень спешите, – ухмыльнулся Клауд.

Монахиня посмотрела на своего высокого спутника. Еще сильнее поджала губы.

– Я дам вам две сотни сразу. Еще две сотни, когда мы доплывем до Ашкаха.

С улыбкой, которая обеспечила ему рождение четверых подтвержденных бастардов и Дочери знают, скольких еще неподтвержденных в придачу, Клауд Корлеоне приподнял треуголку и протянул сестре руку.

– Договорились.

На рукопожатие ответила ладонь покрупнее. Забрызганная чем-то черным, похожим на чернила, и принадлежавшая тому громиле. Хватка была такой сильной, что Клауд услышал, как хрустнули его костяшки. А еще от него веяло холодом, как из могилы.

– ДОГОВОРИЛИСЬ, – сказал он странным и глубоким, как океан, голосом.

Капитан высвободился из его хватки и размял пальцы.

– Как мне вас звать, сестра?

– Эшлин.

– А вас, брат? – он глянул на здоровенного ублюдка. – Трик, как я понял?

Тот просто кивнул; его лицо было скрыто капюшоном.

– У вас есть багаж? Я прикажу своим ребятам отнести…

– Все необходимое при нас, капитан, благодарю, – перебила сестра.

– Что ж, – вздохнул он, подхватывая увесистый мешочек. – Тогда прошу следовать за мной.

Они вышли из кабинета Атилия и Клауд повел их по людной набережной, чувствуя колебания в воздухе. Как минимум двадцать других кораблей готовились к отплытию в синюю даль, крики экипажей эхом разносились по гавани. После объявления Скаевы в городе царила странная атмосфера – люди радовались, что новый император держит ситуацию под контролем, и горевали из-за убийства кардинала. Клауд был совсем не против убраться ненадолго отсюда.

Они прибыли к «Кровавой Деве», покачивавшейся у причала. Глубокие воды Низов приобрели грязно-бурый оттенок под тремя горящими глазами Всевидящего. Корабль был быстрой трехмачтовой караккой с дубовым килем и кедровой палубой, окрашенной снаружи в теплый красновато-коричневый цвет. Носовая фигура изображала прекрасную обнаженную женщину с длинными рыжими волосами, умело уложенными так, чтобы сохранить ее целомудрие, – или прикрыть самые интересные места, это уж как посмотреть. Отделка и паруса были кроваво-алыми, отсюда и название корабля, и хоть Клауд владел этой красоткой больше семи лет, от ее вида у него по-прежнему захватывало дух. По правде говоря, он уже потерял счет всем тем женщинам, которых познал в своей жизни. Но ни одну из них он не любил так сильно, как свою «Деву».

– Ахой, парни, – сказал он, поднявшись по трапу.

– Ты привел с собой монашку! – радостно воскликнул Большой Джон.

– Верно подмечено, – ответил Клауд своему старшему помощнику.

– Это что-то новенькое.

– Все бывает в первый раз.

Большой Джон был маленьким человеком. Все в гавани Низов это знали. Не карликом – он доходчиво объяснил это последнему глупцу, который посмел так его назвать, пробив ему череп кирпичом. И не лилипутом, вот уж нет. Он дал это понять целой таверне матросов, отрезав одному тупому ублюдку его хер. Пригвоздив мошонку мужчины ножом к барной стойке, Большой Джон уведомил всех присутствовавших, что предпочитает термин «маленький человек», и поинтересовался, есть ли у кого-нибудь возражения.

Не было. Ни тогда, ни после.

– Сестра Эшлин, – обратился Клауд. – Это мой старший помощник – Большой Джон.

– Очень приятно, – мужчина поклонился, показывая ряд серебряных зубов. – А вы оставляете костюм во время или…

– Она не ряженая проститутка, а настоящая монахиня.

– О… – Большой Джон подергал себя за воротник голубой туники. – Ясно.

– Я отведу ее в каюту. А ты пока отправь нас в путь.

– Есть, капитан! – Большой Джон развернулся на пятках и заорал голосом, который полностью восполнял его недостаток в росте. – Ладно, говноеды позорные, шевелитесь! Толивер, достань кулак из жопы и закрепи эти гребаные бочки! Каэль, оторвись от чертовой дудки Андретти и поднимайся в гнездо, пока я не заставил тебя пожалеть, что твой старик не засадил твоей матери в ухо в ту памятную неночь…

…и так далее.

– Простите, сестра, – сказал Клауд. – Он ругается как сапожник, но Большой Джон лучший помощник по эту сторону древнего Ашкаха.

– Я слыхала и похуже, капитан.

Он наклонил голову.

– Неужели?

Монахиня молча взглянула на него в ответ, а здоровенная гора мяса за ее спиной слегка выпрямилась. Так что, без дальнейших церемоний, Клауд проводил их по лестнице вниз, в недра «Девы». Пройдя по узкому коридору к каюте по левому борту, он театрально распахнул дверь и отошел в сторону.

– Боюсь, у нас только гамаки, но зато места полно. Можете отужинать со мной или наедине, как пожелаете. В моей каюте также есть ванна, если потребуется. Аркимическая плита. Горячая вода. Ваше уединение никто не нарушит, но если все же кто-то из моих соленых будет вам докучать, хоть это и маловероятно, сообщите об этом мне или Большому Джону, и мы обо всем позаботимся.

– Ваших «соленых»?

– Моей команды, – мужчина улыбнулся. – Простите, сестра, у меня лексикон моряка. Как бы там ни было, «Кровавая Дева» – мой дом, а вы – мои гости.

– Благодарю, капитан, – сказала монахиня, опускаясь в один из гамаков.

Клауд Корлеоне внимательно присмотрелся к девушке. Ее бесформенная белая мантия была достаточно широкой, чтобы под ней могла спрятаться еще одна монахиня – увы, оставляя тем самым слишком много места для фантазий. Но она была симпатичной – с веснушками на щеках и ясными глазами цвета безоблачного неба. Монахиня сняла чепец, и ее длинные, слегка завивающиеся рыжие волосы упали на плечи. Выглядела она так, будто не спала три перемены и остро нуждалась в сытном ужине, но все же барышню с такими данными не стали бы выгонять из постели за пердеж, святая она девственница или нет.

Однако что-то в ней казалось неправильным.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, капитан? – спросила она, вскинув бровь.

Капитан почесал щетинистый подбородок.

– Еще в моей каюте есть кровать, если вам надоест гамак.

– Все еще пытаетесь сразить своим обаянием, как я вижу…

– Что ж, – он застенчиво, по-ребячески улыбнулся. – У меня слабость к женщинам в форме.

– Скорее без нее, чем в ней, могу поспорить.

Капитан ухмыльнулся.

– Мы отчалим с минуты на минуту. Сначала на север в Стормвотч, а затем быстро помчим к Уайткипу. Если повезет с ветрами, мы будем там к концу недели.

– Тогда помолимся, чтобы так и было.

– Сестра, если хотите увидеть меня на коленях – только скажите.

Здоровяк в углу зашевелился, поправив один из бугорков, подозрительно напоминавших рукояти мечей, и капитан решил, что на сегодня он узнал достаточно. Подмигнув и улыбнувшись так, что даже стены очарованно сбросили бы с себя краску, Клауд Корлеоне приподнял треуголку.

– Доброй вам неночи, сестра.

И закрыл дверь каюты.

Направившись по коридору на палубу, капитан тихо пробормотал себе под нос:

– Ага, монахиня, как бы не так.

– Ну и ну, у этого скользкого ублюдка стальные яйца, – возмущенно прошептала Эшлин.

Над дверью в каюту материализовался Мистер Добряк.

– …Любопытно, где он прячет тачку для них?..

– Я одета как монахиня, – Эшлин с негодованием окинула взглядом помещение. – Он же понимает, что я одета как ебаная монахиня?

В дальнем углу каюты появилась Мия, откинув плащ из теней. Йоннен стоял со связанными запястьями; одной рукой сестра обнимала его, другой закрывала ему рот. Когда Мия отошла, мальчишка окинул ваанианку презрительным взглядом.

– Тебе стоит вымыть свой поганый рот, профурсетка.

– Тихо, – шикнула Мия. – Или тебя снова ждет кляп.

Йоннен надулся, но замолчал, глядя в спину сестре, пока та пересекала каюту. Заперев дверь на замок, Мия повернулась к Эшлин.

– Я ему не доверяю.

Трик, стоявший в другом углу, снял капюшон. Когда он заговорил, с его губ сорвалось белое облачко пара.

– Я ТОЖЕ.

– Значит, нас таких трое, – подытожила Эшлин. – С тем же успехом он мог написать слово «пират» на заднице своих нелепых штанов. Хорошо, что вторую часть денег он получит только после прибытия в Ашках.

– Не знала, что средства, которые выделил нам Меркурио, были настолько обширными.

– Они… и не были. Но будем решать проблемы по мере их поступления. «Песнь Сирены» уже покинула порт. Этот корабль плывет в нужном направлении, и нам больше нечего предложить другим. Либо мы попытаем удачу здесь, либо придется идти по акведуку пешком и надеяться на чудо. А учитывая, что мы стащили мой наряд с монастырской бельевой веревки, вряд ли боги будут к нам благосклонны.

Мистер Добряк начал вылизывать свою полупрозрачную лапку.

– …Вся эта затея далась бы нам куда легче, если бы мы могли… о, даже не знаю, превратиться в невидимок до конца плаванья…

Мия хмуро посмотрела на своего спутника.

– Сейчас истиносвет, Мистер Добряк. Я едва могу спрятать себя и Йоннена при свете этих проклятых солнц. Но спасибо, что заставил меня почувствовать себя еще дерьмовей в нашем и без того затруднительном положении.

– …Не за что, обращайся… – промурлыкал он.

Мия посмотрела на дверь, за которую вышел пират, и пробормотала:

– Наш капитан кажется смышленым малым.

– ПОЖАЛУЙ, ДАЖЕ СЛИШКОМ, – поддакнул Трик.

– Таких не бывает, как подсказывает мой опыт.

Мия со стоном опустилась в один из гамаков и скривилась. Некоторое время она задумчиво покусывала губу, тщетно борясь со смыкающимися веками.

– Но Эш права, – наконец заявила она. – Нам не из чего выбирать. Я предлагаю рискнуть и остаться на «Деве». Пока мы с Йонненом будем держаться вне поля зрения, а ты – терпеть его обольщения, пара недель, думаю, у нас есть.

– …Уверен, донна Ярнхайм возненавидит каждую минуту его внимания…

Эшлин проигнорировала кота из теней и обеспокоенно взглянула на Мию. Девушка осела в гамаке, повесив голову и слегка покачиваясь в такт тихому плеску воды о корпус. Казалось, она вот-вот потеряет сознание от изнеможения. Наверху слышались крики экипажа, красочная ругань Большого Джона и песнь разворачиваемых парусов; в воздухе витал соленый запах моря.

Йоннен по-прежнему стоял в углу, в его тени лежала Эклипс.

– Ты что-нибудь с ним сделала, Царетворец? – тихо спросил он.

Мия поймала взгляд его темных глаз; в пространстве между ними повисла тень Юлия Скаевы. Прошли долгие секунды, прежде чем она ответила:

– Нет.

– Я хочу домой, – захныкал мальчик.

– А я хочу пачку сигарилл и бутылку золотого вина такого размера, чтобы утонуть в ней. – Мия вздохнула. – Мы не всегда получаем желаемое.

– Я – всегда! – насупился он.

– Уже нет, – Мия потерла глаза и подавила зевок. – Добро пожаловать в настоящий мир, братец.

Йоннен злобно уставился на нее. Эклипс поднялась из тьмы у его ног и перекочевала ксилуэту мальчика на стене, из-за чего тень стала вдвое темнее. Если бы не демон, мальчик, вероятно, уже бился бы в истерике, но учитывая все, через что ему пришлось пройти, ребенок неплохо справлялся.

Тем не менее Эшлин все равно не нравился взгляд, каким он смотрел на свою сестру.

Злобным.

Голодным.

– …Что теперь?.. – прорычала Эклипс.

– …Сыграем быструю партейку в «душек и шлюшек»? – предложил Мистер Добряк.

– …Вот тебе обязательно это делать, киса?..

– …Всегда, моя милая дворняжка…

Теневая волчица посмотрела своими не-глазами на остальных в каюте.

– …И я должна поверить, что эта невоспитанная кошара с предпубертатными шутками – фрагмент разбитого божества?..

– Да заткнитесь вы! – рявкнула Эшлин.

– Ответ довольно прост, – сказала Мия, подавляя очередной зевок. – Меркурио в руках Духовенства. Пока не вернем его, мы со Скаевой в тупике. – Она пожала плечами. – Следовательно, нам нужно его вернуть.

– Мия, его держат в Тихой горе, – ласково возразила Эшлин. – В эпицентре власти Красной Церкви на этой земле. Охраняемой Клинками Матери, самим Духовенством и бездна знает, чем еще.

– Ага.

– Более того, уверена, мне не нужно напоминать, что Меркурио схватили, чтобы добраться до тебя, – продолжила ваанианка, повышая голос. – Тебе рассказали, что он у них, потому что хотят, чтобы ты пошла за ним. Чтобы сделать эту гребаную ловушку еще более очевидной, Духовенству пришлось бы нанять кучу дорогущих куртизанок, танцующих в лиизианском нижнем белье и задорно поющих хором: «Это очевидная гребаная ловушка».

Мия слабо улыбнулась.

– Люблю эту песню.

– Ми-и-ия… – раздраженно простонала Эш.

– Он приютил меня, Эшлин, – ее улыбка испарилась. – Когда меня лишили всего. Дал мне пристанище и оберегал меня без единой на то причины. – Она взглянула на девушку блестящими глазами. – Он – моя семья. Больше, чем почти кто-либо на этом свете. Не диис лус’а, лус диис’а.

– Когда всё – кровь…

– Кровь – это всё, – закончила Мия.

Эшлин лишь покачала головой.

– МИЯ…

– Тихая гора находится в Ашкахе, Трик, – перебила она. – Нам все равно по пути. Так что избавь меня хоть ненадолго от своей болтовни про судьбу, ладно?

– ЗНАЧИТ, ТЫ СМИРИЛАСЬ С НЕЙ?

– Вовсе нет. – Мия с тихим стоном закинула ноги на гамак. – Пока достаточно и того, что мы плывем в правильном направлении.

– Духовенство узнает, что мы направляемся к ним, – заметила Эш, вставая, чтобы помочь ей снять заляпанную кровью обувь. – Тихая гора – это крепость.

– Ага. – Мия с кряхтением пошевелила пальцами на ногах.

– И как, ради Матери, ты надеешься проникнуть внутрь и спасти Меркурио? – настойчиво спросила ваанианка, снимая с ноги Мии вторую сандалию. – Не говоря уж о том, чтобы выйти оттуда живой?

– Через парадную дверь.

Мия тяжко вздохнула, наконец устроившись в гамаке и сдавшись сонливости.

– Через гребаную парадную дверь?! – прошипела Эш. – Тихой горы? Для этого тебе потребуется армия, Мия!

Та закрыла глаза.

– У меня есть одна на примете. Маленькая, но все же…

– Что, ради всего святого, ты несешь? – разъярилась Эшлин.

Гамак легонько укачивал утомленную девушку. Хаос и кровопролитие последних перемен, прозрения и пророчества, нарушенные и еще не исполненные обещания – все это, похоже, наконец догнало ее. Обеспокоенные морщинки на ее лице разгладились, шрам на щеке слегка приподнял уголок губ, так что казалось, будто она улыбается. Ее грудь поднималась и опадала в ритме волн.

– Мия? – позвала Эш.

Но та уже спала.

В наступившей тишине Йоннен тихо спросил:

– …Что значит «предпубертатный»?

Глава 9. Грезы

Ей снился сон.

Она была ребенком и шагала под небом – серым, как краска прощания. По воде гладкой, как полированный камень, как стекло, как лед под ее босыми ногами. Он простирался так далеко, насколько хватало глаз, безупречный и бесконечный. Мениск в океане вечности.

Слева шла ее мать. Одной рукой она придерживала перекошенные весы. Другой – ладонь Мии. На матери были перчатки до локтя из черного шелка, длинные и мерцающие тайным сиянием. Но когда Мия присмотрелась, то увидела, что это вовсе не перчатки, что они капают

кап-кап

кап-кап

на камень/стекло/лед под их ногами, как кровь из перерезанного запястья.

Платье матери было черным, как грех, как ночь, как смерть, и усеяно миллиардом крошечных точек света. Они светились изнутри сквозь ткань ее юбки, словно булавки в шторах, задернутых от солнца. Она была прекрасна. Ужасна. Глаза черные, как ее платье, и глубокие, как океан. Кожа бледная и сияющая, как звезды.

Она выглядела как Алинне Корвере. Но Мия знала, как возможно знать только во сне, что это не ее настоящее лицо. У Ночи вообще нет лица.

А в другой части этой бесконечной серости их ждал он.

Отец.

Он был облачен во все белое, такое яркое и ослепительное, что у Мии заболели глаза. Но она все равно смотрела на него. А он смотрел на нее, пока они с матерью подходили ближе, своими тремя глазами – красным, желтым и голубым. Стоило признать, он был красив – даже мучительно красив. Черные кудри на висках припорошил легчайший намек на седину. У него были широкие плечи, а бронзовая кожа резко контрастировала с белоснежной тогой.

Он выглядел как Юлий Скаева. Но Мия знала, как возможно знать только во сне, что это не его настоящее лицо.

Его окружали четыре молодые женщины. Первая – объятая пламенем, вторая – омываемая волнами, третья – облаченная в один лишь ветер. Четвертая спала на полу, укрытая осенними листьями. Неспящее трио смотрело на Мию с терпкой, неприкрытой злобой.

– Муж, – поздоровалась ее мать.

– Жена, – ответил отец.

Все шестеро замерли в молчании, и будь у Мии сердце, она бы точно услышала, как оно колотится в груди.

– Я скучала, – наконец выдохнула ее мать.

Тишина стала такой всепоглощающей, что едва не оглушала.

– Это он? – спросил отец.

– Ты сам знаешь.

Тогда Мия захотела вмешаться, сказать, что это она – а никак не «он». Но, опустив взгляд, дитя уловило странное видение в зеркальном отражении на камне/стекле/льду под своими ногами.

Она видела себя – бледная кожа, длинные темные волосы, струившиеся по худым плечам, и раскаленные белые глаза. Но за ее спиной маячило очертание, вырезанное из тьмы; черное, как платье матери.

Оно смотрело на Мию своими не-глазами, его контуры подрагивали и искажались, подобно трепещущему пламени без огня. Из плеч и макушки вырастали языки тьмы, напоминая дым от горящей свечи. На лбу был нарисован серебряный круг. И, словно зеркало, этот круг ловил свет от тоги ее отца и отражал его бледным и ярким, как глаза Мии, блеском.

Посмотрев на этот идеальный круг, она поняла, что такое лунное сияние.

– Я никогда тебя не прощу, – сказал ее отец.

– Я никогда и не попрошу об этом, – ответила мать.

– Я не потерплю соперников.

– А я – угроз.

– Я – могущественнее.

– Но я была первой. Полагаю, эта ничтожная победа греет тебя по ночам.

Тогда отец посмотрел на нее, и его улыбка стала темной, как синяк.

– Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?

Мия снова взглянула на свое отражение. Наблюдала, как бледный круг на ее челе разбивается на тысячу мерцающих осколков. Тень у ног Мии раскололась, потянулась во всех направлениях и, клубясь, приняла форму ночных созданий: кошек и волков, змей и ворон, и форму чего-то бесформенного. Из ее спины, подобно крыльям, выросли чернильно-черные струйки, из каждого пальца – лезвия из мрака. Она услышала крики, становившиеся все громче и громче.

И в конце концов поняла, что кричит она сама.

– Многие были одним, – сказала мать. – И станут снова.

Но отец покачал головой.

– Ты – моя дочь, во всех смыслах этого слова.

Он поднял на горящей ладони черную пешку.

– И ты умрешь.

Книга 2. Умирающий свет

Глава 10. Неверующие

Мия проснулась, подскочив как пружина, и чуть не свалилась с гамака.

Как и в предыдущие две перемены, бортовые иллюминаторы были закрыты ставнями. Каюту окутывал тот же полумрак, что царил здесь с тех пор, как они отплыли от Низов, легонько покачиваясь в открытом море. С «Магни» прошло почти три перемены, но тело Мии по-прежнему болело в таких местах, о существовании которых она даже не подозревала, и нуждалось как минимум в семи неночах здорового сна.

Нормального сна, если точнее.

Сны. Сны о крови и пламени. Сны о безграничной серости. Сны о ее родителях, или же о существах в их обличье. Сны о Фуриане, погибающем от ее руки. Сны о ее тени, становящейся темнее и темнее, пока Мия не тонет в ней, пока тень не поднимается вверх и через губы не проникает в ее легкие. Сны о том, как она лежит на спине и смотрит на ослепительные небеса, но кожа с ее ребер содрана, а по внутренностям, словно личинки по трупу, ползают крошечные людишки.

– СНОВА КОШМАР?

Услышав его голос, Мия затрепетала и тут же устыдилась. Незаметно покосилась на Эшлин, спящую в соседнем гамаке. Затем снова на мертвого юношу, сидевшего в углу с тех самых пор, как они отправились в путь по Морю Безмолвия. Его капюшон был откинут, ноги скрещены, на коленях – мечи из могильной кости, на них лежали черные руки.

Но, Богиня, как же он был красив. Это была уже не та мужественная, земная красота, что раньше, нет. Теперь это мрачная красота. Высеченная из алебастра и эбонита. Черные глаза, бледная кожа и голос столь низкий, что он отдавался у нее между ног. Королевская красота, облаченная в мантию из ночи и змей, с короной из сумрачных звезд на челе.

– Прости, я тебя разбудила?

– Я НЕ СПЛЮ, МИЯ.

Она часто заморгала.

– Вообще?

– ВООБЩЕ.

Мия убрала волосы с лица и, стараясь не шуметь, свесила ноги с гамака. Когда она выпрямилась, ее раны натянулись, перевязки зацепились за струпья, и девушка невольно сморщилась от боли. Она чувствовала на себе взгляд этих кромешно-черных глаз, наблюдавших за каждым ее движением. Мие до смерти хотелось покурить. Подышать свежим воздухом. Принять гребаную ванну. Они торчали тут уже две перемены, и обстановка понемногу начинала утомлять.

Йоннен превратился в сплошной клубок из ярости и негодования, и сдерживать его могло только неизменное присутствиее Эклипс. Надутый и угрюмый, он часами сидел в углу, отрывал завитки от собственной тени и швырял их в дальнюю стену: трюк, который он проделывал в некрополе, когда закрыл глаза Мие. Эклипс бегала за тенистым шариком, словно щенок, и Йоннен улыбался, но стоило ему поймать взгляд Мии, как улыбка испарялась.

Она чувствовала его злость. Его ненависть и недоумение.

Но не могла винить его.

Еще одним источником беспокойства были Эшлин с Триком – напряжение между ними казалось таким плотным, что его можно было нарезать и подать с так называемым «рагу», которое они ели каждый вечер на ужин. Между ними сгущались штормовые тучи, обещая грозу, которая затмит все солнца. И, по правде говоря, Мия понятия не имела, что с этим делать. Да, раньше она обсудила бы ситуацию с Триком. Но он изменился.

Увидев егопервые, она не знала толком, что чувствует. Радость и вину, блаженство и печаль? Но после нескольких перемен в его компании она поняла, что контуры егро натуры не изменились, просто заполнились немного другими красками. Теперь вокруг него ощущалась тьма – та же, которую Мия ощущала внутри себя. Манящая. И возможно, несмотря на Мистера Добряка в ее тени, пугающая.

Мия опустила голову, и реки ее длинных черных волос заструились, падая на лицо. На каюту туманной завесой опустилась тишина.

– Прости, – наконец пробормотала она.

Мертвый юноша наклонил голову, его дреды извивались, как сонные змеи.

– ЗА ЧТО?

Мия закусила губу, подбирая блеклые и жалкие слова, которые каким-то чудом должны были все исправить. Но люди – это загадка, которую она никогда не могла постичь. Ей всегда лучше удавалось резать вещи на кусочки, чем соединять их воедино.

– Я думала, что ты мертв.

– Я ЖЕ СКАЗАЛ, – ответил он. – ТАК И ЕСТЬ.

– Но… я думала, что уже никогда тебя не увижу. Что ты исчез навсегда.

– НЕ САМОЕ ГЛУПОЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНА ТРИЖДЫ ПРОНЗИЛА МЕНЯ В СЕРДЦЕ И СТОЛКНУЛА С ГОРЫ.

Мия посмотрела через плечо на Эшлин. Та свернулась клубком, положив веснушчатую щеку на ладонь, ее длинные ресницы трепетали во сне.

Любовница.

Лгунья.

Убийца.

– Я сдержала свое обещание. Твой дед погиб с криками на устах.

Трик склонил голову.

– БЛАГОДАРЮ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

– Не надо… – Мия осеклась от комка в горле и покачала головой. – …Пожалуйста, не называй меня так.

Он повернулся к Эшлин. Затем прижал черную, залитую ночью руку к груди и поскреб ее, словно вспоминая ощущения от укола клинка.

– КСТАТИ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ОСРИКОМ?

– Его убил Адонай. Утопил в бассейне крови.

– ОН ТОЖЕ КРИЧАЛ?

Мия вспомнила брата Эшлин, исчезнувшего под алым потоком в ту перемену, когда люминаты захватили гору. Глаза, круглые от страха. Рот наполнен багровой жидкостью.

– Пытался, – наконец ответила она.

Трик кивнул.

– Наверное, ты считаешь меня бессердечной мандой, – вздохнула девушка.

– ТЫ ВСЕ РАВНО СОЧТЕШЬ ЭТО ЗА КОМПЛИМЕНТ.

Мия резко подняла голову, думая, что он разозлился. Но увидела, что его губы изгибаются в тонкой, сдержанной улыбке, и на щеке вырисовывается тень ямочки. На секунду это напомнило ей, каким он был раньше. И о том, что у них было прежде. Она всмотрелась в его бескровное лицо и чернильно-черные глаза, увидела прекрасного, сломленного юношу, и ее сердце налилось свинцом.

– ТЫ ЛЮБИШЬ ЕЕ? – спросил он.

Мия вновь взглянула на Эшлин. Вспомнила ее прикосновения, ее запах, ее вкус. Лицо, которое Эшлин показывала миру, – свирепое и суровое, – и нежность, которую проявляла только к Мие, лежа в ее объятиях. Она таяла, словно снежинка, у нее на губах. Была поэзией на ее языке. Мия и Эшлин были мрачным отражением друг друга; обе, ведомые возмездием, делали и желали то, о чем другие не осмелились бы мечтать.

О чем-то восхитительном.

О чем-то ужасном.

– Всё…

– …СЛОЖНО?

Мия медленно кивнула.

– Но такова жизнь, верно?

С губ Трика сорвался невеселый смешок.

– ПОГОВОРИМ, КОГДА ПОПРОБУЕШЬ УМЕРЕТЬ.

– Пожалуй, воздержусь, если это будет зависеть от меня.

– СМЕРТЬ – ЕДИНСТВЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ, КОТОРОЕ МЫ ВСЕ СДЕРЖИВАЕМ. РАНО ИЛИ ПОЗДНО.

– Я предпочту «поздно», если ты не возражаешь.

Они встретились глазами. Черными с черными.

– ОТНЮДЬ.

Их беседу внезапно прервал звон тяжелого колокола, и они дружно посмотрела наверх, где находилась палуба «Девы». Мия услышала приглушенные крики, топот сапог по дощатому полу, нотки смутной тревоги. Эшлин подскочила в гамаке, проснувшись от шума, и потерла лицо запястьем.

– Что такое? – сонно пробубнила она.

Мия встала и, прищурившись, посмотрела на балки над их головами.

– Не знаю, что, но вряд ли что-то хорошее.

Снова звон колокола. Затем череда приглушенных и поражающих воображение ругательств. Мия медленно подошла к иллюминатору и открыла деревянные ставни, впуская нестерпимое пламя истиносвета. Йоннен поднял голову с гамака и, прищурившись, сонно окинул каюту взглядом. Мистер Добряк выругался со своего местечка над дверью.

Мия часто заморгала от ослепительного света. Как только глаза Эшлин привыкли, она присоединилась к ней у иллюминатора. Над холмиками волн за стеклом Мия увидела на горизонте очертания парусов, прошитых золотой нитью.

– Это итрейский военный корабль… – пробормотала Эшлин.

Мия подняла взгляд.

– Похоже, наш экипаж не в восторге от этой встречи.

– …Напротив, как по мне, голосят они очень восторженно…

– …О, браво, ты репетировала свои искрометные комментарии?..

– …Мне не нужно репетировать, киса. Некоторым из нас остроумие дано от природы…

Эшлин опустила голову в бочку с чистой водой, чтобы окончательно проснуться, и наскоро заплела волосы в неровную косичку.

– Я поднимусь наверх и пообщаюсь с капитаном.

– Иди с ней, брат Трик, – сказала Мия. – Я останусь с Йонненом.

Мертвый юноша медленно поднялся. Глядя на Эшлин бездонными глазами, он спрятал клинки из могильной кости под мантией и накинул капюшон.

– ПОСЛЕ ВАС, СЕСТРА.

Эш натянула ботинки, в которых ходила со времен арены Годсгрейва, и прикрепила короткий меч к ноге. Надев сестринскую мантию и чепец, направилась к двери.

– Будь осторожна, ладно? – сказала вдогонку Мия.

Эш усмехнулась, наклонилась и поцеловала ее в губы.

– Ты же знаешь поговорку. Что меня не убивает, тому лучше уебывать со всех ног.

И, взмахнув белой мантией, ваанианка скользнула за дверь.

Мия старалась не смотреть на Трика, когда он выходил из каюты вслед за Эшлин.

– Что ж, – вздохнул Клауд Корлеоне. – Как сказала моя дражайшая учительница донна Элиза в год, когда мне исполнилось шестнадцать: «Отымейте меня нежно, а затем оттрахайте как следует».

Трехглазый Каэль свесился с вороньего гнезда.

– Они подают нам сигнал, капитан!

– Да, я вижу! – крикнул тот, взмахнув подзорной трубой. – Большое спасибо!

– Эти сраные императорские говноеды нас догоняют, – проворчал Большой Джон, становясь у перил рядом с ним.

Клауд помахал подзорной трубой у него перед носом.

– Эта штука работает, знаешь ли.

– Капитан? – раздался голос.

Клауд оглянулся и увидел на палубе Ее Не-Такое-Уж-И-Святейшество с двухметровым сторожевым псом, маячившим у монашки за спиной. Несмотря на истиносвет, вокруг внезапно похолодало и по коже пробежала дрожь.

– Вам лучше спуститься в каюту, сестра. Там безопаснее.

– Значит, наверху не безопасно?

– Я бы не…

Сестра выхватила из руки Клауда подзорную трубу и, прижав ее к глазу, посмотрела на горизонт.

– Это не обычный итрейский флот, – заметила она. – Корабль люминатов.

– Вы очень наблюдательны, сестра.

– И, похоже, они вооружены аркимическими пушками.

– И снова да, моя труба хорошо работает, спасибо.

Монахиня опустила ее и взглянула на капитана.

– Что им нужно?

Клауд показал на красную дымку, которую корабль выпустил в небо.

– Чтобы мы остановились.

– ЗАЧЕМ? – спросил ее телохранитель.

Капитан уставился на него.

– …Слушай, как тебе удается так менять голос?

Монахиня вернула Клауду подзорную трубу.

– И часто люминаты останавливают корабли посреди океана без какой-либо видимой причины?

– Ну-у, – Клауд начал шаркать ногой по палубе. – Обычно нет.

Монахиня и ее охранник встревоженно переглянулись.

Большой Джон пробубнил уголком рта:

– Может, это Антолини дал им наводку?

– Он бы так со мной не поступил, правда?

– Ты отымел его жену, капитан.

– Только потому, что она вежливо об этом попросила.

– Этот педофил Флавий поклялся убить тебя при следующей встрече, – размышлял маленький человек, потягивая трубку из кости драка. – Может, он проявил изобретательность?

– Я всего-то должен ему немного денег. Это не повод стучать на меня люминатам.

– Ты должен ему целое состояние. И тоже отымел его жену.

Клауд Корлеоне вскинул бровь.

– Тебе что, больше нечем заняться?

Большой Джон посмотрел на суматоху, царившую на центральной и носовой частях палубы, и на мачтах наверху. А затем пожал плечами и показал все свои серебряные зубы.

– Да не особо.

– По-прежнему нагоняют, капитан! – крикнул Каэль.

Клауд поднял подзорную трубу.

– Четыре гребаные Дочери, эта хрень работает!

– Капитан, – начала монахиня. – Боюсь, я вынуждена настаивать…

– Простите, сестра, – перебил пират. – Но мы не будем останавливаться.

– …Нет?

– Это военный корабль люминатов, капитан, – возразил Большой Джон. – Не уверен, что «Дева» сможет от него оторваться.

– О, в тебе так мало веры. Отдай приказ.

– Да, да, – вздохнул маленький человек.

Большой Джон отвернулся от перил и проревел матросам:

– Эй, вы, спермохлебы разьебанные! Мы сматываемся! Поднимайте паруса до предела! Если у вас есть тряпка для подтирания или обконченный платок, я хочу, чтобы они были привязаны к мачте, вперед, вперед!

– Капитан… – начала монахиня.

– Не волнуйтесь, сестра, – заявил Клауд. – Я знаю океан и свой корабль. Мы плывем по быстрому потоку, а неночные ветра вот-вот начнут целовать наши паруса, прямо как я жену дона Антолини.

Капитан поднял позорную трубу и слегка улыбнулся.

– Эти богопоклонники и пальцем к нам не притронутся.

Первый пушечный снаряд упал в тридцати метрах от носа корабля. Второй – в шести метрах от кормы, обуглив краску. А третий пролетел так близко, что Клауд мог бы им побриться.

Военный корабль люминатов плыл параллельно «Деве», сверкая золотыми нитями на парусах. Капитан увидел его название, написанное жирным курсивом на носу судна.

«Верующий».

Пушки готовились выпустить очередной залп аркимического огня – три предыдущих были предупреждением, и Клауду не нравились его шансы с четвертым. Кроме того, учитывая, что «Дева» прятала в своих трюмах, одного смачного поцелуя от «Верующего» будет более чем достаточно.

– Все прекратили работу! – сплюнул капитан. – Поднимите белый флаг.

– Стойте, никчемные долбоящеры! – заревел Большой Джон со шканцев. – Все замерли!

– О да, – пробормотала сестра Эшлин, стоя у перил. – Хорошо вы знаете океан и свой корабль, капитан…

– Забавно, – Клауд повернулся к ней, – мое первое впечатление о вас было весьма благосклонным, но, должен сказать, чем больше я вас узнаю, тем меньше вы мне нравитесь.

Ее телохранитель скрестил руки на груди и фыркнул.

– НАМ С ТОБОЙ НАДО БУДЕТ КАК-НИБУДЬ ВЫПИТЬ…

«Дева» заплыла слишком далеко в океан, чтобы бросать якорь, и потому, когда паруса собрали и корабль развернули, пиратам оставалось только ждать, пока «Верующий» пришвартуется к ним. Чем ближе подплывал огромный военный корабль, тем ниже падало сердце Клауда, стремясь к самым пяткам. По бокам судно было оснащено аркимическими пушками из мастерских Железной Коллегии, а на палубе толпились итрейские пехотинцы в кольчуге и кожаной броне с тремя солнцами на груди. При них были короткие мечи и легкие деревянные щиты, идеально подходящие для ближнего боя на палубе вражеского корабля. А еще они как минимум вдвое превосходили числом экипаж «Девы».

На корме Клауд заметил полудюжину люминатов в броне из могильной кости, с кроваво-алыми плащами и плюмажами, развевающимися на морском бризе. Ими командовал высокий центурион с заостренной бородкой и пронзительными серыми глазами. У него был вид парня, который остро нуждался в профессиональной дрочке.[12]

– Проклятые богопоклонники, – проворчал капитан.

– Ага, – поддакнул Большой Джон, становясь рядом. – Чтоб их утопила Леди Трелен.

– Все будет нормально, – пробубнил Клауд больше себе, чем своему старшему помощнику. – Она хорошо спрятана. Им придется разобрать корпус на части, чтобы найти ее.

– Если только они не знают, где искать.

Клауд посмотрел на своего помощника расширившимися от изумления глазами.

– Они бы не стали?..

Маленький человек подкурил свою трубку кремневым коробком и задумчиво выдохнул дым.

– Я же говорил, не надо было пёхаться с женой Антолини, капитан.

– А я говорил, что она вежливо попросила. – Клауд понизил голос. – Очень вежливо, чтоб ты знал.

– Думаешь, эти люминаты будут такими же обходительными? – Большой Джон фыркнул, наблюдая, как они готовятся взойти на борт. – Поскольку они явно намерены отыметь нас, даже не сомневайся.

Клауд скривился, когда в перила «Девы» впились дреки и на пол посыпались щепки. Экипаж «Верующего» сбросил вдоль корпуса тяжелые мешки, набитые сеном, чтобы смягчить удар при столкновении. «Деву» подтащили ближе механическими лебедками, и два корабля наконец встали бок о бок. Тросы натянули, от захватчиков выставили трап.

Центурион Дрочер злобно посмотрел на пиратов с юта «Верующего».

– Я – центурион Овидий Вариний Фалько, вторая центурия, третья когорта легиона люминатов, – крикнул он. – По приказу императора Скаевы я уполномочен взойти на ваше судно и осмотреть его на предмет контрабанды. Ваше сотрудничество…

– Да-да, перелазьте уже, ребята. – Клауд сверкнул фирменной улыбкой, обеспечившей его четырьмя бастардами, и, сняв треуголку, низко поклонился. – Нам нечего скрывать! Только сперва вытрите ноги, лады?

А затем пробормотал, слегка обернувшись:

– Вам лучше укрыться у себя в каюте, сестра. Ситуация может…

Клауд посмотрел на Большого Джона и перевел взгляд на пустое место, где еще несколько секунд назад стояли монахиня с ее телохранителем.

– …Куда, ради бездны, они подевались?

Глава 11. Поджог

Люминаты рассредоточились по «Деве», как блохи по волосатой груди лиизианской бабули.

Корабль оцепили для тщательного обыска; центурион Фалько определенно не впервые имел дело с контрабандистами и с легкостью нашел все три фальшивых тайника Клауда. К счастью, несмотря на теории заговора Большого Джона, незваные гости и близко не подошли к тому, чтобы найти настоящий, и тайный груз капитана остался в целости и сохранности. Но, сопровождая Фалько при обыске и максимально вежливо отвечая на все вопросы, Клауд пришел к поистине тревожному выводу.

На самом деле богопоклонников интересовала совсем не контрабанда – они искали людей. А зная, что из девушки, которая пряталась в трюме, вероятно, такая же монахиня, как из него священник, пират опасался, что скоро его потревоженное сердце начнет вытекать из обуви.

– И это единственные пассажиры? – спросил Фалько.

– Да, – ответил Клауд, занеся кулак, чтобы постучать в дверь каюты. – Обычно мы не перевозим людей.

– Где и когда они сели на борт?

– В Годсгрейве. Пару перемен назад. Купили проезд до самого Ашкаха.

Центурион быстро кивнул, и Клауд постучал.

– Сестра? – пропел он. – Вы одеты? Тут слуги Священного Света хотят задать вам пару вопросов.

– Войдите, – раздалось в ответ.

Клауд открыл дверь и обнаружил, что ваанианка уже вежливо стоит сбоку от косяка, чинно сложив перед собой руки, словно кающаяся грешница.

– Простите, сестра… – начал Клауд.

– Отойди в сторону, плебей, – перебил его Фалько, проталкиваясь в каюту.

Центурион снял свой шлем с плюмажем, пригладил влажную копну волос и почтительно поклонился монахине. Его серые, как сталь, глаза покосились на телохранителя в углу, и челюсти Фалько напряглись. Тот не произнес ни слова.

– Простите, милостивая сестра. Я – центурион Овидий Вариний Фалько, командующий военным кораблем «Верующий». По приказу императора Юлия Скаевы я обязан обыскать это судно и, следовательно, вашу каюту.

Девушка, опустила глаза в пол, убедительно демонстрируя свою скромность, и коротко кивнула.

– Извинения излишни, центурион. Прошу, продолжайте свой обыск.

Тот кивнул своим людям. Четыре пехотинца прошли внутрь, уважительно потупив взгляды. Очевидно, в каюте монахини им было так же уютно, как настоящей монахине было бы уютно в прибрежной бойцовской яме. Стараясь не слишком грубо вторгаться в ее личное пространство, они принялись осматривать сундуки, бочки, стучать по полу и стенам в надежде найти тайник. Фалько, со своей стороны, присматривал за громилой в углу, но тот оставался неподвижным.

Клауд молча наблюдал за происходящим, в животе у него трепетали бабочки. Он слышал, как пехотинцы обыскивали другие каюты – судя по звуку, уже не так осторожно. Капитан обхватил себя руками и крепко сжал челюсти.

«Тут холоднее, чем в трусиках у монахини…»

– Извините, сестра, – внезапно подал голос Фалько. – Признаться, мне очень странно обнаружить вас в такой… разношерстной компании.

– Не могу вас винить, бравый центурион, – ответила та, по-прежнему глядя в пол.

– Можно поинтересоваться, что вы делаете на борту этого судна?

– Можно, достопочтенный центурион. – Девушка пригладила свою широкую мантию, которая раздувалась на ветру из открытого иллюминатора. – Но, как я уже сообщила нашему славному капитану, моя задача требует предельной секретности. Мать-настоятельница велела мне ни с кем ее не обсуждать, даже с нашими братьями Света. Честью клянусь и смиренно молю о вашем прощении, но я должна хранить молчание.

Фалько кивнул, его серые глаза заблестели.

– Разумеется, сестра.

Пехотинцы закончили обыск и повернулись к центуриону.

– Мальчишки здесь нет, – доложил один, хоть и без надобности.

Центурион снова окинул пронзительным взглядом каюту. Но, пусть и не без доли любопытства, довольно кивнул и поклонился монахине.

– Простите за наше вторжение, достопочтенная сестра. Да направит Цана вашу руку.

Монахиня с терпеливой улыбкой показала три пальца.

– Да благословит и сохранит вас Аа, центурион.

– Видите? – Клауд улыбнулся от уха до уха, оседая от облегчения. – Все пристойно и законно, да, ребята? Любезные джентльмены, позвольте проводит вас на выход.

Фалько развернулся на каблуках, его люди уже направились к двери. Но тут мужчина резко остановился, и желудок Клауда сделал маленький кувырок. На лбу центуриона появилась небольшая морщинка, когда он взглянул на ноги девушки.

Серые глаза сверкнули в тусклом свете каюты.

– Моя сестра вышла замуж за сапожника, – внезапно заявил он.

Ваанианка наклонила голову.

– Что, простите?

– Да, – кивнул мужчина. – За сапожника. Четыре года назад.

– Я… – монахиня ошеломленно заморгала. – Я… очень за нее рада.

– А я нет, – Фалько нахмурился. – Мой зять тупее свинячьего дерьма. Но он хороший сапожник. С ним даже подписали договор эдиторы Годсгрейва. Каждый страж, который работает на арене, носит его обувку.

Центурион показал на заляпанные кровью носки кожаных ботинок, выглядывающих из-под священного облачения девушки.

– Вот такую.

В эту секунду произошло сразу несколько вещей, одна немного удивительнее другой. Во-первых, ваанианка заорала что есть мочи: «МИЯ!» в открытый иллюминатор. Что, учитывая обстоятельства, Клауд счел несколько странным.

Во-вторых, она достала нож из рукава и короткий меч, который прятала хрен знает где. Нож полетел в горло ближайшего пехотинца, и мужчина упал на спину в фонтане алых брызг, а девушка, осклабившись в свирепой гримасе, замахнулась на центуриона.

В-третьих, здоровяк в углу откинул капюшон, являя бледное, как у трупа, лицо, глаза демона, и дреды… хрен его знает, что там с этими дредами, но Клауд мог поклясться, что они шевелились по собственной воле. Парень потянулся в складки мантии к двух бугоркам, подозрительно напоминавшим рукоятки мечей, которые действительно оказались мечами.

Из могильной кости.

И последнее – и, вероятно, самое странное, – когда девушка прицелилась для удара, метя в наглую шею центуриона Овидия Вариния Фалько из второй центурии, третьей когорты, из-под ее широкой мантии, неистово вопя, выскочила тень в форме кота, за которой последовал весьма встревоженный девятилетний мальчишка с кляпом во рту и связанными запястьями.

К удару, по крайней мере, Фалько был готов: он вытащил солнцестальный меч из ножен, произнося молитву Аа. Лезвие загорелось ярким пламенем и блокировало удар девушки, опалив ее клинок. Та снова закричала «МИЯ!», а три оставшихся в живых пехотинца с ревом обнажили короткие мечи. Клауд от души выругался и, не успел он моргнуть глазом, как каюта погрузилась в хаос.

Пехотинцы были хорошо обучены и определенно умели сражаться в ограниченном пространстве. Но как только они вознамерились атаковать ваанианку, здоровяк нанес удар. Его клинок из могильной кости разрезáл кольчугу, как бритва шелк. Он отсек одному из пехотинцев руку от плеча. Через всю каюту брызнула кровь, и мужчина с воплем упал.

Увы, но громила не отличался ловкостью – он казался сверхсильным, но медленным. Второй пехотинец атаковал в ответ и глубоко ранил громилу в руку. Прошептав молитву Аа, третий шагнул вперед и пронзил здоровяка прямо в живот.

Но тот не упал. Даже не вздрогнул. Он схватил черной рукой запястье пехотинца и притянул его к себе, нанизываясь на клинок. Второй рукой он сдавил ему горло. А затем со звуком, похожим на треск отсыревших веток, свернул мужчине шею.

Сестра Эшлин и Фалько скрестили мечи, центурион теснил девушку своей пламенной солнцесталью. Но когда он занес меч, где-то снаружи прогремел взрыв, разбив иллюминаторы. Осколки полетели во все стороны, и в каюту просочился горький смрад аркимического огня. Фалько и Клауд одновременно пришли к выводу, что взрыв, судя по звуку, произошел на борту «Верующего», и на секунду повернули головы в сторону корабля. Для монахини этой секунды было более чем достаточно.

Кончик ее меча коснулся горла мужчины и перерезал ему трахею. Центурион упал на спину, истекая кровью. Мальчишка на полу пялился круглыми от ужаса глазами на умирающее тело. Создание из теней, напоминавшее кота, металось по каюте, шипя и вопя, а ходячий мертвец прижал последнего пехотинца к стене и душил его голыми руками. И тут Клауд Корлеоне учуял самый кошмарный запах, какой только может представить себе капитан на борту собственного корабля.

Пожар.

И посему поступил так, как любой другой разумный человек на его месте.

– В жопу это все, – сказал он.

И помчался по коридору.

Выбежав на палубу, он на мгновение растерялся от яркого света и вонючего дыма. По палубе «Девы», под зычные крики Большого Джона, бегали туда-сюда члены экипажа.

– Перережьте гребаные тросы! Скидывайте дреки, гниломудые кретины! Поливайте гребаные паруса! Оттолкните нас от их корабля, вы, раззявы недотраханные! Толкайте!

«Верующий» был объят пламенем – как паруса корабля, так и корпус его горели. От взорванной кормы валил черный дым. Сильно накренившееся судно быстро заливала вода. Горящие матросы и пехотинцы прыгали в море, обычный и аркимический огонь пожирал дерево, на палубе царила паника. Наблюдая за сим и пытаясь понять, что же произошло на пострадавшем военном корабле, Клауд Корлеоне чуть не уронил челюсть на пол от удивления.

– Четыре Дочери…

Сперва он решил, что это просто игра света и дыма. Но, прищурившись, он осознал, что посреди пламени и пепла он видит…

«Девушку?»

Она двигалась как песня, кружа и увиливая. Бледная кожа, сощуренные глаза и длинные волосы – черные, как вороново крыло. В одной ее руке был зажат меч из могильной кости, в другой – украденный щит. Кожу окрашивали алые брызги. Под внимательным взглядом Корлеоне девушка перебежала на корму к одному из люминатов. Мужчина выругался и поднял солнцестальный клинок. По лестнице взлетела волчица, созданная из теней, и, раззявив пасть, зарычала. Клауд отпрянул, когда осознал, что понимает ее речь.

– …Бегите!.. – ревела она холодным, как зима, голосом. – …Бегите, глупцы!..

Девушка подняла руку, и люминат со вскриком попятился, прижав ладони к глазам и будто ослепнув. Она отрезала ему кисть и, когда люминат упал, откинула щит и подхватила его пылающий меч с досок палубы. И пока тенистая волчица выла от жажды кровопролития, пока девица вилась среди испуганной толпы, сверкая клинками, что-то в ней показалось Клауду знакомым. Что-то напомнило ему запах крови и песка, вкус губ миловидной дамы, крики букмекера, назвавшего его самоуверенным идиотом, когда он поставил весь свой выигрыш на…

– Бездна и кровь, – выдохнул капитан.

«Верующий» покачнулся от очередного взрыва, дерево треснуло, мачты рухнули. Клауд догадался, что кто-то поджег их хранилище аркимических боеприпасов, и теперь судно разрушалось изнутри. Солдаты и матросы прыгали в море или отчаянно пытались перелезть на «Деву», лишь для того, чтобы упасть в волны при активном содействии его соленых, исполняющих приказы Большого Джона. Клауд осоловело наблюдал, как девчонка перерезает бакштаги, крепившие бизань-мачту; как меч из могильной кости рассекает толстые, пропитанные смолой веревки, словно они сделаны из паутины. Она низко пригнулась, и мачта, подталкиваемая ветром, с оглушительным треском упала в сторону «Девы». Девушка забралась на нее и легко побежала по дереву, словно кошка, а затем, скривившись, с разбегу прыгнула над разверзающейся между «Верующим» и «Девой» пропастью.

Прыжок не вполне удался. Ее клинок из могильной кости вылетел из руки и упал на палубу под ноги Клауду, а девушка врезалась в кормовые перила, и ее солнцестальный меч свалился в горящее море. Она чуть было не последовала за ним, но каким-то чудом удержалась, впившись ногтями в древесину и побелевшими костяшками пальцев схватившись за тяжелый шкив. Скользкими от крови ладонями ей удалось подтянуться, перекинуть ногу через перила и плюхнуться на палубу, кашляя и давясь слюной.

– Отымейте меня нежно, – пробормотал Клауд, – а затем оттрахайте как следует.

Убрав мокрую от крови прядь с губ, девушка подняла взгляд на Корлеоне. Капитан держал в руках ее меч из могильной кости, его рукоять была липкой и алой. Тень девушки исказилась, и на палубе между ними возникла волчица, внушившая такой страх люминатам и их людям, – загривок вздыблен, рычание доносится будто из-под пола.

– …Не подходи…

От ее голоса и взгляда девчонки в животе Клауда похолодело. Казалось, что страх – это живое существо, сочащееся из тьмы у ее ног и переходящее к нему. Капитан услышал шаги на лестнице позади. Почувствовал уже знакомый озноб. Внизу собиралась его команда с дубинками и клинками наготове – слегка опьяненная резней и, возможно, жаждавшая продолжения. Большой Джон держал их в узде, но хватит одного слова, чтобы все началось сначала.

– Мия? – услышал Клауд за своей спиной.

– Все нормально, Эш, – ответила девушка, не сводя с него глаз.

– Ты Ворона, – сказал он дрожащим голосом. – Сокол Коллегии Рема. Кровавая красавица. Спасительница Стормвотча.

Клауд облизнул губы. Заставил себя успокоиться.

– Ты та девчонка, что убила великого кардинала Франческо Дуомо.

Она все так же смотрела на него. Ее лицо омрачали шрам и рабское клеймо, а также кровь и копоть. Под глазами – черными, как истинотьма – темнели круги.

– Да, – просто ответила она.

Осторожно, чтобы никого не спугнуть, Клауд Корлеоне опустил меч на палубу – ласково, словно новорожденного младенца. А затем, наклонившись к девушке, одарил ее улыбкой, наградившей его четырьмя бастардами, и протянул дрожащую руку.

– Добро пожаловать на борт «Кровавой Девы»!

Глава 12. Истина

Более неловкой обстановки, в которой прошел этот ужин, Мия припомнить не могла.

Они расположились в капитанской каюте. Клауд Корлеоне восседал во главе стола, одетый в роскошную, но чересчур открытую черную рубашку из бархата. Рядом с ним сидел Большой Джон, подложив под себя горку подушек. Мистер Добряк обвился вокруг плеч хозяйки, занявшей место на другом конце стола, а Эклипс свернулась на полу у ее ног. Эшлин сидела слева, Трик справа, последним в компании компанию был Йоннен, которого усадили напротив Большого Джона.

Эш избавилась от священного облачения и переоделась в черные кожаные штаны и красную бархатную рубашку. Трик по-прежнему был в темной мантии, но капюшон предпочел не накидывать, открыв для всеобщего обозрения свое прекрасное бледное лицо, черные глаза и дреды, покачивающиеся на ветру, который дул только на него. Мия все еще была в кожаной гладиатской юбке и сандалиях, но капитан со всей любезностью одолжил ей одну из своих черных шелковых рубашек взамен запятнанной кровью туники. Она быстро поняла, что мерзавец любил одежду с глубоким вырезом, и старалась сильно не наклоняться, чтобы ее незваные гостьи не устроили неожиданный визит.

Море шуршало за бортом, от качки «Девы» на волнах звенела посуда. Сквозь витражные окна лился солнечный свет, за ними простиралось во всей своей лазурной красе Море Безмолвия.

А вот безмолвие, царившее за столом, не радовало.

Капитан закатил целый пир, явно желая произвести впечатление на Мию, хотя она пока не понимала зачем. После первого испуга он довольно быстро свыкся с мыслью, что она даркин, и легко вошел в роль обаятельного хозяина. Пока им подавали закуски, Клауд болтал без умолку, в основном о своем корабле и путешествиях, и выпаливал остроты с такой быстротой, будто пил саму ртуть. Но вскоре стало очевидно, что большая часть публики не в настроении выслушивать истории Очаровательного Ублюдка. Светская беседа Корлеоне пошла на спад и затихла вовсе. Когда у них собирали тарелки перед подачей второго блюда, за столом воцарилась неловкая тишина.

Клауд Корлеоне прочистил горло.

– Кто-нибудь хочет еще вина?

– Нет, – ответила Эшлин, глядя на Трика.

– Нет, – ответил Трик, испепеляя взглядом Эшлин.

– Вашу мать, конечно да! – воскликнула Мия, размахивая бокалом.

Это был уже третий. Вино дорогое, винтажное, темное и дымное на языке. И хоть она предпочитала золотое вино – Албари, если оно было, хотя, по правде, сгодился бы почти любой виски, – Мие хватало воспитания не спрашивать капитана, припасено ли оно в закромах. Красным вином тоже вполне можно упиться, а после долгих перемен в тесной компании в той каюте все были на взводе. Посему именно упиться она и планировала.

– Итак, – попытался Корлеоне закинуть очередную удочку. – Откуда вы все знаете друг друга?

Тишина.

Долгая, как годы.

– Мы учились вместе, – наконец ответила Мия.

– Правда? – капитан заинтригованно улыбнулся. – В общественном учреждении, Железной Коллегии или…

– …Это была школа для начинающих ассасинов, управляемая культом убийц…

– А-а-а, – Клауд посмотрел на кота из теней и кивнул. – Значит, частные преподаватели.

– НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС СТАЛИ ПРОФЕССИОНАЛАМИ В ЭТОМ ДЕЛЕ, – подал голос Трик, глядя на Эш. – В СМЫСЛЕ, В УБИЙСТВЕ.

– Ничего удивительного, – парировала она. – Ведь ради этого мы и учились.

– НОЖ В РУКЕ ДРУГА ИМЕЕТ СВОЙСТВО УДИВЛЯТЬ.

– И зря, если этот друг считает себя важнее семьи.

– Э-э-э… – протянул Корлеоне.

Мия осушила бокал.

– Еще вина, пожалуйста.

Капитан исполнил просьбу, а мальчишка с кухни принес основное блюдо и начал накладывать еду на тарелки. Ужин был что надо, особенно, если учесть, что они находились на корабле – подали жареного ягненка с розмарином и относительно свежие овощи. Несмотря на напряженную обстановку, у Мии потекли слюнки. Когда Корлеоне начал разрезать ягненка, мясо почти отваливалось от кости.

– Я видел, как ты одолела ту шелкопрядицу на играх в Уайткипе, – произнес Большой Джон с набитым ртом. – И выиграл херову кучу денег. Просто охренительное выступление, барышня.

– Четыре Дочери, Большой Джон! – Клауд нахмурился. – Следи за языком за столом, ладно?

– Блядь, – он закусил губу. – Прошу прощения.

– Что, снова?!

– Блядь! Простите. Вот дерьмо… БЛЯДЬ…

– Да все нормально, – сказала Мия, откидываясь на спинку стула и наслаждаясь головокружением. – Я действительно была охренительна. Надеюсь, ты потратил свою херову кучу на что-то стоящее.

Маленький человек улыбнулся всеми своими серебряными зубами и поднял бокал.

– А ты мне нравишься.

Мия тоже подняла свой и осушила его одним глотком.

– Что насчет вас, юный дон? – спросил Клауд, поворачиваясь к Йоннену, чтобы сменить тему. – Ты, случайно, не увлекаешься кораблями?

– Не разговаривай со мной, кретин, – буркнул мальчик, размазывая еду по тарелке.

– Йоннен! – строго окликнула мальчика Мия. – Не груби.

– Я не буду поддерживать бессмысленную болтовню с этим нарушающим законы разбойником, Царетворец, – огрызнулся он. – Более того, когда я вернусь к отцу, то позабочусь, чтобы этого негодяя повесили.

– Что ж… – губы Корлеоне поджались ниточкой. – Я…

– Не обращай на него внимания, – отмахнулась Мия. – Он просто маленький испорченный засранец.

– Я – сын императора! – визгливо прокричал мальчик.

– Это не спасет тебя от порки. Так что следи за своими гребаными манерами!

Брат с сестрой схлестнулись взглядами в молчаливом споре о том, чья воля сильнее.

– Э-э… Еще вина? – предложил Большой Джон.

– Да, пожалуйста, – Мия протянула бокал.

Когда все приступили к еде, а Мия – еще и к выпивке, за столом наступила уже менее неловкая тишина. Последние восемь месяцев Мия кормилась разными сомнительными помоечными бульонами, которые готовили в Коллегии Рема, – это был первый нормальный ужин на ее памяти за долгое время. Мия уплетала за обе щеки, запивая большую порцию вином. Ягненок вышел вкусным, острым, идеально приправленным, овощи были хрустящими и сладкими. Даже Йоннен, казалось, наслаждался едой.

– Вам не нравится, дон Трик? – спросил Корлеоне. – Я могу приказать коку подать что-нибудь другое.

– МЕРТВЫЕ НЕ НУЖДАЮТСЯ В ЕДЕ, КАПИТАН.

– Но все равно усаживаются за стол, – пробубнила Эшлин с полным ртом.

– …ЧТО, ПРОСТИ?

– Передай соль, карлик, – потребовал Йоннен.

– Так! – Мия стукнула кулаком по столу. – Он не карлик, а маленький человек!

– Нет, это я маленький человек, – парировал мальчишка с самодовольной ухмылкой, тыча в Большого Джона вилкой. – А он – карлик. И завтра я стану выше.

– Так, блядь, с меня хватит. – Мия встала. – Отправляйся в каюту!

– Что ты сказала? Я – сын…

– Да мне насрать, чей ты сын! Ты гость за этим столом и должен вести себя подобающе. Хочешь, чтобы к тебе относились с уважением, братец? Для начала прояви его к другим. Поскольку уважение нужно заслужить, а не требовать как гребаную данность. – Мия подалась вперед и сердито на него посмотрела. – Иди. К себе. В каюту!

Мальчик уставился на сестру. Прищурился. Тени вокруг него задрожали и заплясали, как кнуты, отражая ярость в его глазах. Посуда на столе начала позвякивать.

– …Мия? – окликнула Эш.

– …Мия?..

В мгновение ока тени вытянулись и заострились, словно ножи, целясь ей в горло. Мия нахмурилась и, сцепив челюсти, выдернула тьму из хватки брата одной силой мысли. Он был в ярости, да. Но она была старше. Сильнее. И гораздо, гораздо злее. Взять тени под контроль было все равно что вырвать игрушку из рук ребенка. И, качнув головой и подавив брата своей волей, она вернула теням обычную форму.

– Я буду улыбаться, когда тебя повесят, Царетворец, – прошипел он.

– Возьми номерок и встань в очередь, братец. А тем временем тащи свой зад обратно в каюту, пока я не выперла тебя.

Губы мальчика задрожали от осознания поражения. Щеки раскраснелись от злости. И, не промолвив больше ни слова, он вылетел из каюты, хлопнув за собой дверью.

– Эклипс, можешь присмотреть за ним? – пробормотала Мия.

– …Как только может незрячий…

Тенистая волчица выползла из-под стула Мии и исчезла из виду. Девушка села на место, положила локти на стол, и спрятала лицо в ладонях.

– Маленький человек? – сказал Большой Джон в последовавшей тишине.

– Извини, – Мия помахала рукой. – Если тебя это оскорбило.

Тот наклонился и захлопал ресничками.

– Донна, вы выйдете за меня?

– В очередь, маленький человек, – улыбнулась Эшлин, сжимая руку Мии.

– ТОЛЬКО НЕ ПОВОРАЧИВАЙСЯ К НЕЙ СПИНОЙ, – сказал Трик. – ЭШЛИН НЕ ЛЮБИТ КОНКУРЕНЦИИ.

– Черная гребаная Мать! – Эш вонзила вилку в стол, три перемены в напряжении наконец взяли свое. – Тебе обязательно подкалывать меня при каждой возможности?

– ЛЮБОПЫТНЫЙ ВЫБОР СЛОВ, УЧИТЫВАЯ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛА.

– Это называется ирония, Трикки, – процедила она. – Старый сатирический прием. Я-то считала тебя экспертом по драме, с учетом того, как ты переигрываешь.

– ПЕРЕИГРЫВАЮ?

– Да, ты немного перегибаешь, тебе не кажется?

– ТЫ УБИЛА МЕНЯ! – проревел Трик, вставая со стула.

– Я сделала то, что было необходимо! – Эшлин тоже поднялась. – Ты сам сказал, что Красная Церковь сбилась с пути! Что ж, я пыталась ее свергнуть, и начала это делать раньше, чем кто-либо из вас! Мне жаль, что тебя пришлось убрать, но это правда! И я напала на тебя как друг, если ты забыл. Спереди, а не с гребаной спины. Я не могу этого исправить, так какого хрена ты от меня хочешь?!

– НАМЕК НА СОЖАЛЕНИЕ? КРУПИЦУ РАСКАЯНИЯ? ЧТОБЫ ТЫ ХОТЬ НЕМНОГО ПОНЯЛА, ЧЕГО ЛИШИЛА МЕНЯ?

– Раскаяние для слабаков, Трикки. А сожаление – для трусов.

– ТЫ ЖЕ ПУСТЫШКА, ВЕРНО? НИ КАПЛИ СОВЕСТИ ИЛИ…

– Ой, в бездну все это.

Эш оттолкнула тарелку и направилась к двери.

– Эшлин… – начала Мия.

– Нет, пошло оно все на хрен, – сплюнула девушка. – И он в том числе. Я не собираюсь сидеть здесь и терпеть это дерьмо из-за того, что каждый из нас делал. Все мы лжецы. Все убийцы. Бездна и кровь, ты стал полноправным Клинком Красной Церкви, Трик! В отличие от Мии ты прошел испытания. Так что не строй из себя гребаную жертву, когда убитые тобой тоже в могиле!

Эшлин ушла, и дверь хлопнула во второй раз.

В каюте воцарилось молчание. Мия вертела бокал с вином в руках и водила пальцем по его краю. Слова Эшлин эхом отдавались в голове вместе с воспоминанием о последнем испытании Церкви. О том, как ее позвали к Достопочтенной Матери Друзилле. Всего одно простое задание отделяло ее от крещения.

Мия услышала шаркающие шаги в тенях. Увидела двух Десниц в черном, которые тащили упирающегося человека. Юношу. Едва-едва подростка. Распахнутые глаза. Зареванные щеки. Связанный и с кляпом во рту. Десницы приволокли его в центр круга света и поставили на колени перед Мией.

Девушка посмотрела на Достопочтенную Мать. На эту милую улыбку матроны. На эти мудрые добрые глаза с морщинками, разбегающимися из их уголков.

– Убей этого мальчишку, – приказала женщина.

Несмотря на всю свою браваду, Мия провалила испытание. Отказалась забирать жизнь невинного. Цепляясь за те ошметки нравственности, которые у нее оставались. Но Трик присутствовал на пиру в честь посвящения, когда Эшлин предательски вломилась в Церковь.

И, само собой, это значит, что он не провалил задание.

Она посмотрела на безочажного двеймерца. В его бездонные глаза.

Увидела его жертв, парящих во тьме. И его руки – не черные, а алые.

– ПОЙДУ ПОДЫШУ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ, – сказал он.

– Ты же не нуждаешься в воздухе, – возразила Мия.

– ТЕМ НЕ МЕНЕЕ.

– Трик…

Дверь за ним тихо закрылась.

Большой Джон и Корлеоне переглянулись.

– …Еще вина? – предложил капитан.

Мия глубоко вдохнула и выдохнула.

– Ай, в жопу все, почему бы и нет.

Подхватив бутылку, она откинулась на спинку стула и закинула ноги на край полированного стола, делая долгий, медленный глоток прямо из горла.

– У тебя… любопытные спутники, Ворона, – заметил капитан.

– Мия, – поправила его она, вытирая губы. – Меня зовут Мия.

– Я Клауд.

– Это твое настоящее имя? – с подозрением спросила она, щурясь.

– Нет, – он улыбнулся. – Его ты не узнаешь.

– А что ты мне дашь, если я его угадаю?

Он обвел рукой каюту.

– Все, что вы видите, донна Мия.

Девушка потерла глаза, лицо и вновь вздохнула. Голова казалась ей слишком тяжелой для шеи. Язык – слишком большим для рта.

– Можешь высадить нас в Уайткипе. Если вернешь хоть какую-то долю от тех двух сотен священников, я буду очень благодарна. Столько, сколько посчитаешь справедливым.

– В смысле, вытурить вас с «Девы»? – пират нахмурился. – С чего бы мне это делать?

– Ну, давай посмотрим, – Мия начала перечислять, загибая пальцы. – Я проникла на твой корабль с двумя демонами и мертвым юношей. Мы с братом даркины, а еще он похищенный сын императора, и его маленький зад, вероятно, ищет весь итрейский легион. Я вовлекла тебя и всю твою команду в убийство нескольких люминатов, экипажа их корабля, и в уничтожение самого корабля. – Она откинула голову, допила остатки на дне бутылки и уронила ее на пол. – А еще я выпила все твое гребаное вино.

Девушка икнула. Облизнула губы.

– Но вино хорошее…

– Моего брата звали Никколино, – вдруг сказал Корлеоне.

– Чудес-с-сное имя, – с трудом выговорила Мия.

По незаметному сигналу Большой Джон спрыгнул со стула и тихо вышел из каюты. Мия осталась одна с разбойником, не считая кота из теней, по-прежнему обвивающего ее плечи.

Корлеоне медленно встал, подошел к дубовому шкафчику и достал еще одну бутылку очень хорошего красного вина. Срезав восковую печать острым ножом, он наполнил бокал Мии и вернулся к своему месту, прижимая к груди выпивку.

– Никко был на два года старше меня, – продолжил он, делая глоток. – Мы жили в Годсгрейве. В Малом Лиизе. Он, я и мама. Отца отправили в Философский Камень, когда мы были совсем маленькими. Он умер во время «Снижения».

Тут Мия слегка прищурилась.

– Моя мать тоже умерла в Камне.

– Как тесен мир.

– Выпьем за это.

Мия хлебнула из бокала, стараясь не думать о ночи, когда погибла Алинне Корвере.

– Мама была очень набожной, – продолжил Корлеоне, выпив из бутылки. – Богобоязненной дочерью Аа. Мы ходили в церковь каждую перемену. «Мальчики, если вы в него не верите, почему он должен верить в вас?»

Корлеоне снова медленно отпил из горла.

– Мой брат хорошо пел. Его голос мог бы пристыдить даже лирохвоста. Потому епископ из нашего прихода взял его в хор. Заметь, это было двадцать лет назад. Мне было двенадцать. Никко – четырнадцать. Мой брат репетировал каждую перемену. – Клауд усмехнулся и покачал головой. – Его пение сводило меня с ума. Но мама так им гордилась, что проплакала всю его первую мессу. Рыдала как гребаное дитя. А затем Никко перестал петь. Будто его голос просто… украли. Он сказал маме, что больше не хочет петь в хоре. Не хочет ходить в церковь. Но она ответила, что с его стороны было бы стыдно тратить попусту такой дар от Аа. «Если ты не веришь в него, почему он должен верить в тебя, Никко?» И она заставила его вернуться.

Капитан сделал еще один глоток и закинул ноги на стол.

– Одной неночью он вернулся с репетиции в слезах. Бедняга весь дрожал. Я спросил, что случилось, но он отказывался говорить. А затем я увидел кровь. Кровь на его простыне. Я побежал за мамой. Кричал: «У Никко идет кровь, у Никко идет кровь!» Она прибежала к нему и спросила, что не случилось. И он ответил, что епископ сделал ему больно. Заставил его…

Корлеоне покачал головой, его взгляд затуманился.

– Она ему не поверила. Обвинила его во вранье. А затем ударила.

– Черная Мать… – прошептала Мия.

– Она просто не могла в это поверить, понимаешь? Нечто подобное… просто не укладывалось у нее в голове. Но это ужасно, донна Мия, когда тот, кто должен любить тебя больше всех на свете, оставляет тебя на съедение волкам.

Мия повесила голову.

– Да уж.

– Спустя четыре перемены Никко спрыгнул с Моста Нарушенных Обещаний. С кирпичами в рубашке. Его нашли в воде только через неделю. Епископ пришел на его похороны. Прочитал мессу над его могилой. Обнял мою мать и сказал, что все будет хорошо. Что Всевидящий любит ее. Что все это – часть его замысла. А затем повернулся ко мне, взял за плечо и спросил, люблю ли я петь.

Мия попыталась что-то сказать. Но потеряла дар речи.

Корлеоне взглянул Мие в глаза.

– Этого епископа звали Франческо Дуомо.

Сердце девушки ухнуло вниз. Рот наполнился желчью, ресницы увлажнились от слез. Мия знала, что Дуомо заслуживал смерти, которой она одарила его на арене, но, Богиня, она даже не догадывалась насколько.

Корлеоне медленно встал, обошел стол и, по-прежнему глядя ей в глаза, положил перед ней знакомый мешочек с монетами.

– Так что можешь оставаться на гребаном корабле, сколько душе угодно.

Глава 13. Заговор

Меркурио сидел в кабинете летописца Элиуса, уткнувшись носом в «КНИГИ». Отныне он мысленно называл их именно так. «КНИГИ». Прописными буквами. Жирным, нешуточным шрифтом. Кавычки, возможно, подчеркивание – он пока не решил. Но в чем он был уверен, так это в следующем: называть их «какими-то книгами» или «Какими-то книгами», или даже «КАКИМИ-ТО КНИГАМИ», все равно что отрицать, во всех смыслах, то, чем они являлись на самом деле.

Потрясающими книгами.

Невероятными книгами.

Взрывающими мозг, охренительными книгами.

«КНИГАМИ».

За последние несколько перемен хмурые складки на лбу старика стали неотъемлемой чертой его лица – настолько, что ему было даже больно менять выражение. Светло-голубые глаза внимательно изучали страницу, каждый абзац, каждое предложение, каждое слово; крючковатый, испачканный в токсинах указательный палец следовал за движением взгляда по строкам.

Меркурио как раз подходил к концу второго тома, его сердце быстрее забилось в груди.

Издав последний вздох, он пал. Непобедимого победили.

Мию словно ударили молотком по позвоночнику. Кровь потекла быстрее по жилам, по коже поползли мурашки, каждый нерв воспламенился. Она упала на колени, волосы развевались вокруг нее на призрачном ветру, ее тень царапала безумные, неровные каракули на полу: Мистер Добряк, Эклипс и тысяча других силуэтов вырисовывались среди линий, которые та выводила на камне. Голод внутри Мии был утолен, тоска прошла, пустота внезапно и яростно заполнилась. Отсечение. Пробуждение. Причастие, выведенное алой и черной красками. И, подняв лицо к небу, на секунду, всего на один миг, она увидела ее. Не бесконечное поле ослепительного голубого, а бездонную черноту. Черную, целостную и прекрасную.

Усеянную крошечными звездами.

Мия увидела сияющий бледный шар, нависший над ней в небесах. Почти как солнце, но не красное, не голубое, не золотое и не опаляющее свирепым жаром. Шар был призрачно-белым и отбрасывал светлое сияние и длинные тени к ее ногам.

«Многие были одним»

– Ворона! Ворона! Ворона! Ворона!

«И станут снова».

Меркурио откинулся на спинку стула и затянулся сигариллой.

– От этой херни с ума сойти можно, – пророкотал он.

– Требует некой мыслительной гибкости, да?

Летописец Элиус с головой ушел в работу, обтягивая ветхие и потрепанные библиотечные книги новыми обложками из кожи ручной выделки. Время от времени делая паузы, чтобы затянуться собственной сигариллой и выдохнуть облачко дыма с клубничным ароматом, он ловко орудовал иглой из блестящей могильной кости. Из-за того, что оба они нещадно дымили, воздух в кабинете можно было хоть ножом резать, а в пепельнице на резном столе из красного дерева набралась горка бездыханных окурков.

– Гибкости? – фыркнул Меркурио. – Гибкость нужна циркачам и дорогим куртизанкам, Элиус. А тут нужно что-то совсем иное.

– И многих дорогих куртизанок ты знал? – поинтересовался летописец.

Меркурио пожал плечами.

– Было дело, в молодые годы.

– Есть какие-нибудь хорошие истории? А то давненько у меня никого не было…

– Если хочешь дешевой похабщины, – Меркурио вздохнул и постучал пальцем по первой из «КНИГ», – то непристойности начинаются в первой книге, страница триста пятьдесят пять.

– О, я знаю, – летописец хихикнул. – Глава двадцать вторая.

Меркурио хмуро покосился на Элиуса.

– Ты ее читал?

– А ты нет?

– Зубы гребаной Пасти, нет! – Меркурио чуть не поперхнулся дымом от ужаса. – Она же мне как… Я не хочу думать о том, как она приобщалась к… этому.

Старик развалился в кресле и яростно затянулся сигариллой. Последние несколько перемен он изо всех сил пытался смириться с существованием «КНИГ», но это давалось ему с трудом. Чтобы не вызвать подозрения у Друзиллы и Десниц, которых она приставила тенью ходить за ним по Тихой горе, визиты в библиотеку Леди Священного Убийства были краткими – парочка сигарилл со старым летописцем, болтовня по душам, и пора на выход. Меркурио не осмеливался забрать «КНИГИ» из читальни – его комнату могли в любой момент обыскать, – поэтому он был вынужден читать их урывками. Ему только сейчас удалось добраться до конца второй части.

Было до ужаса странно читать о подвигах Мии и ее размышлениях, но страннее всего – о его собственной роли в ее истории. Изучать эти страницы было все равно что смотреть на свое отражение в черном зеркале, но не лицом к лицу, а так, словно он подпирал стекло плечом. Читая о себе, он почти чувствовал, как кто-то выглядывает из-за его спины.

– Слушай, как, ради бездны, это вообще возможно? – спросил Меркурио, поворачиваясь лицом к Элиусу. – Как эти книги могут существовать? Они рассказывают историю, которая еще не закончена. И на них мое имя, хотя я никогда не писал эту хрень.

– Именно. – Элиус кивнул на читальню за черными каменными стенами его кабинета. – Для этого и существует это место. Библиотека мертвых. Книг, которые сожгли. Или забыли с течением веков. Или книг, которым даже не дали шанса пожить. Они не существуют. И поэтому находятся здесь.

Летописец пожал худыми плечами и выдохнул дым.

– Забавное старое местечко.

На читальню Черной Матери опустилась тишина, нарушаемая лишь дальним ревом одного рассерженного книжного червя во мраке.

– Ты перечитывал вступление? – тихо поинтересовался Элиус. – Внимательно?

– Да, – буркнул Меркурио.

– Гм-м-м.

– Слушай, это ни хрена не значит.

Элиус наклонил голову, в его молочно-голубых глазах читалась жалость. Он перевернул страницы с алым обрезом к началу первой «КНИГИ» и зачитал вслух:

– «Примите к сведению, что страницы в ваших руках повествуют о девушке, которая дирижирует убийством, как маэстро – оркестром. О девушке, которая разделалась с «долго и счастливо», как пила – с кожей. Сама она уже мертва – слова, ради которых грешники и праведники отдали бы последнее, лишь бы их услышать. Республика пошла прахом. От ее руки рухнул на дно…»

– Да-да, я все это читал, – прорычал Меркурио. – Это ничего не значит.

– Это – ее история, – ласково ответил Элиус. – И так она заканчивается. «Республика пошла прахом». Это хороший конец, Меркурио. Лучше, чем многие.

– Ей восемнадцать! Она пока не заслуживает никакого конца!

– С каких пор «заслуга» имеет к этому какое-либо отношение?

Старик подкурил сигариллу крючковатыми пальцами, добавив еще одно облако серого дыма к мареву в кабинете.

– Ладно, тогда где гребаная третья часть?

– А?

– Я почти закончил вторую, – Меркурио постучал по черному волку на обложке. – И в обеих частях упоминается третья. Рождение. Жизнь. И смерть. Так где она?

Элиус пожал плечами.

– Откуда ж мне знать.

– Разве ты ее не искал?

Летописец часто заморгал.

– Зачем?

– Чтобы мы узнали, чем все закончится! Как она умрет!

– И какой от этого прок? – Элиус нахмурился.

Меркурио театрально вздохнул, встал и, опираясь на трость, зашагал по комнате.

– Если мы узнаем, к чему все идет, то, возможно, поможем ей избежать конца, о котором в этой, – его трость с глухим стуком ударила по первой «КНИГЕ», – говорится.

– Кто сказал, что ты можешь что-либо изменить?

– Ну, а кто сказал, что нет? – огрызнулся старик.

– Ты действительно хочешь узнать будущее? По мне, так это настоящее проклятье. Лучше плакать по тому, что могло бы случиться, чем по тому, что, как ты знаешь, неминуемо произойдет.

– Мы ничего не знаем!

– Мы знаем, что все истории когда-нибудь заканчиваются, мелюзга. Включая ее.

– Еще рано, – Меркурио покачал головой. – Я не позволю.

Элиус прислонился к столу и выдохнул серый дым с клубничным ароматом в миазмы над своей головой. Меркурио запустил дрожащую руку в волосы.

– Читать обо всем этом… Это кажется неправильным. Кажется…

– Слишком грандиозным? – подсказал Элиус.

– Ага.

– Все равно что быть богом, да?

Меркурио сложил хрупкие, как ветки, руки на еще более хрупкой груди. Ни разу за всю жизнь он еще не чувствовал себя таким старым.

– Ебаные боги…

– Ты тоже должен сыграть свою роль во всем этом, – сказал летописец. – Мать привела тебя сюда не без причины. Она позволила мне найти эти книги, показать их тебе, не случайно.

– Слишком уж тонкий намек, тоньше гребаного волоска, чтобы уловить его.

– Это все, что она может сделать из своей тюрьмы, – Элиус вздохнул. – Немножко тут. Немножко там. Использует всю ту жалкую силу, которой наделяют ее немногие верующие. А сейчас ей совсем тяжко. Однажды люди, управлявшие этой Церковью, поистине верили. Для тех верующих, кто создал ее столетия тому назад, Мать действительно была важна. Тут у нее была настоящая власть. Но что теперь?

– Пустые слова, – пробурчал Меркурио. – Эти стены окрашены золотом, а не алым.

– Мать делает все, что может, теми силами, что у нее есть. Но равновесие между Светом и Тьмой восстановят не руки божеств, – летописец показал на крючковатые, запачканные чернилами руки Меркурио. – А всего лишь эти.

– Я не пошевелю и гребаным пальцем, если это ускорит конец Мии.

Элиус выдохнул дым, задумчиво рассматривая Меркурио.

– Не начинай с конца, мальчик. Тебе не нужно читать всю ее биографию, чтобы понять, куда она направляется сейчас.

– Да уж. Прямиком в мир горящего дерьма.

– И потому нам лучше подготовиться к ее приходу, – Элиус пожал плечами. – Иначе можно не беспокоиться о конце ее истории. Она закончится прямо здесь. В коридорах этой горы.

– Что мы можем сделать? – рыкнул Меркурио, потирая ноющую руку. – Я на полпути к смерти, а ты уже пересек финишную черту. Ты даже не можешь выйти из этой гребаной библиотеки. Чем мы можем ей помочь?

Элиус склонился над второй «КНИГОЙ», лежавшей на столе. С небесно-голубым обрезом, волком на обложке и кожей столь черной, будто на нее не падал свет. Он облизнул палец и начал перелистывать страницы. Наконец найдя нужное место, повернул книгу к Меркурио и постучал по тексту.

Старик прищуренно изучил слова, его сердце забилось чаще. Затем посмотрел на свои сухие, старые руки.

«Такой тонкий волосок…»

– Верно. Я поговорю с ними.

В комнате разило кровью.

Древней и потрескавшейся до крошечных черных хлопьев; столько лет прошло с момента кровоизлияния, что запах ныне напоминал разве что невыполненное обещание. Старая, темная, затвердевшая до корки в трещинах между плитами. Несколько горьких капель там и сям – свернувшихся и отслоившихся, как скисшее молоко, объятых вонью гнили. Но над всем этим – густой запах с привкусом железа и соли, вплывающий через открытые двери невидимыми клубками, пропитывающий собой весь этаж…

Запах крови. Свежей, новой, спелой крови.

Глубоко в камне был вырезан треугольный бассейн, багровая жидкость в нем бурлила и шла волнами, словно поверхность моря во время бури. Стены были разрисованы алыми колдовскими символами, окружавшими карты крупных городов республики – Годсгрейв, Галанте, Кэррион-Холл, Фэрроу, Элай. Старик Меркурио видел там и другие города. Города, стертые в пыль и обращенные в руины подошвой времени. Города столь древние, что мало кто вообще помнил их названия. Но вещатель Адонай помнил.

Он стоял на коленях у вершины треугольника. Бледная, как кость, кожа, взъерошенные белые волосы, тонкая алая мантия, небрежно накинутая на гладкий торс. Кожаные штаны, сидевшие неприлично низко на талии. Босые ноги.

Перед ним стояла девушка – ноги слегка раздвинуты, спина выгибается как тонкий ствол молодого деревца под сильным дуновением ветра. С ее губ срывались тихие вздохи удовольствия, черные ресницы слегка трепетали. Она была одета в черную робу Десницы, раскрытую спереди и прилипшую к коже от крови. Из темного пореза на ее обнаженной груди стекал рубиново-алый ручеек, спускаясь к животу и ниже. В одной руке она держала окровавленный кинжал. Другую запустила в его волосы.

Вещатель Адонай стоял на коленях перед ней, держа девушку за ягодицы и вжимаясь лицом между ее бедер. Откуда-то из глубин его нутра рвались блаженные стоны, пока он причмокивал, посасывал и лизал. Его ловкий язык то появлялся, то пропадал из виду, мраморная грудь часто вздымалась, гибкое тело била дрожь. Глаза так сильно закатились, что были видны только розоватые белки. Кадык подскакивал с каждым глубоким алым глотком. В детстве Меркурио довелось увидеть, как изголодавшиеся волки разорвали на части ягненка. Звуки, с которыми они это сделали, были очень похожи на те, что издавал вещатель, пока он пил.

Ткачиха Мариэль сидела в углу комнаты и наблюдала, как кормится ее брат. Ее сгорбленная фигура скрывалась в темных складках мантии, на изуродованное лицо был низко надвинут капюшон. Из него выбивались прядки светлых, как кость, волос, а с перекошенных губ ткачихи стекала тонкая струйка слюны. Одна скрюченная рука была прижата к горлу. Другая – между ног.

Адонай оторвался от влажных от крови лепестков девушки, охая так, словно он едва не утонул. Его лицо и зубы были измазаны алым, по шее стекали красные струйки. Девушка задрожала, окровавленные пальцы ласкали лицо Адоная со всем благоговением жрицы перед ее богом. Не моля о прощении за грехи свои. Предпочитая сладкое наказание.

– Еще, – простонала она, вновь привлекая его.

– Я помешал? – спросил Меркурио.

Затуманенный взор вещателя наконец прояснился, и он с придыханием рассмеялся. По-прежнему дрожа и покачиваясь, будто пьяный, он медленно повернул голову, как слепой червь к свету. Когда он увидел Меркурио в дверях, улыбка сошла с его окровавленных губ. Взгляд наполнился злобой, на подбородке повисла длинная рубиновая слюна.

– Да, – одновременно ответили они с Мариэль.

– Ну, в таком случае не нужно было оставлять гребаную дверь открытой, – проворчал старик.

Затем проковылял в комнату, громко стуча тростью по влажному черному камню. В обители колдунов было чересчур жарко, и Меркурио знал, что обратный подъем по этим ступенькам с его больными коленями будет чистой мукой. Он потел, словно черниломан с трехпеременной ломкой. Его старые ноги дико ныли. Еще сильнее болела левая рука.

– Ступай, барышня, – сказал он истекавшей кровью девушке, которая никак не могла отдышаться.

Десница слегка прикрылась своей влажной робой. Хотя выглядела она так, будто вот-вот рухнет в обморок от потери крови, ей удалось окинуть Меркурио испепеляющим взглядом.

– Ну, – поторопил он, взмахнув тростью в сторону двери. – Вали-вали. Тут как минимум трое твоих дружков околачиваются у меня за спиной. Может, у одного из них появится идея, как вам провести время, все лучше, чем в компании этих гребаных извращенцев.

Девушка глянула на Адоная, и вещатель слабо кивнул.

– Сюда, дитя, – прошептала Мариэль, маня ее скрюченным пальцем.

Девушка неуклюже поплелась к ткачихе. Когда она приблизилась, Мариэль подняла изуродованную руку и помахала ею перед кровоточащей раной на груди Десницы. Та вздрогнула. Вздохнула. Когда она повернулась, Меркурио увидел, что глубокая ножевая рана исчезла, будто ее никогда и не было.

Старик закусил губу, невольно восхищаясь мастерством Мариэль. Хотя собственная обезображенная плоть была ей неподвластна, с чужой она управлялась, как гончар с глиной. На теле девушки не осталось ни отметины.

«Ткачиха знает свою работу».

– Восполняй силы, сладостное дитя, – прошепелявила Мариэль своими потрескавшимися, кровоточившими губами. – И тотчас возвращайся.

Бросив напоследок исполненный яда взгляд на епископа Годсгрейва, девушка поправила намокшую робу и направилась к выходу из комнаты. Когда она проходила мимо, Адонай протянул к ней руку, слишком напоенный, чтобы попрощаться с помошью слов.

Меркурио посмотрел в коридор, по которому она ушла, и увидел во мраке притаившихся двух Десниц, которых приставила к нему Друзилла. Они стояли достаточно близко, чтобы дать понять – они наблюдают. Леди Клинков наблюдает. Но им не хватало смелости войти в покои вещателя без приглашения.

Для этого нужно быть совсем уж глупыми.

Меркурио показал своим теням костяшки и захлопнул дверь прямо у них перед носом.

Адонай поднялся и провел измазанной кровью рукой по волосам, запрокинув голову назад, будто та стала слишком тяжелой. Его мантия соскользнула с плеч, и Меркурио увидел под ней рельефные мышцы. Вещатель выглядел, как статуя на постаменте у Сенатского Дома. Выточенным из камня руками самого Всевидящего. Но Меркурио знал, что Аа тут ни при чем – это руки сестры наградили крововещателя невероятным совершенством. И какой бы силой ни владели колдуны, это всегда казалось ему абсолютно ненормальным.

Адонай наконец обрел дар речи, его глаза засверкали алым.

– Чаятельно, лихие времена настали, или епископ совсем разум потерял, ежели тревожит крововещателя в час трапезы.

Меркурио встал у основания треугольника, глядя на Адоная над кровавым бассейном.

– Ну? – потребовал вещатель. – Молви, аще есть что.

Меркурио показал тростью на пах колдуна.

– Просто жду, пока напряжение спадет. Зрелище впечатляет, конечно, но немного отвлекает.

– Волишь с нами свары, Меркурио? – Мариэль поднялась со стула и встала рядом с братом. – Неужто устал от бремени жизни? Ибо клянусь, истинно и верно, я могла бы утомить тебя пуще прежнего, дотоле как подниму ношу с твоих плеч.

– Уже разгневал ты Леди Клинков, и поделом, – заметил Адонай. – Столь заурядны твои враги, что возжелал кого покрепче? Кровью я кормлюсь, дабы магику подпитывать. Старых, молодых – мне единако. А я и ныне голоден, старик.

– Зубы Пасти, сколько ж херни вы несете, – буркнул Меркурио.

Адонай согнул пальцы. Бассейн ожил, и с поверхности поднялись кровавые щупальца – скользкие и сверкающие рубиновым. Клиновидные, словно пики, упругие и острые, как игла. Они медленно зазмеились вокруг епископа Годсгрейва. В воздухе, подрагивающем в ожидании, сильно запахло кровью.

– «Я повинен тебе кровью, вороненок», – сказал Меркурио. – «И кровью тебе воздастся».

Щупальца замерли в паре сантиметров от плоти старика. Алые глаза Адоная сузились до тонких, как лезвие бритвы, щелочек.

– Ну-ка повтори?

– Ты прекрасно меня слышал. Эти слова ты сказал Мие, не так ли? В вашу последнюю встречу в горе? «Две жизни ты спасла в ту перемену, егда приставили люминаты свои орудья солнцестальные к горлу горы. Мою и сестры моей, сестры любимой. Сколь ни были б глубоки и темны воды, в которые ты заплывешь, в поприще кровавом можешь рассчитывать на вещательское обетование».

Адонай посмотрел на сестру. Снова на Меркурио.

– Сии слова предназначались токмо для ее ушей, – сердито выдохнул он.

– Ни души не было в моих владеньях, когда давался сей обет, – сказала ткачиха. – Только я, мой брат, даркин и ее спутники. Так почему ты изрекаешь их, как если б был шестым среди пяти?

– Не важно, откуда я знаю, – ответил Меркурио. – Главное, что ты у нее в долгу, Адонай. Ты обязан ей своей жалкой, извращенной жизнью. Ты дал клятву. А воды, в которых она плавает сейчас, глубже и темнее, чем когда-либо.

– Нам сие хорошо ведомо, – кивнула Мариэль.

– Откуда? – потребовал ответа Меркурио, и его зрачки уменьшились до крошечных точек.

Адонай лениво пожал плечами.

– Скаева послал весть кровавую, повелев Леди Клинков отправить все часовни в республике по следу нашего маленького даркина. Похищен сын – он алчет возвращения. А той, кто похитила его…

– Все часовни… – прошептал старик.

Сердце Меркурио ушло в пятки при мысли о том, сколько Клинков будут вести охоту на Мию. Даже после зачистки люминатов и предательства Эшлин Ярнхайм их все равно оставались десятки. И каждый из них обучен искусству смерти лучшими убийцами в мире.

– Каким хреном Скаева может себе это позволить?

– Бедный Меркурио, – просюсюкала Мариэль. – Сколь звонка тишина в сии перемены в его сирой комнатке.

– Скаева присвоил титул императора, – ответил Адонай. – И все монеты из казны республики в придачу. Вмале Друзилла будет класть свое чело на подушку из злата.

Старик сцепил челюсти.

– Эта коварная сука…

– Ни один Клинок не становится Леди многих посредством доброты.

Меркурио потер левую руку. В грули у него груди страшно заныло.

«Мия погрязл в дерьме даже глубже, чем я подозревал…»

– Итак, – наконец произнес он, встретившись с рубиновым взглядом Адоная. – Теперь против Мии вся Церковь. Каждый Клинок, которого Духовенство смогло найти. Вопрос в том, был ли твой обет пустыми словами или чем-то большим? Насколько глубока твоя преданность Церкви, Адонай? В доме воров, лжецов и убийц насколько весомой может быть клятва?

– Мы не воры! – сплюнул Адонай. – Наша магика заслужена. Выкопана из песков древнего Ашкаха, воистину, и воздана опять и опять муками, перемену за кровавой переменой.

– И не лжецы, – прошепелявила Мариэль, обвивая рукой талию брата. – Но убийцы, да. Величай нас первыми и познаешь истину в последнем, славный Меркурио. Медленную и болезненную истину.

– Касаемо преданности, кто знает, – колдун приобнял сестру и вытер кровь с губ. – Нашу не купить монетой, сие известно. Хоть стены оные и полнятся ими, оттоле Кассий испустил дух. Но идти против Духовенства – путь опасный, Меркурио. А обет юному даркину границы должен знать.

– Я обет и вовсе не давала, – Мариэль улыбнулась. – Мой долг уже отплачен.

– Мы не продирались сквозь кровь и пламя, дабы уберечь Луны таинства от пыли древнего Ашкаха, лишь чтобы лицезреть, как их выкинут…

– Стоп, стоп, – Меркурио нахмурился. – Что за хрень ты только что сказал?

Адонай сощурился.

– Кровь и пламя…

– Да о Луне, ты, извращенец херов! Ту часть о Луне.

– Это он нас приобщил к колдовству ашкахскому, – ответил вещатель, наклонив голову, и его глаза заблестели в полумраке. – Бог, умерщвленный многие века назад, а с ним – и вся мирская магика.

– Наши ремесла – токмо частицы единой истины, – прошепелявила Мариэль. – Навеки забранной у мира. Почерпнутой из обломков, древле погребенных под песками Ашкаха.

Старик переводил взгляд с одного колдуна на другого, его сердце забилось чаще.

– Что, если я скажу, что Мия как-то связана с этим треклятым Луной? Даркины. Спутники. Что, если я скажу, что она знает дорогу к его Короне?

– …Безумие и только! – воскликнула Мариэль.

– Да, возможно, и безумие, – ответил старик. – Но клянусь Черной Матерью, Всевидящим и всеми Четырьмя их священными Дочерьми, что у Эшлин Ярнхайм есть карта, ведущая к Короне Луны, нанесенная аркимическими чернилами на ее спину. Чернилами, которые поблекнут в случае ее гибели. Гибели, которая, к примеру, наступит, если она умрет, защищая Мию.

Колдуны переглянулись. Снова посмотрели на Меркурио. Красные глаза мерцали в полумраке. Бассейн крови за спиной Адоная завихрился, как море во время бури. Дыхание Мариэль стало таким громким, что походило на хрип.

– Так что скажете? – Меркурио протянул руку. – Хотите помочь мне сохранить жизнь этой парочке? В конце концов, с тебя причитается должок.

Адонай взглянул на ладонь старика. Глубоко, порывисто вдохнул. Но, не произнеся больше ни слова, пожал руку Меркурио своей скользкой от крови ладонью. Мариэль, не мешкая, положила свою руку, изуродованную и сочащуюся гноем, поверх руки брата.

Меркурио посмотрел на колдунов и кивнул.

– Что ж, ладно. Похоже, мы замыслили заговор.

Глава 14. Воссоединения

– Это вонючая дыра с дерьмом, – объявил Сидоний.

– Да все не так плохо, – возразила Мечница.

– Все плохо. Крысы размером с собак, доски кишат клещами, одно неосторожное движение сигариллой – и весь этот сральник сгорит.

– Брат, – двеймерка вздохнула. – Учитывая, что еще неделю назад ты был заперт в обоссанной клетке под ареной Годсгрейва и ждал собственной казни, ты мог бы немного благосклоннее отнестись к ощущению ветра свободы на своем лице.

– Мы в помещении, Мечница, – Сидоний показал на кучу дыр в стенах театра. – Мы не можем чувствовать гребаный ветер.

Волнозор раздвинул заплесневелый занавес и прошагал на сцену. По дороге он споткнулся, провалившись ногой в прогнившие половицы, но тут же выбрался и посмотрел на товарищей с безудержной радостью на своем татуированном, бородатом лице.

– Разве он не великолепен? – с умилением произнес мужчина.

Сидоний вздохнул. Казалось, с тех пор, как он был заперт под ареной Годсгрейва, прошла целая вечность, а не всего неделя, как заметила Мечница. События прошлых месяцев казались ему просто сном – сном, от которого можно очнуться в любой момент и снова вернуться к жизни гладиата, цепям и рабству.

Когда его продали Коллегии Рема вместе с Мией Корвере, Сид и представить не мог, что эта девушка изменит его жизнь. Он верно служил ее отцу Дарию в легионе люминатов и посему, сражаясь на раскаленных песках, старался уберечь ее жизнь ценой собственной жизни. Но в итоге это Мия спасла его и остальных Соколов Рема, придумав план, который не только позволил ей отомстить людям, уничтожившим ее семью, но и освободить других гладиатов от подневольного труда.

Щека у Сида чесалась уже четвертую перемену после визита в Железную Коллегию Уайткипа, где Сид и остальные Соколы показали алые документы, предоставленные им работорговкой Слезопийцей. Старый аркимик изучал «чартум либерии» невыносимую вечность, и Мясник был уже готов наделать в штаны. Но Слезопийца была обязана Мие Корвере жизнью и сдержала свое слово, так что все бумаги прошли проверку.

Гладиаты по очереди прошли через руки аркимика, и после кратковременной пытки бывший легионер и воин песков избавился от рабского клейма на щеке – после шести долгих лет.[13]

За этим последовали три неночи развратных празднований: используя часть денег, которые отдал в их распоряжение Меркурио, бывшие Соколы Рема упивались до усрачки. Последнее, что помнил Сидоний, это притон для курильщиков в районе публичных домов Уайткипа, где он, уткнувшись лицом в очень красивую и дорогую грудь, объявил, что больше никогда оттуда не покажется, если только сам Аа не спустится и не оттащит его. Тем временем Мясник бегал по комнате голышом и хватал в охапку столько проституток, сколько мог унести.[14]

Но как бы там ни было, Сид не помнил, чтобы они обсуждали покупку театра. Поэтому, на четвертую перемену свободы, когда счастливый Волнозор где-то после девяти потряс его за плечо, чтобы разбудить, и Сид с трудом поднял голову от груди, он необычайно удивился, узнав, что стал совладельцем покосившейся груды щепок у доков Уайткипа, известной как «Одеон».

И был крайне недоволен.

– Где-то к середине недели мы сможем нанять плотников, – говорил Волнозор, и его голос едва не дрожал от восторга. – Подлатаем сцену, поставим новые двери – и театр будет как новенький. Затем мы объявим, что ищем актеров. Я стану руководителем. Сид и Мечница, вы будете встречать зрителей. У Мясника лицо для закулисья. Феликс и Албаний смогут…

Мужчина осекся и почесал свои толстые дреды.

– А где вообще Феликс и Албаний?

– Феликс вернулся домой к маме! – выкрикнула все еще очень пьяная Брин с верхней галереи.

– А Албанию явно приглянулась та милашка Белль, которая привезла нас сюда. – Мечница потерла большой шрам на правой руке, который заработала два месяца назад во время «Магни» в этом самом городе. – Если задуматься, я не помню, чтобы он вылезал из фургона…

– Ну, они знают, где нас искать, – Волнозор просиял и повысил голос, чтобы его рокочущий баритон добрался до крыши. – В величайшем театре, который Уайткип когда-либо увидит!

Брин пьяно заулюлюкала с галереи, уронила полупустую бутылку золотого вина, икнула и, выругавшись, плюхнулась на зад.

– Явпрядке!

Сидоний спрятал лицо в ладонях, присел на корточки и вздохнул.

– Пиздец…

– Понимаю, это кажется неразумным, – ласково сказала Мечница. – Но ты ведь знаешь, что Волнозор всегда мечтал управлять театром. Только взгляни на него, Сид. – Женщина кивнула на крупного двеймерца, который расхаживал по сцене и бормотал под нос монолог. – Счастлив, как свинья в навозе.

– Явп… ик… рядке… – повторила Брин на случай, если кто-нибудь слушал.

Сид провел рукой по ежику на голове.

– И сколько денег у нас осталось?

– Около сотни, – пожала плечами Мечница.

– И все?! – простонал он.

– Ты купил себе очень дорогую пару сисек, Сид.

– Ой, иди на хрен! Даже не пытайся меня пристыдить, – огрызнулся итреец. – Шесть лет на песках, я заслуживал хоть одну киску после такого! Это не я потратил целое гребаное состояние на ветхую развалюху под названием театр!

Мечница слегка скривилась.

– Ну, формально говоря, именно это ты и сделал.

Двеймерка помахала перед его лицом купчей, и под пятнами вина, эля и другими неопознанными пятнами бывший гладиат рассмотрел поразительно кривую закорючку, которая могла сойти за его подпись.

– По крайней мере, одну пятую от состояния.

– Пиздееееееец…

– Я только что придумал, какую пьесу мы поставим первой! – воскликнул Волнозор. – «Триумф гладиатов»!

– Да заткнись ты наконец! – рявкнул Сид.

– Я не чувствую… ик… ног! – крикнула Брин.

Мясник поднялся со сломанной скамейки в заднем ряду, сморщив лицо, напоминавшее упавший на пол пирог, и осмотрелся сонными глазами.

– Это… театр?

– Ага, – раздался голос позади него. – И он прекрасен.

Сидоний мгновенно вскочил, по его жилам побежал адреналин. Девушка на пороге куталась в длинный плащ, лицо ее было обмотано шарфом. Но даже будь он слепым и глухим, Сид бы все равно ее узнал. Губы парня расплылись в идиотской улыбке, а Волнозор проревел со сцены:

– ВОРОНАААА!!!

Сид побежал по проходу, заключил девушку в объятия и оторвал от пола под визг последней. Мечница врезалась в парочку и тоже обняла друзей, Мясник поплелся в их сторону, Волнозор обрушился на компанию лавиной и, с ревом подняв всю четверку в воздух, запрыгал по кругу.

– Ах ты великолепная мелкая сучка! – воскликнул Сид.

– Отпусти меня, ты, гребаный громила! – просияла Мия.

Но ее никто не послушал. Гладиаты наслаждались моментом – пока Брин не спустилась с галереи и не присоединилась к объятиям, пока Волнозор не вытер нос рукавом, а Мечница не сморгнула слезы с глаз, и у всей компании не появилась возможность просто постоять в кругу, отдышаться и вспомнить, что Мия подарила им.

Не только жизнь.

Свободу.

– Бездна и кровь, как ты нас нашла? – спросила Мечница.

– Заглянула в первый попавшийся бордель, – Мия пожала плечами. – А дальше пошла по дорожке из рвоты.

Волнозор рассмеялся.

– Что, бездна тебя побери, ты тут делаешь, вороненок?

Тут ее улыбка испарилась. Она окинула взглядом театр – дыры в стенах, проеденную молью обивку и толстый слой паутины на стропилах. А затем покачала головой, и ее улыбка вернулась, будто никуда и не исчезала.

– Просто хотела проверить, как вы обустроились.

Сидоний покосился на Мечницу. Та встретила его взгляд, и ее глаза сверкнули в полумраке.

– Итак, – начала Ворона. – Кому мне нужно перерезать глотку, чтобы добыть выпивку?

Эшлин с Триком сидели на носу корабля, ветер ласкал его дреды, словно они были руками возлюбленной.

Экипаж «Девы» обходил Трика стороной, а те матросы, кому все же приходилось подойти близко, показывали знак Аа до и после и работали так быстро, как только мог мечтать любой капитан. Эш знала, что Клауд Корлеоне приказал своим соленым относиться к Мие и ее компании как к почетным гостям на борту «Кровавой Девы». Они и в лучшие времена были суеверным народцем, и мысль о безочажном, расхаживающем среди них в земном обличье, вызывала у них не больше восторга, чем у Эшлин.

Она все еще чувствовала.

Легкое сопротивление, когда ее нож вонзился в его грудь. Теплую кровь, текущую по пальцам. Крошечные алые брызги на щеках, когда ее клинок скользнул в легкие, оставляя ему только одну возможность – смотреть на нее в недоумении,

– …гхр-р…

– Прости, Трикки.

пока она убивала его.

– Как оно, Трикки?

Он покосился на нее, а затем вновь обратил взор на гавань Уайткипа. Эшлин вернулась с рынка с целой охапкой покупок, потратив половину из оставшихся средств на «самое необходимое». Причалы и волнолом были забиты моряками и наемниками, рыбаками и фермерами, торгующими на набережной. Над заливом вырастали огромные арки акведука, тянувшиеся к Городу мостов и костей, а на холме виднелись извилистые садовые лабиринты.[15] В истиносветлом небе пели друг другу серенады чайки, но Эшлин заметила, что оно было уже не таким ярким, как вчера.

Солнца побольше, Саан и Шиих, начинали заходить; свирепый алый Провидец и унылый желтый Наблюдатель плавно спускались к горизонту. Когда два глаза Всевидящего закроются, Саай еще побудет енедолго, озаряя республику своим голубым светом. Но затем, так же неминуемо, как смерть и налоги, наступит истинотьма.

Эшлин, облокотившейся на перила рядом с Триком, казалось, что холод, исходивший от кожи юноши, понемногу улетучивается вместе с солнечным светом. Возможно, это ее богатое воображение. А может, это какой-то аспект темной магики, вернувшей его к жизни. Но если присмотреться, можно было заметить едва проступающий цвет на его коже. Его движения стали более плавными. И когда Трик говорил, он все меньше походил на воплощение бессмертного инструмента Богини и больше на юношу, которого она знала.

Но, стоя рядом с ним, Эш по-прежнему чувствовала мурашки, бежавшие по ее спине.

– Любопытно, как там наша девочка справляется с набором в свою маленькую армию.

– ТЫ ДОЛЖНА СЛЕДИТЬ ЗА ЙОННЕНОМ.

Она кивнула на мальчишку, сидевшего на мотке толстой веревки рядом с грот-мачтой. Он жевал сладкую булочку, которую Эш купила ему на рынке, и играл с Эклипс тенистым мячиком.

– Он никуда не денется, – ваанианка откинула косички за плечи. – И сделай мне одолжение, ладно? Я не нянька. Не рассказывай мне, что я должна делать.

Тогда он посмотрел на нее. Кромешно-черные глаза словно дыры зияли в его голове. Бескровная бледность скрывала его красоту. О, при жизни он был как картинка, тут не поспоришь. Точеные скулы, длинные ресницы, широкие плечи и ловкие руки. Он мог бы стать настоящим сердцеедом, если бы до его сердца не добрались быстрее.

– ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ПОЧУВСТВУЕТ МИЯ, ЕСЛИ С НИМ ЧТО-НИБУДЬ СЛУЧИТСЯ.

– Мне не нужно представлять, что чувствует Мия, Трикки. Я знаю ее. Вдоль и поперек.

– И КАКАЯ ЖЕ ОНА, ЭШЛИН? – спросил мертвый юноша.

– Гладкая, как шелк, – ответила та, глядя прямо в бездонную черноту его глаз. – Влажная, как летняя роса, и сладкая, как клубника. – Голосом низким и страстным она продолжила: – Твердая, как сталь, перед тем, как кончить, и мягкая, как облака, после. Мокрая в моих объятиях, как весенний гребаный дождь.

Трик отреагировал быстро, но все равно он двигался не так стремительно, как в доме мертвых. Его рука сомкнулась у нее на горле спустя целую секунду после того, как она прижала меч к шее парня, ткнув кончиком туда, где должен был биться пульс. Эш понятия не имела, можно ли ему навредить. Она видела в каюте, как его ранили в живот и руку итрейские пехотинцы. Трик не стал истекать кровью. Не упал. Ваанианка на мгновение задумалась, на сколько кусочков его придется порезать, чтобы ослабить хватку.

Эшлин перешла на хрип:

– Убери от меня… г-гребаные руки.

– ЛУЧШЕ НЕ ПОДТАЛКИВАЙ МЕНЯ К ЛИХОМУ, ЭШЛИН.

– Неудачное в-выражение, учитывая… нашу историю…

Его рука сжалась сильнее, дреды зашевелились, словно пробудившиеся змеи. Может, с заходом солнц Трик и был ближе к прежнему себе, однако все равно оставался медленным. Но, Богиня, до чего же сильным. Его пальцы сомкнулись на ее коже, как ледяная сталь. Эш крепче прижала меч к его шее. Йоннен наблюдал за ними темными блестящими глазами – умными и злыми.

– Карта, – усмехнулась Эшлин. – П-помнишь?

Трик подержал ее еще с мгновение, а затем отпустил, и девушка по инерции попятилась назад. Не опуская меч и все еще ухмыляясь, потерла шею.

– Ты всегда был гребаной бабой.

– МОЖЕТ, КАРТА НА ТВОЕЙ СПИНЕ И ПОТУСКНЕЕТ ПОСЛЕ СМЕРТИ, ЭШЛИН, – сказал Трик, надвигаясь на нее. – НО ТЕБЕ МОЖНО ПРИЧИНИТЬ МНОГО БОЛИ, И НЕ УБИВАЯ.

– Видишь, так-то лучше, – она подмигнула юноше. – Немного пыла и рвения – такое я люблю. Но я свирепее тебя, Трикки. Я быстрее, красивее, и девушка, которую мы оба обожаем, в конце концов очутилась в моей кровати, а не твоей. – Ваанианка побарабанила пальцами по рукояти меча. – Я победила. Ты проиграл. Так что держись от нее подальше, лады?

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК НЕУВЕРЕНА В СЕБЕ? ТАК БОИШЬСЯ, ЧТО ОНА ПОКИНЕТ ТЕБЯ, ЧТО ЗАЯВЛЯЕШЬ СВОИ ПРИТЯЗАНИЯ НА НЕЕ С ПОМОЩЬЮ МЕЧА?

– Нет у меня никаких притязаний, – огрызнулась Эшлин. – Она не моя. Она принадлежит себе. Но если ты хоть на секунду подумал, что я не готова омыться кровью, чтобы быть рядом с ней, когда все закончится, то ты сошел с ума. Ясно?

Эшлин опустила меч и подошла ближе. Ее макушка доставала ему лишь до груди. Но ее шепот все равно был исполнен угрозы:

– Делай, что должен. Луны, матери, мне плевать. Но если я учую, что у тебя иные мотивы, хоть намек на то, что этот бред с Анаисом подвергнет ее риску, тогда мы узнаем наверняка, могут ли мертвые умереть дважды.

Она отошла на шаг, не отрывая от него взгляда.

– Я сорву все три солнца с небес, лишь бы уберечь ее, слышишь? – поклялась Эшлин. – Я убью гребаные небеса.

Она послала ему воздушный поцелуй.

А затем развернулась и ушла.

Соколы выбрали прокуренную таверну на окраине доков и пили так, словно утром за всеми ними явится сама Черная Мать. Мия ссутулилась и низко надвинула капюшон на лицо, чтобы скрыть рабское клеймо на правой щеке и жуткий шрам на левой. Они находились не в самой людной части города, однако Мия была прославленным гладиатом, девушкой, которая одолела блювочервя, а ныне – и самой разыскиваемой убийцей в республике.

Она не хотела испытывать судьбу.

Мия пила умеренно и потягивала дерьмовые сигариллы, которые купила в баре, предпочитая слушать, а не болтать. Волнозор рассказывал о своих планах, связанных с театром, Брин – о «Магни», а Мясник перемывал косточки каждой проститутки, с которой спал после прибытия в Уайткип. Мия смеялась вслух и страдала молча. За последние пару часов она постепенно пришла к выводу, что ей не стоило сюда приходить. После этого вечера она больше никогда их не увидит.

Гладиаты столько боролись, стольким пожертвовали. Она не могла просить их сделать это снова – и уж тем более последовать за ней в Тихую гору, чтобы спасти старика, которого они почти не знали. С ее стороны было эгоистично даже думать об этом. Поэтому она перестала думать вовсе и просто наслаждалась их компанией. А когда отбило девять часов, вышла в уборную, пообещав вернуться.

Спустя несколько секунд Мия выскользнула через заднюю дверь таверны, надвинула капюшон еще ниже, чтобы скрыться от треклятого света, и поплелась по проулку обратно к докам. Мистер Добряк двигался по стене рядом с ней – тихий, как мертвая мышь.

– …Куда мы идем?.. – наконец спросил он.

– Обратно к «Деве». Она отплывает после десятого удара, помнишь?

– …Кажется, мы забыли нашу армию…

– Придется справиться без них.

– …Мия, я понимаю, что ты неравнодушна к…

– Я не стану этого делать, Мистер Добряк. Я думала об этом, но… не могу. Так что закрыли тему.

– …Ты не справишься одна…

– Я сказала, закрыли.

Тенистый кот возник на мостовой перед ней, заставив резко остановиться.

– …Если тебе нужен пес, который станет заваливаться на спину при первом же звуке твоей команды, возьми с собой Эклипс. Но я, если позволишь, выскажу свое мнение…

– А если не позволю?

– …Я все равно выскажусь…

Мия вздохнула и потерла переносицу пальцами.

– Ладно, валяй.

– …Я боюсь за тебя…

Она чуть было не рассмеялась, но затем осознала смысл его слов. Звенящих, как колокола собора. Мия просто встала посреди проулка, влыхая вонь мусора и запах соли; ветер с залива развевал ее плащ. Внезапно ей стало жутко холодно.

– …Я говорил об этом с Эклипс, но она никогда не задает вопросов, как и ее прежний хозяин. А вот ты всегда была любознательной, Мия, и соответственно, я тоже…

Не-кот оглянулся на гавань и ожидавший их корабль.

– …И мне любопытно, чего ты всем этим добиваешься. Я наблюдаю, как та часть тебя, что отправилась на поиски Сидония и остальных – полностью отдавая себе отчет, что ты умрешь, если попытаешься захватить гору в одиночку, – борется с той, которая вообще не боится смерти. И задаюсь вопросом: не лишаем ли мы тебя того, что тебе необходимо, – теперь даже больше, чем когда-либо. Поскольку тебе стоит бояться, Мия…

– Дело не в страхе, дело в справедливости, – рявкнула она. – Со мной все в полном порядке. Не пытайся меня изменить.

Хоть у демона не было глаз, Мия почти почувствовала, как они прищуриваются.

– Ты сам их видел, Мистер Добряк. Они счастливы. Черная Мать, Волнозор ведет себя как дитя на гребаное Великое Подношение. А ты заметил, как Брин на него смотрела? Теперь у них есть жизнь. Есть шанс. Кто я такая, чтобы требовать от них пожертвовать им?

– …Ты не требуешь. Ты просишь. Так поступают друзья…

– Нет, – сухо отрезала она. – Нам не стоило сюда приходить. Найдем другой способ.

– …Мия…

– Я сказала: нет!

Мия перешагнула через тенистого кота и решительно направилась к выходу из переулка, на звон колоколов гавани, на запах моря. Затянувшись своей дерьмовой сигариллой, она выдохнула серое облачко в небо и затушила ее подошвой. А пото потянулась ловкими пальцами к теням и…

– Уйдешь, даже не попрощавшись? – спросил Сидоний.

Мия повернулась и увидела его, прислонившегося к стене. Ясно-голубые глаза, ежик на голове, кожа – литая бронза. На груди виднелось клеймо, которым его одарили, когда вышвырнули из легиона люминатов. Выжженное слово «ТРУС». Ни разу на своей памяти она не встречала более вопиющей лжи.

Рядом с ним стояла Мечница, ее дреды доставали до земли, а замысловатые татуировки, покрывавшие все тело, блестели на солнцах. Позади нее маячил Волнозор – грудь шириной с бочку, заплетенная в косичку борода, темные дреды и безобразные чернила на лице. И Брин, собиравшая светлые волосы в пучок и наблюдавшая за Мией умными голубыми глазами.

Мясник пытался незаметно отлить у стены.

– Да. Прошу прощения. Я не заметила, как пролетело время. Мой корабль отплывает после десяти.

– Зачем ты приехала сюда, Мия?

– Я же говорила, – холодно, как осенний ветер, ответила она. – Я хотела убедиться, что вы в порядке. Убедилась. А теперь мне пора.

Мия хотела было повернуться, но почувствовала ладонь Сидония на своем предплечье. Быстро, как ртуть, высвободилась из его хватки. И, подхватив горсть теней, – легче и быстрее, чем всего пару недель назад, – исчезла прямо на их удивленных глазах.

Мия прищурилась в размытом мире и шагнула в тень дальше по улице,

а затем в следующую,

еще дальше.

У нее закружилась голова от жара солнц в небе, но девушка удержалась на ногах. Убедившись, что последовать за ней никто не сможет, она пошла было наощупь вперед, невидимая для всего мира. Надеясь, что знакомый шепот поведет ее обратно к «Деве».

Но никто не шептал.

– Мистер Добряк?

Она часто заморгала, пытаясь нащупать в тенях своего друга. И поняла, что его нет.

– Мистер Добряк?

Мия откинула плащ и повернулась ко входу в проулок, оставшемуся примерно в ста шагах от нее. И там сидел он – лента из тьмы у гладиатских ног. Не-кот что-то говорил и вилял хвостом из стороны в сторону. В груди Мии набухала ярость, и она повысила голос до крика:

– Даже не смей!

Тенистый кот проигнорировал ее, и когда она пересекла мощеную улочку, Соколы посмотрели на нее уже другими глазами. Они смотрели разочарованно. Возмущенно. Возможно, даже сердито.

– Мистер Добряк, закрой ебаную пасть!

– …У меня нет пасти, ебаной или нет…

Мия пнула кота из теней в голову. Само собой, ее нога пролетела сквозь демона, не навредив ему, но она все равно попыталась сделать это снова.

– Что ты им сказал?!

– То, о чем ты постыдилась попросить, – сухо ответила Мечница.

– Мелкий говнюк! – воскликнула Мия, вновь пытаясь ударить кота. – Я же сказала, мы справимся!

– …А я сказал, что в одиночку у тебя ничего не выйдет…

– Это не тебе решать!

– …Нет, решение за ними…

– Ах ты мерзкий, гребаный…

– Мия, – ласково перебил ее Сидоний.

– Сид, прости меня, – она обвела взглядом Соколов. – Все вы. Я думала об этом, но затем опомнилась и поняла, что мне вообще не следовало об этом думать. Это не ваша битва, и у меня нет права втягивать вас во все это. Не злитесь, я…

– Мия, разумеется, я помогу, – сказал Сид.

– Да. Мой меч – твой меч, – кивнула Мечница.

Брин скрестила руки и сердито посмотрела на Мию.

– Всегда.

В глазах защипало от слез, но Мия сморгнула их и покачала головой.

– Нет. Я не хочу вашей помощи.

– Ворона, ты спасла нам жизнь, – сказала Мечница и показала на Мистера Добряка. – И если демон говорит правду, то твоей жизни грозит бóльшая опасность, чем когда-либо угрожала нашей. Какими бы трусливыми ублюдками мы были, если бы бросили тебя на произвол судьбы после всего, что ты сделала? Что это за благодарность такая?

– А как же театр?

Волнозор пожал плечами и грустно улыбнулся.

– Он никуда не денется и подождет моего возвращения.

– Нет. Я на это не пойду.

– Мия, ты поставила под угрозу свою жизнь ради нас, – возразил Сидоний. – Все, для чего ты трудилась, плясало на лезвии ножа. Но ты все равно рискнула ради нашей свободы. А теперь стоишь здесь и рассказываешь, что мы можем и не можем с ней делать?

– Именно так, бездна вас побери! – прорычала она. – Вы обязаны мне жизнью? Так идите и живите! Хотите отблагодарить меня? Сделайте это, рассказав обо мне своим внукам.

Мия резко развернулась и окинула тенистого кота испепеляющим взглядом.

– Мы уходим. Сейчас же.

– …Как угодно…

Она пошла по улице и услышала, как Мечница делано зевнула.

– Знаете, что-то последний бокал вина сильно ударил мне в голову, – сказала она. – Думаю, мне лучше прогуляться к гавани.

– Да-да, – подала голос Брин. – Мне тоже не помешает погулять по набережной.

– Морской воздух, – пропел Сид. – Схожу-ка я с вами. Может, отправлюсь в круизное плаванье.

Мия с ворчанием остановилась. Ее плечи поникли.

– Я слышал, Ашках прекрасен в это время года, – заметил Волнозор, проходя мимо.

– Я, кстати, никогда там не была, – задумчиво произнесла Брин, заложив большие пальцы за пояс.

– Гм-м-м, – протянула Мечница. – Как и я, раз уж мы об этом заговорили…

Мия наблюдала, как они бредут по улице в сторону моря, и на ее глаза накатились обжигающие слезы. Соколы остановились у поворота и обернулись к ней, ссутулившейся и хмурой, понуро стоявшей на мостовой.

– Ты идешь? – крикнул Сидоний.

Мия посмотрела на не-кота, устроившегося в желобе рядом с ней. Его предательство было как удар ножа в сердце. Да, он всегда все ставил под сомнение и не давай ей покоя, если считал ее поступки глупыми. Но никогда не шел против ее воли. Никогда не действовал вопреки ее желаниям.

– Я еще никогда так не жалела о нашей встрече, как сейчас.

– …Бремя, которое я с радостью понесу, лишь бы ты продолжала дышать…

Она сердито буравила его взглядом и покачала головой.

– Если с ними что-нибудь произойдет, клянусь гребаной бездной, я тебя не прощу.

Кот из теней посмотрел на нее своими не-глазами, виляя хвостом.

– …Я – часть тебя, Мия. До нашей встречи я был бесформенным ничем, искавшим смысл своего существования. Мой облик порожден твоим сознанием; то, кем я стал, твоя заслуга. И если я обязан сделать то, к чему ты не готова, будь по сему. По крайней мере, ты будешь жить, пусть и ненавидя меня…

Мия посмотрела на небо. Солнца медленно опускались к горизонту.

Другой бы на ее месте мог испугаться того, что грядет. Развернуться и убежать.

Но, как всегда, Мия Корвере шла только вперед.

Глава 15. Изящество

– Бенино, – сказала Мия.

– Нет.

– Тогда Бертино. Ты похож на Бертино.

– Нет. – Клауд нахмурился. – И как, ради бездны, должен выглядеть Бертино?

– Назови первую букву, – потребовала Мия. – Это «б», я верно угадала?

– Никаких подсказок, донна Мия. Мы же договорились.

– Ты должен дать мне хоть какую-то пищу для размышлений, – льстиво взмолилась она.

– Я ничего не должен, – капитан вскинул бровь. – Я поставил свой гребаный корабль на то, что ты не угадаешь мое имя, так с чего, во имя Трелен, мне тебе помогать?

– Может, ты устал от моря и хочешь осесть где-нибудь в лесах?

– Дерьмо свинячье! – фыркнул пират. – Перережешь мне вены – и они истекут морем.

Они отплыли от Уайткипа три перемены назад и лихо рассекали морские просторы. Их следующий пункт назначения – город Последняя Надежда – находился в другой части Моря Мечей, на побережье Ашкаха. Добравшись до этого хлипкого порта, они пересекут Пустыню Шепота и прибудут к Тихой горе. Мия понятия не имела, как именно Красная Церковь держит в плену Меркурио и как спасти его из их клешней. Но, хоть она мало кому бы в этом призналась, Мия любила старика больше, чем кого-либо с момента смерти отца. А теперь – больше, чем вообще кого-либо. И будь она проклята, если бросит его гнить там.

На юге простирался кривой берег Лииза, на севере – белые скалы Итреи, «Дева» что есть мочи мчала по бугрящейся синеве. Бывшие Соколы Рема в основном толпились на носу корабля, наслаждаясь дующим в лицо морским бризом.

Сидоний представлял собой то еще зрелище; его бронзовая кожа блестела в луче солнечного света, волосы были сбриты до темного пушка, глаза сияли детской лазурью. Огромный итреец старался постоянно держать Мию в поле зрения – оставаясь преданным Дарию Корвере, он взял девушку под крыло, когда они оба были Соколами, и с тех пор его заботы ни на каплю не убавилось. После того, как он взошел на борт, Мия почувствовала себя так, будто у нее появилась еще одна опора, на которую всегда можно положиться. Может, ее младший брат и был невыносимым засранцем, но если бы Мия могла выбрать себе старшего, ее выбор непременно пал бы на Сидония.

Волнозор, не стесняясь, предложил свою помощь экипажу – как и большинство двеймерских островитян, он вырос на кораблях и знал океан как свои пять пальцев. Бывший трагик возвышался над солеными Корлеоне и развлекал их бесконечными песнями, которые исполнялсвоим рокочущим баритоном. От его голоса заплакала бы и шелкопрядица, и Мия по-прежнему чувствовала себя виноватой из-за того, что отдалила его от давней мечты управлять театром. Девушка поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы Волнозор смог заняться этим, когда все закончится.

Мечница тоже чувствовала себя на «Деве» как рыба в воде, но держалась в носовой части, поглядывая на вздымающиеся волны темными глазами. Когда двеймерцы достигали совершеннолетия, им наносили татуировки на лицо, но у Мечницы замысловатые узоры покрывали каждый сантиметр ее махагониевой кожи – наследие тех времен, когда она готовилась стать жрицей. Мие до сих пор было трудно представить эту женщину за молитвой в храме. Мечница была одним из лучших воинов коллегии, просто совершенство на песках. К сожалению, судя по всему, рана, которую Мечница получила во время боя с шелкопрядицей, по-прежнему ее беспокоила…

Брин тоже выглядела не лучшим образом, и Мия знала причину – всего несколько месяцев назад ее брат Бьерн погиб на арене. Девушка не отходила от Волнозора, болтала с ним и смотрела, как он работает, и его присутствие, похоже, отгоняло самых страшных ее внутренних монстров. Брин, как и Эш, была ваанианкой – крепкой, как гвозди, – и искусной лучницей, лучшей из тех, кого Мия когда-либо встречала, что не могло не радовать в их ситуации. Но Мия все равно боялась, что их безрассудная миссия может свести Брин и остальных Соколов в могилу, где они будут лежать рядом с Бьерном.

Из пяти Соколов только Мясник страдал от морской болезни – но, если учесть, что в их первую с Мией встречу он нассал в ее плошку с овсянкой, она видела в этом некую справедливость. Здоровый лиизианец никогда не считался лучшим бойцом коллегии, однако нехватку мастерства он восполнял добрым сердцем, бахвальством и умением поразительно ругаться. Он держался по левому борту корабля, где вероятность, что его рвоту сдует ему обратно в лицо, сводилась к минимуму, и проклинал богинь и Волнозора, которого больше всех веселили его проблемы с желудком.

В общем и целом, бывшие гладиаты неплохо свыклись с жизнью в открытом море.

Но не везде на палубе царила такая умиротворенная обстановка. Эшлин с Триком кружили друг вокруг друга, как пара змей, готовящихся к удару. Хотя Корлеоне обеспечил каждого своей каютой и они жили порознь, напряжение между ними будто усилилось с тех пор, как «Дева» причалила к Уайткипу. Мия так и не определилась со своими чувствами по поводу возвращения Трика, но Эшлин не скрывала своих подозрений и неприязни. Мия с Мистером Добряком тоже не общались с тех пор, как корабль отплыл от гавани и не-кот перестал обитать в ее тени.

Как бы она ни злилась из-за его предательства, Мия скучала по не-коту.

Поэтому она стояла у штурвала вместе с капитаном «Кровавой Девы» и играла в свою новую любимую игру, наслаждаясь дуновениями прохладного ветра. После долгих месяцев, проведенных в Коллегии Рема и в клетках под аренами, даже бриз казался божьим благословением. А пытаться выиграть у капитана его корабль было веселее, чем беспокоиться о буре, назревающей на его борту.

– Впереди буря, – объявил Клауд Корлеоне.

– Ага, – пробормотала Мия, глядя на палубу. – Я знаю.

– Нет, я имел в виду буквально, – он показал на восток, где на горизонте темнело мрачное пятно. – И мы плывем прямо к ней.

Мия прищурилась.

– Это опасно?

– Ну, судя по ее виду, мы вряд ли пойдем ко дну, но в течение пары перемен нам придется нелегко, – капитан сверкнул фирменной улыбкой. – Так что, донна Мия, если хочешь воспользоваться предложением о ванне в моей каюте, то советую поторопиться.

– Может, я так и сделаю, – задумчиво произнесла она.

– Чудесно, я занесу мыло.

– Я бы посоветовала заодно прихватить шины для твоих сломанных пальцев, – Мия кривовато улыбнулась. – И лед для изрядно помятых бубенцов.

Корлеоне тоже ухмыльнулся и снял треуголку с пером. Он был хитер, как лис в курятнике, и изворотлив, как струпопес. Впрочем, невзирая на его наглое поведение, Мие нравился этот мерзавец. Корлеоне, похоже, любил пофлиртовать, но по его игривой манере было ясно, что для него это просто забава, какими были для нее попытки угадать его имя. В воздухе между ними по-прежнему звенели отголоски истории его брата и воспоминания о смерти Дуомо, и, глядя пирату в глаза, Мия полагала, что заручилась его пожизненной поддержкой.

– Я прикажу юнге набрать воду и нагреть ее аркимической плитой, – Корлеоне подмигнул. – Если захочешь, чтобы кто-нибудь потер тебе спинку, только свистни.

– Ой, иди подрочи, – рассмеялась Мия, показывая костяшки.

– Увы, – он прижал руку к сердцу, словно мучаясь от боли. – Похоже, это единственно доступный мне вариант, донна Мия. Пока, по крайней мере.

– В каждом вдохе живет надежда… – ухмыльнулась она.

Девушка быстро спустилась по лестнице с кормы на шканцы. У стены корпуса сидел Йоннен, играя с Эклипс в их излюбленную игру. Мальчик собирал горстку теней и раскидывал их по палубе, а Эклипс мчалась за ними, как щенок за костью. Время от времени Йоннен перемещал тени прямо из-под носа волчицы и смеялся, когда она промахивалась – его смех казался радостным, а не насмешливым.

Как только Мия спустилась по ступенькам, игра прекратилась, а его улыбка исчезла без следа. Сделав глубокий вдох, она присела рядом с братом и скрестила ноги. Эшлин спустила почти все их сбережения на рынке в Уайткипе, но она подобрала Мие хорошие кожаные штаны – черные и узкие – и пару сапог из волчьей шкуры. Две перемены назад Мия выкинула свою кожаную гладиатскую юбку за борт с короткой благодарственной молитвой.

Но лучше всего было то, что ее возлюбленная вернулась с…

– Сигариллы? – спросил мальчишка, глядя на нее с презрением. – А это обязательно?

– Еще как, – кивнула Мия, зажимая одну между губ и ударяя по новому кремневому коробку.

– Мама говорит, что курят только проститутки и глупцы.

– И кто из них я, братец? – спросила она, выдыхая дым.

Мальчик наблюдал за ней с поджатыми губами.

– Возможно, и то, и другое?

На досках между ними возникла Эклипс, опуская голову на колени Мии.

– …Не говори так с ней, Йоннен…

– Я буду говорить с ней так, как посчитаю нужным, – заявил он.

– …Помнишь, что я рассказывала тебе об одном мальчике? Кассие?..

– Да, – Йоннен покосился на волчицу и шмыгнул.

– …Он всегда говорил, что кровь пятнает сильнее, чем вино. Знаешь, что это значит?..

Тот покачал головой.

– …Это значит, что семья может ранить тебя глубже, чем кто-либо другой. Но лишь потому, что она важнее, чем кто-либо другой. Когда ты говоришь с ней подобным образом, хоть Мия этого и не показывает, ты ранишь ее…

– Вот и славно, – огрызнулся он. – Мне она не нравится. Я не хочу здесь находиться. – Йоннен посмотрел на синие воды, текущие вдоль корпусов. – Я хочу домой.

– Мы будем проплывать мимо него где-то через неделю. – Мия кивнула на итрейское побережье. – Воронье Гнездо.

– Это не мой дом, Царетворец.

– …Дом там, где твое сердце, дитя…

Мия постучала по груди и улыбнулась.

– Тогда понятно, почему у меня его нет.

– …Вздор… – фыркнула Эклипс. – …У тебя львиное сердце…

– Скорее, воронье, – она пошевелила пальцами перед волчицей. – Черное и сморщенное.

– …Ты поймешь, что это ложь, еще прежде, чем все закончится, Мия. Обещаю…

Мия улыбнулась и медленно затянулась, наслаждаясь теплом дыма в легких. Затем незаметно покосилась на Йоннена. Брат. Незнакомец. Он был умен, это очевидно: обучение у лучших преподавателей в республике плюс грандиозная сообразительность Алинне Корвере и коварство Юлия Скаевы. Наблюдая за его поведением, манерой говорить, Мия подумала, что он вырастет даже толковей ее. В нем чувствовалась зловещая жилка – скорее всего, унаследованая от отца. Но в ней она тоже ощущалась. Йоннен по-прежнему был ее родной кровью, ее семьей. Единственной, что у нее осталась, если не считать того ублюдка, которого Мия намеревалась убить. И после стольких лет одиночества она ощутила в себе жажду обрести с ним хоть какую-то связь.

– Я помню ту неночь, когда ты родился, – сказала она мальчику. – В Вороньем Гнезде. Я была немногим старше, чем ты сейчас. Повитуха привела меня, чтобы познакомить с тобой, и когда мама передала тебя в мои руки, ты начал кричать. Просто… кричать так, будто миру пришел конец. – Мия покачала головой. – Бездна и кровь, ну и глотка у тебя была.

Она снова затянулась, прищурив глаза от дыма.

– Мама сказала, чтобы я спела тебе. Что, хоть твои глаза и закрыты, ты все равно узнаешь сестру. И я запела. А ты перестал плакать. Будто кто-то опустил рычаг в твоей голове. – Мия покачала головой. – Бездновщина какая-то.

– Моя мать не поет, – возразил Йоннен. – Ей не нравится музыка.

– О нет, она любила ее, – возразила Мия. – Она постоянно пела и…

– Моя мать – Ливиана Скаева. Жена императора.

Мия почувствовала, как кровь приливает к щекам. В висках запульсировало. Брови девушки невольно сдвинулись к переносице. Дым в легких обернулся пламенем.

– Твоя мать – Алинне Корвере, – твердо сказала она. – Жертва императора.

– Лгунья, – насупился мальчик.

– Йоннен, зачем мне…

– Ты лгунья! Лгунья!

– А ты – гребаный сопляк, – рявкнула она.

– Негодяйка! Воровка! Убийца!

– Каков отец, такова и дочь, я полагаю.

– Мой отец великий человек! – воскликнул Йоннен.

– Твой отец – та еще манда.

– А твоя мать – шлюха!

Мие потребовались все силы, чтобы снова не поднять на него руку.

– …Мия…

Она вскочила на ноги, ее самообладание сгорало в пламени гнева. Тело содрогалось от злости. Ей хотелось прикусить язык, но Мия боялась, что утонет в крови. Разговаривать с мальчишкой было все равно что биться головой о кирпичную стену. Пытаться пробить его броню бесполезно, это как возиться с замком, пытаясь открыть его, десятью большими пальцами. Мия не знала, что это такое, быть старшей сестрой, и уж явно не обладала природной склонностью к этому. И посему, как обычно, ее раздражение распахнуло дверь и позволило норову вырваться на свободу.

– Я пытаюсь, Йоннен, – процедила она. – Зубы Пасти, я правда пытаюсь. Будь ты не моим братом другим, я бы столкнула твой зад за борт за такие слова. Но больше никогда не смей так о ней говорить. Она любила тебя. Слышишь?

– Все, что я слышу, Царетворец, – сплюнул он, – это ложь из уст убийцы.

Она сделала глубокий вдох. Опустила голову и закрыла глаза.

– Надеюсь, нынче бури тебе больше по душе, чем в детстве, – сказала Мия, вновь подняв на него взгляд. – Впереди нас ждет серьезный шторм. И если я услышу, что ты плачешь во сне, то уже не приду спеть тебе.

– Ненавижу тебя, – прошипел мальчик.

Мия щелчком отправила сигариллу за борт и выдохнула дым.

– Каков отец, таков и сын, я полагаю.

Это была скорее не ванна, а медная бочка.

Она была привинчена к полу в покоях Корлеоне – ванной комнате, смежной со спальней, которая, в свою очередь, вела в главную каюту. Когда Мия только увидела ее, то первым делом задумалась, как именно разбойник планировал там поместиться, если бы она приняла его предложение занести мыло. Сама-то она хоть и влезла туда, с некоторым усилием, но так называемая ванна не могла похвастаться размерами.

Она больше напоминала ведро.

Тем не менее от воды, подаваемой по трубам из аркимической плиты в камбузе, шел пар. Раздевшись и погрузившись в горячую ванну, Мия поняла, почему Корлеоне, несмотря на расточительность затеи, потакал себе в этой прихоти.

– О, Черная гребаная Мать, – простонала она. – Как же хорошо-о-о.

После пары неловких маневров ей удалось нырнуть с головой; Мия обнаружила, что, если свесить ноги с края, большая часть ее тела будет погружена под воду. Откинувшись назад, она намочила полотенце и накрыла ею лицо. Затем прикурила еще одну сигариллу и довольно выдохнула серый дым, прислушиваясь к песне моря снаружи.

– Я могла бы быть пиратом, – пробормотала девушка, и с ее губ сорвались дымные завитки. – Эй, вы, лодыри! Встряхните потрохами! Соберите бизань-херь, свиноебы обезъяноподобные…

– Наконец-то ты одна, – раздался голос.

Мия убрала полотенце и увидела Эшлин, прислонившуюся к двери. На ней был корсет из костей драка поверх красной рубашки, кожаные узкие штаны и сапоги до бедра. В Уайткипе она купила какие-то травы и смыла хну с волос. Теперь ее косички были распущены, и локоны золотистыми водопадами струились по плечам.

– Уже нет, – заметила Мия.

Эш провела пальцем по дверному косяку.

– Я могу уйти, если хочешь.

– Нет, – Мия улыбнулась. – Останься.

Лицо Эш просияло, и она скользнула в комнату, закрывая за собой дверь. Сесть было некуда, так что она оседлала бочонок. Забрав сигариллу прямо изо рта Мии, наклонилась и легонько поцеловала ее в губы. Эш не отстранялась, их носы, щекоча, задевали друг друга.

– Ну здравствуй, – прошептала Эш.

– Здравствуй, – ответила Мия.

Эш снова прильнула к ней губами – нежными, теплыми и дурманящими. Они приоткрылись в знак приглашения, и Мия почувствовала дрожь девушки, когда их языки легонько, как перышки, соприкоснулись. Она выдохнула в рот Эшлин и подняла руку, чтобы погладить ее по щеке. Их поцелуй стал более страстным – Мия тонула в нем, но не желала выныривать для вдоха, втягивая нижнюю губу Эш, пока девушки медленно отстранялись.

Открыв глаза, она увидела лицо Эшлин всего в паре сантиметрах от своего. Ее губы задели рот подруги, когда она пробормотала:

– Ты целуешься так же, как убиваешь, Мия Корвере.

– Это как же?

– С изяществом.

Мия ухмыльнулась, и Эшлин поцеловала ее еще раз, и еще, и еще; дюжина легких, как шепот, касаний сыпались на ее губы и щеки, подобно лепесткам роз.

– Я так скучала по тебе, – выдохнула Мия.

– Насколько?

– Я не уверена в том, как это можно измерить, – Мия нахмурилась. – Может, парой метров?

– Иди в жопу.

– Для этого ванна слишком маленькая.

– Ненавижу тебя.

– Странно. Я ненавижу всех, кроме тебя.

– Сядь, – Эш улыбнулась и снова ее поцеловала. – Помою тебе спину.

Эшлин встала с бочонка, чтобы Мия могла окунуть ноги, и сесть ровно, положив руки на край и уткнувшись в них подбородком. Затем обошла ее со спины и расставила ноги по бокам от ванны. Мия не видела, что она делает, но вскоре почувствовала теплые мыльные руки на своих плечах, запах жимолости и солнечных колокольчиков в воздухе. Эш надавила большими пальцами на ее ноющие мышцы, разминая напряженные точки, словно тесто.

– О, Черная Мать, это… просто… охренительно… – простонала Мия.

Она закрыла глаза и позволила рукам Эш на секунду заслонить весь остальной мир. Ее раздражение из-за Йоннена и злость на Мистера Добряка. Беспокойство за Сида и остальных при мысли, что ждет их по ту сторону океана в Ашкахе. Переживания из-заа Меркурио, Луны и его гребаной короны.

Эш тоже помалкивала и Трика не упоминала, хотя обе девушки чувствовали, как вопрос о нем подмораживает воздух. Эш была слишком умна, чтобы поднимать эту тему. Она не желала открывать эту дверь, позволив тем самым испортить радость их первого уединения со времени «Магни».

Вместо этого Мия ощутила губы подруги на своей шее, и по спине пробежали мурашки.

– Ты всегда можешь вылезти из ванны, – пробормотала Эш. – Если она недостаточно большая.

– Через минуту… – Мия скривилась, когда Эш начала массировать особо напряженные мышцы. – Богиня… продолжай…

– Что-то ты вся на взводе, милая.

– Тяжело, знаешь ли, быть самой разыскиваемой убийцей во всей республике.

Еще один поцелуй. Легкое покусывание мочки уха. Шепот Эш: «Я помогу тебе расслабиться». Мия почувствовала, как ее руки медленно скользят к груди. Пальцы щекотливо пробежали по гладкой коже. Дыхание Мии участилось, в животе все затрепетало, по телу вновь прошла дрожь. Кожа покрылась мурашками, с губ сорвался тихий вздох. Эш ласкала губами ее шею, руки девушки гуляли по телу Мии: одна, дразня, водила по затвердевшему соску, другая плавно и мучительно вырисовывала спираль, опускаясь ниже. Ниже. По ребрам, сантиметр за сантиметром, по напряженному животу, легонько обводя пупок кругами аркимических разрядов.

– Еще? – прошептала Эш, коснувшись губами ее уха.

Мия задумалась, правильно ли это. Где-то внутри нее затесалось чувство вины – то ли из-за безочажного юноши на палубе наверху, то ли из-за ссоры с братом, или от мысли, что не стоит потакать своим прихотям в водах столь опасных. Но тут рука Эш погрузилась в воду, и внутри Мии загорелось пламя, растопив все опасения, когда она ощутила нежнейшие прикосновения между своих ног.

Потрясающие.

Умопомрачительные.

– Еще, – выдохнула Мия.

Эш подняла вторую руку и запустила пальцы в волосы девушки. Мия застонала, когда Эш оттянула ей голову, заставив подругу – безоружную, с поднимающимся от кожи паром, с подрагивающими ногами, – сесть прямо. Губы Эш вновь прильнули к ее шее, а рука между ног Мии начала двигаться твердыми, уверенными кругами, наигрывая мелодию, которую так хорошо знала ее возлюбленная. Мия со вздохом отклонилась, схватила волосы Эш в кулак и прижала девушку сильнее к своей шее. То, что Эш прижималась к ней, полностью одетая, в то время как ее подруга была обнажена, ощущалось как некое запретное наслаждение. Мия предоставила себя в полное распоряжение возлюбенной, содрогаясь всем телом.

– Твою мать, – выдохнула она, двигая в такт бедрами. – Твою мать.

– Еще? – прошептала Эшлин ей на ухо.

Губы щекотали ей кожу.

Зубы покусывали шею.

Пальцы выплясывали на плоти.

– Еще, – взмолилась Мия.

Эш принялась за работу обеими руками – сзади и спереди. Мия выгнулась и впилась пальцами в ягодицы девушки. Пальцы Эшлин поглаживали, сжимали, пели на ее клиторе. Время будто замерло и воспламенилось в свете черного солнца. С губ Мии срывались несвязные вскрики, глаза закатывались, а касания возлюбленной возносили ее все выше, в полет; каждая ласка, каждое движение притягивало ближе к темному самосожжению.

– Да, – выдохнула Эшлин.

– Да, – простонала Мия. – О да. Да.

Она откинула голову, загоревшись огнем, – рот открыт, каждая мышца напряжена и поет от блаженства, каждый нерв объят пламенем. Руки Эшлин продолжали творить магию, продлевая сотрясающее, пульсирующее наслаждение. Мия закричала, прижимая Эшлин ближе к себе, ее обмякшее тело била дрожь, в легких не хватало воздуха, а в жилах – крови.

Движения Эшлин замедлились – сладкая и нежная пытка, – пока Мия не остановила ее своей рукой.

– Хватит, – выдохнула она. – Богиня… хватит.

Губы Эшлин изогнулись в улыбке, и она вновь легонько укусила Мию за шею.

– Никогда, – прошептала девушка. – Ни-ко-гда.

Она плавно поднялась и протянула Мие руку.

– Пойдем со мной, красавица.

Глава 16. Буря

Буря разразилась спустя пару часов.

Они лежали в объятиях друг друга в каюте Мии, прижимаясь телами, в то время как снаружи гремел гром, океан ходил ходуном, а «Дева» подскакивала на волнах. Мия радовалась непогоде; гром и завывания ветра были такими громкими, что заглушали крики Эшлин. Держать равновесие в нарастающей грозе оказалось нелегкой задачей, но решимость помогла девушкам справиться. На полу, у стены, в гамаке. Наконец, тяжело дыша, они сплелись в нем блаженным клубком. Теперь гамак покачивался в такт движениям корабля, а не их тел, дерево вокруг них истошно стонало.

Волосы Мии взмокли, кожа Эшлин была скользкой от пота, запах девушки витал в воздухе, словно сладчайший парфюм. Мия ощущала ее вкус на губах вместе со сладостью сигарилльной бумаги, пьянящей теплотой серого дыма на языке.

– Я не чувствую ног, – пробормотала Эшлин.

Мия рассмеялась и вытащила сигариллу изо рта.

– Я не виновата. Это ты молила о продолжении.

– Не смогла удержаться, – Эш прильнула к ней. – И ты любишь, когда я умоляю.

Да поможет ей Богиня, но это правда. Несмотря на усталость, одной лишь мысли об этом было достаточно, чтобы по спине Мии вновь прокатилась волна дрожи. Сладкая покорность Эш в ее руках, медовое ликование, которое она испытывала, когда девушка таяла от ее прикосновений. Это опьяняло. Ресницы Мии затрепетали, губы расплылись в улыбке, выдыхая дым с ароматом гвоздики. Девушка в ее руках принадлежала ей и только ей.

По правде говоря, можно было бы предположить, что Мия и Эшлин сделаны из одного материала. Пламенная, свирепая парочка, ведомая отмщением, хитрая и жестокая, пожалуй, даже озлобленная. Но Эш становилась другой, когда они оставались наедине. Мягче. Шелковой на фоне стальной Мии. Барьер, который она возводила перед окружающим миром, рассыпался пылью. Эту свою сторону Эш показывала только ей – как секреты, которые нашептывают во тьме, не произнося при этом ни слова. Язык нежных вздохов и понимающих взглядов, мягких губ и ласковых прикосновений.

В иллюминаторе сверкнула молния (стекло заменили, когда они пришвартовались в Уайткипе). В небе, затянутом черными тучами, пророкотал гром. Однако Мия по-прежнему чувствовала три солнца, следившие за ними, словно свинцовую тяжесть на своих плечах, болезненную пульсацию в черепе. Ненависть, подпитываемую ненавистью.

Мия провела пальцами по гладкому изгибу бедра Эшлин, поднимаясь к спине, и почувствовала, как девушка трепещет и вздыхает в ее объятиях. Она была настоящим чувственным пиром, это точно. Красивая, изящная, золотая. Но взгляд Мии невольно возвращался к татуировке, нарисованной на коже ее возлюбленной. К карте, которую та украла по распоряжению кардинала Дуомо. Она изображала тропу, извивающуюся через серповидный горный хребет; все указания были написаны на древнеашкахском языке. Присмотревшись к чернилам, Мия рассмотрела пункт назначения между соблазнительными впадинками на пояснице Эшлин. Обозначен он был мрачным и ухмыляющимся черепом, что не сулит им ничего хорошего, когда они найдут эту загадочную Корону Луны.

Разумеется, это размышление тут же натолкнуло Мию на мысли о Трике и обо всем, что он рассказал, пока они стояли у почерневшего пруда под кожей Годсгрейва. Аа и Ная. Война между Светом и Ночью. Осколок души мертвого бога, таинственным образом проникший в Мию. Она подумала о мертвом юноше, который сидел в одиночестве в своей каюте и прислушивался к шуму бури, пока она кувыркалась в постели с его убийцей. Ее сердце пронзил холодный укол вины.

За время испытаний на арене «Магни» Эшлин бессчетное количество раз рисковала своей жизнью ради Мии. Помимо Меркурио и ее спутников, Эш была единственной, на кого Мия могла положиться в эти темные перемены. И как быть с тем, что она сделала в Тихой горе после приобщения? Как бы ни было ужасно и кроваво ее предательство, Мия солгала бы самой себе, если бы сказала, что не понимает ее хотя бы отчасти.

Отец Эшлин воспитывал свою дочь так, чтобы та видела, насколько прогнила Красная Церковь. Конечно, это было эгоистично – хотя именно увечья, полученные на службе Церкви, привели к тому, что Торвар Ярнхайм вырастил из своих детей оружие для свержения Духовенства, – но Мия могла понять и его тоже. Более того – могла понять, почему Эшлин согласилась с его планом.

Он был ее семьей.

«Когда всё – кровь, кровь – это всё».

Честно говоря, Мия ничем от нее не отличалась и была ничуть не лучше. Она не герой, стремящийся положить конец жестокости и несправедливости в республике. Она убийца, ведомая чистой и пламенной жаждой отмщения. Скаева, Дуомо и Рем причинили ей боль, и посему она вознамерилась сделать больно им. И если на ее пути возникали препятствия, так или иначе она устраняла их. Эшлин сделала то же самое.

Но тот, кого она устранила, был другом Мии.

Напарником.

Любовником.

А год спустя Мия оказалась в ее постели.

В этом было что-то бессердечное, и Мия это знала. В то время ее поступок было легко оправдать – любая перемена на «Магни» могла стать последней, и она цеплялась за то, что приносило ей утешение. Мия была в долгу перед Эшлин. Видела свое мрачное родство с ней. Богиня тому свидетель, ее влекло к ваанианке.

А Трик был мертв. Безвозвратно.

«Но теперь…»

И пусть от поцелуев Эшлин у нее едва не кружилась голова, пусть мысль о ее прикосновениях даже сейчас, пока она лежала насыщенная и удовлетворенная, отзывалась теплыми и приятными разрядами в бедрах, часть ее – часть, которую, скорее всего, заполнил бы Мистер Добряк – по-прежнему относилась с подозрением к девушке. Мия вспомнила, что сказал кот из теней в Уайткипе. Может быть, тем, что он забирал, – страх и связанные с ним эмоции, она должна дорожить, а не избавляться от них?

– Где ты нашла ее? – спросила Мия.

– М-м-м? – пробубнила Эш, поднимая голову.

– Карту, – Мия провела пальцем по линии татуировки. – Где она была?

– В старом ашкахском храме. – Эшлин вздохнула и вновь улеглась у нее на груди. Когда Мия вновь погладила ее по спине, прижалась сильнее. – М-м, это приятно. Продолжай.

Мия затянулась сигариллой и выдохнула дым в воздух. Снаружи прогремел гром.

– В каком храме?

– Разрушенном. Посвященном Нае. А что?

– Кто его построил? Поклонение Нае запретили много веков назад.

Эш снова подняла голову, в ее голосе прозвучала настороженность.

– Не знаю. Он был старым, высеченным из красного камня. И хорошо скрытым в северных горах, неподалеку от побережья.

– И тебя отправил на ее поиски Дуомо, верно? С остальными, как ты говорила.

Эшлин долго смотрела на Мию, прежде чем ответить. Волны врезались в корпус корабля, буря снаружи становилась все мрачнее и свирепее.

– Нас было десять. Епископ духовенства Аа по имени Валент. Группа бандитов – лиизианец Пьеро и два итрейца, Руфус и Квинт. Остальных уже и не вспомню. Вряд ли Дуомо доверял люминатам, так что все они были наемниками. Еще с нами была ваанианка – картограф по имени Астрид. И я.

– Что с ними случилось?

– Они погибли.

Мия щедро затянулась и прищурилась от дыма.

– Как?

– Какая разница?

– Ты их убила?

– И что, если так?

Мия пожала плечами, глядя в ясно-голубые глаза девушки.

– Руфуса укусила змея. Валент и большая часть остальных погибли в храме. – Мия вскинула бровь, и Эш вздохнула. – Там были… разные существа, Мия. В зале с картой. Как книжные черви в читальне Красной Церкви, но… меньше. И быстрее. – Она покачала головой, слегка подрагивая. – Они напали на нас, пока Астрид перерисовывала карту. Пьеро и его наемники пытались спасти священника, но их всех раскромсали на кусочки. Было… грязно. Выбрались лишь мы с Астрид, а затем осталась только я.

– Что произошло с Астрид?

– Я убила ее, – сухо ответила ваанианка. – Она работала на Дуомо, и я ей не доверяла. Поэтому я перерезала ей горло в ту же перемену, как только карту нанесли мне на кожу. Теперь ты довольна?

В небе дугой сверкнула молния, вся «Дева» задрожала от грома.

– Чего ты всполошилась? – спросила Мия. – Почему воспринимаешь мои вопросы в штыки?

– А почему ты вдруг задаешь их сейчас?

– Раньше у меня не было возможности, – Мия пожала плечами. – Я хочу знать, как все это связано. Если мы отправимся за этой Короной Луны…

– Ты всерьез об этом думаешь? – изумилась Эш.

Мия затянулась сигариллой.

– Я пока не знаю, что думаю, Эш.

Та нахмурилась.

– Мне это не нравится, Мия. Вся эта болтовня о разбитых лунах, враждующих богах и тому прочее. Как по мне, пованивает гнилью. Я не доверяю Трику и на твоем месте держала бы его на расстоянии вытянутой руки.

– Как когда ты столкнула его с горы, если не ошибаюсь?

Эш часто заморгала.

– О, вот и настала эта перемена. Самый известный ассасин в Итрейской республике вправду вознамерилась читать мне нотации о безнравственности убийства?

Мия произнесла медленно, стараясь быть деликатной:

– Он был твоим другом, Эшлин…

– Не был, – отрезала она. – В Церкви Матери Священного Убийства нет друзей. И он не был какой-то несчастной овечкой, которую я отправила на заклание. Он был прислужником культа смерти, который я пыталась сжечь дотла. Мия, Трик убил невинного ребенка, чтобы занять место среди Клинков Наи. И не мне винить его за это. Но симпатичные ямочки на щеках не мешают ему быть гребаным убийцей. Как я. И как ты.

Мия взглянула ей в глаза. Барьер Эшлин снова стоял на месте, нежности как не бывало, пламя, которое она выдыхала каждую перемену своей жизни, быстро задымилось на устах. Несмотря на свою любовь, Эш не стеснялась давать отпор Мие, когда считала это необходимым. Бить по точкам, по которым никто другой бы не осмелился, и резать прямо по сердцу. Само собой, она попала в цель. Эту правду Мия не могла оспорить.

«Как я могу винить ее за то, что сама делала сотни раз?»

– Мой брат погиб во время той атаки на Тихую гору. И я никогда не скулила об этом. Никогда не спрашивала, приложила ли ты к этому руку.

– Я не убивала Осрика, Эш, – изумилась Мия. – Это сделал Адонай.

– Не в этом суть. Я не спрашивала, потому что это не важно. Что бы ты ни сделала, это было необходимо. Раскаяние для слабаков, Мия. А сожаление – для трусов. Что бы ты ни совершила тогда, это привело тебя в мои объятия. А значит, это было правильно. И я не позволю какой-то херне о лунах и солнцах лишить нас этого.

Снаружи вновь грянул гром, будто Леди Бурь подслушивала у окна. Мия моргнула от яркой вспышки молнии, тени на стенах задрожали. Затем затянулась сигариллой и выдохнула серый дым.

– Мне снятся сны, Эшлин, – призналась она. – Каждую неночь. Я вижу своих родителей. Вот только они не мои родители. Они спорят. Обо мне. И когда я смотрю на свое отражение, позади меня кто-то стоит. Фигура из черного пламени с белым кругом, нарисованным на лбу.

– …И что это значит?

– Понятия не имею. Поэтому я хочу увидеть поле боя.

– Я не желаю быть фигуркой на доске, – сказала Эшлин с отчаянием в голосе. – Не хочу, чтобы мы и дальше играли в эту игру. Я хочу, чтобы мы спасли Меркурио, убили Скаеву, а затем просто покончили со всем этим. Уехали куда-нибудь в тихое место, далеко-далеко отсюда. Только ты и я. – Затем она надула губы. – Наверное, Йоннен тоже может поехать. Если этот мелкий засранец научится общаться цивилизованно. Но у него будет своя комната.

– Вот как ты представляешь завершение этой истории? – спросила Мия, держа сигариллу между губами. – Жить в каком-нибудь домике подальше от всех? С цветами на подоконниках и огнем, пылаюшим в очаге?

Эш кивнула.

– И большой мягкой кроватью.

– Серьезно? Для нас? Для меня?

– Почему бы и нет? Мой отец построил дом на берегу Трехозерья. В северной части Ульштаада. Там столько мальвы и солнечных колокольчиков, что ими пахнет вся долина. Ты бы только видела! Озеро такое гладкое, что похоже на отражение неба.

– Я… – Мия покачала головой. – Не уверена, что я создана для такой жизни…

Эш опустила взгляд и пробормотала:

– Для жизни со мной, ты имеешь в виду…

– Я имею в виду… – Мия вздохнула, пытаясь облечь свои мысли в слова. – Я никогда даже не задумывалась о том, что буду делать после. Я ни разу не представляла свою жизнь иной. Она была такой последние восемь лет, Эш. В этом вся я.

Эшлин наклонилась и, подняв руку к ее щеке, пылко и в то же время нежно поцеловала Мию.

– Не вся, – прошептала она.

Мия всмотрелась в ее глаза и увидела, что они блестят от слез. Отражая молнии, расползающиеся по темному небу снаружи.

– Я люблю тебя, Мия Корвере. Такой, какая ты есть. Но этот мир может предложить тебе кое-что еще. Я понимаю, что ты вряд ли представляешь себе такую жизнь, но, если захочешь, она может быть твоей. Не стану утверждать, что ты ее заслуживаешь. Ты воровка, убийца и злобная гребаная манда.

Мия невольно улыбнулась.

– Это правда.

– Но за это я тебя и обожаю, – выдохнула Эш. – И чем дольше я живу, тем больше понимаю, что «заслуга» не имеет никакого отношения к жизни. Благословения и проклятия обрушиваются на голову и грешников, и праведников. Справедливость – это сказка. Никто не может претендовать на то, чего не хочет, и сохранить то, за что отказывается бороться. Так давай будем бороться! В жопу богов. В жопу все это. Давай возьмем мир за глотку и заставим его дать нам то, чего мы желаем.

Эш снова ее поцеловала, на ее губах чувствовался привкус пламенных слез.

– Потому что я желаю тебя.

Она не ждала взаимности – Эш была не из тех, кто признавался в любви лишь для того, чтобы услышать те же слова в ответ. Ни капли неуверенности. Никаких «приманок». Девушка не испытывала сомнений в своих чувствах и достаточно доверяла Мие, чтобы поделиться ими, на этом точка. Мие нравилась эта ее черта.

«Но люблю ли я ее?»

Эш прижалась к ней сильнее и крепко обвила руками.

– Я пойду на все ради тебя, ради спасения твоей жизни, ради того, чтобы ты прошла через эти испытания, – она покачала головой, подавляя слезы. – На все.

– Я знаю, – прошептала Мия, целуя ее в лоб.

– Я хочу быть с тобой вечно, – вздохнула Эшлин.

– Всего лишь?

– На веки вечные.

Когда Эш уснула, Мия долгое время просто лежала и размышляла.

Представляя озеро столь гладкое, что оно походило на небо.

Глядя во мрак над своей головой и представляя там бледный сияющий шар.

Прислушиваясь к песне бури.

И гадая.

Погода портилась.

«Кровавая Дева» была тридцатисемиметровым кораблем из твердого дуба и укрепленного кедра, построенным так, чтобы рассекать океан, как скальпель пациента. Но волны продолжали нарастать, а ветры выли и свирепствовали, подобно дикарям во время перебранки. «Деву» швыряло из стороны в сторону, как игрушку, Леди Бурь и Леди Океанов словно взбеленились. Без Мистера Добряка в ее тени каждая высокая волна утраивала страх Мии – мучительный подъем, томительная, невесомая тишина, а затем леденящее душу падение во тьму и удар, из-за которого казалось, что всему миру пришел конец.

Кратковременная пауза. А потом все начиналось сначала. И длилось часами. И часами. Напролет.

– Бездна и кровь, – выругалась Эшлин.

Их гамак висел поперек корабля, чтобы лучше подстроиться под качку «Девы», но, даже несмотря на изнеможение, спать в такой обстановке было попросту невозможно. Гроза неуклонно усиливалась, ветер завывал, гром, казалось, гремит прямо над ними. В конце концов Мия скатилась с гамака и надела штаны и сапоги. В животе трепетали бабочки. Руки дрожали.

– Оставайся тут, – бросила она Эш.

– А ты куда?

– Поговорить с Корлеоне. Хочу узнать, что за хрень происходит.

Отбросив страх и покачиваясь из-за неистовых ударов волн, Мия протолкнулась через дверь каюты. Закрыв ее за собой, пошла по коридору, освещаемому аркимическими лампами, держась руками за стены для равновесия. Мимо, пробормотав извинения, протиснулся промокший насквозь матрос. Половицы были мокрыми, с лестницы впереди стекала морская и дождевая вода. Подходя к каюте Соколов, Мия услышала, что Мясник по-прежнему опорожняет содержимое своего желудка, а Брин проклинает Всевидящего и всех его Дочерей. Она постучала в дверь, и спустя пару секунд Сид высунул голову в коридор.

– У вас там все нормально? – поинтересовалась Мия.

– П-просто… о-о-охуительно, – простонал Мясник, его побитое лицо было зеленоватого оттенка.

– Мы в порядке, – кивнул Сид и схватился за дверь для равновесия, когда по ним ударила очередная волна. – Бедняге Мяснику уже нечем блевать. Ты как?

– По-прежнему на ногах. Я собираюсь наверх, чтобы поговорить с капитаном. – Мия облизнула губы и вдохнула поглубже. – Вы ведь умеете плавать?

– Да, – кивнул Волнозор.

– Да, – ответили Брин с Мечницей.

– Ебан…ххррркккркк! – выдавил Мясник.

– Думаю, это значит «да», – улыбнулся Сидоний.

– Будьте начеку, – предупредила Мия. – И не запирайте дверь.

– Мы гладиаты, Мия. Каждый из нас столько раз смотрел смерти в глаза, что уже и не сосчитать. Не волнуйся за нас.

Она похлопала Сида по плечу, а затем обхватила ладонями его лицо. Глядя на этих мужчин и женщин, которые сражались с ней на песках, Мия понимала, что они стали для нее семьей. Несмотря ни на что, она была безумно рада тому, что сейчас они вместе с ней.

Кивнув, девушка покинула их каюту и поплелась по ненадежным доскам под ногами к лестнице. Хватаясь за перила, с трудом поднялась на палубу.

Наверху шум бури стал просто оглушительным, дождь лил ручьями. Представшее перед Мией зрелище поразило ее – стены воды, выраставшие впереди и позади, серо-стальное море, мрачное и угрюмое. Небо пронзила молния, и сердце девушки подскочило в груди. Ветра, не имея горла, все же прожорливо завывали, и заглушить их могли только вспышки красочной ругани Большого Джона. Подняв голову, Мия увидела матросов на скользких от дождя нок-реях, которые пытались закрепить высвободившийся парус. Они балансировали на тонких канатах почти в тридцати метрах над палубой, управляясь с мокрой веревкой и тяжелой, пропитавшейся водой парусиной. Одно неловкое движение, одна ошибка – и они полетят на палубу или в море. В любом случае для них все будет кончено.

– Какого хрена ты тут делаешь? – требовательно спросил Корлеоне, когда Мия забралась на корму.

На капитане не было сухого места, его камзол промок до нитки, перо на треуголке поникло от дождя. Штурвал закрепили, чтобы он не двигался, и капитан вцепился в него мертвой хваткой, присосался как очень обаятельный моллюск.

– Ты вроде говорил, что эта буря нас не потопит! – прокричала Мия.

– Признаюсь: возможно, я недооценил ее энтузиазм! – ухмыльнулся он.

Мия не нашла в себе сил на ответную улыбку и надсадно закричала, перебивая оглушительный шум ветра:

– Мы умрем?

– Нет, если это будет зависеть от меня! Наш трюм забит под завязку, паруса подняты, и с нами лучшие соленые по эту сторону Тысячи башен! – Корлеоне подмигнул. – Кроме того, перед смертью я могу соблазниться и назвать тебе свое настоящее имя!

– Герардино? – выдавила Мия. – Или Гуальтьери?

– А как же имена на «б»?

– Ага! – воскликнула она. – Значит, все-таки на «б»!

Капитан усмехнулся и покачал головой.

– Я должен тебе в кое-чем признаться!

– Мы все-таки умрем?

– Я хочу рассказать, почему я пытался уплыть от люминатов! Они искали вас с братом, но я думал, что они явились за тем, что скрыто в недрах «Девы»!

– …И что же это?

– Около двадцати тонн аркимической соли![16]

Мия вытаращила глаза.

– Что?!

– Ага.

– Хочешь сказать, что мы плывем с двадцатью тоннами взрывчатки под нами?

– Ну… – Клауд слегка пожал плечами. – Скорее, с двадцатью одной!

– Посреди грозы?!

– Волнующе, не правда ли? – Корлеоне басовито рассмеялся. – Не бойся, она хорошо упакована. Корпус должен разлететься на части, чтобы молния смогла по ней ударить, а таких свирепых бурь попросту не бывает!

– Мне казалось, только посредникам Железной Коллегии позволяется перевозить эту хрень?

Клауд внимательно на нее посмотрел.

– Ты же понимаешь, что я пират, да?

Он откинул мокрое перо с глаз и улыбнулся как безумец, словно ничего не страшился, невзирая на бушующую стихию. В глазах мужчины отразились молнии, и Мия поняла, почему люди шли за ним. Глядя на то, как он насмехается над хаосом вокруг, над грозящей им опасностью, уверенно держа руками штурвал, она и сама невольно приосанилась.

– Возвращайтесь вниз, донна Мия! Мы с командой все уладим. А ты пока успокой свою крикливую блондиночку!

– …Ты нас слышал?

– Четыре гребаных Дочери, нужно быть глухим или дохлым, чтобы вас не услышать! Браво, кстати говоря. Впечатляющее представление.

Несмотря на холодный ветер, щеки Мии запылали.

– Не переживай! – крикнул Клауд. – Это твое дело, с кем ты кувыркаешься на моем корабле, будь то парень или девушка. Как говорится, меня не ебет, кто кого ебет. Но если вам когда-нибудь понадобится компания…

Губы Мии расплылись в улыбке.

– Ой, иди подрочи!

– Что ж, хорошая новость заключается в том, что, благодаря буре, это больше не единственный мой вариант!

Воодушевленная уверенностью Клауда, Мия решила убраться подальше и не мешаться у него под ногами. Девушка осторожно спустилась на шканцы, щурясь от дождя и так крепко держась за перила, что у нее побелели костяшки пальцев. Корабль раскачивался и подскакивал на волнах, Мия дважды споткнулась и чуть не упала. С бешено колотящимся в груди сердцем, она выглянула за края перил, всматриваясь в зубастое море. Подняв взгляд на мужчин, по-прежнему сражающихся с высвободившимся парусом на мачте, она задалась вопросом, с какой радости кому-то вообще захотелось стать матросом.

И тут Мия увидела его.

Он выглядел просто темным силуэтом на фоне серо-стального океана, стоя на верхней палубе за полубаком и почти теряясь в брызгах волн, которые со всей силы врезались в нос корабля. Руки широко разведены, голова откинута назад, длинные дреды пропитаны морем.

– Трик? – выдохнула она.

В носовую часть ударила очередная волна, по палубе разлились тонны ледяной воды, стекая за борт, но, несмотря на все это, он не двигался с места. Словно каменное изваяние посреди хаоса. Трик находился слишком далеко, чтобы можно было до него докричаться, а матросы так сосредоточились на сражении с бурей, что не обратили на него никакого внимания. Мия начала подниматься по палубе, изо всех сил цепляясь за перила, когда корабль омывало новой волной. Увидев ее, Большой Джон выкрикнул предупреждение, но она его проигнорировала. Прокладывая себе путь онемевшими руками, с посиневшими ногтями и побелевшей кожей, она преодолела грот- и фок-мачту, пока не оказалась в пределах слышимости Трика.

– Что, бездна тебя побери, ты тут делаешь?!

Трик слегка повернул голову, но затем вновь воззрился на море. Рукава его мокрой мантии собрались складками, когда он поднял руки, и Мия вновь заметила эти странные черные пятна, идущие от пальцев до локтей.

– МОЛЮСЬ!

– Кому? И зачем?

– МАТЕРИ! ПРОШУ ЕЕ УТИХОМИРИТЬ ЛЕДИ ОКЕАНОВ И ЛЕДИ БУРЬ!

– Что за херню ты несешь?

– ЭТО НЕ ОБЫЧНЫЙ ШТОРМ! ЭТО ГНЕВ БОГИНЬ! ОНИ ЧУВСТВУЮТ НАС С ТОБОЙ, ЗНАЮТ, КТО ТЫ И КУДА НАПРАВЛЯЕШЬСЯ!

– И какое им до этого дело? – спросила Мия, перекрикивая гром.

– ОНИ ПАПИНЫ ДОЧКИ! ЕСЛИ ЛЕДИ БУРЬ СЛОМАЕТ НАШИ МАЧТЫ, МЫ ОКАЖЕМСЯ В МИЛОСТИ МОРЯ! – он повернулся и взглянул на нее своими безжизненными черными глазами. – А ЛЕДИ ОКЕАНОВ НЕ ЗНАЕТ ПОЩАДЫ, МИЯ!

Трик махнул ей рукой.

– СПУСКАЙСЯ ВНИЗ! ЗДЕСЬ ОСТРЫЙ МЕЧ И ДАЖЕ БОЛЕЕ ОСТРЫЙ ЯЗЫК НЕ ПОМОГУТ! ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА, И ТЕБЕ НЕЧЕМ СРАЖАТЬСЯ!

– Ты что…

– ИДИ!

Мия попятилась. Вся уверенность, которую вселил в нее Корлеоне, испарилась под этим бездонным взглядом. Трик повернулся обратно к морю и развел черные руки. По носу корабля ударила еще одна волна, и Мия со вскриком покачнулась вперед. Но когда брызги рассеялись, Трик по-прежнему стоял на месте, словно прирос к кораблю при помощи какой-то темной магики; его мокрая мантия висела на нем как водоросли, обмотавшиеся вокруг утопленника. Мия обвела взглядом корабль, крошечный набор досок и холстины, из которых состояла «Дева», – вот и все, что стояло между ней и смертью. Внезапно она почувствовала себя маленькой и напуганной, втянутой в нечто большее, чем она могла представить. Перед глазами всплыл непрошенный образ пешки на ладони Скаевы, в голове эхом прокатились его слова.

«Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь».

Впившись посиневшими ногтями в дерево, она потащилась обратно сквозь брызги, вой и пронизывающий холод к палубе и наконец спустилась по ступенькам в трюм.

– Бездна и кровь, – прошептала Мия, стуча зубами.

Корабль застонал в ответ, древесина мучительно заскрипела. Сверху доносились приказы Клауда, адресованные Большому Джону и приказы Большого Джона, адресованные команде, их голоса почти полностью тонули в реве бури. Мия направилась по коридору к своей каюте, оставляя за собой лужи, и жалея, что не знает, где Мистер Добряк. Гадая, в каком темном углу или нише он может прятаться. Желая, чтобы он вернулся и испил это ужасное чувство.

«Именно страх не дает тьме поглотить тебя. Именно страх не дает тебе присоединиться к игре, в которой нет даже надежды на победу».

Замерев перед своей каютой, Мия посмотрела на соседнюю дверь в каюту Йоннена, запертую на замок. Через щель внизу просачивался слабый свет и доносились какие-то тихие звуки на фоне оглушительной песни грозы. Внезапно она осознала, что слышит.

Плач.

Мия с трудом сглотнула. Вспомнила сказанные раньше ядовитые слова, и грудь затопило раскаяние. Он был злобным маленьким говнюком. Испорченным сопляком. Грубым, неблагодарным выскочкой. А еще – просто мальчишкой. Ее братом. Ее родной кровью.

Несколько секунд тяжелой работы отмычкой из каблука – и замок открылся, а следом и дверь. Мия смахнула влажные волосы с глаз и заглянула в каюту. Ее брат забился в угол между тяжелым сундуком и стеной, уткнувшись подбородком в колени. Эклипс сидела перед ним и что-то ласково приговаривала, но, похоже, даже тенистая волчица не могла усмирить страх мальчика. Его щеки намокли от слез, глаза округлились от ужаса.

– Братец? – позвала Мия.

Он поднял на нее взгляд – глаза сверкнули, челюсти сжались.

– Уходи, Царетворец.

Мия вздохнула и вошла в каюту, капая на пол морской водой. Пройдя по половицам, присела перед братом. После неловкой паузы она вновь откинула волосы с лица и взяла его руки в свои холодные ладони. Как ни странно, Йоннен их не выдернул.

– По-прежнему боишься бури?

– …Прости, Мия. Он не позволил мне проникнуть в его тень, но не хотел, чтобы я рассказывала об этом тебе…

Мия провела рукой по боку Эклипс, радуясь, что волчица так быстро сдружилась с ее братом. Хоть сама Мия явно входила в число самых нелюбимых людей Йоннена, спустя всего пару недель мальчик и демон были уже не разлей вода. Призадумавшись об этом, Мия быстро поняла почему.

«Эклипс скучает по Кассию. А Йоннен напоминает ей его».

Мия посмотрела на брата и кивнула. Несмотря на установившуюся между ними вражду она не могла не признать, что он был особенным мальчиком. Внутри нее росло восхищение тем, что он решил справиться со страхом перед бурей без помощи демона.

– Мужчина должен быть самостоятельным, да?

Мальчик воззрился на нее своими темными глазами. Такими же, как у отца. Такими же, как у нее.

– Но ты не должен справляться со всем один. Ты это знаешь, верно? – Мия сжала его ладони. – Я твоя сестра, Йоннен. И я рядом, если нужна тебе.

Он облизнул губы. Его голос прозвучал так тихо, что она с трудом расслышала его сквозь шум волн, грома и ливня:

– Там… так громко.

– Я знаю. Все нормально, братец.

– Мы утонем? – прошептал он.

В «Деву» врезалась очередная волна, сотрясая весь корабль. Древесина стенала, океан ревел, гром рокотал. Мия подумывала соврать, чтобы успокоить Йоннена. Но хоть она и не знала, как должна себя вести старшая сестра, что-то ей подсказывало, что это неправильный поступок.

– Возможно, – призналась она. – Но надеюсь, что нет.

– Я… плохо плаваю.

– Зато я хорошо, – Мия снова сжала его руки. – И я не позволю тебе утонуть.

Йоннен уставился на нее, в черных глазах отражались крошечные огоньки аркимических фонариков. Мия видела в нем их мать. И отца тоже. Но еще она видела его – крикливого младенца, которого держала на руках в ту неночь в Вороньем Гнезде. В ее ушах по-прежнему раздавался голос матери, усталый и охрипший после родов. Она помнила, как та смотрела на сына и дочь блестящими глазами с пылкой, невозможной любовью.

«Спой ему, Мия. Он узнает сестру».

И вот, чувствуя себя круглой дурой, она опустила голову, чтобы мокрые волосы скрыли румянец на щеках со шрамом и клеймом, и запела. Песню, которой научила ее мама. Как в ту неночь.

В мрачнейшие дни, в темнейших краях,

Когда ветер холодный подует над нами,

Когда солнца скроет истинотьма,

Я вернусь к тебе, любовь моя.

Я непременно вернусь, любовь моя.

Мия потерла глаза и, хихикая, покачала головой.

– Ты прав. Я действительно вою, как голодная гарпия…

Она почувствовала легкое давление. Он быстро сжал ее руку. И, взглянув в глаза брату, Мия увидела, что он больше не плачет.

– У меня есть предложение, – пробормотала Мия, шмыгая носом. – Хочешь поспать в моей каюте? Тогда, если что-нибудь произойдет, я буду рядом…

Йоннен поджал губы. Он явно хотел, но был слишком гордым, чтобы принять это предложение. Мия попробовала другую тактику.

– Я тоже боюсь. Мне будет спокойнее, если ты поспишь с нами.

– …Ну-у, – наконец протянул мальчик. – Раз уж ты боишься…

– Пойдем, – Мия взяла его одеяло и помогла брату подняться на ноги.

Корабль сотрясался и раскачивался, пока они переходили по коридору в ее каюту. Мия постучала в дверь и заглянула внутрь. Эшлин лежала в гамаке, уставившись в потолок, ее лицо выражало обеспокоенность. Но, увидев Мию, она улыбнулась, откинула одеяло и протянула руки.

– Иди ко мне, красавица.

– Оденься! – прошипела Мия. – Йоннен будет спать с нами.

– Серьезно? – Эш нахмурилась и осмотрелась. – Вот дерьмо. Ладно, дай мне минутку.

Мия завела брата в каюту, а Эш скатилась с гамака и отвернулась от двери. Мальчик чинно сложил перед собой руки и украдкой бросал полные любопытства взгляды на татуировку на спине Эшлин, пока та наклонялась за сорочкой и надевала ее на голое тело. Мия сняла мокрые штаны и рубашку и осталась в относительно сухой сорочке. Забравшись в гамак к Эш, она укрылась одеялами и подозвала Йоннена.

– Не бойся, все хорошо.

Мальчик явно чувствовал себя неуверенно, но поскольку страх продолжал наступать ему на пятки, поплелся к гамаку и залез Мие на руки. Она накинула второе одеяло ему на плечи и скривилась, когда он заворочался, упираясь в нее своими тощими локтями и коленками. Когда Йоннен наконец устроился поудобнее, Эклипс свернулась у ног Мии и вздохнула во мраке.

– …Вместе…

Мия обняла одной рукой брата, а другой – возлюбленную. Эшлин прижалась к ней – их тела идеально подходили друг другу – и выдохнула в волосы Мии. Та поцеловала ее в лоб и, после небольшой паузы, рискнула поцеловать макушку Йоннена. Мальчик никак не отреагировал – разве что дышать стал легче, и его маленькое тельце немного расслабилось.

Мия полагала, что это неплохое начало.

Она тяжело вздохнула. В ее объятиях лежали двое людей, которыми она дорожила, пожалуй, больше всего на свете. Центр ее мира. Ее семья. То, ради чего она боролась и истекала кровью все это время. Рискуя всем и вся.

И раз уж она убивала ради этого, пожертвовала всем в своей жизни…

«Смогу ли я и жить ради этого?»

Мия посмотрела в потолок.

Представляя озеро столь гладкое, что оно походило на небо.

Глядя во мрак над головой и представляя там бледный сияющий шар.

Прислушиваясь к песне бури.

И гадая.

Глава 17. Отбытия

Они чудом добрались до Галанте.

Шторм бушевал целую неделю, и хоть ни одна молния так и не коснулась взрывчатки в недрах «Девы», океан делал все возможное, чтобы отправить их в могилу. Шестеро членов экипажа ушли на дно, сметенные с палуб или такелажа. Паруса на грот- и бизань-мачте порвало так, будто они были сделаны из гнилой мешковины, фок-мачта чуть не сломалась у основания. Все это время Клауд Корлеоне стоял у штурвала, как если бы только его сила воли могла удержать корабль на плаву. Но Мия подозревала, что дело не в капитане, а в юноше на палубе, который так отличался и от мертвых, и от живых.

Он не покидал носа корабля на протяжении семи перемен. Его губы произносили беззвучные молитвы к Матери, прося ее воззвать к своим близнецам, прося о передышке, о пощаде, о тишине. Мия не знала наверняка, прислушалась ли Ная, а если да, прислушались ли к ней дочери, но когда «Дева» приплыла в гавань Галанте, – вся потрепанная и рваная, но все же несломленная, – девушка поднялась к носу корабля и облокотилась на перила рядом с Триком.

Он упирался черными руками в дерево, его лицо обрамляла завеса из мокрых дредов. Ветер по-прежнему рвал и метал, морская вода пенилась и бурлила, дождь моросил тонкой серой пеленой.

Трик был все так же мрачно красив: кожа гладкая и бледная, глаза черные, как уголь. Но Мия могла поклясться, что он был уже не таким бледным. Что на его коже проступил слабый румянец жизни. Что его движения стали бодрее. Эшлин рассказала ей об этом, когда они остались наедине, – о том, что, чем ближе была истинотьма, тем… живее выглядел Трик. Это казалось каким-то темным колдовством, о котором она ни разу не слышала и не читала, но Мия полагала, что в этом есть определенный смысл. Если сила Ночи вернула Трика к жизни, логично, что он выглядит живее с ее приближением.

Девушка гадала, кем именно он стал. Думала о его магике и загадке существования. И сколько в нем будет от былого Трика, когда солнца наконец погаснут.

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – спросил он, покосившись на нее.

– Просто смотрю.

Трик кивнул и повернулся к белой жемчужине, открывшейся перед ними – гавани Галанте. Город портов и церквей был любопытной смесью лиизианского и итрейского архитектурного стиля – высокие минареты, изящные купола, крыши плоские с садиками или двускатные терракотовые. Улицы заполняли сотни тысяч жителей, над волнами, объявляя время, раскатывался звон соборных колоколов. Мия восемь месяцев служила в местной часовне Красной Церкви под руководством епископа Златоручки и знала город, как пьянчуга бутылку.

– Здесь мы и встретились, – сказала она. – Ну… в смысле снова. Если не ошибаюсь, я как раз убила сына сенатора.

– Я ПОМНЮ. НА ТЕБЕ БЫЛО КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ. И БОЛТ В ЗАДНИЦЕ.

Мия ухмыльнулась и откинула выбившиеся на ветру пряди.

– Не лучший момент в моей жизни.

– КАК ПО МНЕ, ТЫ ВЫГЛЯДЕЛА ЛУЧШЕ ВСЕХ.

Улыбка сошла с ее губ. Между ними, подобно ширме, повисла неловкая тишина. В небе пролетела одинокая чайка, издавая горестную трель.

– Ты… – Мия покачала головой и попыталась сменить тему. – То, что ты сказал во время грозы, про Леди Океанов и Леди Бурь… это правда? Что они… знают?

– У ТЕБЯ ЕСТЬ КРЕМНЕВЫЙ КОРОБОК?

Мия слегка опешила от столь странного вопроса.

– Ну да.

– ДАЙ ЕГО МНЕ.

Она потянулась в карман штанов и достала небольшой коробок из полированного металла. Простое устройство: кремень, фитиль и аркимическое горючее. На рынке такой можно купить за два священника.

– Только не урони, ладно?

Трик взял коробок в свои чернильно-черные руки и секунду возился с кремнем. Когда-то эти пальцы были ловкими, гибкими и быстрыми, как кошки. Сердце Мии ухнуло вниз от еще одного напоминания, что, несмотря на свою красоту и приближающуюся истинотьму, сейчас, под этими солнцами, юноша не был прежним. Но через мгновение он зажег огонь и поднял коробок к ней.

Вокруг завывал ветер и лил дождь, тоненький язычок огня должен был мгновенно погаснуть. Но когда Трик поднял его между ними, Мия увидела, что огонек мерцает и растет, источая жар. Невзирая на дующий ветер и бурю позади, пламя тянулось к девушке. Будто…

…будто хотело обжечь.

– ЛЕДИ ЗЕМЛИ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДРЕМЛЕТ, КАК И ВЕСЬ ВЕК, – сказал Трик. – НО ПОКА ТЫ ИЩЕШЬ КОРОНУ ЛУНЫ, БУРЯ, ОКЕАН И ОГОНЬ БУДУТ ТВОИМИ ВРАГАМИ. ОНИ ПАПИНЫ ДОЧКИ, МИЯ. ИХ РАСТИЛИ В НЕНАВИСТИ К МАТЕРИ И К БРАТУ. А СЛЕДОВАТЕЛЬНО, И К ТЕБЕ.

Наблюдая, как пламенный язычок тянется к ней, извиваясь и мигая, Мия ощутила, что ее живот постепенно затапливает ледяной страх.

– ВСЕ ФИГУРКИ ПРИШЛИ В ДВИЖЕНИЕ. ЧЕМ БЛИЖЕ ТЫ К КОРОНЕ, ТЕМ СИЛЬНЕЕ ОНИ БУДУТ ПЫТАТЬСЯ ТЕБЯ ОСТАНОВИТЬ. – Трик поджал губы ниточкой и покачал головой. – Я НАДЕЯЛСЯ, ЧТО НАМ УДАСТСЯ ПОДОЛЬШЕ ОСТАВАТЬСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМИ. НО В НЕБЕ ДО СИХ ПОР ГОРЯТ ВСЕ ТРИ ГЛАЗА АА. ЕГО НЕ ПРОСТО ТАК НАЗЫВАЮТ ВСЕВИДЯЩИМ.

– Хочешь сказать, если мы снова выйдем в океан…

– ЛЕДИ ПОСТАРАЮТСЯ НАМ ПОМЕШАТЬ.

– Но Ашках и Тихая гора находятся по другую сторону Моря Сожалений, – Мия нахмурилась. – Мы не можем дойти туда из Лииза. Придется плыть.

Трик взглянул на гавань впереди и на море за спиной.

– МЫ МОГЛИ БЫ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СУШЕ, – предложил он. – ПОЙТИ НА ВОСТОК ВДОЛЬ ПОБЕРЕЖЬЯ. ПОПРОСИ КОРЛЕОНЕ ОБОГНУТЬ СЕВЕРНЫЙ МЫС БЕЗ НАС, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ГНЕВА ЛЕДИ. МЫ ВСТРЕТИМСЯ С НИМИ В АМАЕ. ТОГДА ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕРЕЗ МОРЕ СОЖАЛЕНИЙ В АШКАХ ЗАЙМЕТ ВСЕГО НИЧЕГО. КОНЕЧНО, МЫ ТАК ИЛИ ИНАЧЕ РАЗГНЕВАЕМ БЛИЗНЕЦОВ, НО НЕДЕЛЯ В ПУТИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТРИ.

Мия покачала головой. Она пока не решила, верить ли ей в этот бред о богах и богинях. Но, похоже, божества все решили без нее, и на Мию вдруг снизошло болезненное озарение, каково это, когда против тебя настроено трио богинь.

– ЧЕМ БЛИЖЕ ИСТИНОТЬМА, – начал Трик, словно прочитав ее мысли, – ТЕМ ТЫ МОГУЩЕСТВЕННЕЕ. САМА ЗНАЕШЬ.

Мия кивнула, вспомнив силу, которой она обладала во время Резни в истинотьму. Как она прыгала по теням Годсгрейва, словно девочка по лужам. Как по ее прихоти жидкая тьма разрушила статую Аа у Гранд Базилики. Одной Матери известно, на что она будет способна сейчас, став постарше, и с осколком Фуриана, влившимся в нее.

Мия все чувствовала. Как солнца опускались к горизонту – медленно, но неминуемо. Как тьма внутри нее укреплялась. Ускорялась.

Тени за своей спиной, дожидающиеся момента, когда они смогут раскрыться в гаснущем свете.

– НО СЕЙЧАС ТЫ УЯЗВИМА, – продолжил Трик. – И ИМЕННО СЕЙЧАС ОНИ ПОСТАРАЮТСЯ НАНЕСТИ УДАР. МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТОРОЖНЫ. СУША – НАШ ЛУЧШИЙ ВАРИАНТ.

Мия вздохнула, но кивнула.

– Ладно. Я предложу Корлеоне встретиться в Амае. Уверен, что без нас они будут в безопасности на борту?

– КОГДА ДЕЛО КАСАЕТСЯ БОЖЕСТВ, НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ. НО ИХ ЦЕЛЬ ТЫ, МИЯ. В ГЛАЗАХ АА ТОЛЬКО ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ УГРОЗУ.

– Полагаю, нам придется купить лошадей, – Мия насупилась и сплюнула на палубу. – Ненавижу, блядь, лошадей.

Трик улыбнулся, на бледной щеке проступила ямочка.

– Я ПОМНЮ.

Она посмотрела на него. Ее голос был не громче шепота на ветру.

– Что еще ты помнишь?

Трик наклонил голову, и от его взгляда в ее груди заныло.

– ВСЕ.

– Какие новости, Ворона?

Мия повернулась и увидела за спиной Сидония с Мечницей. Волнозор и Брин стояли по правому борту, мужчина показывал ваанианке на город и вкратце рассказывал об основных достопримечательностях. Над перилами позади них согнулся Мясник, пытаясь опорожнить совершенно пустой желудок. Мечница поглядывала на Трика с нескрываемым подозрением, и Мие стало любопытно, что бывшая почти-жрица думала о присутствии безочажного в их компании. Но взгляд Сидония был сосредоточен только на Мие.

– Нам придется продолжить путешествие по суше, – ответила она. – А новости, которые мне на хрен не сдались, такие: помимо духовенства Аа, люминатов, итрейского легиона и Красной Церкви, теперь, судя по всему, мной недовольны еще и Леди Океанов и Леди Бурь.

– Думаешь?.. – выдавил Мясник. – Я выблевал оба… легких и одно яичко с тех пор, как мы с-сели на это гребаное ведро с д-дерьмом.

– Следи за языком, хорек обоссанный, – раздался голос. – Или я отрежу тебе второе яичко.

Большой Джон хмуро окинул взглядом бывшего гладиата, уперев руки в бока. Старший помощник и его капитан подошли к группе на носу «Девы», корабль тем временем подплывал к Городу портов и церквей. Большой Джон промок насквозь и покрылся соленой коркой, из уголка его рта торчала трубка из кости драка. Корлеоне, в свою очередь, выглядел измученным после недели непрерывной борьбы со штурвалом, одежда липла к нему, как мокрая шерстка к крысе. Но в глазах мужчины по-прежнему сиял огонь.

– Мне послышалось, или вы покидаете нас? – спросил он у Мии.

Девушка кивнула.

– Временно. Наше присутствие на борту подвергает вас опасности.

– Херня. Это и бризом было сложно назвать, – Клауд топнул ногой по палубе. – Моя «Дева» надежнее почвы под вашими ногами.

– Хотя бы позови кого-нибудь осмотреть гребаную фок-мачту, – проворчал Большой Джон. – Трещина в ней глубже, чем ложбинка между грудей моей тетки Пенталины. Трюмные насосы пыхтят, как трехногие струпопсы, и у нас хрен моржовый, а не мозги, если мы не заделаем повторно…

– Знаешь, – со вздохом перебил Клауд, – для мужика, у которого хер как у осла, ты поразительно напоминаешь ворчливую старуху.[17]

Большой Джон хихикнул, зажав трубку в серебряных зубах.

– Кто тебе сказал, что у меня хер как у осла?

– Твоя мать разговаривает во сне.

– Дальше мы пойдем по суше, – улыбнулась Мия. – Этого времени хватит с избытком, чтобы починить корабль и доплыть до Амая к нашему прибытию. – Она посмотрела на Трика. – Так безопасней для всех.

– ДА.

Корлеоне вскинул бровь.

– Вы когда-нибудь бывали в Амае?

– Нет, – покачала головой Мия.

– НЕТ, – ответил мертвый юноша.

Капитан и его старший помощник встревоженно переглянулись.

– Я… – простонал Мясник у перил, – …в-вырос там…

– Веселое было детство, да? – спросил Большой Джон.

– Не очень, – гладиат вытер губы и выпрямился на подкашивающихся ногах.

– Я много о нем слышала, – подала голос Мечница. – Жестокий город.

– Жестокий? – фыркнул Большой Джон. – Это самая черная дыра, населенная ублюдками, ворами и убийцами, по эту сторону Великой Соли. Весь этот город – пиратский анклав. И я имею в виду не Очаровательных Ублюдков. А тех, кто изнасилует и убьет всю твою семью.

Корлеоне кивнул.

– Столица его величества Эйнара «Кожевника» Вальдира, Черного Волка Ваана, Бича Четырех Морей, Короля Мерзавцев.

Сидоний удивленно уставился на него.

– У пиратов есть короли?

Клауд нахмурился.

– Ну разумеется! Как, по-твоему, это еще работает?

– Не знаю. Я думал, что вы самоуправляющееся сообщество или что-то в этом роде.

Большой Джон осмотрел Сида с головы до пят.

– И что это было бы за жопошное, тупоголовое государство? По-моему, звучит как основа хаоса.

Корлеоне кивнул.

– У нас своя система, приятель. То, что мы пираты, не значит, что мы беззаконные разбойники.

У Сида вытянулось лицо.

– …Именно это оно и значит![18]

– Ладно, ладно, – Мия вздохнула. – Есть ли тогда другой путь из Лииза в Ашках, помимо Моря Сожалений?

– Нет, – ответил Корлеоне.

– Есть ли в Лиизе какой-нибудь крупный порт, который ближе к Последней Надежде, чем Амай?

– Нет, – ответил Большой Джон.

– Что ж, тогда давайте перестанем страдать херней и двинемся в путь, согласны? А с его величеством Эйнаром Как-Его, Бичом Чего-То-Там, разберемся по прибытии.

Предложение Мии явно не устраивало Корлеоне, но, не имея других вариантов, в конце концов пират просто пожал плечами.

– Нам многое нужно купить, – заметил Сидоний. – Лошадей и упряжь. Оружие. Броню.

– Мы можем позволить себе кляч, – сказала Мия. – Но у нас останется очень мало денег.

– У нас валяется одежда того дрочера люмината и его людей, убитых в твоей каюте, – вмешался Клауд. – Четыре пехотинца и центурион. Сталь, щиты, кожа и кольчуга.

– Сойдет, – кивнул Сид. – Если мы переоденемся в солдат, то нас вряд ли побеспокоят работорговцы и им подобные. Само собой, по прибытии нам придется выбросить их одежду. Я был офицером в легионе и могу общаться подобающе, если мы наткнемся на солдат по пути в Амай.

– Значит, вы и поведете нас, центурион, – Мия отсалютовала ему.

Гладиаты согласились и без лишних промедлений принялись собирать свои скромные пожитки. К тому времени, как «Дева» пришвартовалась в Галанте, все уже выстроились на палубе. Сидоний и Соколы пока не переоделись в солдатскую форму, оставшись в одежде простолюдинов, в которой выкупили свою свободу. Эшлин стояла рядом с Йонненом, закинув на плечо небольшой мешок со всем «самым необходимым», купленным в Уайткипе. Эклипс пряталась в тени мальчика, делая ее достаточно темной для двоих. Трик наконец-то спустился с носовой части и ждал у трапа.

– Да присмотрят за вами Дочери, – сказал Корлеоне, протягивая Мие руку.

– Я как раз надеюсь на обратное, – улыбнулась она, пожимая ее.

– Мы все починим и отправимся в путь. Полагаю, мы все равно окажемся в Амае раньше вас. Будь осторожна, когда попадешь в город, и держись подальше от других соленых. Не задирай нос и помалкивай. Иди прямиком в «Паб» – мы будем ждать вас там.

– Я знаю одну симпатичную часовенку Трелен на берегу, донна Мия, – Большой Джон сверкнул серебряной улыбкой. – Мое предложение руки и сердца по-прежнему в силе.

– Спасибо вам, – она тоже улыбнулась. – Да пребудет синь над вашей головой и под вашими ногами.

– Над головой и под ногами, – кивнул Корлеоне.

– Бартоломео? – Мия задумчиво подняла палец. – Нет-нет… Бриттаний?

Пират лишь ухмыльнулся в ответ.

– Увидимся в Амае, ми донна. Береги себя.

Капитан и его старший помощник занялись своими делами. Друзья Мии цепочкой прошагали по трапу. Надвинув капюшон, Клинок замерла и посмотрела на Город портов и церквей. В Галанте располагалась часовня Красной Церкви, а значит, в городе им грозит опасность. Мие не терпелось двинуться в путь, она думала о Меркурио, брошенном на милость Духовенства, и молилась Матери, чтобы с ним все было в порядке.

По спине прошел холодок. На перилах возникло тонкое тенистое очертание, облизывающее полупрозрачную лапку.

Мия не отводила взгляда от гавани.

– Что, решил пойти со мной?

– …Всегда… – ответил Мистер Добряк.

Между ними с воем пронесся голодный, как волки, ветер.

– …Ты все еще злишься?..

Мия опустила голову. Подумала о том, кто она, что и почему. О том, что руководило ею, что делало ее собой. И о тех, кто любил ее.

Несмотря ни на что.

Нахмурившись, она провела пальцами по его не-шерстке. И прошептала:

– Всегда.

Мия ненавидела лошадей почти так же, как лошади ненавидели ее.

Единственного жеребца, к которому она питала что-то похожее на теплые чувства, Мия нарекла Ублюдком, и хоть зверь спас ей жизнь, она не могла искренне сказать, что он ей нравился. Лошади всегда казались ей неуклюжими, глупыми созданиями, и делу никак не помогал тот факт, что каждый встреченный конь мгновенно проникался к ней неприязнью.

Мия часто гадала, чувствовали ли они ее внутреннюю враждебность. Но глядя на то, как лошади в конюшне Галанте реагируют на ее брата с той же дерганой нервозностью, которую всегда проявляли при Мие, она предположила, что дело во тьме в ее жилах. Теперь она чувствовала ее больше, чем когда-либо. Глубину тени у своих ног. Жар трех солнц наверху, бьющий по ней полными ненависти кулаками даже сквозь пелену штормовых туч. Ощущение пустоты, чего-то недостающего, когда она смотрела на своего брата.

Мие было любопытно, чувствовал ли он то же самое. И было ли это причиной, по которой он мало-помалу оттаивал по отношению к ней.

«По крайней мере быстрее, чем этот лиизианский мудак оттаивает по отношению к Брин…»

– Я дам сотню сребреников за семерых, – говорила ваанианка. – Плюс повозка и корм.

– Хрен вам, дамочка, – фыркнул конюх. – Сотню? Как насчет трех?

Они стояли в грязной конюшне на востоке Галанте – самой дальней конюшне от часовни Красной Церкви. Гладиаты купили на рынке все необходимое: еду и воду, хороший лук из крепкого ясеня и три колчана стрел для Брин. Девушка твердо стояла посреди грязи и дерьма, поглаживая лук и явно желая пустить его в ход.

Конюх был на голову выше Брин. Одет в грязно-серую одежду и кожаный передник, увешанный подковами и молотками. Судя по его постоянно сползавшему взгляду, он был из тех, кто считал грудь захватывающим фактором, но совершенно несовместимым с интеллектом.

– Сотня, – настаивала Брин, скрещивая руки на груди. – Больше они не стоят.

– О, да вы, поди, эксперт? Это лиизианские породистые жеребцы, дамочка.

Бывшая эквилла Коллегии Рема и одна из величайших флагиллаев, которые когда-либо удостаивали своим присутствием пески арен, закатила глаза.

– Это породистый жеребец, – сказала Брин, показывая на самого крупного мерина. – Но итрейский, а не лиизианский. Она породистая, – показала на кобылу, – но ей уже как минимум двадцать пять и, судя по виду, в последние два года у нее был паралич задних конечностей. Остальные гоночные лошади, отжившие свой век, или клячи, которые и для живодерни едва годятся. Так что избавьте меня от этого бреда про породистых жеребцов.

Мужчина наконец поднял взгляд от груди Брин к ее глазам.

– Сто двадцать, – предложила она. – Плюс повозка и корм.

Конюх насупился пуще прежнего, но в конце концов плюнул себе на ладонь.

– По рукам.

Брин шмыгнула и смачно сплюнула себе на ладонь, после чего, глядя олуху прямо в глаза, с влажным хлюпаньем пожала ему ладонь.

– По рукам, урод.

Конюх все еще пытался вытереть руку, пока они седлали лошадей. Мия постоянно оглядывала ближайшие улицы, выискивая знакомые лица. Разумеется, они с Йонненом могли бы спрятаться под плащом из теней, но агенты Красной Церкви наверняка знали Эшлин в лицо, а спрятать троих Мие было не по силам. Поэтому она полностью полагалась на уроки Меркурио – держалась теней и пряталась под карнизами, низко надвинув капюшон. Эшлин стояла поблизости, наблюдая за крышами. Она, как и Мия, прекрасно знала, что это город Красной Церкви, и скоро епископ Златоручка и ее Клинки выйдут на охоту. Впрочем, несмотря на их опасения, пока за ними никто не гнался. Если повезет, они покинут город до того, как фортуна повернется к ним задом.

– Готовы? – спросил Сидоний.

Мия, часто заморгав, осмотрела их процессию. Нагруженная повозка, запряженная двумя усталыми обозными лошадьми. Полдюжины меринов и кобыл для каждого из бывших гладиатов, переодетых в итрейскую военную форму. Колонну возглавлял Сидоний, выглядевший просто великолепно в броне центуриона, хоть дождь и подмочил кроваво-алый плюмаж на его шлеме. Он напоминал Мие ее отц…

«О Богиня… Я даже не знаю, как его теперь называть…»

– Так точно, сэр, – выдавила она улыбку.

Мия помогла брату залезть на повозку. Эш плюхнулась сзади, устраиваясь среди тюков с сеном, и низко надвинула капюшон. Только Трик шел на своих двоих и держался подальше от лошадей – Мия заметила, что, когда он подходил ближе, они нервничали и прядали ушами. Запрыгнув на место возницы, она посадила рядом Йоннена. Мальчик вздрогнул от прогремевшего в небе грома, дождь пошел сильнее, за тучами сверкнула молния. Мия натянула на Йоннена капюшон новой мантии и протянула ему поводья, чтобы отвлечь его от бури, а себя – от своих горестей.

– Хочешь повезти нас?

Он настороженно посмотрел на нее.

– Я… не умею.

– Я научу. Для такого смышленого мальчика это не составит труда.

После удара хлыстом и легкого толчка повозка покатилась вперед.

Мия и ее друзья ехали к восточным воротам по улицам Галанте, мощеным булыжником и каменными плитами, мимо мраморных фасадов, рифленых колонн и многоэтажных домов. Впереди простиралась дорога в Амай. А затем их путь пролегал через Море Сожалений и ашкахскую Пустыню Шепота. Там ее ждали ментор и все козни, на которые только способна Красная Церковь. Но пока Мия просто уселась поудобнее рядом с братом и ласково наставляла его, радуясь тому, что он наслаждается процессом. Эшлин, сидевшая позади, ласково коснулась ее бедра. В ответ Мия легонько сжала ее руку.

Не отводя глаз от юноши, который шел впереди.

Повозка проехала через ворота и покатилась по открытой дороге.

Вновь грянул гром, по черепице забарабанили капли.

На крыше в тени дымохода скрывались два темных силуэта, наблюдая за отъездом процессии прищуренными глазами.

Первый повернулся ко второму и, не нарушая тишины, заговорил на языке жестов.

Оповести Златоручку.

Второй кивнул и скользнул по крыше.

Тишь остался стоять под дождем.

Устремив взгляд голубых глаз на спины предателей.

И кивая самому себе.

Скоро.

Глава 18. Истории

– Леди Бурь та еще злобная сука, – пробормотала Мия.

Они провели в пути уже две перемены, Город портов и церквей остался далеко позади. Колонна шла вдоль побережья на восток, южнее раскинулись засеянные поля, севернее – бушующее море. Дождь неуклонно усиливался, и дорога превращалась в болото. Лошади выглядели несчастными, а их всадники и подавно. Предводителем выступал Сидоний, его кроваво-алый плащ и плюмаж центуриона намокли от ливня. Трик шел наравне с итрейцем, но держась на приличном расстоянии, чтобы не пугать животных. В первую неночь, когда они разбили лагерь, мертвому юноше пришлось залезть на дерево, чтобы они могли подготовить место для ночлега. Благо, он не нуждался во сне.

Хорошая новость, по крайней мере для Мии, заключалась в том, что истиносвет закончился. И, хоть она по-прежнему чувствовала горящего голубого Саая и угрюмого алого Саана в небе, затянутом тучами, по угасающему свету и приятной прохладе внутри она поняла, что Шиих наконец исчез за горизонтом, забрав с собой треть неумолимой ненависти Аа.

Одним солнцем, бьющим ей в спину, меньше. Одним солнцем ближе к истинотьме.

А затем…

– Как далеко до Амая? – спросила Брин.

Мясник просто покачал головой.

– Еще далеко, сестра.

– Я влажнее молодой невесты в ее брачную ночь.

Ее фразу встретили коллективным ворчанием, выражающим всеобщее согласие. Мечница, ехавшая рядом с повозкой Мии, выжимала свои дреды. Побитое лицо Мясника выглядело мрачнее, чем тучи наверху. Весь их боевой настрой будто втоптали в грязь копыта лошадей. Но прежде чем попасть в Коллегию Рема, Сид много лет служил в легионе люминатов и, как вскоре поняла Мия, умел поддерживать дух своего отряда в пути.

– Первая женщина, с которой я спал, была из Амая, – задумчиво произнес он.

– Да? – воодушевился Мясник.

– Расскажи, – ухмыльнулась Брин.

Сидоний окинул взглядом группу, и все дружно закивали.

– Ну, ее звали…

– Стоп, стоп, стоп! – перебила Мия.

Девушка закрыла брату уши.

Йоннен, державший поводья, поглядел на нее с недоуменным видом.

– Ладно, валяй, – разрешила Мия. – И поподробнее.

– Ее звали Анали, – продолжил Сидоний под звуки грома. – В юности она переехала в Годсгрейв. Стала одной из клиенток маминого ателье. Она была немного старше меня…

– Погоди, «немного» – это сколько? – уточнила Мечница.

– Может… лет на восемь? – Сид пожал плечами. – Десять?

– А сколько ж было тебе? – изумился Волнозор.

– Шестнадцать.

– Бра-а-а-а-а-а-аво! – воскликнула Эшлин, медленно рукоплеща Сиду с повозки.

– Везучий мелкий ублюдок, – усмехнулась Мия. – Да она сожрала бы тебя живьем.

– Я могу рассказать свою гребаную историю или нет?

– Ладно, ладно, – Мия закатила глаза.

– Итак, я знал, что приглянулся ей, но будучи совсем юным, понятия не имел, что мне делать. К счастью, Анали знала. Я часто помогал маме доставлять посылки и в одну перемену пришел в палаццо Анали, а она открыла дверь в… ну, практически голая.

– Четко и по существу, – задумчиво произнесла Мечница, продолжая выжимать дреды. – Мне нравится.

– В общем, она затащила меня в дом, нагнулась над диваном в прихожей и потребовала, чтобы я приступил к делу. Юнцом я был послушным, так что быстро повиновался. Проходит примерно десять-одиннадцать секунд, и я понимаю, что у меня две назрели насущные проблемы. Первая: слегка перевозбудившись, как и большинство парней в свое первое плаванье в эти моря, я был в трех секундах от того, чтобы кончить. Вторая: начала открываться гребаная входная дверь. Оказалось, Анали была замужем, и ее муж вернулся домой без предупреждения.

– Бездна и кровь, – хихикнула Брин. – И что ты сделал?

– Ну, я сильно смутился и повернулся ко второй проблеме ровно в тот момент, когда первая разрешалась сама собой.

– О нет… – охнула Мия.

– О да, – Сид хлопнул в ладоши. – Словно выстрел из арбалета.

– Иди ты! – опешил Мясник. – Ты же не…

Сид кивнул.

– Прямо в глаз несчастному ублюдку.

Группа разразилась веселым хохотом, заглушившим ветер и покатившемся по грязной дороге. Фермер, копавшийся в поле неподалеку, удивленно повернулся на звук. Мия смеялась так сильно, что чуть не падала с повозки, отчаянно цепляясь за голову брата.

– Что смешного? – пробормотал мальчик.

Мия приоткрыла ему одно ухо и прошептала:

– Расскажу, когда ты будешь постарше.

– Что ты сделал потом? – поинтересовалась Мечница.

– Сбежал, как гребаный кролик, что еще? – ответил Сид. – За дверь и бегом до самого дома, совеершенно голый. К счастью, волк был ослеплен и не мог отправиться в погоню, так что этот кролик дожил до следующего перепихона.

Все снова засмеялись, Мясник потрясенно качал головой, Мия вытирала слезы мокрым рукавом.

Сид вздохнул.

– Все равно это были лучшие четырнадцать секунд моей жизни.

– Когда я первый раз ублажала мужчину ртом, то его добро пошло у меня носом, – сказала Брин.

– Чего?! – ахнула Мия.

– Клянусь Светом, – кивнула девушка. – Чуть не захлебнулась. Этот запах преследовал меня неделями. Но мы с ним здорово посмеялись. На Великое Подношение он подарил мне носовой платок.

Группа разразилась смехом одновременно с раскатом грома. Мясник сопел так, будто пробежал марафон, Мечница откинула назад голову и взвыла от хохота.

– Что насчет тебя, Мечница? – с улыбкой спросила Брин.

– О, мой первый раз был просто ужасен, – хихикнула женщина, надевая обратно мокрый капюшон. – Мать Трелен, вы точно не хотите об этом знать. Особенно мальчики.

– Да ладно, колись уже! – воскликнула Эшлин, стуча кулаком по повозке.

– Давай, Мечница, – посмеялся Сид. – На песках нет секретов.

Двеймерка покачала головой.

– Как скажете. Но я не виновата, если потом вас начнут преследовать кошмары, джентльмены. – Она понизила голос, словно рассказывала страшилку у костра. В небе зловеще прогремел гром. – Он был с Фэрроу. Крепкий самец по имени Камнемет, на которого я давно положила глаз. Лицо как картинка и задница как поэма. Мы были на пляжной пирушке в честь Огненной мессы, по всему Сиуоллу горели костры. Прекрасная обстановка. Романтическая. Он достаточно напился, чтобы спеть мне пару строк, а я – чтобы мне понравилась его песенка. Мы направились к дюнам и приступили к делу. Я была у него далеко не первой, в свое время он развлекался со многими девушками. Поэтому ему удалось продержаться немного дольше, чем нашему Арбалетчику Сиду.

– Вы раните меня, донна, – крикнул тот с головы колонны.

Мясник присвистнул.

– Прямо в гребаное глазное яблочко…

– В общем, – продолжила Мечница, и в небе дугой сверкнула ослепительно белая молния. – По ходу дела я становилась смелее и, получив его одобрение, запрыгнула сверху. Мы начали набирать темп, я чувствовала себя просто охренительно и скакала с новообретенным энтузиазмом, но в какой-то момент он выскользнул из меня, пока я поднималась, а когда я резко опустилась, то сломала его бедный член почти пополам.

– Еб твою МАТЬ! – воскликнул Сид, кривясь.

– Не-е-ет! – Волнозор с ужасом посмотрел на Мечницу. – Это вообще возможно?

– Ага. Кровища повсюду. Ты бы слышал, как он кричал.

– Черная гребаная Мать, – Эшлин прыснула, прикрывая рот ладонью.

– Нет! – рявкнул Мясник, тыча в нее пальцем. – Это НЕ смешно!

– Немного смешно, – тихо возразила Мия, улыбаясь.

Тем временем Брин чуть не свалилась с лошади от приступа смеха. На лице Волнозора отразилось выражение искреннего ужаса. Сид согнулся пополам в притворных муках, качая головой.

– Нет, нет, на кой хрен ты рассказала нам эту историю, Мечница?

– Я предупреждала! – попыталась она перекричать очередной раскат грома.

– У меня будут кошмары!

– И об этом тоже предупреждала!

– Пополам? – выдохнул Волнозор.

– Почти. Насколько я знаю, прошел год, прежде чем он выпрямился. Само собой, Камнемет больше и близко меня к нему не подпускал, так что я не проверяла.

Все мужчины в группе заерзали в своих седлах, а все женщины залились смехом.

– Я уже и не помню свой первый раз, – сказал Мясник. – Когда мне исполнилось тринадцать, отец с дядей отвели меня в дом удовольствий, и я так накурился, что даже не помню лица девушки… Вообще-то, если задуматься, возможно, я и не видел ее лица…

– Я сломала своему первому парню нос, – весело поделилась Эшлин.

Мия нахмурилась.

– Кулаком или?..

– Нет, – Эш показала пальцем на свой пах. – Ну, знаешь… слишком активно… сидела на нем.

– О… – Мия мысленно сложила картинку в голове. – А-а-а…

Эшлин кивнула.

– Но он все равно не сдался. Настоящий боец.

– Эх, ваанианцы, – мечтательно пропела Брин.

– М-м-м, – протянула Эшлин.

– Что насчет тебя, Волнозор? – спросил Сид. – Какие катастрофы случились в твой первый раз?

– Надеюсь, их не будет, – ответил мужчина.

Все резко затихли, даже буря будто застыла на мгновение. Мия и остальные обернулись и уставились на крупного двеймерца. Волнозор был огромной горой мышц и мяса, но приятным глазу, а его голос трогал до глубины… души. Мия не могла поверить, что он…

– Ты не?.. – начала она. – Никогда?

Он покачал головой.

– Я жду ту единственную.

Девушки переглянулись – все, кроме Брин, которая просто подвела свою лошадь ближе к Волнозору и одарила его долгой улыбкой.

– А ты, Ворона? – спросил Мясник.

– Боюсь, и я вас не порадую. – Мия пожала плечами и, вздрогнув, смахнула влажные волосы с глаз. – Хотя… сразу после этого я убила человека.

– Гм-м, – протянула Мечница. – Как ни странно, звучит логично.

Снова хохот. Сидоний покосился на Трика, который все это время шагал по колено в грязи в полнейшем молчании. Будучи хорошим командиром и не желая, чтобы юноша, пусть и мертвый, чувствовал себя за бортом, итреец прочистил горло.

– А ты? Случались ли какие-нибудь неприятности в твое первое плаванье?

– НЕТ, – кратко ответил Трик.

Его взгляд быстро метнулся к Мие и обратно к дороге.

– ОНА БЫЛА ЧУДЕСНА.

Словно по сигналу, в небе прогремел гром и дождь полил в полную силу – такого водопада Мия еще не видела. Йоннен прижался к ней, дрожа всем телом. Ветер окончательно разбушевался, с воем срывая их капюшоны и проникая под мокрую одежду ледяными руками. Мия уже с трудом могла вспомнить невыносимую жару арен, хотя была там всего пару недель назад. Девушка спрятала руки под мышки, чтобы хоть немного согреть их.

– Дерьмо собачье! – прорычала Брин, быстро доставая лук и выпуская стрелу в тучи. – СУКА!

Сидоний прищурился и попытался осмотреться.

– Мы могли бы напроситься к одному из фермеров! – крикнул Волнозор, стуча по солдатскому нагруднику с тремя солнцами, выгравированными на нем. – Заявить, что мы к ним с официальным визитом, и переждать грозу у теплого, уютного очага.

– А как же он? – Мечница кивнула на Трика. – Любой мало-мальски соображающий фермер тут же возьмется за вилы и попытается сжечь его на костре!

– В последнее время он выглядит живее, – заметил Мясник, присматриваясь к юноше. – Мне кажется, или у него появился намек на румянец?

– Вон! – крикнул Сид.

Мия проследила за траекторией его пальца. Сквозь завесу дождя виднелись руины на далеком предгорье. Это была гарнизонная башня с разрушенными зубчатыми стенами и сломанным подъемным мостом; каменную кладку беспощадно раздавило время. Судя по виду, ее построили во времена итрейской оккупации, когда Великий Объединитель Франциско I впервые направил свои армии на Лииз и одолел короля волхвов. Разрушенная реликвия некогда воевавшего мира.

– С нее открывается хороший вид на местность! – крикнул Сид. – Если повезет, то в подвале будет сухо!

– Лошадям не помешает отдых, – добавила Брин. – Им тяжело идти по этой грязи!

Мия посмотрела на уходящую вперед дорогу, затем на серые небеса.

– Ладно, – кивнула она. – Давайте заглянем туда.

Башня была трехэтажной, разрушенные каменные стены венчал шпиль из острого известняка.

Когда-то давно, как предполагала Мия, в ней жили закаленные легионеры. Мужчины, которые пересекли море под знаменем с тремя солнцами, с жаждой завоевания в сердцах и кровью на руках. Но ныне, спустя столетия после того, как легионы и командовавший ими король обратились прахом, башня тоже наконец начала рассыпаться в пыль. Во времена ее постройки холм наверняка расчистили, но сейчас природа брала свое и захватывала само здание, просачиваясь через каменную кладку и руша стены, как не мог бы сделать ни один воин короля волхвов.

Башня была около восемнадцати метров в диаметре. Стены по одну сторону рухнули, открывая путь дождям и ветру. Но уцелевшая половина кладки была прочной, широкие арки нижнего этажа поддерживали верхние, осыпающиеся лестницы вели наверх к крыше и вниз к заросшему и, увы, затопленному подвалу. В центре находилась старая каменная костровая яма, засыпанная гниющими листьями.

Гладиаты столпились на нижнем этаже, относительно защищенном от бури, а лошадей с повозкой привязали снаружи. Небо стало серым, как свинец, солнечный свет потускнел. Мия чувствовала, что внутри нее слегка забурлила сила – как кровь после чрезмерного количества сигарилл. Ее пальцы покалывало. Кончик языка онемел. Мие было любопытно, что она почувствует, когда два оставшихся солнца исчезнут с небес.

Кем она станет.

– Я осмотрю окрестности, – объявил Трик.

– Хорошо, – кивнул Сидоний. – Волнозор, поднимись наверх и покарауль там.

– Буду смотреть в оба.

– Я пойду с тобой, – предложила Брин, поднимая лук.

Мечница покосилась на Мию с Эшлин, и все трое расплылись в многозначительной улыбке. Они принялись разбирать вещи и переносили запасы еды в сухое место, пока Мясник и Сидоний обходили башню в поисках растопки для костра. Доски давно сгнили, но к тому времени, как повозку разгрузили, им удалось набрать достаточно щепок и листьев, чтобы разжечь небольшой огонь в яме.

– Итак, – начал Сидоний. – Проверим, не все ли я позабыл.

Итреец достал солнцестальный меч, позаимствованный у центуриона люминатов, которого Мия убила на борту «Девы», взял его обеими руками и, закрыв глаза, тихо пробормотал молитву Всевидящему. Мия услышала резкий звук, похожий на втягивание воздуха, и внезапно клинок Сида воспламенился.

– Бездна и кровь, – выругался Мясник, щурясь от яркого света.[19]

– Впечатляюще, – улыбнулась Мечница. – Постоянно забываю, что когда-то ты был добропорядочным люминатом.

– Да не особо, – ответил Сид, вонзая меч в щепки. – Но зато так можно сэкономить горючее в кремневом коробке.

Листья и щепки загорелись, и вскоре в яме весело заплясали язычки пламени. Мясник подозвал Йоннена, его лицо, напоминавшее упавший пирог, расплылось в широкой улыбке.

– Подходи погреться, парень, – сказал лиизианец. – Старый Мясник не кусается.

Мия косилась на солнцесталь с опаской, но она уже сражалась прежде с люминатами, и их мечи никогда не имели на нее такого воздействия, как освященная Троица. Так что, взяв брата за руку, она повела его к постепенно разгорающемуся костру. Когда они приблизились, огонь на мече Сида вспыхнул ярче, а влажная древесина начала с треском ломаться. И когда Мия посадила Йоннена…

– Четыре Дочери, – пробормотал Мясник. – Вы видите эту хрень?

Пламя тянулось к ней. Огненные язычки вырастали из ямы и меча Сида, словно хваткие пальцы, царапающие воздух. Мия оглянулась на Эшлин, снова посмотрела на костер. Затем обошла яму по краю, наблюдая, как языки преследуют ее, выгибаясь подобно саженцам во время бури, наплевав на направление ветра.

– Ебануться, – выдохнул Сидоний.

– Дерьмо, – прошептала Эшлин.

– Да, – согласился Мясник. – Ебаное дерьмо.

Йоннен изумленно посмотрел на них.

– У вас у всех поганый рот…

Мия перевела взгляд с костра на бурю снаружи. Леди Огня и Леди Бурь ясно показывали свое недовольство, и в ее груди вспыхивала ярость. Она не сделала ничего такого, чтобы навлечь их гнев, и не вмешивалась в их гребаную ссору. Однако вот она, мокрая до нитки, лишенная возможности плыть по морям или греться у очага.

– Я не боюсь легкого ветерка или дождика, – заявила Мия. – Или гребаной искры.

Она потянулась в карман, достала сигариллу и поднесла ее к мечу Сида. Но тут огненные языки заметались, словно змеи, так ярко и свирепо, что Мие пришлось убрать руку, чтобы не обжечься.

– Осторожней, Мия, – предостерег Сидоний.

– …Возможно, нам лучше не распалять враждебность Дочерей…

Мистер Добряк сидел на арке, наклонив голову.

– …Они и без того кажутся очень недовольными нами…

– …В кои веки мы с кисой полностью согласны… – прорычала Эклипс.

– …О, в таком случае кури на здоровье, Мия…

Эклипс вздохнула, а Сид убрал меч из пламени горящего костра и спрятал его в ножны, чтобы потушить огонь. Мия почувствовала на себе взгляды товарищей, их медленное осознание, в какую странную историю они ввязались. Они многое в мире повидали, и Соколы не из суеверных, так что вряд ли им было легко смириться с этим открытием. Мия всю жизнь знала правду, но даже у нее все это не укладывалось в голове. Одной Богине известно, что же творилось у них…

Тем не менее, покосившись на Сидония, с практичностью, которая помогала ей три года на песках, Мечница начала натягивать веревку между арками, чтобы повесить мокрую одежду. Мясник решил бросить вызов грозе и принес снаружи веток, чтобы подсушить их у костра. Пробормотав что-то о «периметре», Сидоний вышел в бурю и отправился на разведку вместе с Триком. Завязав последний узел, Мечница сказала Йоннену:

– Раздевайтесь, юный консул. В этом вы только подхватите смертельную простуду.

Мальчик молча повиновался, передав ей свой плащ. Мия видела, что он весь дрожит от холода, его промокшая мантия липла к тщедушному тельцу.

– Парень, ты когда-нибудь дрался на мечах? – спросил Мясник.

– …Нет.

Лиизианец достал гладиус и прошелся взглядом по краю лезвия.

– Хочешь научиться?

– Нет! – быстро пресекла его попытку Мия. – Он слишком маленький.

– Херня, у меня самого был малец его возраста. Он умел размахивать мечом.

Мия уставилась на него.

– …У тебя есть сын?

Мужчина вновь посмотрел на меч и пожал плечами.

– Уже нет.

Сердце Мии ушло в пятки.

– Богиня, Мясник, я…

– Кроме того, он брат Вороны, – перебил тот, криво улыбаясь и уходя от темы с мастерством, которого ему недоставало на песках. – Если он не хочет отстать от сестры, то пора бы начать за обучение, да?

– Я не…

– Я не маленький, – мальчик встал, его повелительная манера поведения вернулась. – Вообще-то я очень высокий для своего возраста. И отец говорил, что для победы нужно просто быть сильнее духом, чем остальные.

Мия закусила губу, вспоминая слова Скаевы, произносимые в кабинете, пока та горящая троица кружилась в его руке. Император, тем не менее, продолжал стоять и говорить, в то время как она она лежала, свернувшись дрожащим клубком на полу.

«Отец…»

– Полагаю, с этим не поспоришь, – вздохнула Мия.

Лицо Мясника просияло, и он подозвал Мечницу, которая бросила ему свой меч. Мия наблюдала боковым зрением, как лиизианец показывает ее брату базовые хватки, позы и тактики («Если сомневаешься, всегда бей по яйцам»). По крайней мере, так Йоннен будет в постоянном движении. Это его согреет. Но, откровенно говоря, она хотела бы держать подальше мальчика от своего мира.

От всего этого дерьма и боли.

Эш села у костра, Мия чуть в отдалении, чтобы не рисковать. Пламя по-прежнему тянулось к ней, но не так яростно, как когда она подходила близко. Мечница тоже присела, протянув руки к огню. Мие попался на глаза жуткий шрам на ее правой руке, оставшийся после битвы с шелкопрядицей в Уайткипе. Из-за этой раны их домина чуть не продала двеймерку, и Мия не могла не задаться вопросом…

– Как она заживает?

Мечница обернулась, на ее татуированной коже заплясал свет от костра.

– Медленно.

– А как твоя хватка?

Уголки губ женщины приподнялись, а глаза сузились до щелочек.

– Не волнуйся об этом, Ворона.

Мия покачала головой и улыбнулась.

– Никогда.

Мечница пару секунд наблюдала за огнем, явно колеблясь.

– Тот бездушный, – наконец выпалила она, – мертвый юноша. Что у него за история?

– Он наш друг. – Мия покосилась на Эшлин. – Ну… скорее, мой.

– Что ты имеешь в виду под «бездушным»? – спросила Эшлин.

– Имею в виду, что в нем нет ничего, кроме мяса да костей, – Мечница коснулась нагрудника. – А здесь пусто. Почему он путешествует с вами?

– Это… – Мия покачала головой, глядя на костер. – Долгая история.

– Мясник сказал правду, кстати. – Двеймерка посмотрела струи дождя снаружи, словно боялась, что Трик может подслушать. – Я тоже это заметила. Его кожа уже не такая бледная, как в Уайткипе. И от него перестало веять холодом.

– Думаю, дело в солнцах. Чем их меньше, тем он сильнее. Как и я. Но не бойся, Мечница. Его послали, чтобы помочь нам.

Та вскинула темную бровь и покачала головой.

– Я семь лет обучалась у суффи в Фэрроу, девочка. Узнала о каждом боге, о каждом вероисповедании под солнцами. И скажу тебе прямо – мертвые не помогают живым. Только мешают нам. И возвращаются они лишь тогда, когда у них остались незаконченные дела. Что мертво, должно оставаться мертвым.

Мия посмотрела на Эшлин, и в глазах той ясно читалось: «А я тебе говорила». Но ей хватило ума промолчать.

– Он мой друг, Мечница, – Мия вздохнула. – Он спас мне жизнь.

– Взгляни в его глаза, Ворона. Плевать на его проступивший румянец и пружинистый шаг. Наши глаза – это зеркало души, и скажу тебе правду – в его глазах отражается лишь пустота.

Сидоний вбежал в башню, мокрый с головы до пят, вид у него был жалкий. Он снял шлем и промокший плащ и встряхнулся, как пес.

– Четыре Дочери, там льет сильнее, чем из горла пьяницы после обильной выпивки…

Он окинул взглядом башню, почувствовав напряжение в воздухе.

– …Что-то не так?

– Нет, все хорошо, – ответила Мия. – Где Трик?

– Все еще бродит по окрестностям. – Сид присел у костра и протянул к нему руки. – Шарится по кустам с южной стороны. Нюхает воздух, словно гончая на охоте. Странный ублюдок.

– Ага, – буркнула Эшлин, косясь на Мию. – Смертельно странный.

– Эй, Сид! – позвал Мясник. – Подойди сюда и покажи мальчику свой прием с разворота. Которым ты вырубил саблезубого медведя в Уайткипе.

– А, ты про вдоводельца! – Сид улыбнулся и провел рукой по своему ежику. – Не уверен, что наш юный консул готов к такому.

– Я смогу, – настаивал Йоннен. – Смотри.

Мальчишка дважды сделал выпад гладиусом, его тень заплясала на стене. Его шаги были такими же неуклюжими, как у любого девятилетнего мальчишки после пятиминутной тренировки.

– Впечатляет, – кивнул Сидоний. – Ладно, я покажу тебе. Но ты должен пообещать, что будешь использовать его только в крайних случаях. Таким приемчиком можно завалить и шелкопрядицу.

Итреец встал, обошел костер и начал показывать Йоннену движения. Мия наблюдала за ними, и ее губы изгибались в грустной улыбке. По правде говоря, эта крошечная передышка в окружении друзей и семьи была самым близким подобием нормальной жизни за последние восемь лет ее существования. Она гадала, как могла бы сложиться ее судьба. Что у нее могло бы быть, если бы у нее не забрали все. И что бы она отдала, чтобы все вернуть. Но потом Мия перевела взгляд с огня на бурю снаружи. Наблюдая, как деревья качаются от ветра, как вспышки молний рассекают черный океан туч…

Черный, как его руки.

Черный, как его глаза.

«Некогда карие…»

– А ныне пустые, – пробормотала она.

– Что ты сказала, милая? – спросила Эш.

Но Мия не ответила.

Глава 19. Затишье

Брин стояла так близко к Волнозору, что ощущала тепло его тела.

И гадала, стоит ли ей подойти ближе.

Честно говоря, она давно положила на него глаз. Крупные руки, широкие плечи и голос, который зачаровывал ее. Но у них не было возможности для сближения, пока они находились под бдительным взором экзекутора Коллегии Рема, да и двеймерец относился к ней неоднозначно. Поэтому Брин все время держала свои чувства взаперти, выпуская их лишь тогда, когда оставалась одна в своей клетке по неночам и жажда становилось слишком сильной, чтобы ее игнорировать.

Но теперь…

…теперь они свободны.

И вольны делать все, что пожелают.

За последние два года сражений и кровопролития на песках она поняла, насколько тонка нить, удерживающая их в этом мире. Потеря Бьерна до сих пор зияла открытой раной в ее сердце, и Брин не знала, обретет ли былую целостность вновь. Зато она знала, что только дураки не пользуются возможностью, когда она стоит прямо перед ними. С той минуты как Волнозор сказал, что «ждет ту единственную», в груди девушки пылало стремление признаться ему в своих чувствах. Слишком ярко, чтобы не обращать на это внимания. Даже при большом желании.

«А у меня его нет».

– Из-за этого дождя не видно ни зги, – проворчал крупный двеймерец.

Его карие глаза осматривали окрестности. Лес и скалы затянуло серой завесой морозного ливня. По его гладкой темной коже, черным дредам и бороде стекали кристально чистые капли. Замысловатые татуировки на щеках выглядели загадкой, которую надобно разгадать.

– Да уж, та еще буря, – согласилась Брин.

«Глупая, глупая! Придумай что-нибудь поостроумнее, женщина!»

– Ты не замерз? – с надеждой спросила она.

Волнозор покачал головой, по-прежнему глядя на серый водопад. В небе над башней с треском сверкнула молния, освещая волнующиеся луга внизу, обломки каменной кладки и жутковатые руины. На секунду свет стал ярким, как солнца, тени очертились, и весь мир вспыхнул.

Брин шагнула ближе и ласково коснулась руки Волнозора.

– Я замерзла, – объявила ваанианка, как она надеялась, похотливым тоном.

– Можешь спуститься вниз, – предложил Волнозор, окидывая взглядом горизонт на юге. – Судя по запаху, они там разожгли костер. Я сам подежурю.

Брови Брин медленно поднялись на лоб. Двеймерец напрочь отказывался понимать намеки и лишь вглядывался во мрак, тихо напевая мелодию своим глубоким, как океан, баритоном. Девушка надула губы и призадумалась – по крайней мере, попыталась. Вибрации от его сладкого, как карамель, голоса, отдающиеся в низу живота, никак не облегчали ей задачу.

«Ладно. Это требует лобовой атаки».

– Волнозор, – вздохнула она. – Я не хочу спускаться вниз.

– …Нет?

– Нет, – Брин уперлась рукой в бок. – Я хочу, чтобы ты меня согрел.

Здоровяк повернулся к ней. Его брови поразительно медленно сдвинулись к переносице.

– …Правда?

– Четыре Дочери! – раздраженно воскликнула она. – Неудивительно, что ты никогда ни с кем не спал! Куда еще понятнее? Если я схвачу тебя за гребаные уши и поцелую твое туповатое лицо – это поможет прояснить ситуацию?

Двеймерец смущенно улыбнулся.

– Я… полагаю, это бы не повредило?

Брин смотрела на него еще мгновение. Как в его глазах выплясывали смешинки, а губы расплывались в улыбке. А затем взяла его за нагрудник, поднялась на носочки и страстно прижалась к нему губами.

Поначалу Волнозор смеялся, его широкая, как бочка, грудь вздымалась под ее руками. Но вскоре смех затих, его губы стали податливыми, а грудь задрожала совершенно по другой причине. Уронив лук, Брин запустила пальцы в его дреды. Затем запрыгнула на мужчину, обхватывая ногами его туловище. Волнозор прижал ее к парапету, придерживая огромными руками за ягодицы, словно она ничего не весила. Брин крепко сжала его бедрами, их языки переплелись, тепло его кожи согревало ее до самых костей.

Ваанианка со вздохом отстранилась, между их лицами пролетали капли дождя, как если бы сами небеса плакали, ее сердце билось так громко, что заглушало гром.

– Я не… – Волнозор часто заморгал, светясь от радости. – Серьезно?

– О Дочери, – рассмеялась Брин. – С тобой будет трудно.

– Я постараюсь быть не слишком обременительным.

– Хватит болтать, дурень, – прошептала она, пробегая пальцами по его щеке. – Лучше займи свой рот чем-то поинтереснее.

– Не понимаю, о чем ты…

В воздухе, та к же ярко, как молния, сверкнул серебряный клинок и пронзил нагрудник Волнозора, раня его в сердце и в мгновение ока заливая легкие кровью. Двеймерец попытался что-то сказать, но закашлялся, обрызгав лицо Брин алыми каплями. Она набрала воздуха, чтобы закричать, но в эту секунду прогремел гром, и ясный звон второго клинка, скользнувшего ей под мышку, затерялся в шуме.

Брин почувствовала, как в ее грудь вонзается сталь. Как она падает. Ее подхватили чьи-то изящные, но ужасно сильные руки, и ласково, словно мать свое дитя, опустили на каменный пол. Она увидела над собой юношу на фоне плачущего неба. Одетого в черный камзол и кожаные штаны. Его губы были поджаты, словно он обсасывал зубы. Таких прекрасных юношей она еще ни разу не видела. Бледная кожа и лазурные глаза.

Он склонился над Волнозором, лежащим рядом, поднял блестящий кинжал и перерезал ему горло от уха до уха. Легко и быстро. Брин попыталась вскрикнуть, но ее рот заполняла кровь. Соленая, густая и слишком вязкая, чтобы вдохнуть. Не говоря уж о том, чтобы закричать.

«Мне холодно».

Пузырящаяся на губах.

Губах, которые он целовал еще мгновенье назад.

«Мне так холодно».

Прекрасный юноша повернулся к ней.

«Я хочу, чтобы ты меня согрел».

И прижал палец к губам, словно моля о тишине.

Все произошло за долю секунды.

Мия прижималась спиной к груди Эш, положив голову ей на плечо, ее веки сонно смыкались. Мясник по-прежнему обучал Йоннена, поощрительно улыбаясь, пока мальчик неуклюже повторял позы и выпады. Мечница лежала на полу у костра, а Сид смотрел на огонь. Как вдруг Мия услышала едва различимый шепот сверху.

Шепот стали.

Они с Сидонием одновременно подняли головы. Затем переглянулись.

– …Волнозор? – позвал Сид.

Мия поднялась на ноги.

– Брин?

Затесавшись среди дождевых капель, на каменную плитку в паре метров от нее упал крошечный предмет.

Маленький.

Круглый.

Белый.

– Чудно-стекло!

Сфера взорвалась с влажным хлопком, наполняя нижний этаж башни удушающим, тяжелым, клубящимся облаком белого пара. Аркимический привкус на кончике языка Мии мгновенно объяснил ей, что это.

«Синкопа».

Седативное средство, которое варила Паукогубица в Тихой горе. Одного вдоха достаточно, чтобы… Не задумываясь, задержав дыхание, Мия нащупала тени в обломках на улице и, закрыв глаза,

шагнула

из

белого тумана

во тьму и ливень снаружи. Затем рывком вытащила из ножен меч из могильной кости и, слегка присев, повернулась кругом, с раразвевающимися от штормового ветра волосами. На разрушенном верхнем этаже башни виднелось очертания человека, с края свисала темнокожая рука и выглядывал светлый пучок волос, пропитанный кровью.

«Нет…»

В ее груди забурлила ярость. Время замедлилось. Каждая секунда раскалывалась на миллион мерцающих осколков. Каждая капля, плавно опускающаяся сквозь мрак вокруг, выглядела как безупречный бриллиант, сверкая с неожиданной и поразительной ясностью.

Мия заметила силуэты в черном, пробирающиеся через кусты и выходящие из тени обломков камней. Узнала Ремилло и Виолетту, которых помнила со времен службы в часовне Галанте – они часто вместе выпивали по выходным. Хитролицего Артурио, обходившего стену, – он одалживал у нее сигариллы, когда пытался бросить курить. Тихого Тишь на зубчатых стенах – юношу, который помог ей пройти испытание Паукогубицы, когда они были аколитами. А еще – худенькую, как палка, быструю, с короткими каштановыми волосами, прилипшими ко лбу, продирающуюся через кустарники, как драк через кровавую воду, – епископа Златоручку.

Все они Клинки.

Соколы, Эшлин и Йоннен уже усыплены «синкопой». Значит, пятеро против нее одной.

«Нет, не одной».

Мия посмотрела на тьму у своих ног.

«Против многих».

Вспышка молнии, рев бури, черная тень, мелькнувшая в короткой вспышке света. Сперва Мия

шагнула

к Артурио,

самому сильному и жестокому из них, выпрыгивая из тьмы у его ног и с чавканьем погружая меч в его грудь. Пузырьки крови, багряные брызги – могильная кость разрывала плоть, мышцы и кость, – и алые, алые, алые капли среди дождевых. Мия крутанула меч, услышала хруст его ребер и обернулась, чтобы посмотреть, как он падает.

Сверху раздался невнятный крик, Тишь присел, напоминая птицу в кровавом гнезде, его убийственные голубые глаза сверкнули в свете молнии. Мия опустила пальцы ко тьме у своих ног, такой очаровательно густой, зачерпнула горстку, как делал Йоннен, и потянулась через пространство между ними, чтобы ослепить эти миловидные голубые глаза.

– …Сзади…

Шепнули ей на ухо, когда тень, которая не была котом, стала глазами на ее затылке. Мия перекатилась вперед как раз в тот момент, когда над ее головой пролетел нож – достаточно близко, чтобы услышать сквозь грозу, как он со свистом рассекает пелену дождя. Затем развернулась и увидела, что Виолетта метнула один за другим еще два ножа – острых, как бритва, и почерневших от яда. Теперь они не нуждались в «синкопе», малыш Йоннен и так лежал на спине, видя сон

сон

(о черных небесах, миллионе звезд и бледном светящемся шаре).

Бледные пальцы согнулись, как когти, темные тени, подобно голодным змеям, обвили ноги Виолетты, и

Мия шагнула

в тень

дерева

сбоку от нее

и погрузила меч прямо в живот женщины, наискось, выкручивая, пронзая кожу, внутренности и снова кожу. Спина Виолетты выгнулась, рот открылся, из живота вывалились розово-красным клубком внутренности, блестящие и источающие пар.

– Гребаная…

– …Мия!..

Она прогнулась назад, и клинок Златоручки просвистел мимо ее подбородка, а затем перекатилась по грязи в сторону башни – на лице волосы, на языке песок, в ушах раскатывается рев зрителей на арене,

ВОРОНАВОРОНАВОРОНА

но это было вчера,

когда все было просто, у Луны не было имени, а ее отец по-прежнему был…

«Мой…»

Златоручка замахнулась кулаком, сжимавшим темную и сверкающую сталь, не золотым, а обычным, но, о, этого будет достаточно. Эклипс материализовалась на разрушенной стене позади женщины и зарычала, морозный ветер принес с собой страх, ее тень была глубже, чем Мия когда-либо могла себе представить, когда-либо мечтала, но все равно это тень

тень

ТЕНЬ.

И Мия осознала, что может не входить в черноту у ног врага, дерева или камня, а просто использовать волчицу, созданную из теней. И тогда, протянув руку, она

шагнула

через

Эклипс,

выпрыгивая из камня за спиной епископа, и услышала влажный хруст, когда замахнулась с оскаленными зубами, плюясь от ненависти, и ее меч из могильной кости скосил капли дождя и голову Златоручки, которая осталась висеть на волоске.

Кровь на ее руках,

на лице,

на языке, водянистая и медно-сладкая от дождя, ее так много, что она могла бы утопить девушку, и все же недостаточно.

«Всегда мало, не так ли?»

Ослепительно белая линия боли на бедре, серебряная вспышка лезвия, потемневшего от яда. Ахнув, Мия развернулась, а Ремилло метнул еще один нож, который прорезал воздух в том месте, где она стояла еще секунду назад.

Мия шагнула

в тень

у своих ног

и вышла из тени

кота за спиной Ремилло, подняв меч двумя руками; рубиново-красные вороньи глаза на рукояти наблюдали, как клинок прочерчивает линию между его ног до самых ребер, и мужчина с воплем падает.

Руки скользкие от крови, заляпавшей штаны, льющейся из дарованной ему раны. В ее колотящемся сердце – яд, в ее пульсирующих жилах – отрава.

Четверо пали, но этого все равно мало.

«Слишком медленно».

– …Мия!..

Она начала оборачиваться, как вдруг рядом приземлился Тишь, такой красивый и тихий,

«СЛИШКОМ МЕДЛЕННО».

– …Мия!..

и ударил каблуком сапога прямо ей по затылку.

Белый свет.

Хрусть.

Боль.

Бух.

А затем чернота.

Вновь пророкотал гром, дождь бил по камню, как молот по наковальне.

Под дождем стоял одинокий юноша со сжатыми кулаками и прищуренными глазами. Нависая над упавшей девушкой с трепещущими ресницами, чьи волосы лежали вокруг головы, как темный и сломанный ореол. Потерявшей сознание и истекающей кровью.

– …Отойди… – прошипел не-кот.

– …Не прикасайся к ней… – прорычала не-волчица, становясь между юношей и хозяйкой.

Игнорируя их, Тишь прошел прямо сквозь демонов и схватил Мию за волосы. С бледным и равнодушным лицом потащил ее по гальке в башню. Затем бросил ее на пол рядом со спящими товарищами, позаботившись о том, чтобы ее череп стукнулся о плитку сильнее, чем было необходимо.

– …Жалкий щенок…

– …Я убью тебя, ублюдок!..

Юноша посмотрел на тенистую волчицу, и его лицо, пожалуй, стало чуть бледнее, а шаг – уже не таким твердым. Он попятился из башни, не отводя глаз от демонов, а затем повернулся к месту схватки. Остальные Клинки Галанте, мертвые или истекающие кровью, валялись среди руин. Виолетта, стоя на коленях, пыталась вернуть свои внутренности обратно, сквозь ее зубы рубиновыми ручьями текла кровь. Когда Тишь повернулся, чтобы выйти из башни и направиться по обломкам к епископу Златоручке, женщина подняла на него взгляд.

– Т-Тишь… – выпалила она. – П-помоги…

Тот не обратил на нее никакого внимания. Тихий, как смерть, он наклонился к мертвому епископу – точнее, к ране, которую оставил меч Мии на ее шее. Голова Златоручки по-прежнему висела на тонкой полоске кожи, ее хребет был разломан надвое. Тишь пошарил по телу и, наконец нащупав кожаную веревку, сорвал ее с шеи.

На ней висел серебряный пузырек.

– Ти…ишь… – взмолилась Виолетта.

Он прошагал обратно в башню, к выплясывающему костру. Спутники Мии стояли у ее тела, шипя и рыча, но юноша вновь их проигнорировал. Он присел у огня и поднял серебряный пузырек к свету. Сломав темную восковую печать, вылил его содержимое – густое и рубиново-красное – на каменный пол.

И, используя палец как кисть, начал писать на луже крови.

Четыре Клинка мертвы

Мальчик и предатели захвачены

Советы?

Он обернулся на звук дождя при раскате грома и увидел, как Виолетта падает на спину в кучку собственных кишок и дерьма. Презрительно покачал головой.

«Слабая».

А затем кровь задвигалась.

Тишь внимательно смотрел на нее, дожидаясь инструкций. Кровь принадлежала Адонаю – у каждого епископа в часовне хранился небольшой запас, который использовали для быстрого обмена информацией с горой. Что бы ни писалось на крови, Адонай знал. И поскольку она была по-прежнему связана с вещателем, даже через невозможное расстояние он мог манипулировать ею так же легко, как кровью в своих бассейнах.

Тишь наблюдал, как кровь двигается и соединяется каплями на влажном камне, словно ртуть. Затем складывается в буквы, выстроенные блестящим алым рядом.

МОЛИСЬ

Ассасин нахмурился. Вновь взглянул на грозу, его безупречный лоб сморщился, пока он пытался понять значение инструкции Адоная.

«Молиться?»

О чем, ради Матери, говорил этот вещатель?

Тишь вновь размазал кровь по полу и начал писать.

Не понима

Кровь задвигалась. Собралась в блестящее щупальце и обвила его палец. Тишь убрал руку, но кровь последовала за ним, присосавшись к руке, как пиявка, и скользя под рукав.

Юноша поднялся, его глаза встревоженно расширились, когда он почувствовал, как кровь ползет по предплечью, плечу, а оттуда – к шее. Он попробовал схватить ее пальцами, инстинктивно втягивая воздух, и багровая струйка, поднявшись по подбородку и губам, проникла в открытый рот.

– Гррррх! – булькнул он, и за приоткрытыми губами показались беззубые десна.

В горле лопнул пузырек крови. Тишь попытался вдохнуть, но вместо этого заклокотал и закашлялся. Вцепившись в шею и пятясь назад, чуть не упав в костер, ассасин вывалился под дождь. Из его носа и глаз потекла кровь, затекая обратно в рот. Отчаянно давясь, с быстро краснеющим лицом, он развернулся на месте и попытался найти какой…

Клинок рассек его голову пополам, как топор – дрова. На землю к его ногам упали мозги и череп, а сам Тишь покачнулся вперед к каменным обломкам. Трик поставил ногу на спину юноши и высвободил ятаган, а потом вонзил второй меч в его сердце и провернул для верности.

Наверху сверкнула молния, ее белые когти яростно зацарапали тучи.

Черные руки поднялись ладонями к небу.

– УСЛЫШЬ МЕНЯ, НАЯ, – сказал мертвый юноша. – УСЛЫШЬ МЕНЯ, МАТЬ. ЭТА ПЛОТЬ – ТВОЙ ПИР. ЭТА КРОВЬ – ТВОЕ ВИНО. ЭТА ЖИЗНЬ, ЕЕ КОНЕЦ – МОЙ ПОДАРОК ТЕБЕ. ПРИМИ ЕГО В СВОИ ОБЪЯТИЯ.

– …Вовремя же ты вернулся…

Трик повернулся к коту из теней, который сидел на разрушенной стене и облизывал полупрозрачную лапку. Тенистая волчица смотрела на него, не отходя от хозяйки.

– …Немного поздно для эффектного появления…

– МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЮТ ЭФФЕКТЫ. Я УБИЛ ЕГО ТАК БЫСТРО, КАК МОГ.

– …Он уже был мертв… – вздохнул не-кот.

– …Смотри…

Трик спрятал клинки и посмотрел на месиво из черепа Тиши. Среди осколков кости и мозгов что-то зашевелилось. Презрев гравитацию, вверх поднялась тонкая лента крови, собираясь среди дождевых капель на спине павшего ассасина.

Кровь удерживалась с трудом, дождь размывал ее, пока она совсем не растворилась. Но прежде чем полностью потерять форму, вытекая из останков Тиши, ей удалось сформировать простое слово.

Четыре буквы, составляющие одно имя.

НАИВ

Книга 3. Логово волков

Глава 20. Разлука

Холод.

Это было первое, что ощутила Мия. Мороз, пробирающий до костей. Камень под ее спиной. Холодный, твердый и влажный.

Она подняла руку и попыталась пошевелиться.

Боль.

В голове. В спине. В ноге. Ее пальцы коснулись лба, и с уст сорвался стон, свет наверху был слишком ярким, чтобы рискнуть открыть глаза.

– НЕ ШЕВЕЛИСЬ, – раздался голос. – ВОЗМОЖНО, У ТЕБЯ СОТРЯСЕНИЕ.

Игнорируя боль, Мия открыла глаза и увидела над собой юношу, которого когда-то, вероятно, любила. Грянул гром, отдаваясь эхом в ее черепе. Мия скривилась от вспышки молнии и вновь сомкнула веки. И снова увидела момент удара, обрывки воспоминаний, блекнущие в угасающем свете.

Тени.

Клинки.

Кровь.

– Тишь, – ахнула она, садясь.

Мия почувствовала удивительно теплые руки Трика на своих плечах, услышала его тихое бормотание, приказывающее ей лечь, но отмела все это в сторону – нежное прикосновение, глубокий, как океан, голос, острую, как осколки стекла, боль – и вскочила на ноги, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать взгляд. Заставляя себя вспомнить.

Башня. Они все еще в башне. Сид, Мечница, Мясник и, Богиня… Эш с Йонненом. Все лежали вокруг костровой ямы. На ужасную, бездонную секунду Мия подумала, что они мертвы, что их больше нет, что у нее никого и ничего не осталось. Эта мысль была слишком ужасающей, чтобы с ней справиться, слишком мрачной, чтобы ее принять. Но затем Мия увидела, как плавно поднимаются их грудные клетки, и вздрогнула, когда Эклипс слилась с ее тенью и поглотила весь страх.

– …Все хорошо, Мия…

– Нет, – прошептала она.

Ее взгляд наткнулся на тела – мертвые и неподвижные.

– Нет.

Трик спустил их вниз на своих сильных черных руках и положил в стороне. Отдельно от остальных, но все же укрыв их от дождя. Камень вокруг них потемнел от крови. Их глотки были перерезаны до кости.

– Брин, – прошептала Мия надламывающимся голосом. – В-Волнозор.

– СМЕРТЬ НАСТУПИЛА БЫСТРО. ОНИ ПОЧТИ НЕ ПОЧУВСТВОВАЛИ БОЛЬ.

– О Богиня, – выдохнула она, опускаясь на колени рядом с их телами.

Мия протянула дрожащую руку, ее глаза защипали слезы. Она коснулась щеки Брин, пригладила дреды Волнозора. Вспомнила искреннюю радость на лице двеймерца, когда он описывал свою жизнь в театре, и как мелодии его песен облегчали бремя перемен в коллегии. Вспомнила слова Брин о том, как терпеть нестерпимое на песках. Что в каждом вдохе живет надежда.

Вот только Брин уже не дышала.

– …Мне жаль, Мия…

При звуке этого шепота ее глаза расширились, а зрачки уменьшились от ярости. Она взглянула на его очертание, возникшее на стене впереди. Очертание кота. Очертание, которое он украл у нее в детстве, уподобившись любимому питомцу, убитым Юлием Скаевой прямо на ее глазах. Очертание чего-то знакомого. Чего-то утешающего. Чего-то, что закроет ей глаза на ужасную правду: что у него вообще нет очертания.

Гнев был приятен.

Если злиться, то не нужно думать.

Если злиться, можно просто действовать.

Ранить.

Ненавидеть.

– Ублюдок, – прошептала Мия.

– …Мне жаль…

– Сволочь! – перешла она на крик. – Я говорила, что это произойдет! Я говорила, что не хочу их участия, и взгляни на них теперь! Взгляни, что ты, блядь, натворил!

– …Не мой клинок убил их…

– Если бы не ты, их бы тут не было! – проревела она, ее ярость пылала ярче и жарче, пока не заполнила девушку целиком. – Эгоистичный мелкий говнюк! Они здесь из-за тебя! Они мертвы из-за тебя!

– …Мия, они сами хотели быть здесь…

– Мразь! Конечно, они хотели! Они скорее перестанут дышать, чем откажутся вернуть долг! Ты это знал, но все равно раззявил свою гребаную пасть! – она быстро поднялась и воскликнула, пытаясь перекричать гром: – Тебе всегда все виднее, не так ли? Ты всегда знаешь лучше всех!

– …А если бы их здесь не было? Что тогда? Этого секундного предупреждения было достаточно, чтобы изменить ход битвы. Без него вы все могли бы быть мертвы…

– Ты этого не знаешь! – распалялась она. – Ты ничего не знаешь!

– …Я знаю, что они были здесь, потому что любили тебя, Мия. Как и я…

– Любишь? – сплюнула она. – Ты меня не «любишь», ты даже не знаешь, что такое гребаная любовь!

Не-кот покачал головой, в его бархатистый голос просочилась грусть.

– …Это неправда. Я – часть тебя. А ты – мое все…

– Херня! – воскликнула Мия, и небо расколола молния. – Ты пиявка! Гребаный паразит! Ты любишь меня лишь за то, что я даю тебе, и на этом все!

– …Мия…

– Я хочу, чтобы ты исчез, слышишь?!

Не-кот наклонил голову. Слегка задрожал. И впервые с перемены их встречи, впервые с того момента, как он заговорил с ней из тьмы ее собственной тени, все те годы, мили и убийства тому назад, в его голосе почудился страх.

– …Что ты имеешь в виду?..

– Я имею в виду, что ты должен свалить на хрен от меня! – проревела Мия, брызжа слюной, по ее губам стекали сопли. – Возвращайся в Годсгрейв и ползи обратно в ебучую черную дыру, из которой ты вылез! Найди себе другого хозяина. Я больше не желаю тебя видеть!

– …Мия, нет…

Ее руки сжались, вокруг ног растекалась кровь ее друзей, ритм в голове вторил пульсу. Вид этих трупов, воспоминания о смехе Брин, об улыбке на лице Волнозора, пока он гордо расхаживал по своему ветхому старому театру… это наполнило ее живот битыми осколками, а глаза – обжигающими слезами.

Между ними возникла Эклипс, ее голос понизился от горя.

– …Вероятно, тебе лучше уйти…

– …О, на тебя всегда можно рассчитывать, дворняжка, если требуется несвоевременный и непрошенный совет…

– …Она сказала тебе убираться…

– …Здесь у тебя нет права голоса. Я был с ней восемь лет, а ты – всего несколько мгновений. А теперь прикуси язык, пока я не вырвал его…

– …Не нарывайся, киса…

– …Тогда свали с моего п…

– ХВАТИТ!

Мия замахнулась и, согнув пальцы, ударила по воздуху между ними, по тьме, из которой он был создан. Тенистый кот взвыл и дернулся от ее удара, стену позади него забрызгал черный туман и тут же испарился. Он быстро побежал, исчезая из виду, и материализовался на разрушенном втором этаже.

– Уходи! – прокричала она.

– …Мия, не надо…

– Уходи!

– …Мия…

– УХОДИ! – проревела она, вновь замахиваясь рукой.

И, кинув прощальный взгляд

и тихо вздохнув,

– …Как угодно…

он исчез.

Мия вновь опустилась на колени и обхватила себя руками за грудь, чтобы сдержать всхлипы. Из всех смертей, которыми она одаривала или одаривали ее, эти ранили глубже других. Это ее друзья. Люди, которые любили ее. Люди, ради которых она рискнула всем, и которые рискнули всем ради нее. Все те месяцы в коллегии они жили вместе, истекали кровью вместе, сражались вместе, но в итоге все закончилось здесь. В разрушенной башне в непонятной глуши.

Все было впустую.

Она почувствовала чье-то ласковое прикосновение к своему плечу.

– ТЕПЕРЬ ОНИ У ОЧАГА, МИЯ, – пробормотал Трик, и небеса содрогнулись от грома. В ее глазах набухли горькие слезы.

– Думаешь, от этого легче? – прошептала она.

– ТАМ ТЕПЛО И СВЕТЛО. ЭТО МЕСТО ПОЛНО ЛЮБВИ И УМИРОТВОРЕНИЯ.

Мия опустила голову. Ее лицо скривилось в попытке сдержать всхлипы. Порывы ветра казались теперь еще холоднее. Руки судьбы – и вовсе ледяными. Однако Трик утешал ее не банальными фразами – он сам побывал по ту сторону завесы между жизнью и смертью. И если там действительно можно было обрести покой…

– Что они увидят? – прошептала Мия, поднимая на него взгляд. – Что ты видел?

Мертвый юноша повернулся лицом к буре, наблюдая за клубившейся серостью глазами цвета ночи. Вновь прогрохотал гром, и Мия поежилась. Прошли долгие минуты, прежде чем Трик ответил.

– КОГДА Я ОЧНУЛСЯ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ, ТО ОКАЗАЛСЯ В МЕСТЕ, ПОЛНОСТЬЮ ЛИШЕННОМ КРАСОК. ПОЗАДИ ВОЗВЫШАЛАСЬ ТИХАЯ ГОРА, ОКУТАННАЯ НОЧЬЮ. А ВПЕРЕДИ, ДАЛЕКО-ДАЛЕКО, ГОРЕЛ ЯРКИЙ ОЧАГ. Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЕГО ТЕПЛО НА СВОЕЙ КОЖЕ. УВИДЕЛ ВОКРУГ НЕГО ЛИЦА ЛЮБИМЫХ ЛЮДЕЙ, ПОКИНУВШИХ ЭТОТ МИР. – Он тихо вздохнул. – Я ЗНАЛ, ЧТО МОЕ МЕСТО ТАМ. ЧТО, КОГДА Я СЯДУ, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. ВОТ ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС. В ТЕПЛЕ, БЕЗОПАСНОСТИ И ВДАЛИ ОТ ВСЕГО ЭТОГО. ВМЕСТЕ.

– Так почему…

Мия шмыгнула и попыталась успокоиться.

– Почему ты не остался, если там так охренительно?

– ЭТО… – юноша покачал головой, – …МНЕ НЕ СТОИТ ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ.

– Трик. – Мия потянулась за его рукой. С удивлением вновь отметила ее тепло. Еще недавно он был твердым, как камень, но теперь его кожа стала мягкой, а пальцы казались чернильно-черными на фоне ее молочно-белых. – Расскажи мне. Пожалуйста.

Он по-прежнему всматривался в небо, капельки дождя стекали по его щекам, как по прекрасной статуе на Форуме. Но в конце концов он опустил взгляд, в его черных глазах читалась скорбь.

– ПОТОМУ ЧТО, КОГДА Я ПОСМОТРЕЛ НА ТЕ ЛИЦА… НА ЛИЦА ВСЕХ, КОГО Я ЛЮБИЛ… ТОГО, КОГО Я ЛЮБИЛ БОЛЬШЕ ВСЕХ, НЕ БЫЛО СРЕДИ НИХ.

Желудок Мии кувыркнулся, дыхание сбилось.

– Я ВЕРНУЛСЯ РАДИ ТЕБЯ, МИЯ, – сказал Трик, и в его глазах загорелся черный огонь. – ВОТ КАКОЙ ДАР ПРЕДЛОЖИЛА МНЕ МАТЬ. ЕЙ НЕ ХВАТАЛО СИЛ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ МЕНЯ САМОЙ, НО ОНА ПОКАЗАЛА МНЕ ПУТЬ. – Он вытянул руку, запятнанную черным. – МНЕ ПРИШЛОСЬ ПРОЦАРАПЫВАТЬ СЕБЕ ДОРОГУ ЧЕРЕЗ СТЕНЫ САМОЙ БЕЗДНЫ. ВОТ ПОЧЕМУ Я ПОЖЕРТВОВАЛ СВОИМ МЕСТОМ У ОЧАГА. НЕ РАДИ ВОЗМОЖНОСТИ ВОССТАНОВИТЬ БАЛАНС, ОЖИВИТЬ ЛУНУ ИЛИ ВЕРНУТЬ МИР НА КРУГИ СВОЯ. МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЕ ЭТО.

Он взял руку Мии и прижал к своей груди, и девушка с потрясением ощутила четкое сердцебиение под своей ладонью.

– НО Я БЫ ЗАКЛЮЧИЛ ТЫСЯЧУ СДЕЛОК С НОЧЬЮ РАДИ ЕЩЕ ОДНОГО МГНОВЕНИЯ С ТОБОЙ. Я БЫ УМЕР ТЫСЯЧЬЮ СМЕРТЕЙ И ПЕРЕЖИЛ БЫ ИХ ВСЕ, ПРОСТО ЧТОБЫ ЕЩЕ ОДИН РАЗ ОБНЯТЬ ТЕБЯ.

Весь мир затих. Весь мир замер.

– Трик, я…

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МИЯ. И С ПОЗВОЛЕНИЯ НОЧИ, Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО.

– …Мия?

Голос Йоннена вернул ее в холодную и мокрую, безобразную и кровавую реальность. Но она еще секунду смотрела в его темные колодцы. Прижимая руку к его мускулистой груди. Косясь на Эшлин, изнывая и недоумевая.

Разрываясь надвое.

– Мия? – вновь простонал Йоннен.

– Все хорошо, братец, – ответила она, отворачиваясь от Трика. – Я здесь.

Мия пересекла башню, ее голова все еще пульсировала, тело ныло, нога кровоточила под полоской темной ткани, которой, несомненно, ее перевязал Трик. Обходя костер, она наблюдала, как его язычки голодно бросаются в ее сторону. Наконец Мия присела перед братом и, зашипев от боли, взяла Йоннена на руки.

Он был еще сонным от «синкопы», его глаза покраснели, лицо побледнело. Но Эклипс скользнула в его тень, чтобы успокоить любые страхи, и Мия была достаточно разбиралась в ядах, чтобы знать, что примерно через час он полностью оправится, – даже быстрее, чем взрослые, которые только начинали просыпаться.

Мия благодарила Богиню, что в тот миг они сидели все вместе, что задача схватить Йоннена живым была важнее желания ассасинов убить остальных. Она вспомнила битву, стук собственной крови, силу, журчавшую в ее венах. Прежде такого никогда не было – Мия еще ни разу не управляла тьмой с такой легкостью. Дело не только в том, что ныне в небе светили всего два солнца. Новый фрагмент Луны – некогда находившийся в Фуриане, а теперь в ней – сделал ее могущественнее.

Тут Мия невольно задумалась о Клео. Женщине, которая вела тот старый дневник, найденный в недрах читальни летописцем Элиусом. Она дала Мие единственные реальные подсказки о сущности даркинов. Эта женщина посвятила всю свою жизнь поискам осколков, но оступилась и так и не завершила пазл, который теперь должна каким-то чудом сложить Мия.

В дневнике говорилось о том, что Клео была беременна. И о материнских грехах.

Было ли это как-то связано с ее неудачей?

И что стало с самой женщиной?

Ее дочерью?

Сыном?

Трик наблюдал за ней сквозь пелену дождя. В ушах Мии по-прежнему звенело его признание – громче, чем буря, бушующая снаружи.

– Как твоя голова? – спросила она у Йоннена.

– Болит, – захныкал он.

– Все хорошо, милый. Я рядом. Когда всё – кровь…

– …Кровь – это всё, – пробормотал мальчик.

Мия крепко его обняла и поцеловала в лоб. Думая обо всем, что могло бы быть, обо всем, что могло произойти. Ее живот наполнялся ледяным страхом.

Такое незнакомое чувство. Кожу покалывало, желудок крутило. Уход не-кота будто открыл брешь в ее груди. Отломал кусочек от нее самой. Но его заменил поток гнева, и Мия крепко, отчаянно за него схватилась, словно утопающий за корягу. Позволив горькой, огненной злости наполнить ее до краев.

Красная Церковь сделала свою ставку, отправив пятерых лучших Клинков и опустошив тем самым часовню Галанте, чтобы убить ее.

Им не удалось. А теперь…

«А теперь, Богиня тому гребаный свидетель…»

Грядет расплата.

– Наив.

– ТАК БЫЛО НАПИСАНО КРОВЬЮ.

Они сгрудились у костра, все еще приходя в себя после «синкопы». Хладные Волнозор и Брин неподвижно лежали на каменном полу. В глазах оставшихся Соколов горело такое же пламя, что вспыхнуло в груди Мии.

– Кто, бездна ее побери, эта Наив? – требовательно спросил Мясник.

– Моя подруга, – ответила Мия. – Она Десница. Последовательница, которая служит Церкви в Тихой горе. Я спасла ей жизнь.

Мия вспомнила, как Наив стояла у изножья ее кровати, проводя ножом по ладони, и из пореза потекла кровь, забрызгивая пол.

«Она спасла Наив жизнь. Поэтому Наив перед ней в долгу. И, на глазах у Матери Ночи, клянется своей кровью».

– Так она может манипулировать кровью? – поинтересовался Сидоний.

– Нет, это Адонай, – ответила Эшлин, скривив губы. – Он и Мариэль колдуны. Мастера древней ашкахской магики и самые ебнутые на голову брат с сестрой, которых тебе когда-либо посчастливится встретить. – Она протянула руки к огню и согнула пальцы. – Этот ублюдок убил моего брата.

– ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВЫ ПРЕДАЛИ КРАСНУЮ ЦЕРКОВЬ, – уточнил Трик.

– Если бы я хотела услышать говорящую жопу, то воспользовалась бы уборной, Трикки.

– Может, обойдемся без этого? – рявкнула Мия, теряя самообладание. – Пожалуйста?

– Ладно, – сказала Мечница. – Значит, этот колдун Адонай – твой союзник, Ворона?

Та пожала плечами.

– Я и ему жизнь спасла. Он говорил, что в долгу передо мной. Но не могу сказать, что он когда-либо казался мне надежным ублюдком. Как и его сестра, если уж начистоту.

Очертание Эклипс подрагивало на стене в такт выплясывающему пламени.

– …Он убил Тишь, Мия. Я сама видела. Пока ты и другие были в его руках, кровавая магика Адоная нанесла удар по юноше…

– И теперь Адонай отправляет нас к этой Наив, – сказал Сид.

Мия кивнула.

– Она занимается снабжением, снаряжая экспедиции для Церкви. Ведет караван из Тихой горы в Последнюю Надежду и обратно. Наверное, они работают вместе.

– Но почему? – спросила Эшлин.

– Не знаю, – вздохнула Мия. – Но зато знаю, что я на верном пути. Мы дойдем до Амая, а затем я переплыву океан и доберусь до Последней Надежды. Оттуда отправлюсь в Тихую гору и спасу Меркурио. Как и планировалось.

– …Стоп, – между темными бровями Сидония появилась морщинка. – Что значит ты доберешься до Последней Надежды? А все остальные?

– Ты вернешься в Уайткип. Думаю, Корлеоне сможет тебя подбросить. Йоннену придется пойти со мной, и вряд ли мне удастся уговорить Эшлин оставить нас, но вы, Мечница и Мясник, отправитесь домой.

– Что за хрен, – фыркнул Мясник. – Мы с тобой до конца.

– Нет, – в голос Мии начал просачиваться гнев. – Вы вернули свой гребаный долг, ясно? Волнозор и Брин мертвы из-за этого, и я не хочу, чтобы и ваша кровь была на моих руках. Наши пути разойдутся в Амае.

Сид нахмурился пуще прежнего.

– Мия, может, меня и выперли из легиона, но я дал клятву Дарию Корвере. Меня не было рядом, когда погиб твой отец, но…

– Он не мой отец, Сид! – огрызнулась она, вскочив на ноги. – И близко нет! Я – дочь Юлия ебаного Скаевы, понимаешь? Я – дочь человека, который убил Дария Корвере!

– Бездна и кровь, – выдохнул он.

– …Ты дочь этого ублюдка? – изумленно спросил Мясник.

– Да, – сплюнула Мия. – Мужчина, которого я пыталась убить последние восемь лет, оказался тем, кто подарил мне жизнь. И если этого «пошла на хрен» со стороны божеств вам недостаточно, то добавлю, что, судя по всему, во мне находится фрагмент мертвого бога, который я унаследовала от него! О, и кстати говоря, последний парень, с которым я трахалась, был убит последней девушкой, с которой я трахалась, а затем его воскресила Мать Ночи, чтобы помочь мне с вышеупомянутой проблемой с богом, а урод, который перерезал глотки Брин и Волнозору, когда-то был моим другом! Я гребаный яд, разве вы не видите? Гребаная опухоль! Кто сближается со мной, умирает. Так что валите на хрен от меня, пока и вас не убили.

– Ты не можешь винить себя во всем, Мия, – сказал Сидоний.

– Не надо! – предупредила она. – Просто не надо.

– Это не твоя вина.

– Пошел ты, Сид! – сплюнула Мия, и на глаза девушки накатились слезы. – Взгляни на них!

– Обвинять себя в том, что сделали другие, все равно что обвинять себя в плохой погоде, – ответил Сид, глядя на тела Брин с Волнозором. – И я буду скорбеть по ним, как по потерянным брату с сестрой, да. Но поражения – часть нашей жизни. И позволь кое-что прояснить, Мия: лучшие бойцы, которых я когда-либо встречал, были самыми уродливыми. Сломанные носы, выбитые зубы, деформированные уши. Потому что лучший способ научиться побеждать – это проиграть.

– Я не…

– Смазливые воины – дерьмовые воины. Ты не поймешь, насколько сладок вдох, пока тебе не сломают ребра. Ты не начнешь ценить своего счастья, пока не познаешь горя. И нет никакого смысла винить себя в том, что жизнь дала тебе пинок. Просто подумай, насколько это больно, и как сильно ты не желаешь почувствовать это вновь. В следующий раз это поможет тебе сделать все возможное ради победы.

Сид скрестил руки и сердито посмотрел на нее в тот момент, когда раздались очередные раскаты грома.

– Мне насрать, чей хер помог тебя зачать. Я все равно тебя не брошу.

– Как и я, – подала голос Мечница.

– И я, – поддакнул Мясник.

Мия повесила голову, в ее глазах блестели слезы. Она смахнула их рукой и сделала глубокий, порывистый вдох, пытаясь придумать, как поколебать их решимость. Но она хорошо знала Соколов – они упертые, как ослы, и так же тверды в своем решении, как почва под ее ногами. Мия могла бы уйти, но они последуют за ней. Она могла бы спрятаться с Йонненом под плащом и сбежать, но тогда ей придется расстаться с Эш и Триком…

Девушка села на пол неподалеку от костра, но не настолько близко, чтобы он мог ее согреть. А затем молча кивнула.

– Славно, – сказал Сид. – Теперь нам нужно найти эту Наив и узнать, что она может нам предложить.

– Для этого все равно придется пересечь Море Сожалений, – подметила Эш.

– От Амая до Последней Надежды шестьсот морских миль, – пробормотала Мечница. – И каждую из них Леди Океанов и Леди Бурь будут пытаться нас утопить.

– Так, давайте решать проблемы по мере их поступления, – вздохнул Сид, проводя рукой по своим коротким волосам. – Похоже, нам придется подождать, пока Налипсе не наскучит буянить, или пока солнца хоть частично не разгонят тучи.

– Вам всем не помешает выспаться, – тихо сказала Мия.

Все посмотрели на нее с подозрением и сомнением.

– Клинки, которые работали на часовню Галанте, мертвы. Вряд ли в ближайшее время кто-то кинется за нами в погоню. Трик, ты не мог бы подежурить наверху, просто на всякий случай?

Юноша кивнул; его признание в любви висело между ними, словно безответный вопрос.

– ХОРОШО.

– А как же ты? – спросила Эш. – Тебе тоже нужен сон, Мия.

– Я лягу через пару часов. Сид сменит меня, а вы пока отдыхайте.

– Ты же не попытаешься сделать какую-нибудь глупость, пока мы спим? – спросил итреец. – Например, сбежать посреди бури, как воровка, и оставить нас тут?

– Вы и так знаете, куда я направляюсь, – она покачала головой. – И последуете за мной.

– Совершенно верно, – насупился он.

– Ложись спать, Сид.

Соколы все еще были немного сонными от «синкопы», и их не пришлось долго уговаривать. Эшлин прижалась к Мие спиной, рядом свернулся Йоннен. Сид еще пару часов делал вид, будто спит, но на самом деле искоса наблюдал за ней.

Мия же просто смотрела на огонь.

Дрова, принесенные снаружи, уже почти высохли, и костер разгорелся в полную мощь, излучая тепло, которого она почти не ощущала. Трик стоял на посту на верхнем этаже, иногда кидая на нее взгляды своих бездонных глаз.

Но Мия смотрела только на огонь.

Распаляя тот, что горел у нее в груди. Чувствуя его, как живое существо. Она волновалась за друзей. Несмотря ни на что, радовалась, что они решили остаться с ней. Она устала, была ранена и напугана. Но в основном Мию просто тошнило от всей этой херни. От Скаевы и Церкви. От того, что из-за нее постоянно страдают другие. От того, что ее всегда превосходят числом и застают врасплох. Она знала, что держит пусть прямиком в огонь. В логово волков. Но, по правде говоря, эта мысль была ей приятна. Поскольку, помимо ярости, еще Мия чувствовала, что в ней набухает тьма. Она вспоминала черный и глубокий пруд гнева под плотью Годсгрейва, злобу подло убитого бога, злобу, которую она хранила в себе всю свою жизнь.

Анаис.

Силуэт из ее снов, объятый черным пламенем и увенчанный серебряным кругом на лбу. Убитый собственным отцом. Его мать навеки заключили в тюрьму Бездны.

Отец Мии тоже пытался ее убить. И запер ее мать в Философском Камне, чтобы она зачахла и умерла. Волей-неволей она начинала видеть параллели между собой и павшим Луной. Сотканные в гобелен ее жизни. Плавно разворачивающиеся, подобно судьбе. Но разница с Луной в том, что, несмотря на старания отца, Мия не умерла. Не рухнула на землю, разбившись на тысячу осколков. Не сломилась. Не распалась. Вместо этого она стала тверже. Стала не железом и не стеклом.

Сталью.

«Всё, кто ты есть? Всё, кем ты стала? Я дал тебе. Мое семя тебя породило. Мои руки тебя выковали. Моя кровь – холодная, как лед, и кромешно-черная – течет в твоих жилах».

В этом была доля истины. Но это не значит, что он не пожалеет об этом. Мия видела истину и в словах Сида. Потерпеть поражение, чтобы узнать, как это больно, и как сильно она не хочет пережить поражение снова.

«Я больше не хочу терпеть поражений».

Посему Мия всмотрелась в огонь, и ее глаза загорелись молитвой. Ее клятвой.

«Отец,

когда последнее солнце зайдет,

когда солнечный свет умрет,

это случится и с тобой».

Глава 21. Амай

– Что это за запах? – спросил Йоннен, морща личико.

Сидоний, возглавляющий их вереницу, прижал палец по очереди к каждой ноздре и высморкался.

– Нечистоты.

– И рыба, – добавила Мечница.

– И ДРЕВЕСИНА, – сказал Трик. – А ЕЩЕ СМОЛА. КОЖА И СПЕЦИИ. ПОТ, ДЕРЬМО И КРОВЬ.

– А ты у нас нюхач, – улыбнулся Сидоний.

Эшлин встретилась взглядом с мертвым юношей, но промолчала.

– Мы на месте, – Мясник потянулся в седле и зевнул. – Это Амай. Его можно учуять за мили. Этот город неспроста называют Жопой Лииза.

Они были в дороге почти две недели и порядком устали от бесконечных ливней. Около перемены тому назад Леди Бурь успокоилась и ослабила свою завывающую грозу до депрессивной, беспрестанной мороси, от которой все промокли до нитки. Казалось, будто богиня накапливала силы, свернулась клубком и готовилась, как змея, к моменту, когда Мия снова выйдет в океан. Но, по крайней мере, путешествовать стало легче.

После схватки в башне они ехали спокойно – жители, попадавшиеся на пути, быстро расступались перед центурионом Сидонием и его небольшим отрядом, а несколько встреченных солдат просто уныло отсалютовали и промаршировали дальше. Каждую неночь они находили какое-нибудь укрытие, чтобы спать не под открытым небом, или ютились вместе в подветренной части повозки. Трик оставался на посту, Мясник продолжал показывать Йоннену приемы с мечом (на самом деле мальчик довольно неплохо справлялся и пугающе быстро учился), а Мия предавалась своим размышлениям. Думала о Брин и Волнозоре, о Меркурио, Адонае и Мариэль, об этой суке Друзилле и ублюдке Скаеве и обо всем, чего они ее лишили.

«Скоро, – обещала она себе. – Скоро».

Но сперва им нужно было преодолеть океан.

– Ты говорил, что родился в Амае? – спросила Мия у Мясника, ерзая затекшим задом на месте возницы.

Йоннен держал поводья и пристально смотрел на дорогу.

– Ага, – кивнул мужчина. – Но уплыл оттуда, когда мне было четырнадцать.

– Уплыл? – удивилась Мечница. – Ты же ненавидишь корабли.

– Да. Но если ты родился в таком месте, у тебя не остается другого выбора. Я ебал работу в каком-нибудь кабаке или на рынке. Прямо в ухо.

Эшлин нахмурилась.

– Ты был рыбаком или?..

– Рыбаком? – Мясник фыркнул. – Да я тебе уши надеру за такие слова, девочка! Смог бы рыбак одолеть в поединке Каэлиния Длинностволого на глазах у двадцати тысяч зрителей? Или выпотрошить Марцинио из Вэрвуда, как рыбу?

– Вообще-то да, – ответил Сид. – Рыбак, наверное, смог бы выпотрошить мужчину, как рыбу.

– Я был пиратом, идиоты тупоголовые! – ощетинился лиизианец.

– Но… – Мия нахмурилась. – Тебя же укачивает, Мясник. Ты блевал всю дорогу от Уайткипа до Галанте.

– Ну, хреновым я был пиратом! – воскликнул мужчина. – Почему, по-твоему, я оказался гребаным рабом?

– О… – Мия кивнула. – Теперь… звучит очень даже логично.

– Суть в том, что я там вырос, – насупился Мясник. – Я знаю этот город так же хорошо, как женщин.

Эш подняла руку.

– Молчи! – прошипела Мия.

– Ясненько, – сказал Сид. – Так чего нам ждать от Жопы Лииза? И кстати, им всерьез бы не помешало придумать новое название.

– Это самая опасная дыра с убийцами, насильниками и ворами, на которую вы можете наткнуться. Если вас не посолили, то лучше берегитесь. Жизнь здесь ценится меньше, чем час с проститутом из портового борделя.

– «Посолили»? – переспросила Эш.

– Да, взяли в команду. На корабль. Если ты часть команды, значит – ты соленый. Если нет – ты сухопутное отребье. Видишь ли, пираты следуют кодексу. Шести законам соленых. Первый – «братство». Так, надо подумать… – Лицо мужчины задумчиво сморщилось, пока он пытался вспомнить. – «Зли, проклинай, убивай его, но коль на вкус он соленый, то это брат твой». Другими словами – пираты могут ненавидеть друг друга до чертиков, но в гавани они на голову и плечи выше пресноводных плебеев.

– А если это женщина? – спросила Мечница.

Мясник часто заморгал.

– А?

– Если женщина – пират. Как она может быть твоим братом?

– Хрен его знает, – проворчал Мясник. – Не я писал эти гребаные законы.

– И как они отличают, кто соленый, а кто нет? – поинтересовался Сидоний.

– Некоторые наносят татуировки, – Мясник пожал плечами. – Или имеют шрамы. Другие носят знак своего корабля, пока находятся в гавани. Худших знают по репутации.

– Ясно, – кивнула Мия. – А остальные правила?

Мясник почесал свою голову с крошечным кустиком черных волосков, напоминавших лобковые.

– Ну, еще одно называется «владычество». По сути все, что говорит капитан на борту своего корабля, это закон божий. Еще один – «принадлежность», про субординацию. Командой управляет старший помощник, старший помощник слушается капитана, а капитан отвечает перед королем, – лиизианец задумчиво вытянул губы трубочкой. – Постоянно забываю название четвертого. «Наследство» или «последствия», что-то такое…

– До сих пор не могу поверить, что у пиратов есть гребаные короли, – пробормотал Сид.

– Уж поверь, – кивнул Мясник. – И молись Всевидящему и его Четырем гребаным Дочерям, что никогда не встретишь этого ублюдка. Говорят, его породил шакал. Он пьет кровь своих врагов из кубка, вырезанного из черепа своего отца.

– Так его отец умер во время секса с шакалом или после? – полюбопытствовала Мия.

– Наверное, та еще была пирушка… – ухмыльнулась Эшлин.

– Смейся, Ворона. Но Мясник из Амая не боится ни одного мужчины, рожденного женщиной. А от Эйнара Вальдира мне хочется наделать в гребаные панталоны.

– С каких пор ты начал говорить о себе в третьем лице? Или носить панталоны, раз уж на то пошло?

– Ой, иди на хрен.[20]

– Эйнар Вальдир потопил «Разящего», – тихо сказал Йоннен. – И «Божью Истину» спустя три месяца после этого. И «Пламя Дочери» в глубоколетье.

Мия повернулась к брату и подняла бровь.

– В прошлом году я изучал самых известных врагов Итрейской республики, – объяснил он. – Моя память…

– …Острее мечей, – закончила Мия, улыбаясь. – Знаю-знаю.

Мечница вздохнула.

– Ну, волей Матери Трелен, Корлеоне будет ждать нас в гавани. Нужно просто не нарываться, найти его в пабе и обдумать наш следующий шаг.

– С полным пузом вина, – добавил Сидоний. – И у горящего камина.

– Я выпью за это, – кивнула Эш.

– Во-во, – кивнул Мясник. – Даже Мать Ночи и все ее проклятые мертвецы не смогут меня удержать.

Мия посмотрела на притихшего двеймерца, идущего неподалеку от них. Трик даже не дрогнул.

От запаха просто перехватывало дух.

Мия не могла назвать его просто зловонием, хотя зловоние определенно присутствовало среди ароматов. Портовый город Амай покрывал коркой берега Моря Сожалений, как струпья костяшки бойца. Над ним парил облаком смрад гнилой рыбы, скотобоен и лошадиного дерьма, пронизанный нотками океана.

Но здесь чувствовались и другие запахи. Парфюм тысячи специй: лемонмера, честновоний и черного лотоса.[21] Теплый, хлебный аромат свежеиспеченных пирогов и сахарного теста. Жареного на оливковом масле мяса, сладких угощений, свежих фруктов и спелых ягод. Пусть ими и управляли кровожадные корсары, но все корабли в гавань Амая приплывали с товаром. Этот город был не только пристанищем для скотов и бандитов.

Он был рынком.

Соколы сняли солдатские ливреи – Мясник предупредил, что въезжать в город в цветах Итрейской республики – это все равно что напрашиваться на неприятности. Кроме того, броня из могильной кости Сидония стоила целое состояние и наверняка привлекла бы внимание городских воров. Они оставили кольчуги и мечи, а остальное спрятали в повозке, хотя Мия все равно надела на пояс ножны с мечом из могильной кости.

Амай был окружен стенами, но широкие железные ворота оставались открытыми и без охраны – похоже, король Вальдир клал большой болт на то, кто приходит и уходит из его города. Пока они продвигались к центру, Мия изумленно разглядывала разношерстную толпу всех цветов, форм и размеров: высокие и смуглые двеймерцы, бледные и темноволосые итрейцы, светловолосые и голубоглазые ваанианцы, и повсюду, повсюду – лиизианцы с оливковой кожей, темными кудрями и музыкальными голосами.

– Это родина нашей матери, – сказала Мия Йоннену. – Ты же не говоришь на лиизианском?

– Нет, – ответил мальчик, глядя на толпу вокруг.

– Прислушайся к их языку, – она улыбнулась и глубоко вдохнула. – Он словно поэзия.

Йоннен поднял на нее взгляд, его темные глаза затуманились.

– Научи меня какому-нибудь слову.

Мия взглянула на него.

– Дэ’лаи.

– Дэ’лаи, – повторил он.

– Очень хорошо.

– Что это значит?

– Сестра, – улыбнулась она.

Мальчик вновь воззрился на оживленные улицы, оставив свои мысли при себе. Их повозка катилась дальше; Трик, перед которым люди инстинктивно расступались, прокладывал им путь по мокрой от дождя главной дороге. Мия бдительно осматривалась, ее нервы были на пределе. Начала замечать в толпе характерные знаки отличия, проступавшие среди ярких красок и тканей, если внимательно присмотреться. Мужчины с белыми платками вокруг бицепсов и вышивкой в виде черепа. Группа с татуировками русалок на шеях, еще одна – с треугольными шрамами на щеках. Что-то вроде герба или фамильного символа. Все мужчины были вооружены, вели себя как соратники и выглядели крайне опасными.

– Соленые, – пробормотала она.

Мясник кивнул.

– Главари курятника. Те, кто в волчьей шкуре, мальчики Вальдира. Вульфгарды. У него свои люди по всему городу.

Мия заметила тех, о ком говорил Мясник, – четырех высоких и угрюмых громил, плечи каждого укрывала волчья шкура. Тем не менее, хоть корсары в толпе и расхаживали с вальяжностью, для города, населенного ублюдками, вокруг было слишком уж спокойно. Пара драк – так, по мелочи. Рвота и кровь на мостовой. Мия подумала, не преувеличивал ли Мясник, – она, конечно, любила этого уродливого поганца, но он был не из тех, кто позволял правде помешать хорошей байке. Помимо группки грязных оборванцев, слонявшихся у повозки (Эшлин спугнула их, сверкнув ножом и пообещав кастрировать любого, кто осмелится подойти слишком близко), и мужичка, выпавшего из окна второго этажа, драмы было так мало, что это даже разочаровывало. Вскоре Мия и ее друзья уже смотрели на жемчужину Амая – его гавань.

Хотя Леди Бурь и затянула небеса своей вуалью, гавань все равно представляла потрясающее зрелище. Здесь стояли корабли всех форм и видов: каравеллы с прямыми парусами, трехмачтовые каракки, внушительные галеры с сотнями весел по бокам и смертоносные балингеры, которые плыли одновременно на веслах и парусах. Носовые фигуры были вырезаны в форме драков, львов или прекрасных дев с рыбьими хвостами, паруса расшиты скрещенными костями, улыбающимися черепами или висельными петлями.

Мия приметила самое крупное судно – по правде говоря, таких огромных она еще не видела. Это был гигантский военный корабль, длиной не менее сорока пяти метров, с четырьмя высокими мачтами, тянущимися к небу. Он был полностью окрашен в цвет истинотьмы, и на его носу красивым белым шрифтом было написано название.

«Черная Банши».

– Что это? – спросила Мечница.

Женщина показывала на два высоких каменных шпиля, нависших над береговой линией. Высотой в двадцать метров, из светлого известняка, они были покрыты буйными зарослями колючих лоз.

– Это Тернистые башни, – пробормотала Эшлин. – Они есть по всему Лиизу. Когда-то короли волхвов мучили в них рабов и пытали заключенных.

Мясник вскинул бровь.

– Ты откуда знаешь?

– Моего отца отправили за подношением в Элай, – ее голос понизился, глаза прищурились, когда она взглянула на шпили. – Он совершил убийство, но его поймали на выходе. Леперские священники три недели пытали его в одной из таких башен. Они вырвали ему глаз. И отрезали яйца.

Мясник с Сидонием смущенно заерзали в седлах. Мия взяла Эшлин за руку и увидела печаль в ее глазах.

– Он умер тут? – тихо спросила Мечница.

Эш покачала головой.

– Ему удалось сбежать. Его телу, по крайней мере. Но часть его навсегда осталась там. Именно это заставило его отвернуться от Красной Церкви.

– Мне жаль, – сказала Мечница. – Должно быть, за этим было трудно наблюдать.

– …Да, это было нелегко.

Мия переплела свои пальцы с пальцами Эш. Покосившись на Трика, заметила, что юноша наблюдает за ними с каменным лицом. Торвар Ярнхайм растил своих детей как оружие против Духовенства. Предательство Эшлин и ее брата чуть было не поставило Церковь на колени. И стоило Трику жизни.

Торвар уже мертв – убит ассасинами Церкви. Мия видела боль в глазах Эшлин, когда та смотрела на башни, на это мрачное отражение места, в котором ее отец потерял себя. Все погрузились в неловкое молчание. Но вскоре Мясник нарушил его, вытянувшись и прищуренно взглянув на доки внизу.

– Я не вижу «Кровавой Девы».

– И я, – подал голос Сидоний.

Мия почувствовала незнакомый трепет страха в животе, но, стиснув зубы, подавила его и попыталась не думать о дыре в форме кота в своей груди. Клауд должен был быть на месте – если им хватило времени преодолеть дорогу из Галанте в Амай, то он и подавно должен был уже приплыть. Но, рассматривая корабли на причале, она не увидела краснопарусной красавицы Корлеоне.

– Может, они пришвартовались где-то дальше в заливе, – предположила она. – На этих причалах и камню негде упасть.

Мечница кивнула.

– Давайте придерживаться плана. Где Клауд должен был нас встретить?

– Он просто сказал, что будет ждать нас в пабе, – ответила Мия.

Сид окинул взглядом доки внизу.

– Не хочу все усложнять, но этот лощеный ублюдок не уточнил, в каком? А то я вижу как минимум двадцать пабов.

Мясник ухмыльнулся и покачал головой.

– Следуйте за мной, дорогие друзья.

Мия вновь покосилась на Трика, но юноша смотрел на штормовое море. Пользуясь случаем, она сжала Эшлин руку напоследок и, получив в ответ слабую, но благодарную улыбку, повернулась к гавани. Мясник повел их к оживленным докам, вонь протухшей рыбы и нечистот милосердно ослабла под дуновением неночного ветра с залива. Они пошли по извилистой тропе между чернильными домами, борделями и тавернами. Миновали святыни Леди Трелен и Налипсы, заставленные пожертвованными кубками с кровью, отрубленными частями животных и старыми ржавыми монетами. Слепых нищих, пьяных увальней и обычных прохожих. И наконец прибыли к большому и явно успешному заведению у самой воды.

На вывеске над дверью просто значилось: «Паб».[22]

– Мне это нравится, – объявила Мия.

Получив монетку от Сида, конюх забрал их лошадей. Семеро усталых путников сняли воображаемые шляпы перед охранниками и прошли в шумный зал таверны, набитой посетителями. Широкий и длинный бар был уставлен тысячью бутылок, и в нем эхом отдавалась тысяча баек. Стены были расписаны тысячью рук – чернилами, углем и свинцом, – выводивших декларации, бессмыслицы и поэмы:

Свою любовь и сердце я покинул, но клятву дал вернуться.

У Пилиния хер как у моллюска.

Кто из вас, ублюдков, забрал мое пиво?

Да

ДА

Тигр вышел на охоту.

– Найдите столик, – скомандовал Мясник. – Первый раунд за мой счет.

– Как любезно с твоей стороны, Мясник, – улыбнулась Мия.

– Да-да. Слушай, можно у тебя одолжить немного денег? За мной не заржавеет.

Мия вздохнула и передала ему пару бедняков из мешочка. Трик начал пробираться через толпу, возглавив процессию, и, как и на улице, все посетители поспешили расступиться перед ним. Они нашли столик в углу, по-прежнему заставленный пустыми кружками и залитый лужицами, которые подозрительно пахли мочой, но все так устали и замерзли, что это показалось мелочью. Они наконец-то сидели у огня после долгого пути под дождем, и это само по себе казалось маленьким чудом.

Все расселись за круглым столом, Йоннен оказался зажат посредине. Трик нашел стул у бара и сел с краю, чтобы лучше видеть зал. В пабе звучала мешанина дружеских бесед и жарких дебатов, пьяных отповедей и удачных ухаживаний, невероятных сказок и жестокой правды. Неподалеку от камина сидело трио менестрелей с лирой и барабаном и пело самую непристойную песню, которую Мие доводилось слышать.[23]

Вскоре Мясник вернулся с полным подносом пинт эля и расставил их перед всеми, включая Йоннена.

– За что выпьем? – спросила Мечница.

– За Леди Бурь? – предложил Сидоний. – Может, это ее немного задобрит.

Мясник поднял кружку.

– Целует на прощанье муж любимую жену, лобзать стекло бокала суждено вину, и розовый, порхая, мотылек целует сад, а вы, друзья мои, целуйте меня в зад!

– Как насчет тоста за друзей, которых нет с нами? – спросила Мия, поднимая кружку.

Эшлин кивнула.

– За друзей, которых нет с нами.

– КТО ОСТАЕТСЯ В НАШИХ СЕРДЦАХ, ТОТ НИКОГДА НЕ УМИРАЕТ, – тихо добавил Трик.

Мия встретилась с ним взглядом и пробормотала что-то неразборчивое в знак согласия. Эш неохотно кивнула. Все подняли кружки и отпили глоток, кроме Йоннена (который рассматривал напиток с уместным подозрением) и Трика (который даже не посмотрел на свой напиток).

– Так где, бездна его побери, Корлеоне? – спросил Сид, вытирая губы.

– У меня красное лицо? – требовательно спросил Мясник.

– Да не очень.

– Что ж, тогда он явно не у меня в жопе.

– Давай не будем углубляться в тему о том, что побывало в твоей жопе, Мясник, – попросила Мия.

– Кстати об этом, твоя мама передавала привет, – ухмыльнулся мужчина.

– Так! Оставь мою мать в покое.

– Говоришь прямо как твой отец, – хихикнул лиизианец.

Мия невольно рассмеялась и потрясла костяшками прямо перед его носом. Он отмахнулся от ее руки и снова поднял кружку.

– За тебя, прекрасная сучка.

Мия послала ему воздушный поцелуй и сделала большой глоток.

– У вас у всех поганые рты, – пробормотал Йоннен.

Они тихо пили эль, слушая шум паба и песню менестрелей в углу. К тому времени, как они добрались до седьмого куплета[24], все кружки опустели. Эшлин молча окинула стол взглядом и подняла брови. А затем, не встретив возражений, отправилась на поиски выпивки.

– Когда я впервые напился, – начал Сидоний, – то наблевал на себя.

– Я упала в океан и чуть не утонула, – сказала Мечница.

– Я женился, – признался Мясник.

– Ты выиграл, – кивнула Мия, прикуривая сигариллу.

Йоннен отодвинул свой эль обеими руками.

– Хороший мальчик, – улыбнулась Мия, целуя брата в макушку.

– Мне нужна ванна, – вздохнула Мечница. – И кровать.

– Да, нам не помешало бы снять комнаты, – сказал Сид. – В лучшем случае Корлеоне просто где-то задержался на пару перемен.

– А в худшем? – спросил Мясник.

На это у Сида не было ответа, как и у Мии. Она затянулась сигариллой, почувствовала привкус гвоздики на языке и задумалась о том, что им делать, если Корлеоне так и не появится. У них оставались деньги, но их недостаточно, чтобы оплатить проезд за семерых. Они так и не придумали решение проблемы с Леди Бурь и Леди Океанов. И, оглядывая «Паб», Мия не обнаружила никого, кому она могла бы довериться так, как капитану «Кровавой Девы». Наконец-то обретя минутку покоя, она почувствовала, о чем говорил Мясник, увидела это в фальшивых улыбках, блеске лезвий и в синяках на лице официантки. Затаенную жестокость. Тонкий слой насилия под плотью этого города.

Трик медленно встал, надевая на голову капюшон и пряча свои черные руки в рукава.

– Я ПРОГУЛЯЮСЬ ПО ПРИЧАЛАМ И ПОГОВОРЮ С НАЧАЛЬНИКОМ ПОРТА. ВОЗМОЖНО, КТО-ТО ЗНАЕТ, ЧТО МОГЛО ЗАДЕРЖАТЬ «ДЕВУ».

– Разве ты не хочешь отдохнуть? – спросила Мия. – Немного погреться у огня?

– ЛИШЬ ОДНО В ЭТОМ МИРЕ МОЖЕТ МЕНЯ СОГРЕТЬ, МИЯ, – ответил он. – И ЭТО НЕ ОЧАГ В УГЛУ ЗАБЕГАЛОВКИ. Я ВЕРНУСЬ.

Она наблюдала, как он уходит, и заметила боковым зрением, как переглядываются Соколы. Вспомнила ритм его сердцебиения под своей ладонью. Мечница ушла, чтобы договориться о временном ночлеге, а Мясник и Сид уныло поглядывали на свои пустые кружки. Мия молча курила и наблюдала за залом. Похоже, тут собрались и обычные жители города, и соленые; пираты со своими знаками отличия смешивались с экипажами других кораблей, играли в карты, пьянствовали и подпевали самым пошлым куплетам «Рога охотника». На галерее, судя по всему, что-то праздновали – перемену рождения или другое событие. Мия услышала звон разбитой посуды, громкий хохот и…

– Убери от меня свои гребаные руки!

Голос Эшлин.

– Присмотри за Йонненом, – сказала она Сиду, поднимаясь на ноги.

– Что…

– Присмотри.

Мия проталкивалась через толпу, пока не оказалась в полукруге людей возле бара. Посредине стояла Эшлин, у ее ног – упавший поднос, пустые кружки и лужи эля. Над ней возвышались трое юношей, усмехаясь и скаля пожелтевшие зубы. На них были пальто, кожаные бескозырки и веревки, связанные в петлю на шеях.

«Точно соленые».

Эш сжала руки в кулаки, ее лицо исказилось от злости, когда она обратилась к самому высокому из них – юному пареньку, почти подростку, с сальными длинными рыжими волосами и пафосным моноклем в глазу.

– Еще раз притронешься ко мне, сукин сын, – сплюнула ваанианка, – и будешь учиться дрочить культей.

Тот рассмеялся.

– Это не очень любезно с твоей стороны, куколка. Мы просто дурачимся.

– Иди подурачься сам с собой, дрочер.

Мия вошла в круг развеселившихся зевак и взяла Эшлин за руку. Привлекать к себе внимание было ни к чему.

– Пойдем.

– О, а это кто? Раньше я тебя вроде не видел. – Монокль присмотрелся к двум кругам на ее щеке. – Как тебя зовут, рабыня?

– Эш, пошли, – поторопила Мия, уводя ее.

Два других бандита перекрыли им путь. Толпа сгущалась, явно наслаждаясь представлением. Мия почувствовала слабую искру ярости в груди, заглушающую страх. Попыталась затушить ее, не дав разгореться. Без Мистера Добряка в своей тени она проявляла осторожность. Давала волю страху. Она понимала, что эта стычка не закончится ничем хорошим.

«Держи себя в руках».

– Я задал вопрос, девочка, – сказал Монокль.

– Мы не ищем проблем, ми дон, – ответила Мия, поворачиваясь к нему лицом.

– Что ж, вы все равно их нашли. – Юноша подошел к ней вплотную, сверкая глазами. – Экипаж «Висельника» не станет терпеть оскорбления от пресноводных потаскух, верно, парни?

Двое позади Мии скрестили руки и согласно забормотали.

«Держи. Себя. В руках».

– Разве что… вы придумаете, как загладить свою вину?

Уголки губ Монокля приподнялись в улыбке.

«Держи.

Себя…»

И, медленно подняв руку, он схватил Мию за грудь.

«…Ладно, в жопу это все».

Ее колено врезалось в его пах со скоростью кометы, сталкивающейся с землей. Со шпиля собора неподалеку взлетела стая кричащих чаек, и каждый мужчина в радиусе четырех кварталов заерзал на месте. Мия схватила юношу за петлю на шее и ударила его лицом о край барной стойки. Послышался тошнотворный влажный хруст, испуганные восклицания со стороны зрителей, и пират рухнул на пол – губы всмятку, обломки четырех зубов остались в деревянной стойке.

Один из его дружков потянулся к Мие, но Эшлин врезала ему прямо в горло, и он ошеломленно упал назад, кашляя и округляя глаза. Эшлин прыгнула на него сверху, подобрала одну из упавших кружек и начала бить ею по лицу пирата. Второй схватил первое, что попалось под руку, – бутылку вина, которой он стукнул по краю бара, чтобы получилось оружие, известное как «лиизианская шутка».[25] Но когда он двинулся к ней, Мия согнула пальцы, и его тень впилась в подошву обуви.

Юноша споткнулся, падая вперед, и Мия помогла ему мягко приземлиться, схватив мерзавца за уши и приложившись коленом о его лицо. Прозвучал очередной отвратительный хруст, и нос юноши размазало по щекам, как лопнувшую кровяную колбасу. Мия наступила на его ребра для верности и была вознаграждена очаровательным новым треском.

Эш закончила лупить своего противника кружкой и повернулась к Мие – ее грудь быстро вздымалась и опускалась, лицо расплылось в свирепой улыбке. Мия облизнула губы, почувствовала вкус крови и посмотрела на толпу вокруг них. Затем показала окровавленным пальцем на свою грудь.

– Не прикасаться, если не просят.

Одна из официанток яростно захлопала в ладоши. Зеваки в толпе переглянулись и пожали плечами. Менестрели вновь заиграли, и все вернулись к своим напиткам. Мия взяла Эш за руку и подняла ее с павшего корсара. Та прижалась к ней, по-прежнему пытаясь отдышаться, и опустила взгляд с глаз Мии к ее губам.

– Я бы хотела запросить разрешение на прикосновение, пожалуйста.

Мия шлепнула ее по заднице и улыбнулась, и в этот момент сквозь толпу протиснулась Мечница. Вскоре к ним присоединились Сидоний с Мясником, держащим Йоннена за руку. Соколы сгрудились посреди оживленного зала и заговорили вполголоса.

– Думаю, мы привлекли достаточно внимания на эту неночь, – проворчал Сид.

– Уйдем куда-нибудь? – предложила Эш. – Чтобы избежать нежелательного внимания?

– Угу, – кивнул Мясник. – В этом городе не доебываются к соленым. Лучше перейти в другую таверну, подальше отсюда, но в пределах Амая.

– Но Корлеоне должен был встретить нас здесь, – заметил Сид.

– Попросим привратника передать от нас сообщение Трику, – сказала Мия. – Он все равно не спит и может остаться здесь и дождаться прибытия Корлеоне.

– Если он прибудет, мать его, – прорычал Мясник.

Мия посмотрела на посетителей, уловила несколько косых взглядов. После драки по ее венам побежал адреналин, сердцебиение участилось. Отсутствие Мистера Добряка опустошило ее, а поскольку Эклипс по-прежнему поглощала страх Йоннена, Мия осталась наедине со своим страхом. Страхом, что их могут преследовать. Страхом перед тем, что произойдет, если Корлеоне их бросит. Страхом за Меркурио, за Эш, за брата, за саму себя.

Она посмотрела на пятна крови на своих руках. Осознала, что они дрожат. И сказала:

– Пойдем отсюда.

Глава 22. Гадюки

Адонай был голоден.

Хотя с его последнего кормления прошло всего два часа. Пока он делал жадные глотки между липких от крови бедер очередной безымянной Десницы (но они все безымянные, не так ли?), он прислушивался к ее сердцу, бьющемуся в такт его глоткам – быстро, как крылья пташки о клетку ребер. Ее пульс алыми рывками изливался на его язык, ту-дух, ту-дух, такой сладкий и теплый, что колдун мог бы проглотить эту девушку целиком.

Но Адонай выпил слишком много. Позже, содрогнувшись и упав на колени, он выблевал багровую жидкость прямо на свои белые, как кость, ладони. Безупречность его пытки всегда в равной степени забавляла и возмущала, и горечь этого проклятья ожесточалась тем фактом, что он сам его выбрал. Адонай знал цену силы, прежде чем получить ее. Знал цену за возрождение магики, давно погребенной под руинами древнего Ашкаха. Чтобы овладеть властью над кровью, он должен был стать ее рабом. Как Мариэль была рабыней плоти.

Кровь – единственная пища вещателя, но она также вызывает рвоту. Выпьешь слишком много – и будешь страдать от ужасной тошноты. Выпьешь слишком мало – и будешь страдать от ужасного голода. Постоянная, безукоризненная кровавая пытка.

Какова плата, сила?

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Солис.

Покои Достопочтенного Отца находились высоко в горе, на вершине винтовой, сужающейся лестницы. С тех пор, как Друзилла выбрала его на этот пост, Солис почти не ничего не поменял в убранстве. Аркимическая стеклянная скульптура на потолке, белые меховые шкуры на полу, выбеленные стены. Резной стол, заваленный высокими стопками бумаг и фолиантов, книжные полки, идущие вдоль стен справа и слева.

А в стене за столом были вырезаны сотни ниш. В них Друзилла хранила сувениры с тех давних времен, когда она была обычным ассасином – драгоценности, оружие и безделушки, отобранные у ее жертв. Среди них поблескивало серебро – сотни пузырьков с кровью, закрытые темной печатью. Но Солис оставил себе единственный трофей из прошлого – ржавые, запятнанные кровью оковы, висевшие на стене над его головой.

– Сколь многих загубил ты, Последний? – поинтересовался Адонай с легкой улыбкой на губах.

– Что? – переспросил Солис.

Адонай посмотрел на Достопочтенного Отца. Грузный. С тяжелым подбородком. Грубыми руками. Мариэль исцелила его ожоги, но волосы отрастить не смогла – его пепельно-светлые брови превратились в тени, борода, некогда уложенная в острые шипы, – в редкий пушок. Темная мантия натягивалась на бицепсах и собиралась в локтях, открывая шрамы на руках. Тридцать шесть смертей, принесенных во имя Матери, каждая выведена гладкой песней на его коже. Но…

– В «Снижении», – Адонай кивнул на ржавые оковы. – Пробивая и выгрызая себе путь из Философского Камня, поставив свободу за цель. Сколь многих загубил ты? – Он наклонил голову. – И, часом, не укоряешь ли нового императора за это? Ведь по велению Юлия Скаевы был опустошен Камень руками собственных жителей.

– Какие новости из Галанте? – проигнорировал Солис его вопрос.

– Доселе никаких, – соврал Адонай все с той же ухмылочкой.

– Никаких? – вскинула бровь Паукогубица.

Колдун отвел взгляд от оков на стене и посмотрел на остальных членов Духовенства. Они сидели полукругом у стола Последнего – трио убийц с таким послужным списком, что сама Ночь не смогла бы сдержать улыбку.

Само собой, если бы они питали хоть какой-то интерес к Матери Ночи.

Первой сидела Паукогубица. Ореховая кожа, элегантно скрученные дреды на макушке. Облаченная в свою традиционную изумрудно-зеленую мантию и, как всегда, с золотом на шее. Обычный итреец ни разу за всю жизнь не прикасался к золотой монете, а тем временем Паукогубица купалась в золоте. За цепочки на ее шее можно было бы купить поместье в верхней Валентии. За кольца на пальцах можно было бы выкупить половину рабов в Стормвотче. Она умело принимала обличье сурового шахида истин, но хуже всех из Духовенства скрывала свою любовь к деньгам. Словно птица-шалашник, украшающая гнездо собственной плотью. Покрывающая всю свою темную кожу очевидным тщеславием.

Далее Маузер. Со своими темными растрепанными волосами, лицом юноши и глазами старика. Со своими владениями, раскиданными по всей республике, залами, украшенными портретами его самого в натуральную величину, а также с обширными, как леса, гардеробными, полными женского нижнего белья. Адонай знал по меньшей мере семерых жен Маузера, но не сомневался, что их больше. Только одной Матери известно, сколько детей он наплодил. Для Маузера путь к бессмертию лежал через потомство. А потомство, разумеется, требовало средств.

И наконец – прекрасная Аалея. Кроваво-алое платье, кроваво-алые губы, белоснежная кожа. Она единственная из них еще сохранила хоть какое-то подобие веры. Аалея была шахидом масок всего несколько лет, с тех пор, как погиб шахид Телоний[26], и за это время деньги не успели полностью ее развратить. Но Адонай видел, что начало положено. Ее платья шили лучшие швеи в республике. Она купила дома удовольствий в Годсгрейве и Галанте и огромный палаццо в Уайткипе, где устраивала самые грандиозные вечеринки с юными и поджарыми рабами, целыми мисками чернил и акрами нагой кожи.

Сила.

Развращает.

Ведь они ничем за нее не платили. Ни жертвами, ни муками. Им не напоминала постоянная боль в животе или безобразность собственного отражения о цене могущества, которым они обладали. И поэтому они использовали его безрассудно. Беспечно. Искренне полагая, что хорошо послужили своей Матери и теперь могут отдохнуть, пожиная плоды многих лет труда.

Насыщаясь кровавыми деньгами. Безмятежно убивая.

Все они – недостойные.

– Вещатель? – обратилась Аалея, вскинув безукоризненную бровь.

– М-м-м? – протянул Адонай.

– Вы не получали вестей из часовни Галанте? – ее темные, подведенные сурьмой глаза замерцали в тусклом освещении. – Епископ Златоручка отправилась в погоню пять перемен назад, не так ли?

– Так. – Адонай прошелся вдоль книжных полок, проводя пальцем по корешкам. Подумал, что это весьма показательно, что Солис их сохранил, – он хотел выглядеть образованным, хотя не мог прочесть ни слова из-за своей слепоты. – Но я не получал вестей от Златоручки, оттоле покинула она Город портов и церквей.

Это, по крайней мере, было правдой. Аалея чуяла ложь с завидным мастерством. Но Адонай мог танцевать вокруг истины всю неночь и близко к ней не подойти.

– Это странно, – пробормотал Маузер. – Златоручка не растяпа.

– Как и те, кто поехал с ней, – задумчиво добавила Паукогубица. – Все – острейшие Клинки.

– Возможно, нужно было послать больше людей.

Солис потер то, что осталось от его бороды после бомбы Эшлин Ярнхайм.

– Но у нас и так их весьма немного.

– Если бы вы просто прикончили нашего вороненка в Годсгрейве, Достопочтенный Отец, – сказал Маузер, – то избавили бы нас от этой неприятности.

Адонай усмехнулся, а незрячие глаза Солиса сверкнули.

– Что ты сказал?

Маузер принялся рассматривать свои ногти.

– Лишь то, что для главы культа убийц, у вас, кажется, огромные трудности непосредственно с убийством.

– Осторожнее, мышка, – предостерег Солис. – Как бы тебе не расстаться с твоим болтливым языком. Я же говорил, у девчонки была подмога.

– Да, какой-то мертвец, вернувшийся от Очага, верно? – Маузер побарабанил пальцами по рукояти своего клинка из черностали.[27] – Признаюсь, если бы я встретил на улицах Годсгрейва кого-то вроде нашего славного летописца, то тоже бы обделался.

– Я уже говорил, – прорычал Солис, вставая с кресла. – Спаситель Корвере не был похож на Элиуса. Летописец даже не может покинуть библиотеку. Эта же тварь ходила, куда хотела, и порезала эскадру итрейских солдат на кусочки. И если я услышу хоть еще одно возражение от тебя, хлыщ в корсете, то покажу, насколько велики мои трудности с убийством.

– Повзрослейте уже, – вздохнула Паукогубица.

– О, прекрасный совет от ее любимого шахида, – огрызнулся Солис. – Разве не ты назвала Корвере победительницей в своем Зале, Паукогубица? Она была твоей лучшей ученицей, не так ли? Предательство этой шлюшки стоило нам дороже, чем любое другое за всю историю Церкви, и именно благодаря тебе у нее появилась возможность стать Клинком.

– И я позабочусь, чтобы она заплатила за свое предательство, – тихо ответила женщина. – Я поклялась перед Матерью Ночью и клянусь теперь перед вами. Я отомщу Мие Корвере. Последнее, что коснется ее губ в этой жизни, будет моим ядом. Даже не сомневайся, Солис.

– Ты будешь обращаться ко мне «Достопочтенный Отец», шахид! – рявкнул тот.

Адонай наблюдал за всей этой драмой с ухмылкой на губах. До чего утомительно. До чего обыденно. Но таков порядок вещей, полагал он. Гадюки всегда накидываются друг на друга, когда заканчиваются крысы.

– О чем говорил с тобой Меркурио? – спросила Друзилла.

Сохраняя спокойное выражение лица, вещатель посмотрел на Леди Клинков из-под светлых ресниц. Женщина изучала сотни серебряных пузырьков в нишах. Каждый из них был наполнен кровью Адоная, чтобы епископы, Десницы и Клинки могли быстро передавать сообщения в гору. Даже стоя в двадцати шагах от них, вещатель чувствовал каждую каплю.

– Меркурио, – повторила Друзилла. – Он спускался в твои покои неделю назад. У тебя и твоей сестры состоялась долгая беседа с ним, как меня проинформировали.

– Побега из горы алчет славный Меркурио, – Адонай пожал плечами. – И я – один из его вариантов. Он также молвил, с любезностью присущей, о моем… голоде.

Колдун наблюдал за Друзиллой своими розоватыми блестящими глазами. Он знал, куда уходили ее деньги. На что она тратила состояние, которое постепенно накапливала после гибели лорда Кассия, оставившего Церковь полностью в ее распоряжении. Сколько она могла потерять. И почему так отчаянно цеплялась за то, что смогла построить.

– Нам стоит убить Меркурио и покончить с этим, Друзилла, – пробормотал Солис.

– Рыба лучше ловится на живца, – ответила Леди Клинков. – Если наш вороненок прознает о его смерти, мы больше никогда ее не увидим.

– И как же она прознает о том, что происходит в этих стенах? – спросила Паукогубица.

Друзилла покачала головой.

– Не знаю. Но, похоже, она хорошо с этим справляется. Император дал четкие указания: не трогать Меркурио, пока Скаеве не вернут его наследника.

– Быть может, он до сих пор питает иллюзии, что дочь к нему примкнет? – спросил Маузер.

– Она не идиотка, – Аалея изящно пожала плечом. – Теперь от сотрудничества со Скаевой можно извлечь максимальную пользу. Мия еще может согласиться на его предложение.

– А ты только на это и надеешься, да? – прорычал Солис. – Что ее пощадят? Ты всегда была слишком мягкой с этой девчонкой. И с ее бывшем ментором.

– Я со многими мягкая, Достопочтенный Отец, – ответила ледяным тоном Аалея. – Но вас это никак не касается.

– Как бы там ни было, Меркурио нельзя доверять, – перебила их Паукогубица, глядя на Друзиллу. – Нужно хотя бы запереть его в комнате.

– Нет. Я хочу посадить этого старого ублюдка на достаточно длинную веревку, чтобы он сам повесился.

– При всем уважении, Леди, – обратился Маузер. – Но Меркурио один из самых опасных людей в этой горе. Вы уверены, что ваши личные чувства к н…

– Вы ходите по крайне хрупкому льду, шахид, – Леди Клинков сверкнула глазами. – На вашем месте я бы подбирала свои следующие слова с предельной осторожностью.

– Ежели вы закончили?.. – вздохнул Адонай.

– Мы тебе докучаем, вещатель? – рявкнула Друзилла.

– Прошу прощения, Леди, – вещатель поклонился. – Однако я проголодался.

Друзилла кинула в сторону Маузера еще один ядовитый взгляд, прежде чем повернуться к Адонаю.

– Я понимаю и не хочу тебя задерживать. Но прежде чем ты уйдешь, нам нужно обсудить еще один вопрос.

– Возмолимся же, Леди, что мы решим его быстро.

– Поскольку Мия Корвере так ловко расправилась с последним двойником, император Скаева нуждается в новом. Передай сестре, что нам потребуются ее услуги.

Адонай почувствовал радостный трепет в жилах.

– Стало быть, Скаева явится сюда?

– Если ситуация не изменилась, – ответила Леди Клинков. – Мне говорили, что Мариэль не может создать имитацию без присутствия императора.

Крововещатель лениво пожал плечами.

– Аки с любым художником. Коли модель будет присутствовать, мастер краше напишет ее портрет. Ежели творенье моей сестры любимой должно одурачить Сенат или Скаевы невесту, в таком разе да, – Адонай улыбнулся. – Будет благоразумней, если император удостоит нас своим ликом.

– Хорошо. Я оповещу вас, когда он прибудет.

– Как угодно, – сказал Адонай, подавляя зевок.

Вещатель повернулся, плавно взмахнув шелковой алой мантией, и неторопливо направился к выходу из покоев Достопочтенного Отца. Его босые ноги бесшумно ступили на каменные ступеньки, и он начал спускаться во тьму с едва заметной улыбкой на бледных губах.

Он чувствовал спиной пристальный взгляд Друзиллы.

– Брат мой, брат любимый.

Адонай застал Мариэль за чтением у аркимической лампы в комнате лиц. Ткачиха уткнулась носом в какую-то книгу из читальни и водила скрюченным, сочащимся гноем пальцем над страницей, не прикасаясь к ней. Но как только брат вошел в комнату, распахнув шелковую мантию на своей гладкой, бледной груди, она подняла взгляд.

Ее красные глаза просияли от радости, губы изогнулись в улыбке, сдерживаемой, чтобы кожа опять не потрескалась. В прошлый раз она заживала неделями.

– Сестра моя, сестра любимая.

Адонай ласково снял с нее капюшон и поцеловал в макушку с редкими, сальными, светлыми прядями. Мариэль смущенно отвернулась от него.

– Не смотри на меня, брат.

Адонай коснулся ее потрескавшейся и опухшей щеки, поворачивая лицо Мариэль к себе. Кошмар из мертвой кожи и открытых язв: кровоточащих, гноящихся. Она густо надушилась, но парфюм не мог скрыть мрачную сладость разложения, разрушения империй во плоти.

Он поцеловал ее глаза. Поцеловал щеки. Поцеловал губы.

– Ты прекрасна.

Она взяла его за руку, по-прежнему прижимающуюся к ее щеке. Слабо улыбнулась. Но Адонай уже отвернулся и, заведя руки за спину, смотрел на лица на стенах. Пустые глазницы, открытые рты, керамические и стеклянные, глиняные и из папье-маше. Маски смерти, карнавальные, древние из кости и шкур. Галерея лиц – прекрасных, ужасных и обычных.

– Ты пришел с вестями? – прошепелявила Мариэль.

– Златоручка и ее Клинки умерщвлены. Наш маленький даркин невредим, – Адонай пожал плечами. – Преимущественно. И вмале император прибудет из Годсгрейва, абы по подобию его ты изваяла очередное пугало.

– Трус, – вздохнула Мариэль.

Адонай кивнул.

– Та блудница Наив уже готова?

Колдун поднял брови.

– Готова. Но ревнуешь ты вскую, сестра моя. Тебе это не пристало. Наив – всего лишь инструмент.

– Инструмент, любимый брат, но в неночи былые ты пользовался им ревностно и часто.

– Она меня забавляла, – вздохнул Адонай. – А таже – опостыла.

– Наив поныне тебя бажет.

– Коли так, она глупа не менее, чем все другие.

Мариэль мрачно улыбнулась, и на ее губах заблестела слюна.

– Мнишь, Друзилла нас подозревает?

Адонай пожал плечами.

– Вмале это будет неважно. Доска готова, фигурки сделали свой шаг. Книги из читальни Элиуса направят на путь истинный. И когда все будет сделано, луна засияет на черном небосводе, аки обещал летописец.

Адонай провел пальцем по лампе, изображавшей гибкую женщину с львиной головой и сферой в поднятых руках. Ашкахского происхождения. Тысячелетняя.

– Только представь, сестра любимая, – вздохнул он. – Наша магика – лишь малая крупица того, что они знали. Что нового познаем мы, внегда он вновь озарит небеса? Как облегчатся наши пытки, какие секреты смогут быть почерпнуты, когда позади останутся залитые солнцем берега, и восстановится баланс?

Адонай улыбнулся, водя пальцем по лицу статуэтки.

– Без света не увидишь тень, – сказала Мариэль. – Ночь всегда сменяет день.

– Между черным и белым…

– Есть серый, – одновременно закончили оба.

– Когда Темная Мать возвратится на законное место на небесах, – сказал Адонай, – любопытно, как она поступит с гнилью в своем доме? И всеми теми, кто наживался на ней, отринув веру?

– Внедолге узнаем, брат.

Мариэль переплелась с ним пальцами, ее губы чуть не треснули от улыбки. Адонай поцеловал ее пальцы, запястья. Мрачно улыбнулся в ответ.

– Внедолге.

Элиус так и не нашел конца библиотеки.

Но пытался однажды. Ходил во мраке между полок, по лесу из темного полированного дерева и шелестящих листьев из пергамента, бумаги, кожи и шкуры. Нашел книги, вырезанные на кровоточащей плоти, книги, написанные на несуществующих языках, книги, которые глядели на него с полок. Перемену за переменой он бродил по проходам, порой довольствуясь компанией книжных червей и оставляя позади тонкие завитки сладковатого дыма.

Но конца все же не нашел. И после семи перемен поисков наконец осознал, что в библиотеке ничего не найти, если она сама того не пожелает. Поэтому прекратил поиски.

Элиус закатил свою пустую тележку на бельэтаж и остановился у кабинета, чтобы прикурить сигариллу. Увидел новую стопку книг в ящичке с надписью «ВОЗВРАТ», которые незаметно приносили неночью новые аколиты, обучавшиеся в горе.

Старик выдохнул серый дым, с кряхтением наклонился и, подобрав книги одряхлевшими руками, с почтительной осторожностью сложил их в тележку.

– У библиотекарей всегда работы непочатый край, – проворчал он.

Элиус порылся в поисках очков в карманах жилетки, штанов, рубашки, и наконец обнаружил, что они у него на лбу. Сухо улыбнувшись, прошел в свой кабинет и затянулся сигариллой.

– Девушка, которая дирижирует убийством, как маэстро – оркестром?

Друзилла оторвалась от книги с кроваво-алым обрезом и черной вороной, вытесненной на обложке. Ее губы изогнулись в невеселой усмешке.

– Черная Мать, а он высокого мнения о своей прозе, да?

– Критиковать может каждый. – Элиус зажал сигариллу губами и пожал плечами. – Но да, с некоторыми метафорами он, пожалуй, перемудрил.

– Слава Богине, что он не говорит так, как пишет. Если бы он выражался так же претенциозно, я бы давно его убила.

Летописец окинул взглядом Леди Клинков.

– Чем обязан этому визиту, юная Зилла? Давненько я тебя тут не видел.

– Ты действительно думал, что я не узнаю, чем вы тут занимаетесь? – спросила она, закрывая книгу. – Считал, что я слепая, или просто молился, что я не замечу?

– Я не был до конца уверен, что ты сможешь увидеть нас с высоты своего кресла.

– Как давно ты знаешь?

Летописец покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты, девочка.

Друзилла достала длинный и острый стилет из рукава мантии.

– Это еще зачем? – поинтересовался Элиус. – Снова волосы на груди докучают?

Женщина вонзила клинок в стопку исторических романов на столе. Лезвие прорезало кожаную обложку верхней книги и страницы под ней. Летописец скривился, увидев, что изувеченная книга оказалась его любимицей, «На преклоненных коленях».[28]

Где-то во мраке библиотеки проревел книжный червь.

– На твоем месте я бы так больше не делал, юная леди, – пожурил Элиус.

– Полагаю, я понятно выразилась, – ответила Друзилла, вытаскивая стилет.

Летописец посмотрел на свою руку. В его ладони появилась дыра – точно такого же размера и формы, как в книге. Элиус посмотрел на Леди Клинков через это отверстие, а она коснулась кончиком стилета другой обложки.

– Полагаю, что так, – ответил старый летописец.

– Как давно ты знаешь? – Друзилла забарабанила пальцами по вороне, украшающей обложку хроник. Элиус заметил, что она пролистывала и вторую часть. – О девчонке.

Он пожал плечами.

– Я узнал незадолго до ее приезда сюда.

– И не посчитал нужным рассказать мне?

– О, мы внезапно заинтересовались моим мнением! – фыркнул Элиус. – Ты не заходила сюда больше гребаного десятилетия!

– Я – Леди Клинков, Красная Церковь – это…

– Даже не смей читать мне гребаные лекции о том, что это за место, – сплюнул старик. – Я знаю его лучше любого из вас.

– Я не пытаюсь уменьшить твой вклад, летописец, но времена…

– Вклад? – прокричал Элиус. – Я основал эту гребаную Церковь!

– Но времена меняются! – закончила Друзилла, поднимаясь на ноги. – Ты, может, и вырезал ее из ничего, но это было столетия тому назад, Элиус. Тысячелетия! Мир, каким ты его знал, обратился прахом, и несмотря на все услуги, оказанные тобой Пасти, она все равно посчитала нужным оторвать тебя от места у Очага спустя столетия после твоей смерти, и ради чего? Чтобы ты стал ее генералом? Бессмертным Лордом Клинков, который поведет ее паству покорять новые вершины? Нет! – Друзилла смахнула стопку книг со стола, и те рассыпались по полу. – Она сделала тебя своим библиотекарем.

Где-то во тьме вновь проревел книжный червь. На сей раз ближе. Элиус глубоко затянулся сигариллой, держа ее грязными от чернил пальцами, и в его глазах загорелся опасный огонек.

– Не шути с библиотекарями, юная леди. Мы знаем силу слов.

– Избавь меня от этой чепухи. Где третья?

– Что «третья»?

– Третья книга! – Друзилла стукнула ладонью по первым двум частям хроник. – Рождение! Жизнь! Где Смерть?

– Ждет тебя прямо снаружи, если продолжишь наносить увечья этим книгам.

– Где? – процедила женщина.

Летописец откинул голову и выдохнул дым в воздух.

– Не знаю. Я никогда ее не искал. В этом месте не найдешь того, что не должно быть найдено.

– А это, уважаемый летописец, последнее из твоих глупых предположений.

Друзилла схватила две части «Хроник Неночи» и прошла мимо него, ее голубые глаза метали молнии от злости и нетерпения. Элиус уловил аромат роз, исходящий от ее длинных седых волос, а под ним – слабый запах чая и смерти. Подойдя к величественным дверям в читальню, Друзилла распахнула их и сердито окинула взором легион Десниц, поджидающих в темноте снаружи. Десятки слуг. Может, сотня. Облаченные в черное, безмолвные и ждущие приказаний, как послушные ягнята.

«Все должно было быть иначе. Это место должно было быть логовом волков, а не ягнят».

– Обыщите каждый сантиметр этой библиотеки, – сказала она им. – Каждую полку, каждую нишу. Не вредите книгам, и черви не навредят вам. Но найдите то, что мне нужно. – Друзилла показала первые два тома прислужникам. – Третью часть хроник. Автор – Меркурио из Лииза. Пусть Мать обретет вас как можно позже. А когда это все же случится – встретит поцелуем.

Десницы поклонились и, не произнося ни слова, окружили полки.

Друзилла повернулась к Элиусу, все еще держа в руках два тома.

– Ты же не будешь против, если я их позаимствую, летописец?

Старик посмотрел на Десниц среди леса из темного дерева и шелестящих листьев из пергамента, бумаги, кожи и шкуры. Затем затушил сигариллу о стену и вздохнул.

– Подожди, только заполню тебе формуляр.

Глава 23. Война

Мие снился сон.

О небесах столь серых, как миг осознания, что ты больше не влюблен.

О зеркальной воде под ногами, тянущейся от горизонта к горизонту под бесконечным небосводом.

Ее дыхание было холодным, как звездный свет, грудь поднималась и опускалась, как ее мать с отцом на небе. Скоро наступит ночное время. Время взойти ей на трон и наблюдать, как ночь расстелет подол своего платья по небесам.

Сегодня она будет полной. И прекрасной. Будет отражать свет отца, нести день во тьму, поглощать их страхи и улыбаться тому, как они бесстрашно гуляют по ночи.

Равновесие.

– Я не потерплю соперников, – раздался голос.

Она открыла свои не-глаза.

Над ней стоял с ножом в руке Юлий Скаева.

– Прости меня, дитя.

И нож упал.

Мия открыла глаза.

Занавески были задернуты, но она слышала шум тяжелых волн, бьющихся о каменный берег, свист ветра между скалами, скорбные трели чаек под дождем. Сон еще свежим эхом раскатывался по голове – тот же, что снился ей каждую неночь с Годсгрейва. Ее пульс участился, сердце заколотилось. Удивительно, как только его стук не разбудил Йоннена.

Мия повернулась к мальчику, лежавшему рядом с ней в кровати, – его глаза были закрыты, лицо безмятежным. Смахнула прядку с его лба, гадая, что же ему снится. Завидуя, что ему, кажется, удалось избежать этих странных видений, которые преследовали ее во снах. Если Трик сказал правду, в Йоннене тоже крылась частица Анаиса. Однако он спал как младенец.

И ей было любопытно почему.

Она уже слышала ответ Трика: «ПОТОМУ ЧТО ТЫ – ИЗБРАННИЦА МАТЕРИ».

Мия села, откинув волосы с лица, и глубоко вдохнула. Таверна, в которой они заночевали, называлась «Голубая Мария», и, по правде, она выглядела немного приятнее, чем «Паб». Эш сняла самую большую комнату, и их семерка поплелась наверх, решив для безопасности держаться вместе.

Сид и Мясник спали на полу, завернувшись в одеяла. Эш свернулась на кровати за спиной Мии. В маленьком очаге горел огонь, приятно, как виски, согревая временных обитателей комнаты. На стенах висели картины в грубых деревянных рамках, изображавшие океан и корабли. Мечница сидела в кресле-качалке, держа меч на коленях, и следила за дверью в спальню. Услышав, как зашевелилась Мия, она перевела на нее взгляд и тихо прошептала:

– Что, мучают дурные сны?

– Вещие сны, – пробормотала та.

– О, худшие из них.

Мия потерла лицо и посмотрела двеймерке в глаза.

– А что тебе снится, Мечница?

Женщина тяжело вздохнула.

– В основном люди, которых я убила. Друзья, которых потеряла. Песок арены под моими ногами. Ты сама знаешь, каково это. Это остается с тобой даже во сне. – Тут она лукаво улыбнулась, словно хотела поделиться секретом. – Но иногда, если сильно постараться, я могу изменить сон.

– Изменить? Как?

– Вместо песков арены я представляю песок на пляже в Фэрроу. Как я иду по светлым берегам, и волны целуют мне щиколотки. Запах океана и готовящихся на костре лангустов, ощущение тепла от лучей солнца, – уголки губ Мечницы приподнялись. – Ты тоже попробуй в следующий раз. Захвати власть над сном и преврати его в то, что пожелаешь. В конце концов, он принадлежит тебе.

Мия окинула взглядом комнату и вздохнула.

– Хочешь, я подежурю вместо тебя?

Мечница покачала головой.

– Сид только что меня разбудил. Лучше поспи.

Мия осторожно выползла из-под брата и Эш и натянула сапоги из волчьей шкуры. Встав, потянулась, закинула пояс с ножнами на плечо и тихо направилась к двери. Когда она проходила мимо очага, пламя потянулось в ее сторону, огненные когти замелькали в воздухе и попытались ухватить ее за пятки. Мия плюнула в него.

– Пойду покурю. Если что-нибудь понадобится, просто кричи.

Двеймерка кивнула и закачалась в кресле, не убирая рук с меча. Мия тихо, как кошка, скользнула за дверь, ее шаги по половицам были не громче шепота. Затем миновала коридор, открыла скрипучую дверь и вышла на балкон с видом на доки. Кожу мгновенно ужалил холодный ветер, с неба по-прежнему лило, так что Мия прикурила сигариллу только с третьей попытки. Она выдохнула гвоздичное серое облачко и прищурилась от дыма. Посмотрела на темные воды, облизывающие причалы, на пришвартованные корабли, окинула взглядом Тернистые башни, заросшие колючими лозами, и «Паб», приютившийся чуть дальше по улице. Ее мысли вернулись к бледному юноше, который сидел у камина с терпеливостью мертвеца.

«ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА».

Мия встряхнула головой. Она по-прежнему не знала, во что верить, и как вообще обрести веру посреди всего этого. Ей вспомнились слова Трика, произнесенные в разрушенной башне, – его признание, что он пожертвовал местом у Очага, чтобы вернуться к ней. Эта мысль пугала, печалила и да, определенно льстила. Есть что-то привлекательное в том, чтобы быть настолько желанной. Иметь такую власть над юношей, что он готов бросить вызов самой смерти, чтобы быть рядом с ней.

Мия вспомнила свои ощущения. Как он входил в нее. Его руки на своем теле. Задумалась, каково было бы прикоснуться к нему теперь. Поцеловать. Трахнуть.

Облизнув губы, она почувствовала, как сладка сигарилловая бумага и как дым пощипывает язык. Затем крепко сжала бедра и скользнула рукой вниз по штанам, наслаждаясь ноющим чувством. Посмотрев на дорогу впереди, задалась вопросом, куда именно она приведет. Куда бы ей хотелось, чтобы она привела. Мраморная кожа, истинотемные глаза и ловкие пальцы, спускающиеся все ниже…

– Так, хватит, – одернула она себя.

Мия в последний раз затянулась и раздавила пяткой сигариллу. Откинув взъерошенные ветром волосы, зашла внутрь и закрыла дверь, спасаясь от морозного, пронизывающего ветра. Подумала спуститься вниз, чтобы проверить…

На нее накинулось темное очертание, схватив одной рукой за шею и другой за запястье. Мия ахнула, врезавшись в стенку, ее свободная рука потянулась за мечом. Она почувствовала, как кто-то прижимается к ней всем телом, теплые губы на своей щеке и шее. Вспышка светлых волос. Лавандовый аромат духов.

– Эш? – прошипела она. – Бездна и кровь, я чуть тебя…

Эшлин прильнула к ее губам, прерывая фразу, ее руки скользнули под рубашку и пробежали – легкие, как перышко, и горячие, как пламя – от бедер к талии, пока сердце Мии бешено колотилось от испуга. Эш запустила руки в ее штаны и сжала ягодицы, прикусив нижнюю губу Мии в тот момент, когда та начала отворачиваться.

– Что, бездна тебя побери, ты творишь?

– Ждала, пока ты выйдешь покурить, – ваанианка улыбнулась и смахнула прядь волос с лица Мии. – Знала, что ты не выдержишь. Но я уснула, так что ты чуть не улизнула от меня, сучка.

– Если ты хотела позажиматься в коридоре, могла просто попросить.

– Я не прошу, – Эш покачала головой. – Просто беру свое.

Приоткрыв рот, она снова страстно поцеловала Мию. Та вздохнула, почувствовав руки возлюбленной на своем животе, спускающиеся к штанам, где еще пару минут назад находилась рука самой Мии. Эшлин целовала, покусывала, ласкала ее шею. С уст Мии сорвался тихий стон, тело, прижатое к стене, забилось мелкой дрожью. Ее ноги слегка раздвинулись, сердцебиение участилось, но уже не от испуга.

Эш задела губами ее ухо.

– Я сняла нам еще одну комнату.

– …Что?

– Когда снимала первую. Только для нас двоих. На одну неночь.

Мия тихо рассмеялась.

– Коварная сучка.

– Я хотела тебя с тех пор, как ты выбила зубы тому ублюдку, Мия Корвере. Каждый раз, когда ты побеждаешь, во мне вспыхивает желание.

Мия застонала, когда пальцы девушки коснулись ее между ног.

– А как же…

– Твой брат с Мечницей и остальными, – пробормотали губы Эш у ее шеи. – В полной безопасности. Они как-нибудь обойдутся без тебя пару часиков. Одной Богине известно, когда нам еще представится такая возможность.

Эш скользнула свободной рукой под рубашку и начала выводить легкие круги на груди Мии, сужающиеся спирали вокруг твердеющих сосков. Ее учащенное дыхание обжигало шею, пальцы творили восхитительную магию между ног.

– Я хочу тебя, – прошептала Эш.

– О Богиня…

– Я хочу тебя.

Мия запустила пальцы в ее волосы и притянула к себе для страстного, перехватывающего дыхание поцелуя. С румянцем на щеках, запыхавшись и опираясь на стену в подрагивающем мраке, она крепко прижала Эшлин к себе, и все страхи, все мысли о врагах покинули ее разум, стоило их языкам соприкоснуться.

– Я тоже тебя хочу.

Это было похоже на войну.

На войну, кровь и пламя.

Они чудом успели дойти до комнаты; пока Эш возилась с ключом, Мия прижималась к ней сзади и целовала в шею, впиваясь ногтями в кожу. Эш толкнула дверь, Мия толкнула к ней Эш, и когда она прильнула к возлюбленной, ее смех сменился стоном. Мия ласкала губами горячую кожу, чувствовала учащенный пульс девушки зубами и языком. Руки Эшлин скользнули под рубашку и, подразнивая, начали гладить ей спину. Но Мия схватила ее за запястья и крепко прижала их к дверной раме, продолжая целовать и покусывать ей шею.

Эшлин оттолкнула ее, грудь ваанианки быстро вздымалась и опускалась, губы изгибались в похотливой улыбке. Мия попятилась к кровати, и, спутавшись руками и ногами, они рухнули на матрас. Эш, часто дыша, с остекленевшими от страсти глазами, лихорадочно развязывала шнуровку на штанах Мии. Мия стянула с нее рубашку через голову и, притянув девушку к себе, целовала ее грудь, облизывая, втягивая и вздыхая от блаженства. Но Эш толкнула ее обратно на кровать, прижала руки Мии к своей груди и, наконец расправившись со шнуровкой, стащила штаны к коленям. Мия скинула ее с себя, и девушки, смеясь, ругаясь, кусаясь, пыхтя, схлестнулись в битве – раскрасневшиеся, с напряженными мышцами, не желающие сдаваться. Слившись в поцелуе, дразня друг друга языками, они раздевались в мучительной, невыносимой схватке, снимая один предмет одежды за другим. На их коже выступил пот, каждый сапог или даже пуговица становился небольшой победой.

Поцелуи Эшлин были голодными, сердитыми. Перекатываясь по кровати, они наконец-то прижались друг к другу обнаженными телами. Мия раздвинула ноги и, застонав, выгнула спину, когда пальцы Эш скользнули вниз и начали наигрывать гипнотическую мелодию, ослепляющую симфонию на ее набухшем клиторе. Рука Мии бродила по часто вздымающейся груди Эш, спустилась к подтянутому животу, мягкому пушку и влажному жару.

– О Богиня, – выдохнула Мия.

– Да, – выдохнула Эш. – Твою мать, да.

Наслаждаясь ее стонами, Мия вошла в Эшлин пальцами, сгибая их, поглаживая, О, Богиня, какая же она горячая, разводя пламя, от которого полыхало все тело. Эш откинула голову и застонала, движения ее пальцев подстроились под экстатический ритм Мии, бедра поднимались в такт. Мия прильнула к ее шее, запустила пальцы в длинные золотистые локоны, легонько куснула, прижимая руку Эш крепче к желанному месту. Обе девушки распаляли огонь внутри другой: каждой лаской, каждым трепетным прикосновением, выше, жарче, еще, еще, пока наконец – да, да, ДА, – пламя не объяло их полностью. Эш закричала и крепко прижала Мию к груди, тем самым приглушая ее собственные бессвязные крики. За веками Мии вспыхнули черные огоньки – ярче, чем истиносвет, – голова запрокинулась от потрясающего самосожжения, охватившего все тело, а легким не хватало воздуха.

Пальцы Мии выскользнули из лона Эш, она провела ими пламенные линии по полю битвы на коже подруги. Затем облизнула пальцы, наслаждаясь, упиваясь вкусом возлюбленной. Эшлин вновь прильнула к ее губам, застонав, когда ощутила себя у нее на языке, и парочка слилась в бесконечном поцелуе. Эш крепко обхватила талию Мии своими длинными ногами, ее пальцы вырисовывали аркимические спирали на ее боках, спине, шее, и по позвоночнику Мии побежали мурашки, спускаясь к пульсирующему клубку между ее влажных бедер.

Мия хотела обладать этой девушкой. Владеть и быть во владении, каждой ее частью, каждым отчаянным, сладким секретом, каждым мягким изгибом и темной впадинкой.

Больше.

Она хотела гораздо больше.

– Поцелуй меня, – прошептала Мия, гладя Эшлин по щеке.

– Я и так тебя целую, – выдохнула та.

– Нет, – Мия отстранилась и пристально посмотрела в глаза возлюбленной. – Поцелуй меня.

Дыхание Эш участилось, сама мысль об этом вызвала трепет. Мия видела ее вожделение, головокружительную, неистовую, ноющую похоть в ее глазах, отражающих похоть Мии. Эшлин вновь ее поцеловала, скользнув языком в рот, ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

– Заставь меня, – выдохнула она.

Мия ухмыльнулась, толкнула Эшлин на простыню и прижала ее руки над головой. Затем осыпала ее губы, шею, грудь сотней долгих поцелуев, прислушиваясь к вздохам девушки. Ее свободная рука вновь скользнула между ног Эшлин, водя вверх и вниз по влажным губам. Поднявшись на колени, Мия повернулась к Эшлин спиной и оседлала ее. А затем медленно,

очень медленно,

– О Богиня, да, – прошептала Эш.

она опустилась на лицо Эшлин, прямо к ее ожидающим губам.

– Блядь, – простонала Мия, вздрагивая, когда язык девушки начал выводить пламенные круги и наконец скользнул внутрь.

Ваанианка обхватила ее за ягодицы, бедра Мии начали двигаться по собственной воле, руки гладили собственное тело, лаская, дразня, пощипывая за набухшие соски. Ее ноги задрожали, ресницы затрепетали, голова запрокинулась, пока губы, язык и пальцы Эшлин, увеличивая гул во всем теле, изучали ее самые мягкие места и вновь распаляли это темное, чудесное пламя.

Мия открыла глаза и посмотрела вниз на свою возлюбленную, тоже желая попробовать ее на вкус. Затем опустила голову между ее ног, обхватила руками за бедра и, под стон Эш, просочилась языком вглубь. Их языки двигались в едином ритме, вкушая сладчайший нектар, каждый стон Эшлин отзывался вибрациями во всем теле и заставлял Мию стонать в ответ.

Их борьба окончилась. Бой был выигран. В паре они были как песня. Прекрасный дуэт – древний, как вечность, и темный, как тьма между звезд. Они не вели войну, а занимались любовью: сладкой, глубокой и безупречной; руки, губы и тела, вздохи, стоны и дрожь, кожа к коже, к коже. Продлевая эту медовую, блаженную пытку до тех пор, пока хватало сил, обливаясь потом, тяжело дыша, раскаляясь добела в полнейшей гармонии друг с другом. Не желая, чтобы это когда-либо заканчивалось. Вообще никогда.

И наконец,

после упоительной вечности,

полностью потерявшись во времени,

когда они все же сдались и впали в экстаз,

каждая девушка прошептала имя другой.

Глава 24. Величество

Мия еще лежала голая в кровати, когда они выбили дверь.

Она проснулась от громкого топота ног, и ее загривок мгновенно вздыбился. Только она потянулась к штанам, как дверь слетела с петель. В ту же секунду Мия вскочила и перекатилась по полу, вытаскивая меч из могильной кости из ножен. Эш достала свой из-под подушки и встала на кровати – веснушчатая кожа обнажена, оружие наготове.

На пороге стояло четверо грозных мужчин, каждый с черной волчьей шкурой на плечах.

«Вульфгарды».

Ваанианец впереди был почти таким же высоким, как Трик. Красивый, как кровать с балдахином, полная элитных куртизанов, с густой светлой шевелюрой и бородой, заплетенной в семь косичек. Его бровь и щеку рассекал длинный шрам, но даже это не портило общую картину.

– Это она? – спросил он.

Мия посмотрела в коридор и с упавшимв сердцем заметила знакомое лицо, обрамленное сальными рыжими волосами, и старый добрый монокль в подбитом глазу.

– Она, – прошепелявил юноша разбитыми губами. – Шука выбила мне гебаные жубы!

Мия услышала крик Мечницы дальше по коридору, ругань Сидония.

«Йоннен…»

Она шагнула вперед в чем мать родила и приготовилась заставить этих ублюдков пожалеть о той перемене, когда это сделали их матери. Мужчины прошли в комнату, не убирая рук с рукоятей мечей. Они пока не обнажили свою сталь, и это означало, что они либо невероятно тупые, либо чрезмерно самоуверенные.

Их предводитель посмотрел на Мию, сверкая зелеными глазами.

– Его величество Эйнар Вальдир, Черный Волк Ваана, Бич Четырех Морей, требует, чтобы ты предстала перед троном Мерзавцев, девочка. Если ты верующая, советую начинать молиться. – Его взгляд скользнул в сторону Эшлин, стоявшей с мечом на кровати. – И если у тебя есть одежда, советую поскорее надеть ее.

– Убери от меня руки, бандит! – раздался крик Йоннена. – Мой отец освежует тебя и скормит псам!

– Мечница? – позвала Мия с колотящимся в груди сердцем.

– Да? – послышалось издалека.

– Вы в порядке? Йоннен…

– Его схватили, – крикнула женщина. – Но с ним все хорошо.

– Ничего не хорошо! – взвизгнул мальчик. – Отпусти меня, кретин, я сын…

– Ворона, если хочешь, чтобы мы разделались с этими ублюдками, только скажи! – подал голос Мясник.

– Я бы молчал на твоем месте, – посоветовал мужчина со шрамом. – Меч ты держишь уверенно, но бежать вам некуда. А если король Эйнар узнает, что ты пыталась сбежать, тебе же будет хуже. – Покачал головой. – Ты в полной жопе, девочка.

Мия лихорадочно обдумывала свои варианты и проклинала себя за дурость. Несомненно, она могла бы убить этих мужчин, но кто знает – возможно, они приставили нож к горлу Йоннена. Если его ранят прежде, чем Мия успеет до него добежать, она никогда себя не простит. Она буквально осталась с голым задом, понятия не имела, где Трик и какой у них расклад, а противников было больше, чем друзей.

«Терпение».

Мия окинула ваанианца оценивающим взглядом. Привык командовать. Слишком заносчивый. Умный. Его люди пожирали ее взглядами, но с момента, как Мия достала меч, он ни разу не отвел глаз от ее лица.

– Как вас зовут, сэр?

– Ульф Сигурссон, вульфгард и старший помощник на «Черной Банши».

– И часто ваш король отправляет своего старшего помощника разбираться со смутьянами?

– Когда ему скучно. И у меня для тебя плохие новости, девочка. Скучает он уже очень долго.

Мия покосилась на Эшли.

«Это опасно», – осознала она.

Окружать себя любимыми людьми. Семьей. С ними Мия позволила себе потерять бдительность. Они делали ее уязвимой, и враги могли этим воспользоваться. Меркурио. Эшлин. Йоннен. Сид и Соколы. Будь она одна, как раньше, то уже скрылась бы в тенях и поминай как звали. Будь она одна, то выпотрошила бы эту четверку, как ягнят, и пошла своей дорогой. Будь она одна…

Но тогда она была бы одна.

Мия посмотрела в глаза Эшлин.

«И тогда какой во всем этом смысл?»

Мия согнула пальцы и встретилась взглядом с Сигурссоном. Тени в комнате зашевелились и, заострившись, потянулись к мужчинам. Ее волосы разметались вокруг плеч от холодного, как звездное сияние, ветра, который дул только на нее. К его чести, разбойник не дрогнул, но все же вытащил меч.

– Да кто ты, блядь, такая? – спросил он, прищуриваясь.

– Мы пойдем с вами, Ульф Сигурссон, – заявила Мия. – Но если вы или кто-то из ваших людей невежливо прикоснется ко мне или моим друзьям, я убью вас и всех, кого вы любите. Ясно?

Сигурссон ухмыльнулся, наконец рассматривая ее с головы до пят.

– Мои люди следуют моим указаниям. А тебе не хватает такелажа, чтобы поднять мой парус, девочка.

Мужчина наклонился и швырнул в лицо Мии ее штаны.

– А теперь одевайся, мать твою.

В южном конце доков их ждала каменная крепость.

Она вырастала прямо из воды, словно скала. Стены из известняка были круглыми, как могучий барабан, и облепленными коркой водорослей и ракушек. Пушки, выставленные на зубчатых стенах и в окнах, смотрели на воду. На самой высокой башне развевался зеленый флаг с серебряной оторочкой, изображавший черного волка с окровавленными когтями. На стене вокруг него висели сотни клеток, заполненных мужчинами и женщинами. Некоторые были мертвы, другие еще живы, но большинство, судя по состоянию, находились где-то между жизнью и смертью.

– Мне пиздец, – бормотал Мясник. – Мне пиздец…

Впереди шел Сигурссон, а по бокам шагали вульфгарды. У Мии и ее друзей забрали все оружие, кроме небольшого короткого ножа, спрятанного в каблуке ее левого сапога. Сигурссон нес ее меч из могильной кости, как новую игрушку. Когда вульфгарды ворвались к Соколам, Сиду подбили глаз и разбили губу, его подбородок покрывала запекшаяся кровь. Эш держалась рядом с Мией, а та несла на руках Йоннена. Несмотря на Эклипс в его тени, мальчик весь дрожал. Она крепко прижала его к себе и поцеловала в щеку.

– Все будет хорошо, братец.

– Я хочу домой, – сказал он, чуть не плача.

– Я тоже.

– Ты вообще не должна была приводить меня в такое место.

Мия наблюдала, как перед ними широко распахиваются огромные двери с железными шипами.

– Да уж, сейчас я тоже не кажусь себе лучшей сестрой в мире.

Она уже искала пути к отступлению. Тени, через которые можно прошагать, удачные моменты, когда можно накинуть плащ на плечи и скрыться из виду. Йоннена она бы еще потянула. Может, даже Эшлин, если сильно постараться. Но Мечницу, Мясника и Сида…

В ее животе свернулся страх. Ледяной, кишащий червями. Страх за тех, кто ей дорог. Мие хотелось вернуть Эклипс, чтобы справиться с ним, но тогда Йоннен останется один, и лишь одной Богине известно, как он тогда себя поведет. Без Мистера Добряка – о, бездна и кровь, как же она скучала по нему – ей приходилось бороться со страхом в одиночку. Подавлять трепет и дрожь, воспоминание о мертвых Брин с Волнозором на каменном полу, и думать, думать, думать, каким образом им выпутаться из этой ситуации…

Когда они вошли в длинный коридор с аркимическими фонариками через недра крепости, свреху послышались крики и радостные вопли. Впереди маячили новые вульфгарды, охранявшие широкие двери. Мужчины кивнули Сигурссону и со скучающим выражением посмотрели на Мию и ее друзей. На дубовых дверях были вырезаны мрачные рельефы драков, когтистых спрутов, лангускитов и других кошмаров морских глубин. По крепости, подобно одинокому волку, с воем пронесся неночной ветер, и Мия поежилась от холода.

– Где, бездна его побери, Трик? – прошептала Эшлин.

– Без понятия. Надеюсь, поблизости.

Двери широко открылись.

Зал был круглым, около шестидесяти метров в диаметре, построенным по подобию амфитеатра. По краям вырастали три концентрических деревянных кольца, как ярусы на арене. На них толпились моряки и матросы: пестрая публика в кожаных бескозырках и треуголках, плащах и платках с оборочками, со шрамами на лицах и серебряными зубами. Повсюду сверкали клинки, курительные трубки и свирепые улыбки. Все они – пираты.

Посредине в полу находился широкий бассейн, вырезанный прямо в известняке и открытый океану. Лазурная вода была мутноватой, на поверхности плавали мясные обрезки. Над бассейном, в двух метрах от поверхности, натянули сетку из железных тросов с квадратными ячейками сантиметров по шестьдесят. Зрители вокруг ликовали. А прямо на сетке, с трудом удерживая равновесие, сражались двое мужчин.

Стройный двеймерец и грузный лиизианец, оба голые по пояс. Они дрались на деревянных мячах, что Мия сочла несколько странным. Орудие было окаймлено обсидиановыми осколками, так что прекрасно резало кожу – у обоих мужчин из ран текла кровь и капала в воду внизу. Но убить таким оружием можно было только прямым ударом по артерии.

– Что это? – прошипел Сидоний.

– Замес, – объяснил Мясник. – Пятый закон соленых. Суд поединком.

– В жопу соленых и их законы, – прошептала Эшлин. – Кто, в бездну, это такой?

Мия проследила за ее взглядом. На верхнем уровне колец, отдельно от остальных, стояло величественного вида кресло. Вместо спинки у него был штурвал с двенадцатью широкими спицами, но судно, с которого его забрали, явно принадлежало великанам. Все остальное было вырезано из обесцвеченных кораллов и человеческих костей, рисунком напоминавших морских монстров. Кресло было обвешено сотней безделушек, украшений и сувениров – некоторые Мия видела у соленых, расхаживающих по улицам Амая. Веревка, завязанная в петлю. Алая кожаная перчатка. Белая тряпка с вышивкой в виде черепа.

«Подношения», – поняла она.

На троне развалился мужчина, лениво закинув одну ногу на спину раба, который стоял перед ним на четвереньках. Взглянув на него, Мия почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки – непроизвольная дрожь, которую она не смогла сдержать. Его пронзительные зеленые глаза были подведены сурьмой – таких Мия еще не видела; как осколки изумрудов, заточенные в ножи. Его кожа загорела от многих лет под солнцами, светлые волосы были сбриты по бокам и сплетены, как и борода, в длинные косички вдоль макушки. Тяжелая челюсть, телосложение кузнеца, лицо, испещренное десятками шрамов. Он был одет в кожаные штаны и высокие сапоги, мускулистая грудь оставалась открытой на всеобщее обозрение, а плечи укрывал плащ из задубевшей кожи человеческих лиц, сшитых вместе. Он был таким длинным, что собирался в складки на полу у ног мужчины.

– Это Эйнар Вальдир, – прошептал Мясник с нескрываемым ужасом.

– На своем троне Мерзавцев, – пробормотала Мия.

Вульфгарды отвели их в сторону. Мия встретилась взглядом с Эш и увидела, что та напряжена и готова действовать. Пока мужчины на проводах продолжали бороться, она вновь обвела взглядом зал, выискивая выходы, тени. Здесь собралось как минимум двести корсаров, еще тридцать вульфгардов и сам Вальдир. Сражаться – не вариант. А когда двери за ними захлопнулись, побег показался несбыточной мечтой.

Внезапно толпа заревела, и Мия посмотрела на дуэлянтов – двеймерец вновь пролил кровь, и она капала в воду со свежей раны, алевшей на плече лиизианца. Провода гудели, словно струны лиры, пока мужчины танцевали и атаковали; двеймерец перепрыгнул на соседний трос, чтобы избежать удара врага, и лиизианец промахнулся мимо цели, потерял равновесие и покачнулся. Двеймерец быстро сделал выпад в его колено и сам чуть не упал. Лиизианец вскрикнул, не найдя опоры под ногами, и, под рев вскочившей толпы, провалился через сетку и с плеском ушел под воду.

Двеймерец триумфально заорал. Лиизианец в панике вынырнул и поплыл к краю водоема. Мия заметила, что Вальдир впервые за все время встал с трона и подошел к балконным перилам, чтобы лучше видеть. И тут желудок Мии скрутило – под водой зашевелилась длинная темная тень.

Лиизианец добрался до края, но уровень воды был слишком низким, чтобы забраться на стену. Он попытался прыгнуть, и Мия мельком увидела его лицо – бледное и исполненное ужаса. Его пальцы царапали камень, зрители топали ногами. И тут, прямо на глазах у Мии, на поверхности показалось длинное, черное, блестящее щупальце с крючками, обвилось вокруг шеи мужчины и затащило его под воду.

«Черная Мать, это же левиафан!»[29]

Отчаянный плеск. Срывающийся вопль. В воде расплылось алое пятно, и толпа взревела. Вальдир захлопал и рассмеялся, откинув голову. Лица на его плаще напомнили Мие о неизменно кричащих лицах под Годсгрейвом. Она увидела, как загорелись его глаза, и заметила, что его зубы обточены в острые клыки.

«Ладно-ладно. История, что этого ублюдка родил шакал, уже не кажется такой неправдоподобной».

– Дочери сказали свое слово! – крикнул он.

Тишина, подобно молоту, обрушилась на зал, и все мужчины и женщины мгновенно замерли. Вальдир широко развел руки, его голос звучал низко и громогласно:

– Моя леди «Неукротимой», ты довольна?

На втором ярусе вышла вперед женщина лет тридцати. Ее светлые волосы были заплетены в косу, глаза, как и губы, ничем не накрашены.

– «Неукротимая» довольна, мой король, – с улыбкой поклонилась она.

– Лорд «Алой Свободы», ты доволен? – требовательно поинтересовался Вальдир.

Бородатый итреец с жутким шрамом, одетый в алое пальто с медными пуговицами, низко поклонился, скривив лицо так, будто съел целую миску свежего дерьма.

– «Алая Свобода» довольна, мой король.

– Что ж, вот так гребаное облегчение! – Вальдир вернулся к своему трону и вновь забросил ноги на раба, откинулся назад и погладил себя по заплетенной бороде. – Итак, кто еще хочет разрешить спор? Или я могу вернуться к вину?

– Ваше величество!

Вперед вышел и поклонился кривозубый лиизианец с редеющими рыжими волосами и свирепой кошкой, свернувшейся на его плечах. Вокруг его шеи, подобно платку, была завязана петля – как у юношей, которым недавно устроили взбучку Мия с Эш.

– Лорд «Висельника», – ответил Вальдир, не глядя. – Говори.

– Я по делу, о котором уже говорил вам ранее, ваше величество, – мужчина алчно покосился на Мию. – Ваши вульфгарды вернулись.

– Да-да, какие новости, Сигурссон?

– Мы схватили шестерых, капитан. Они скрывались в «Марии».

– А седьмой?

Словно по сигналу, двери со стуком распахнулись, и в зал проковыляла полудюжина побитых и истекающих кровью вульфгардов, волоча за собой сопротивляющегося юношу. Сердце Мии подскочило, и она было шагнула вперед, но Эшлин схватила ее за руку.

– Трик…

Он был закован в цепи и извивался, как змей. С него сняли потрепанную черную мантию, оставив лишь кожаные штаны, ржавые железные звенья глубоко врезались в кожу. Вульфгарды кинули его на пол, и Трик зарычал, его дреды зазмеились по камню. От гнева щеки юноши окрасились легким румянцем, его кожа была забрызгана кровью.

– Этот ублюдок убил Пандо, Трима и Максиния, – объявил один из стражников, чей нос напоминал кровавую лепешку. – Сломал Донатео ноги, словно гребаные сучья. Я трижды пырнул этого урода в грудь, но он не упал. Даже кровь не пошла.

– Трик, не дергайся, – предупредила Мия.

– МИЯ…

Один из вульфгардов пнул его по голове.

– Заткни пасть, безбожный членосос!

Вальдир опустил взгляд на непокорного двеймерца, и его пронзительные зеленые глаза сощурились.

– Капитан? – Сигурссон поднял клинок Мии из могильной кости. – Я могу подойти к вам?

Вальдир буркнул в знак согласия и скинул веревочную лестницу с края балкона. Тут-то Мию и осенило, что его место было недоступно для всех присутствующих в зале. Единственный путь к его насесту – это запертая дверь за троном Мерзавцев или лестница, которую он скинул своему старшему помощнику. Обведя взглядом помещение, она увидела по меньшей мере пятьдесят мужчин, которые выглядели так, будто готовы перерезать глотки собственным детям за медяк. Вновь почувствовала это затаенное чувство жестокости. Заметила его в глазах пиратов, когда они смотрели на своего короля.

«Никто из мужчин и женщин в этом зале не любит Эйнара Вальдира, кроме, пожалуй, его команды. Король пиратов удерживает трон только благодаря страху…»

Сигурссон забрался по лестнице и тихо прошептал что-то королю на ухо, передавая ему меч Мии. Подведенные глаза Вальдира наконец обратились к ней, и Мия заставила себя не отводить взгляд. Даже находясь в тридцати метрах от него, она ощущала исходящую от него силу. В нем было что-то притягательное – с этим не поспоришь. Но эта притягательность грозила оставить синяки на твоей коже и кровь на простыне.

Вальдир долго и молча разглядывал ее, его губы изогнулись в голодной улыбке.

– Что скажешь, лорд «Висельника»? – наконец спросил он. – Какую плату затребуешь?

– Эта пресноводная сука выбила зубы моему парню, – сказал кривозубый мужчина, кивая на избитого Монокля. – Она его по праву. Блондиночка тоже. – Он показал на Йоннена. – И я заберу мальца в качестве компенсации.

– Да ну? – Вальдир усмехнулся, сверкнув заостренными зубами.

– …Если позволит его величество, разумеется, – капитан потупил взгляд.

Вальдир повернулся к Моноклю, облизывая заточенный резец.

– Ты действительно позволил этой глисте напасть на тебя, парень? Был бы ты в моей команде, мне было бы за тебя стыдно.

Монокль поник, его щеки зарделись от смешков, раздавшихся по всему залу. Вальдир взвесил на руке меч Мии. Пробежался взглядом изумрудных глаз по лезвию, а затем по ее телу. От его улыбки у Мии скрутило живот.

– Эклипс, – прошептала она. – Будь готова.

– …Всегда…

Мия посмотрела на Мечницу, Сида и Мясника.

– Побежим к водоему и выплываем в океан. Лучше попытать счастья с той тварью в воде, чем с тварями здесь.

Сидоний кивнул.

– Пиздец, пиздец, пиздец… – бормотал Мясник.

Король Эйнар перевел взгляд на Монокля и блеснул острой, как лезвие, улыбкой.

– Ты бы не знал, что делать с такой кисой, даже если бы я ее тебе подарил, – вновь посмотрел на Мию. – Брюнетку я заберу себе. Блондинку можешь оставить, Дрейкер. Но я бы засунул ей кляп в рот и заковал руки в цепи, прежде чем подпускать к ней своего дружка. Мальчишку тоже забирай, если хочешь. – Затем он показал на Трика, по-прежнему лежащего на полу. – Этого пусть осмотрит Алео. Двеймерку и лиизианца отправьте в Тернистые башни. – Водоем пошел ленивыми волнами. – Высокого отдайте Донне, она уже давно не лакомилась итрейцами.

Сердце Мии бешено забилось в груди. Тени вокруг нее покрылись рябью.

– Держись за меня, – прошептала она на ухо Йоннену. – Ослепи любого, кто подойдет слишком близко.

– Я… я попытаюсь…

Мия сжала руку Эш.

– Будь рядом, милая.

Она понятия не имела, что делать с Триком. Понятия не имела, что делать с левиафаном, поджидающим их в водоеме. Понятия не имела, смогут ли они вообще подобраться к воде, и куда бежать дальше, если они все же выплывут в океан. У них не было оружия, не считая крошечного ножа в каблуке сапога и теней, клубящихся вокруг нее.

Вульфгард взял ее за плечо.

Руки Мии сжались в кулаки.

– Стойте! Стойте! – послышался крик. – Что это за замес?

Группа бандитов у двери расступилась, и Мия испытала головокружительный прилив облегчения. Новоприбывший сверкнул улыбкой, обеспечившей его четырьмя бастардами, и согнулся в поклоне, который пристыдил бы даже самых лощеных придворных любого Франциско, от I и вплоть до XV.

– Ваше величество.

Клауд Корлеоне незаметно подмигнул Мие и прошептал:

– Простите за опоздание.

Глава 25. Наследование

– Так-так-так, лорд «Кровавой Девы».

Король Мерзавцев улыбнулся Корлеоне, как драки улыбаются тюленям.

– Какая приятная встреча, мой старый друг.

Тон Вальдира заставлял усомниться в том, что они с Клаудом действительно были старыми друзьями – впрочем, наличие друзей у Вальдира, старых или новых, казалось таким же маловероятным, как наличие домашнего питомца у песчаного кракена. Но это не пошатнуло радость Мии от неожиданного прибытия Корлеоне.

Капитан был в своем обычном наряде – чрезмерно узкие кожаные штаны, черная бархатная рубашка со слишком откровенным вырезом и треуголка с пером, сидящая набекрень. Рядом с ним стоял Большой Джон, тоже облаченный в темные кожаные штаны и в ярко-синюю рубашку из лиизианского шелка, в его губах была зажата трубка из кости драка.

– Мой король! – капитан взмахнул треуголкой и вновь поклонился. – Мое сердце радуется от вашего цветущего вида. Вы, случаем, не похудели?

– Чего тебе надо, Корлеоне? – сплюнул Сигурссон.

– Всего лишь вставить свое словцо, прежде чем вы бросите члена моего экипажа в воду.

– Экипажа? – Сигурссон вскинул бровь. – Что ты несешь?

– Эти псы все соленые, – Клауд кивнул на Мию и остальных пленников. – Я взял их в команду «Девы» после окончания игр в Годсгрейве, прямо перед отплытием. И что же я вижу? Что вы относитесь к ним как к пресноводным рыбешкам!

– Соле-е-е-е-е-е-еные? – протянул Вальдир со смаком, склоняясь над перилами и скаля отточенные зубы. – Неужели?

– Клянусь Светом, ваше величество. Да сгниет мой малец, если это не так!

– Какая запутанная и в то же время удивительная история, – король улыбнулся шире, прижав язык к опасно острому клыку. – Учитывая, что «Дева» только что прибыла в порт, а эти семеро приехали в Амай вчера.

– Я отправил их пешком из Галанте. У меня были дела на суше.

– Полная хрень, – сплюнул Дрейкер, смахивая редеющие рыжие волосы со лба.

Корлеоне наклонил голову.

– Хочешь сказать, что знаешь команду моего корабля лучше, чем я, Висельник? Когда ты последний раз поднимался на мою палубу?

– Когда трахал твою мать, – прорычал капитан.

– Да-да, она шлет тебе привет, кстати говоря, – не моргнув глазом, парировал Корлеоне. – Она надеется, что ты не слишком огорчен случившимся. Судя по всему, такое бывает даже с лучшими из мужчин.

По залу прокатились злорадные смешки, и капитан «Девы» вновь обратился к королю.

– Ваше величество, эти семеро – мои соленые. Им не место в клетке, и уж тем более в водоеме.

– Все семеро? – Вальдир вскинул бровь, рассеченную шрамом. – Что, даже ребенок?

– Юнга, – Корлеоне одарил его своей фирменной улыбкой – сладкой, как мед, и мягкой, как шелк. – Мой последний упал за борт в Море Безмолвия.

– Какая трагедия.

– Большой Джон тоже так считал. В последнее время он немного увлекся содомией.

Старший помощник «Девы» быстро вытащил трубку изо рта и уже собрался было возразить.

– Я не…

– Так или иначе, один из членов твоей команды выбил зубы моему парню, – капитан «Висельника» плюнул на пол. – И обязан поплатиться за это.

Корлеоне глянул на Монокля и передернулся от вида его изувеченного рыльца, но все же присмотрелся к нему. Затем поднял палец и повернулся к Вальдиру.

– Ваше величество, вы не дадите мне минуту, чтобы посовещаться с моими людьми? Мы не общались после Галанте, и я несколько отстал от событий.

Вальдир откинулся на спинку трона, все еще держа в руке клинок из могильной кости, и улыбнулся как кот, который вылакал все молоко, похитил корову и дважды переспал с дояркой.

– Не спешите.

Корлеоне повернулся к Мие и ее друзьям, его расслабленная улыбка контрастировала с крайне встревоженным голосом:

– Итак, я в опасной близости к тому, чтобы меня отвратительнейшим образом расчленили на гребаные кусочки, так что, если вы, ублюдки, просветите меня, чем вы занимались с момента вашего приезда, я буду премного благодарен.

– Расчленили? – Мечница хмуро взглянула на короля Мерзавцев. – Да он только и делает, что улыбается тебе.

– Чем больше Вальдир тебе улыбается, тем ближе ты к смерти. Он буквально в двух неосторожных словах от того, чтоб перерезать мне глотку и выебать в рану.

– Это отвратительно, – прошипела Эшлин.

– Трик, ты в порядке? – спросила Мия.

Юноша по-прежнему лежал на полу в цепях, но кивнул.

– ДА, МИЯ.

– Слушайте, не хочу показаться невежливым, но в жопу Трика, – процедил Корлеоне. – И если не хотите стать такими же мертвыми, как он, то рассказывайте, что, во имя Аа, вы натворили.

– Этот придурок с моноклем тронул меня за грудь, – сухо ответила Мия. – И я разбила ему морду. И двум его дружкам. Эш помогала.

– Было весело, – кивнула ваанианка.

Мия толкнула ее локтем, чтобы ты замолчала.

– Ты просила, чтобы он прикоснулся к твоим… – взгляд Корлеоне опустился ниже, – …атрибутам?

Мия подняла бровь и сурово на него посмотрела.

– Ясно, – кивнул Корлеоне. – Просто уточнил.

Капитан повернулся к зрителям и широко развел руки.

– Мои соленые говорят, что их неласковое обращение с Дрейкером-младшим было спровоцировано его неподобающими и нежеланными заигрываниями. – Корлеоне пожал плечами. – Как по мне, обыкновенная матросская стычка. Ничего такого, чтобы беспокоить его вели…

– Онаеанаялунья! – прошепелявил Монокль распухшими губами.

Корлеоне покосился на него.

– Что, прошу прощения?

– Он сказал, что она гребаная лгунья! – сплюнул Дрейкер. – Мои парни сразу мне все рассказали – эта лживая глиста предложила им поразвлечься, а затем вспылила, когда ей отказали.

– И вы им поверили? – Мия уставилась на него. – Вы лжец или идиот, сэр?

– Следи за языком, шлюха!

– Зовете меня шлюхой? – Мия медленно кивнула. – Значит, идиот.

– Там было полно свидетелей! – крикнула Эшлин. – Если мы…

– Хватит!

Воздух пронзил резкий и громкий рев. Все взгляды обратились к балкону. Вальдир сел ровнее на троне Мерзавцев, вонзив меч Мии в половицы, его мозолистая, испещренная шрамами рука покоилась на рукояти.

– Дрейкер, если ты считаешь себя оскорбленным, требуй замеса. Если нет, заткни гребаную пасть, пока я не сделал тебя своей бабой и не сжег твой корабль в море.

Капитан «Висельника» невольно попятился, но затем злобно посмотрел на Мию.

– Да, – процедил мужчина. – «Висельник» требует замеса.

Мия прошептала Мяснику уголком рта:

– Это типа суд поединком?

– Ага.

Корлеоне поднял руку.

– Ну-ну, про…

– Я принимаю вызов! – перебила Мия.

По ярусам прошла волна криков и довольных воплей, капитаны и их экипажи стучали кружками и топали ногами, выражая всеобщую радость от перспективы очередного кровопролития.

– Дерьмо, – вздохнул Корлеоне. – Дерьмо-о-о-о-о-о-о-о.

– Что? – прошипела Мия. – Я уже выбила этому мелкому ублюдку половину зубов. Думаешь, я не смогу попрыгать на этих проводах и скинуть его зад в воду?

– Ты не будешь драться с Дрейкером-младшим, – объяснил Клауд. – Это «Висельник» затребовал поединка. Корабль. Это значит, что на разборки с тобой капитан может выбрать своего лучшего соленого. Он не отправит своего сына и наследника на бой, иначе ты сможешь забрать долю корабля Дрейкера-младшего через «наследование».

– «Наследование»! – воскликнул Мясник и тут же понизил голос. – Вот оно! Тот закон, который я не мог вспомнить! Так и знал, что он начинается на «н».

– Что за хрень это «наследование»? – прошептала Мия.

– Четвертый закон соленых, – ответил Клауд. – Определяет владение собственностью, приобретенной за время… преступной деятельности.

– А?

– Награбленного добра, – вмешался Большой Джон. – Это закон, касающийся награбленного добра и права завоевателя. «Будь то на суше или в Четырех Морях, забирая жизнь человека, ты забираешь все, что у него было». Убьешь кого-то – его деньги твои. Убьешь капитана – его корабль твой. Таким образом, если убьешь Дрейкера-младшего, все, что завещал ему отец, достанется тебе.

– Позвольте уточнить, – подал голос Сид. – Вы действительно приняли закон, который поощряет вас убивать товарищей и забирать все их дерьмо?

– А ты бы как поступил, умник? – требовательно спросил Большой Джон, окидывая Сида взглядом с головы до пят и обратно. – Вот завалили мужика, и что, любой кривозубый урод с липкими пальчиками может брать, что захочет? Или, может, его имущество заберет государство? По мне, звучит как основа хаоса.

– Во-во, – кивнул Корлеоне. – А так все по-честному. Сколько раз можно повторять: то, что мы пираты, не значит, что мы беззаконные разбойники.

– А сколько можно вам повторять: именно это оно и значит! – вскипел Сид.

– Заберешь жизнь – заберешь все, – пробормотала Мия.

– Да, – сказал Корлеоне. – Так что у парня, которого они отправят на поединок, мало что имеется. А то, что все же имеется, он наверняка завещает капитану или команде перед битвой.

Мия посмотрела в другую часть зала и увидела мужчину-гору с петлей на шее, который и вправду второпях что-то писал на куске пергамента. Он передал записку капитану, который спрятал ее в свое пальто. Затем мужчина спустился по лестнице на нижний ярус. Он был двеймерцем, размером с небольшой фургон, с короткой и беспорядочной копной дредов. Его бицепсы были толще бедер Мии, лицо украшали прекрасные татуировки и уродовали ужасные шрамы, заработанные в боях.

Сигурссон спустился с королевского балкона и подошел к Мие, протягивая тяжелый деревянный меч с обсидиановыми осколками по краям.

– Да присмотрит за тобой Мать Трелен, девочка. И направит Леди Цана твою руку.

– Ладно, – пробормотала она.

Мия передала Йоннена Эшлин и яростно поцеловала девушку в губы.

– Не смей умирать, – предупредила Эш.

– Это разумный план.

– А если серьезно – у тебя есть план?

Мия закусила губу и нахмурилась.

– Я работаю над этим.

Девушки вновь поцеловались, и в конце концов Корлеоне прочистил горло.

– Если ты что-нибудь хочешь завещать…

Мия посмотрела капитану в глаза, и тот осекся.

– Ладно. Просто уточнил.

Мия чмокнула Йоннена в лоб.

– Мне понадобится Эклипс. Но я быстро, ладно?

Мальчик медленно кивнул и посмотрел на оппонента Мии. Мужчина крутил свой меч, словно тот был продолжением его тела, нанося воздуху кровавые раны. На его мускулы упал тусклый солнечный свет, и они заблестели, как полированная сталь.

– Помни, что говорил отец.

– Я помню, – кивнула Мия.

– Удачи, дэ’лаи, – тихо произнес Йоннен.

Он впервые назвал ее сестрой. Впервые признал, что они семья. И хотя смерть маячила у нее за плечом и дышала в спину, Мия расплылась в улыбке. Смаргивая обжигающие слезы и чувствуя, как от любви к этому маленькому засранцу в ее горле набухает комок. Она обняла его, расцеловала в обе щеки, и когда мальчик скользнул руками вокруг ее шеи и обнял в ответ, ее сердце растаяло.

Повернувшись, она сделала глубокий вдох и забрала меч у Сигурссона.

– Эклипс?

Глаза вульфгарда слегка расширились, когда демон перетек из тени Йоннена. Волчица обвилась вокруг ног Мии – черная, как истинотьма, – а затем исчезла в ее тени. Достаточно темной для троих.

– Да кто ты, блядь, такая? – спросил он.

Мия просто закрыла глаза. Медленно вдохнула. Почувствовала, как страх внутри нее растворяется, поглощаемый спутником. И уже через секунду она перестала быть испуганной девчонкой, танцующей на остриях ножей. Она была разрушительницей. Выкованной из тени. В ее жилах текла кровавая ночь, а в груди мрачно горел осколок павшего бога.

Неуязвимая.

– Эклипс, двигайся, куда я укажу, ладно?

– …Как угодно…

Мия подошла к краю водоема, а Сигурссон повернулся к зрителям, и его голос зазвенел над толпой.

– Начинаем замес! «Висельник» бросил вызов, и «Кровавая Дева» ответила! Сражайтесь, пока один не падет, и пусть Дочери пощадят ваши души!

Мия посмотрела на воду, на темную тень левиафана, свернувшегося на глубине под проволочной сеткой. Он был длиной в девять метров и ни сантиметром меньше – охотник глубин, злобный и растолстевший на крови мужчин и женщин, которых подкидывал ему Вальдир.

Противник Мии снял сапоги и рубашку. Его торс бугрился мышцами, каждый сантиметр кожи покрывали татуировки – в основном с женщинами и рыбами, хотя встречались и их комбинации. Не желая уступать, Мия тоже сняла рубашку и беспечно отшвырнула ее. Раздались неуверенные аплодисменты, когда зрители поняли, что под ней ничего нет.

«Смотрите на мою грудь, ублюдки, а не на руки».

Потом она сняла сапоги, заодно повернув левый каблук, чтобы незаметно достать ножик. Мия запрыгнула на сетку, цепляясь пальцами ног за тросы. Сталь загудела, как струны огромного и ужасного инструмента – первые ноты песни крови и разрушений. Двеймерец тоже прыгнул на сетку, и Мию подбросило на месте от его веса. Мужчина улыбнулся и снова топнул по тросу, чтобы вывести ее из равновесия, а затем поднял одну ногу и широко развел руки, демонстрируя безупречную устойчивость.

Мия осторожно пошла по тросам. Глянув на холодную лазурь в двух метрах под собой, увидела, как огромная тень нетерпеливо закружила. Пираты кричали и топали ногами, и Мия вспомнила свои перемены на арене. Шелкопрядицу. Блювочервя. Хаос «Венатус Магни». Обожание зрителей, как их аплодисменты пели в ее жилах в такт пульсу, и страх… что ж, страх оставим ее сопернику.

Но те перемены давно позади. Она больше не сражалась в угоду толпе.

Мия сражалась за себя. И за любимых людей.

– Как вас зовут, сэр? – крикнула она.

– Железогиб.

Мия вытянула руку и уронила деревянный меч в воду.

– Я отлучусь на минутку, Железогиб.

Подняла тычковый нож, блеснувший между пальцев.

– Эклипс?

И показала на балкон. Когда волчица из теней прыгнула и исчезла, Мия

шагнула

с тросов

наверх

в демона,

материализовавшегося

во тьме у ног Вальдира, оседлала мужчину и погрузила нож в его горло. Король Мерзавцев ахнул, его пронзительные зеленые глаза округлились. Но пока он поднимал руку, чтобы отмахнуться от нее, нож еще трижды пронзил его шею,

хлюп

хлюп

хлюп

и с оружия Мии в воздух дугой брызнула кровь, рассекая воздух. Толпа недоуменно заморгала, заметив ее исчезновение, а затем, осознав, что она сидит на их монархе, сжав в кулак его косички и отсекая изувеченную шею,

хлюп

хлюп

хлюп

заорала от смеси ужаса и ярости. Лицо Мии исказилось в гримасе, зубы оскалились, на губы, шею и грудь брызнуло алым, густым и горячим, а тем временем король булькал, плевался, брыкался, царапал ей горло, его мышцы напряглись, пальцы скрючились, но кровь, о, кровь,

хлюп

хлюп

хлюп

уже покидала его ручьями и потоками, стекая по обнаженной груди к трону. Вальдир дернулся вверх, борясь до последнего, но Мия вцепилась в него мертвой хваткой, подобно любовнице, обхватив ногами за талию, и резала, резала, резала, пока он не перестал сопротивляться, пока не перестал биться, брыкаться и дышать. Его последний выдох – булькающий шепот, его последнее прикосновение – ласка, и наконец рука мужчины обмякла, глаза закатились, но она продолжала, продолжала.

хлюп

хлюп

хлюп

Мия вытерла предплечьем глаза, намокшие от пота и крови, и, крепко сжав губы, принялась уже не столько резать, сколько пилить, ее рука дрожала от усилий, пока она рубила мышцы, хрящи и кость. Сигурссон с ревом пополз по веревочной лестнице, спеша на помощь своему капитану, лорду, королю, но к тому времени как он залез на балкон, Мия уже закончила. Вены на ее шее взбухли, когда она отклонилась и с влажным треском, мокрым хрустом, сняла свой приз с его плеч.

Голова Эйнара Вальдира покатилась по половицам и упала за балконные перила на нижний ярус, брызгая кровью. А затем, один раз подпрыгнув, свалилась в водоем и исчезла в алом вихре. Мия стащила обезглавленный труп Вальдира за жуткий плащ с трона Мерзавцев и скинула на пол, пнув напоследок. Раб Вальдира, стоявший на четвереньках, впал в панику и, поскальзываясь в густой луже крови, пытался отползти подальше. Зрители на нижних ярусах, испытывая одновременно ужас и восторг, наблюдали с открытыми ртами, как Мия поворачивается и усаживается на трон – полуголая, в крови, намокшие темные волосы едва-едва поддерживали ее благопристойность.

Она закинула ноги на обезглавленный, подрагивающий труп Вальдира. Скривившись, порылась в задних карманах штанов и наконец достала тонкую, потрепанную пачку сигарилл. У ее ног возникла Эклипс, вздыбив шерсть и оскалив зубы.

Сигурссон, стоявший на краю балкона, смотрел на нее в полном замешательстве.

– Да кто. Ты, блядь. Такая? – требовательно спросил он.

Мия откинулась на спинку трона и зажала сигариллу губами.

– Ну, – начала она, вытирая кровь с лица. – Если я правильно понимаю эту фигню с наследованием… Думаю, ты можешь звать меня «ваше величество».

Глава 26. Обещания

Мия накинула на себя плащ Вальдира и категорически отказалась смывать его кровь.

Она заняла высокий стул в конце длинного стола, на ее фарфоровой коже трескалась алая корочка. Справа сидели Клауд Корлеоне и Большой Джон – оба выглядели так, будто за последние десять минут резко постарели лет на двадцать. Трик, по-прежнему с оголенной грудью, стоял справа, метая глазами молнии. Когда с него сняли мантию, Мия увидела свежие раны на его теле: на животе, мышцах рук и три раны вокруг сердца. Теперь его румянец стал заметнее, новые царапины, несомненно, блестели алым. Но его руки все еще были до локтей окрашены черной ночью, а глаза мерцали, как тот пруд с божьей кровью под Годсгрейвом.

Сид, Мечница и Мясник стояли полукругом у стула Мии, Эш сидела слева от нее с Йонненом на руках. Взглянув ей в глаза после того, как Мия безжалостно разделалась с Вальдиром, младший брат просто улыбнулся.

– Отлично сыграно, дэ’лаи.

На другом конце стола сидел Ульф Сигурссон, его симпатичное личико слегка побледнело. Рядом с ним собрались остальные вульфгарды, облаченные в черное, натянутые как струны и разрывающиеся между изумлением и желанием убивать.

Мия слышала хаос снаружи: ор капитанов с разных концов Зала Мерзавцев, потасовки, приглушенную ругань и звон битого стекла.

Ее взгляд, холодный и расчетливый, был устремлен на Сигурссона. На ее коже, в волосах, ресницах и под ногтями подсыхала кровь. В голове звучали все уроки шахида Аалеи. Следующие шестьдесят секунд бесповоротно определят ее отношения с этим мужчиной. По сути, это игра в гляделки. Первый, кто заговорит, покажет свою слабость. Свой страх. И наблюдая, как крутятся шестеренки бывшего старшего помощника короля, которого она только что убила, и теперь, по всей видимости, ее правой руки, – Мия понимала, что ни в коем случае не должна моргнуть первой.

«Заберешь жизнь – заберешь все».

Корабль. Команду. Трон.

Как она полагала, должность старшего помощника короля Мерзавцев имела свои привилегии – Сигурссон обладал властью, которой позавидовал бы любой другой пират в этом городе. А входя в число людей Вальдира, остальные вульфгарды стояли на вершине гадюшника, которым был Амай. Глядя на них с другого конца стола, Мия знала, что каждый из этих бандитов мысленно обдумывал свои варианты.

«Они временно принимают меня и сохраняют место на верхушке горы.

Они отказывают мне и позволяют капитанам побороться за трон.

Или один из них просто убьет меня».

Эклипс – черная, как шкуры на их плечах – медленно обходила кругом вульфгардов. Комната освещалась аркимическими фонариками на стенах, и Мия заставила тени корчиться и извиваться. Потянувшись через стол к людям Вальдира, ее собственная тень протягивала к Сигурссону полупрозрачные руки.

«По крайней мере, попытается убить».

В зале нарастала паника. Крики становились громче, предвещая бунт. Каждая миновавшая минута в кабинете позволяла этому пламени укорениться и разрастись. Каждая миновавшая минута увеличивала риск, что вульфгарды потеряют все. Воздух в комнате стал тяжелым, как железо, и пропитался запахом крови – сильнее всего вокруг Мии. Она же просто сидела.

И смотрела.

И ждала.

Наконец один из разбойников проворчал:

– Мы не можем просто…

– Заткни пасть, пока я ее не выебал! – рявкнул Сигурссон.

Мия взглянула на мужчину, и ее губы изогнулись в сдержанной улыбке.

Сигурссон облокотился на стол и вздохнул.

– Тебе вернуть рубашку?

«Моргнул».

– Нет, – ответила Мия, поправляя ворот плаща Вальдира и по-прежнему не моргая. – Мне и так тепло.

– Из-за тебя мы заплыли в очень глубокие воды, девочка.

– Меня зовут Мия Корвере. Я Клинок Красной Церкви. Чемпион «Венатус Магни». Избранница Темной Матери и королева Мерзавцев. Больше никогда не называй меня девочкой.

Сигурссон откинулся на спинку стула, его кожаные штаны заскрипели. Он глянул на вульфгардов вокруг и потер подбородок.

– Ты когда-нибудь управляла кораблем?

– Нет.

– Когда-нибудь нападала на чужое судно под пиратским флагом?

– Я потопила военный корабль люминатов под названием «Верующий» пару недель назад. Но по факту они напали первыми, так что не знаю, считается ли это.

Сигурссон посмотрел на Корлеоне, и тот кивнул в знак подтверждения.

– Знаешь, как завязать мертвый или беседочный узел? Знаешь разницу между галфвиндом и бакштагом? Можешь отличить бизань-мачту от грот-мачты? Умеешь пользоваться сектантом, растягивать парус или определять курс по капитанским картам?

– Нет, – призналась Мия.

– Ты ведь не морячка, верно?

– Нет, – запекшаяся кровь на ее губах потрескалась, когда они расплылись в улыбке. – Но я все же королева.

– Пока что.

Трик подался вперед, кладя черные руки на стол, и окинул Сигурссона сердитым взглядом. Тени задрожали и вытянулись, а из-под половиц раздался низкий, протяжный рык.

– …Поосторожней с угрозами, вульфгард. Теперь ты имеешь дело с настоящими волками…

Мия откинулась на спинку стула и провела пальцами по оголенным ключицам, спускаясь к груди, покрытой кровавой коркой.

– У меня есть к тебе предложение, Ульф Сигурссон.

– Слушаю с затаенным дыханием.

– Мне нужно пересечь Море Сожалений. Но надвигается буря.

Сигурссон покачал головой.

– Да это просто шквал, он пройдет быстрее, чем…

– Надвигается буря, – настаивала Мия. – Так что мне нужен самый большой корабль. Самый крепкий. Корабль, который может выдержать шторм, а уж поверь – он обрушится на мою голову в ту же минуту, как я выйду в этот гребаный океан. «Черная Банши» подходит под описание, не так ли?

Мужчина медленно кивнул.

– Это самый могучий корабль в Четырех Морях. «Черную Банши» не строили, ее извергло из нечестивой щели самой Черной Матери.[30]

– Она будет моим подарком тебе.

Сигурссон прищурился.

– Доставишь меня на ту сторону Моря Сожалений, и «Черная Банши» твоя. Как и трон Мерзавцев, – Мия погладила пальцем ключицу. – Я даже отдам тебе этот чудесный кожаный плащ, если пожелаешь. Или, Ульф Сигурссон, ты можешь попытаться меня убить, и я покажу тебе, что на самом деле значит быть извергнутым из лона Наи.

Вульфгард посмотрел на мертвого юношу. На Эклипс, расхаживающую позади него. Тень Мии тянулась к нему, ее волосы слабо развевались сзади, руки погладили щеки мужчины, от чего тот содрогнулся.

Сигурссон с трудом сглотнул.

– Ты проклята?

– Я – дочь тьмы, что меж звезд. Я мысль, от которой все ублюдки этого мира просыпаются по неночам в холодном поту. Я – возмездие каждой сироты, каждой убитой матери, каждого бастарда. – Мия наклонилась и посмотрела мужчине прямо в глаза. – Я – война, в которой тебе не победить.

Мия отодвинула стул, медленно встала и, намереваясь встретиться с ним посредине, обошла стол. Меч из могильной кости волочился за ней по полу, оставляя глубокие царапины на половицах. Длинный плащ из лиц полз за ней следом, как фата безбожной невесты. Остановившись посредине, Мия протянула запятнанную кровью руку.

– Подари мне ашкахские берега, и я подарю тебе трон. Или же пойди против меня и узнай, что заставляет других так меня бояться.

Ульф Сигурссон снова посмотрел на своих людей. Взгляд Мии ни разу не дрогнул. Наконец, огромный ваанианец встал, скрипя кожаными штанами, и, топая тяжелыми сапогами, обошел стол и остановился перед ней. Эклипс расхаживала у их ног и тихо рычала. Свет мерцал, ветер шептал, тени смеялись.

Мия просто смотрела.

«Я – война, в которой тебе не победить».

Ульф Сигурссон преклонил колено.

Прижался губами к окровавленным пальцам ее руки.

И сказал:

– Ваше величество.

– Я не оставлю тебя, – заявила Эш.

– Придется, – возразила Мия.

С Моря Сожаления дул сильный ветер – холодный, как страх в животе Эшлин Ярнхайм. Экипаж «Кровавой Девы» поправлял такелаж и поднимался по трапу к поджидающему кораблю. Неподалеку стояли Соколы – все, кроме Мясника и Йоннена, которые воспользовались свободной минутой, чтобы потренироваться на деревянных мечах, собственноручно вырезанных Мясником. Эклипс прыгала между ними и рыком подбадривала мальчика. Но Эшлин смотрела только на свою девушку.

– Мия, – насупилась она. – Ни за что.

– Эшлин, вам нет смысла плыть со мной. Богини по-прежнему жаждут моей крови. Мы можем доплыть до Последней Надежды по отдельности, встретиться там с Наив и оттуда вместе отправиться в Тихую гору. Ты сядешь на «Деву» и спокойно переплывешь океан в Ашках. Трелен и Налипсе нужна только я. – Мия перевела взгляд на Корлеоне. – Верно, Клауд?

– Мы даже на волнах не подскакивали, пока плыли сюда, – кивнул мерзавец. – Синь над головой и под ногами.

– Кстати, спасибо, что все же почтили нас своим присутствием. Вы продавали аркимическую соль или просто наслаждались видами?

– Ни то, ни другое.

– Тогда что вас задержало?

Мужчина смущенно почесал затылок.

– Да так, один пустяк, связанный с…

– Вагиной, – закончил Большой Джон. – Несколькими, если быть точным.

– Рада за вас, – улыбнулась Мия. – Баттиста? Бертрандо?

Корлеоне просто ухмыльнулся, но в груди Эшлин начала набухать ярость.

– Мия, хватит страдать херней! – рявкнула она, дергая ее за руку. – Я серьезно.

– Как и я. Леди хотят моей смерти. Они направят все свои силы на «Банши». Поэтому вы отплывете сегодня на «Деве», а мы подождем шесть перемен и последуем за вами. К тому времени, как мы прибудем, твоя прекрасная задница будет загорать на берегах Последней Надежды.

– Если вы прибудете.

– С Сигурссоном и его экипажем у меня больше шансов. «Банши» почти вдвое больше «Девы». Она создана для худшего, чего только можно ждать от моря. Но я не могу взять Йоннена в бурю, и мне нужно, чтобы кто-то присматривал за ним, пока меня нет. Кто это сделает? Мясник? Да хранит его Мать, но он не лучший образец для подражания.

Эшлин посмотрела на бывшего гладиата, который приостановил тренировку с Йонненом, чтобы засунуть руки в штаны, поправить яйца и громогласно отрыгнуть.

– На чем мы там остановились? А, да, становись в защитную позицию, мальчик…

Эш покачала головой и попыталась образумить Мию:

– И что, ты планируешь переплыть Море Сожалений на корабле, полном убийц и гребаных головорезов? Ты видела, каким человеком был Вальдир. Одной Богине известно, каких ублюдков он набрал к себе в команду.

– Думаю, у меня есть некоторое представление, – вздохнула Мия.

– Ты не спасешь Меркурио, если эти уроды перережут тебе глотку и скормят дракам. Я не брошу тебя одну с такими людьми.

– Я буду не одна. Трик поплывет со мной. Он не спит. Не ест. Не может утонуть. Кто лучше прикроет мне спину во время шторма?

Если Мия думала успокоить ее этими словами, то они имели прямо противоположный эффект. Эшлин покосилась на мертвого юношу, как всегда, околачивающегося неподалеку. Трик нашел себе рубашку взамен порванной мантии, кожаные штаны и тяжелые сапоги. Он стоял неподвижно, как статуя, с мечами, скрещенными за спиной, и неотрывно изучал толпу. Хорош, как идеальное убийство. Но как только Эш посмотрела в его сторону, его чернильно-черные глаза тут же нашли ее. Бездонные. Непроницаемые.

– Мия… – взмолилась Эшлин. – Я не доверяю Трику.

– Зато я доверяю тебе, Эш. Йоннен – единственная семья, которая у меня осталась. И я прошу тебя присмотреть за ним. Разве это ни о чем тебе не говорит?

Эшлин встретилась с ней взглядом, в ее глазах заблестели слезы. Она чувствовала, как рушатся ее стены, как железо и пламя, которыми она поворачивалась ко всему миру, испаряются от близости расставания с возлюбленной. Эта мысль камнем упала ей в желудок. Ножом резанула по сердцу. Она крепко обняла Мию и уткнулась лицом в ее волосы. Поцеловала в губы, щеку, нос и прижалась лбом ко лбу, шепча:

– Обещай, что мы встретимся в Ашкахе. Обещай, что вернешься ко мне.

– Обещания для поэтов.

– Я серьезно. Я тебя не потеряю.

– Ты же знаешь поговорку, – Мия улыбнулась. – Лучше любить и потерять…

– Тот, кто сказал это, никогда не любил так, как я люблю тебя.

Мия наконец встретилась с ней глазами. Богиня, как же она была прекрасна, стоя под жестокими прощальными ветрами и вздыхая так тихо, что у Эшлин защемило сердце.

– Я много думала о том доме в Трехозерье, о котором ты говорила. Цветы на подоконниках и огонь в очаге.

Эш шмыгнула.

– И большая мягкая кровать.

– Я думала и…

Мия повернулась к свинцово-серому морю.

– …Может быть.

Эш сжала ей руку, в ее животе вспорхнули бабочки, губы изогнулись в слабой, осторожной улыбке. Это больше, чем она когда-либо осмеливалась надеяться. Мысль о том, кем они могут стать, мечта о том, что у них может быть…

– Может быть?

Мия посмотрела на нее темными и глубокими, как Бездна, глазами и кивнула, и на ее щеку упала прядь черных, как вороново крыло, волос.

– Позаботься о нем за меня.

Эш с трудом сглотнула и вытерла слезы.

«Ей нужно, чтобы я оставалась сильной».

– Обещаю.

Глубоко вдохнув и мысленно собравшись, Эш последовала за остальными к скрипучему трапу, ведущему на мягко покачивающуюся у причала «Деву». Соколы цепочкой поднялись наверх и встали у перил, чтобы посмотреть на Мию и Трика. Эш с Йонненом, держась за руки, ждали до последнего. Мальчик взглянул на свою старшую сестру затуманенными глазами и поджал губы.

– Помни о своих манерах, – сказала она. – Не капризничай.

– Помни, что сказал отец, – ответил он. – Не умирай.

Мия улыбнулась.

– Хороший совет, братец.

Мальчик закусил губу на секунду. Потупил взгляд. А затем быстро обнял Мию, уткнувшись лицом в ее кожаные штаны. Сердце Эшлин екнуло в груди – от того, что Йоннен наконец начал оттаивать, что пропасть между братом и сестрой постепенно уменьшалась. На секунду она испытала соблазн взять его на руки и сжать их в крепких объятиях, как в ту неночь, когда они спали вместе во время бури. В ее голову вновь закрались фантазии о том, кем они могут стать, когда все закончится. Они будут вместе. Настоящей семьей.

Но все закончилось так же быстро, как началось. Прежде чем Мия смогла обнять Йоннена в ответ, мальчик отошел от нее и потянул Эшлин за собой.

Девушки быстро слились в прощальном поцелуе – таком отчаянном и горьком, – и Эш прикусила сочную, спелую нижнюю губу Мии. А затем Йоннен потащил ее по трапу, поскольку все уже было сказано. Эш встала с остальными у перил, и Мия послала ей воздушный поцелуй, оглядывая друзей напоследок.

– Окажи мне услугу, присмотри за ними, Сид!

Итреец кивнул и стукнул себя кулаком по груди.

– Никогда не бойся.

– И никогда не забывай.

Они поплыли по холмистой синеве, паруса скрипели над головой, ругань Большого Джона звучала как старая, знакомая песня. Эшлин наблюдала у перил, как ее девушка на набережной становится все меньше и меньше, и ветер подхватывал ее слезы. Мия помахала им, и ваанианка помахала в ответ. Йоннен тоже. Эш наклонилась и взяла мальчишку на руки, чтобы он мог лучше видеть.

– Не бойся, малыш. Все будет хорошо.

Йоннен вздохнул и медленно покачал головой.

– Нет, не будет.

– Бездна и кровь, а они упорные ребята.

Меркурио стоял на галерее над большой читальней, с его губ срывались завитки дыма.

Десница не ответила.

На вид ей было двадцать, может, двадцать два – очевидно, из паствы, которая училась здесь за пару лет до Мии. На ней было обычное облачение Десниц – черная роба до пола, и вела она себя обычно для Десниц – тихо, как могила. После находки Друзиллы и последующего изучения двух частей «Хроник Неночи», Леди Клинков приказала прислужникам, следившим за Меркурио, отбросить всю учтивость. Теперь за ним постоянно следовали трое – эта юная девушка, не отходившая от него ни на шаг, тридцатилетняя итрейка и высокий, бесшумный двеймерец, который обычно держался чуть поодаль.

Они никогда не разговаривали. Никогда не отвечали на вопросы. Просто ходили за ним, как безголосые, бездушные тени. С того дня, как Друзилла нашла книги, Меркурио не получал никаких вестей от Адоная или Мариэль – очевидно, близнецы решили, что без осторожности нет и доблести, когда Леди Клинков выходит на охоту.

Они с Элиусом снова остались одни против всех.

«Что по сути означает, что Мия тоже…»

– И долго они уже там торчат? – спросил Меркурио.

– Почти три недели! – крикнул летописец из своего кабинета.

– И сколько померло?

– Всего двое. – Элиус вышел на галерею, засунув большие пальцы в карманы жилетки. – Честно говоря, даже не знаю, что там произошло. Эти несчастные ублюдки просто исчезли. Скорее всего, их съел книжный червь, но это ж какими нужно быть дураками, чтобы вредить страницам, пока они ползают между полок?

Меркурио легонько толкнул костлявым локтем Десницу.

– Могу поспорить, ты рада, что Друзилла приставила тебя сторожить меня, а не отправила страдать херней в темноте, верно?

Девушка не ответила.

Меркурио выдохнул серый дым, наблюдая, как Элиус достает чернильными пальцами очередную сигариллу из-за уха и прикуривает ее отполированным кремневым коробком. Слезящиеся глаза летописца были устремлены на лес полок и фолиантов. На крошечные точки аркимического сияния, передвигающиеся во мраке. На силуэты Десниц, держащих фонарики.

Поиски они вели методично, отмечая каждый осмотренный проход красным мелком и охватывая постоянно расширяющуюся территорию. Но полки библиотеки мертвых были выстроены не ровными рядами, а закрученным лабиринтом – более сложным и бессмысленным, чем самые изощренные садовые лабиринты. Некогда плотно сбитая группа из ста или более Десниц, которым Друзилла поручила найти третью часть хроник, ныне разбрелась кто куда и превратилась в крошечные огоньки, сверкающие в бесконечной, безмолвной тьме. Одной Матери известно, сколько рядов было ими охвачено за эти три недели, но красный мелок определенно был в дефиците в последние перемены.

– В жопу такую работу, – проворчал Меркурио.

– Пустая трата времени, – вздохнул Элиус. – В этом месте ничего не найти, что не хочет быть найдено. А с какой стати Матери хотеть…

Голос летописца затих, между белоснежными встопорщенными бровями появилась морщинка. Меркурио проследил за его взглядом и увидел лихорадочно подскакивающий аркимический огонек, словно несущий его человек бежал.

– Что думаешь? – спросил он.

И действительно, через пару минут Десница появился в поле их зрения, его капюшон сполз с головы, щеки разрумянились после бега, дыхание было прерывистым. Он обошел полки и взбежал на галерею. Меркурио увидел в его руках книгу. В черном кожаном переплете. С черным обрезом и белыми брызгами, напоминавшими звезды в истинотемном небе.

– Бездна и кровь, – выдохнул Элиус.

– Ты же не думаешь, что это?..

Десница, не останавливаясь, вылетел за двери читальни, но Меркурио успел мельком увидеть силуэт, вытесненный на черной кожаной обложке.

«Кот».

Они с Элиусом переглянулись, холодные голубые глаза смотрели в молочно-серые.

«Третья книга».

– Вот дерьмо.

Старик повернулся к Деснице, стоявшей рядом, и стукнул тростью по полу.

– Ну что, пора идти?

Десница не ответила.

Меркурио вышел из библиотеки. Элиус смотрел ему вслед, застыв на пороге, который никогда не сможет переступить. Старик шагал быстро, в его жилах бешено бился пульс. Следуя за побежавшим Десницей вверх по спиральной лестнице, с собственными Десницами, следующими по пятам, один, два, три, Меркурио спешил в поющую тьму. Сегодня призрачный хор звучал немного тише, впрочем, скорее всего, дело было в шуме крови в его ушах, в биении сердца о ребра. Вскоре он запыхался, проклиная бесчисленное количество сигарилл, которое выкурил за свою жизнь, и гадал, не было ли иного, менее разрушительного способа утереть нос обществу, приличиям и смерти как таковой.

Но Меркурио все же не останавливался, его левая рука болела (все чаще в последнее время), на обвисшей коже выступил пот. Вскоре он потерял бегущего Десницу из виду, но Меркурио в точности знал, куда тот направится. На лестницу падал свет из витражных окон, он дышал с хриплым сопением. Старик вошел в Зал Надгробный Речей и, ковыляя мимо высокой статуи Матери, коснулся лба, глаз и губ.

«Надеюсь, ты знаешь, во что играешь…»

Ему стало еще хуже, колени взмолились о пощаде, легкие вспыхнули черным, истлевающим пламенем в старческой груди, и даже юная Десница прониклась к нему сочувствием. Она подхватила его рукой за талию, помогая подниматься все выше и выше – с пересохшим ртом, с обжигающим дыханием, с сердцем в огне. В его молодости тут не было столько ступенек, это точно! Воздух не был таким плотным. Но наконец Меркурио замер, согнувшись пополам и сопя, перед дверью в покои Достопочтенного Отца.

– Пиздец, нужно бросать курить, – прохрипел он.

Меркурио вошел, не постучавшись, и обнаружил сидевшего за своим столом Солиса, а перед ним – запыхавшегося Десницу. Рядом с Достопочтенным Отцом стояла Паукогубица, облаченная в изумрудно-зеленое и блестящее золотое. Суровый шахид истин склонилась над открытой книгой и зачитывала вслух:

«Кровь удерживалась с трудом, дождь размывал ее, пока она совсем не растворилась. Но прежде чем полностью потерять форму, вытекая из останков Тиши, ей удалось сформировать простое слово».

Паукогубица выпрямилась и ткнула в страницу запятнанным ядами пальцем.

– «НАИВ».

Солис направил свой слепой взор на Десницу.

– Пусть Адонай немедленно отправит послание Леди Клинков.

Десница низко поклонился.

– Какое, Достопочтенный Отец?

Улыбка Солиса тронула его молочно-белые глаза.

– Она у нас.

Чай был слишком горячим.

Друзилла сидела в кресле-качалке в роскошном зеленом саду, вдыхая его аромат. Солнечные колокольчики как раз расцвели, лаванда и фитильки тоже расправили свои платья. На стены палаццо ярко светили два солнца и прогревали пожилую женщину до костей, прогоняя остатки холода Тихой горы. До нее доносились крики играющих малышей, Киприана и Магнуса, их смех звучал как нежнейшая музыка для ее ушей.

Но чай был слишком горячим.

Друзилла щелкнула пальцами, и вперед вышла высокая лиизианка в белоснежной тоге и подлила немного козьего молока в ее чашку. Женщина сделала маленький глоток – так-то лучше – и одним взглядом отправила рабыню обратно в тени. Затем откинулась на спинку кресла, закрыла голубые глаза и довольно вздохнула.

Раздался крик. Затем расстроенный плач.

– Киприан, не обижай брата! – приказала Друзилла. – Или никаких сладостей после ужина.

– …Да, бабушка, – пристыженно ответил мальчик.

– Мама?

Друзилла открыла глаза и увидела перед собой Джулию, разодетую в алые шелка. Позади ее дочери стоял двеймерский ювелир, держа в руках бархатную подставку, усеянную дорогими украшениями. Джулия поднесла к шее богатую цепочку с рубинами, затем поменяла ее на более строгое золотое ожерелье с одним большим драгоценным камнем.

– Первое? – спросила Джулия. – Или второе?

– А по какому случаю?

– Императорский бал, разумеется.

– Дорогая, но истинотьма наступит только через несколько недель…

– Нужно быть всегда готовой, – чопорно ответила дочь. – Если Валерий хочет получить место в лиизианском квартале, мы должны произвести хорошее впечатление.

– Сомневаюсь, что сенаторские амбиции твоего мужа будут подорваны твоим выбором украшения, дорогая. Император обещал мне, что место за ним.

Джулия вздохнула и по очереди изучила каждое ожерелье.

– Наверное, просто куплю оба.

– Ты не говорила с братом? Он придет на ужин?

– Да. И приведет с собой ту жуткую женщину, Цицерию. – Губы Джулии презрительно скривились. – Боюсь, новость о помолвке не за горами.

– Вот и хорошо, – кивнула Друзилла. – В его возрасте пора задуматься о будущем. Семья – самое важное в этом мире, дорогая. Хотя бы этому мы с отцом должны были вас научить.

Джулия окинула взором роскошный сад вокруг них. Тихо вздохнула.

– Я скучаю по нему.

– Я тоже. Но жизнь – чтобы жить, моя милая.

Джулия улыбнулась и, наклонившись, поцеловала Друзиллу в лоб, а потом скрылась в палаццо. В пять часов забили колокола соборов Годсгрейва, их приятный звон эхом раскатывался по костеродному кварталу. Женщина посмотрела на третье Ребро, выраставшее над ней, и задумалась, не купить ли ей там апартаменты для сына в качестве свадебного подарка, как вдруг серебряный пузырек на ее шее задрожал.

Она прижала к нему руку, надеясь, что это ошибка, молясь о еще нескольких часах в мире и покое… но нет, он снова задрожал под ее ладонью. Друзилла вздохнула и отставила чашку с блюдцем. Сняв пузырек с шеи, сломала черную восковую печать и вылила его содержимое на столик рядом с креслом-качалкой. Кровь, такая алая и густая, набухла на полированном тике.

А затем, будто по собственной воле, начала принимать очертания.

Букв.

Друзилла сложила их в слова. Слова – в послание. Ее старый, ветхий пульс немного участился.

К ней подбежал запыхавшийся Киприан, его лицо озарила улыбка.

– Поиграй с нами, бабушка!

– Как-нибудь в другой раз, солнышко, – вздохнула она.

Леди Клинков медленно встала и поцеловала внука в лоб.

– Бабушку ждет работа.

Глава 27. Корм

Оказывается, быть королевой пиратов совсем не так весело, как Мия себе представляла.

Возможно, она прочла слишком много безвкусных бульварных романов в детстве, сидя в своей комнатке над «Сувенирами Меркурио», но в те тридцать или сорок секунд, что она обдумывала эту роль перед убийством Эйнара Вальдира, Мия полагала, что работа королевы пиратов будет включать в себя немало… ну, пиратства. Авантюры, полногрудые девицы и раскачивание на люстре с ножом в зубах. Но ко второй перемене своего правления королева Мия Корвере пришла к неутешительному выводу.

– Мне скучно до усрачки, – вздохнула она.

– А я тебя предупреждал, – ответил Ульф Сигурссон. – Вальдир чуть с катушек из-за этого не слетел.

– Ульф, Вальдир носил плащ из человеческих лиц, – Мия закинула ноги на стол. – Не думаю, что слово «чуть» уместно в данном случае.

– Кстати об этом, – старший помощник поглядел на нее, – хочешь, я найду тебе что-нибудь более подходящее?

Мия посмотрела на свое отражение в окне. Она смыла кровь Вальдира с кожи и волос, но оставила плащ бывшего монарха, который висел на ее хрупких плечах, как покрывало. Ее бедра облегала черная кожа, на ногах были сапоги из волчьей шкуры, меч из могильной кости постоянно был под рукой. Она искупалась в ванной, расчесала свои длинные черные волосы и подстригла челку в острую, как бритва, линию. Рабское клеймо на правой щеке и суровый шрам, загибающийся на левой, придавали ее бледному лицу выражение мрачной решимости. Взгляд черных, как сурьма, глаз был твердым, как железо. Она не выглядела как королева, которую полюбят поданные.

Но она выглядела как королева, которую поданные будут бояться.

– Нет, мне и так нормально, – ответила она Ульфу. – Люблю действовать людям на нервы.

– Может, хоть на сорочку согласишься? Когда ты двигаешься, то частенько показываешь свои…

– Нет, – отрезала Мия, подкуривая сигариллу. – Мои сиськи тоже действуют людям на нервы.

– Как скажешь, – ее старший помощник шмыгнул. – Признаться, я и сам никогда не видел в них особой привлекательности.

Они сидели на верхнем ярусе высокой башни из известняка возле Зала Мерзавцев. Витражные окна выходили на Море Сожалений, широкий, грязный от золы камин, наполненный бревнами из красного дуба, весело горел и наполнял кабинет ароматным теплом. Пол был укрыт волчьими шкурами, стены – картами морей, длинный дубовый стол – пергаментами, свитками и письмами. Поскольку через несколько перемен Мия отречется от своего нового титула, она не потрудилась с ними ознакомиться, но судя по всему, должность короля Мерзавцев включала себя куда больше бумажной волокиты, чем ожидалось.

Мия посмотрела на своего старшего помощника в черной коже и волчьей шкуре. Его лицо выражало что-то среднее между настороженностью и высокомерием.

– Как там поживают мои верные поданные? – поинтересовалась она, выдыхая дым.

– Ну, «Обелиск» и «Коричная девица» готовят против тебя восстание, – вздохнул Ульф. – Хотя Марчелла и Квинт так ненавидят друг друга, что эта коалиция вряд ли долго продержится. «Голиаф», «Империй» и «Могильщик» тоже высказались против тебя чуть еще в Зале Мерзавцев, но они мелкая рыбешка. Команды покрупнее ждут, пока ты проявишь себя. Вальдир пугал их до усрачки. Так что звание сучки, которая отсекла ему голову, придает тебе определенный… авторитет.

– А вульфгарды? – спросила Мия, затянувшись. – Как дела у моей команды?

– Пока что они следуют моим приказам. А я – следую твоим. Хотя уверен, что ты знаешь это не хуже меня. – Сигурссон почесал свою светлую заплетенную бороду. – Или ты думала, что я не замечу?

Мия вскинула бровь.

– Не заметишь?

– Мою тень, ваше величество, – мужчина опустил взгляд на свои сапоги. – В последнее время она кажется немного темнее. За годы странствий я слышал много мифов о даркинах. Рад видеть, что не все они оказались дерьмом собачьим.

Мия откинулась на спинку кресла и улыбнулась.

– А он смышленый, Эклипс.

– …Да… – раздался ответ из тени Сигурссона. – …Мне в нем это нравится…

– Мне тоже, – она внимательно посмотрела на мужественного ваанианца. – Ты мне нравишься, Ульф.

– Хотел бы я ответить взаимностью, ваше величество, – нахмурился он.

– Ну, потерпи еще несколько перемен, и сможешь избавиться от меня навсегда. – Мия улыбнулась шире и выдохнула дым в воздух между ними. – Но если задумаешь избавиться от меня раньше, я с радостью подтвержу тебе еще пару мифов о даркинах.

Дабы продемонстрировать, она

шагнула

к

окну

и посмотрела на волны, облизывающие берег и врезающиеся в скалы под крики чаек, которые кружили в светло-сером небе. Подняв сигариллу к губам, Мия глубоко вдохнула и позволила теням в комнате ожить, и они, извиваясь, потянулись к ней – ласково, как давние возлюбленные.

– Можешь идти, – не глядя, сказала она старшему помощнику. – Я дам Эклипс знать, если ты мне понадобишься. Скажи капитанам «Обелиска» и «Коричной девицы», что планируешь убить меня в море, если считаешь, что это их успокоит. Если нет, я придумаю другой способ заставить их замолчать. Но, боюсь, уже навсегда.

Сигурссон повернулся к ней лицом, его зеленые глаза блеснули в полумраке.

– Да, ваше величество.

– Синь над головой и под ногами.

Ульф сдержанно поклонился и вышел из комнаты. Эклипс бесшумно последовала за ним. Мия осталась стоять у окна, прижавшись лбом к стеклу и глядя на море. Думая о губах Эшлин. О глазах Йоннена. О хмурых бровях Меркурио. Чувствуя, словно кровоточащую рану в груди, дыру в форме кота.

«Интересно, где он? В порядке ли? Богиня, как же я скучаю».

– Мне холодно, – вздохнула она.

– ТЫ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ МОЖЕШЬ ОДЕТЬСЯ, – ответил Трик.

Мия обернулась к бледному двеймерцу, тихо стоявшему у камина, и улыбнулась.

– Но это испортит мой образ Кровожадной Сучки. – Мия скривилась и поправила на себе плащ. – Однако ты прав. Эта старая кожа царапает мои донны, как наждачка.

Губы юноши изогнулись в слабой улыбке, и он посмотрел на дверь, через которую вышел Сигурссон.

– ТЫ ЕМУ ДОВЕРЯЕШЬ?

– Не так, как хотелось бы. Но Эклипс присматривает за ним. И он держит вульфгардов на коротком поводке. Ему просто нужно сохранять порядок несколько перемен, а затем он получит бесплатно корабль и трон. Думаю, мы можем рассчитывать на его жадность. Или хотя бы на страх.

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИНОГДА НЕМНОГО ПУГАЕШЬ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ, – сказал Трик, вспоминая их старую шутку. – НО БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВРЕМЕНИ ТЫ ПРОСТО ВСЕЛЯЕШЬ УЖАС.

Улыбка сошла с его лица.

– ПРОСТИ. ЗНАЮ, ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ, КОГДА Я ТАК ТЕБЯ НАЗЫВАЮ.

Мия повернулась к нему и прислонилась к подоконнику, заведя руки за спину.

– В том то и дело, что люблю, – тихо призналась она. – Поэтому мне так больно это слышать.

Трик молча смотрел на нее. Его новая мрачная красота обрамлялась теплым сиянием огня. Он был все еще бледен, его кожа – гладкой и твердой, но поскольку до истинотьмы оставались считаные недели, он уже не выглядел как статуя, высеченная из алебастра. Мие показалось, что она видела пульс на его шее, под изгибом челюсти, над намеком на мускулы в вырезе рубашки…

Она отвернулась и закусила губу.

– Я тут подумала…

– БЫВАЕТ ЖЕ.

Они улыбнулись друг другу, и Мия заправила прядь за ухо.

– Когда мы доберемся до горы, очевидно, что спасти Меркурио – наша главная цель. Но Клинки, напавшие на нас в башне, не последние ассасины в арсенале Красной Церкви. Они так и будут гнаться за нами, пока мы не отрубим змее голову.

Трик отвернулся от огня, чтобы взглянуть на нее.

– ДРУЗИЛЛА.

Мия кивнула.

– Да. И Духовенство.

– ИЗБАВЬСЯ ОТ ПАСТУХА, И ОВЦЫ САМИ РАЗБЕГУТСЯ.

– Нет. Избавься от пастуха, и овцы последуют за тобой.

Трик прищурился.

– В СМЫСЛЕ?

– В смысле я думала об этом с тех пор, как накинула на свои плечи этот омерзительный гребаный плащ. Люди следуют за лидером, которому хватает решимости их вести. Прямо как сказал мой отец. «Дабы заполучить истинное могущество, нужна только воля пойти на то, на что другие не осмелятся». – Мия щедро затянулась сигариллой и выдохнула, словно пламя, серый дым. – Так что я хочу не просто убить Леди Клинков. Я хочу стать Леди Клинков.

– ТЕБЕ УГОТОВАНА БОЛЕЕ ВЕЛИКАЯ СУДЬБА, МИЯ.

– Ты уже говорил. Но вряд ли я ее исполню, если какой-то урод перережет мне глотку во сне. Если я убью Друзиллу и Духовенство, ни один Клинок не рискнет бороться со мной за титул. Церковь перестанет вести охоту, если я начну диктовать, кто ее следующая жертва. Все как сказала Эшлин. «Никто не сохранит то, за что отказывается бороться». А я буду бороться.

– ЭШЛИН.

Ее имя ножом разрезало воздух и вонзилось, подрагивая, в половицы между ними.

– Тебе придется привыкнуть к ней, Трик.

– НЕ МОГУ НЕ ЗАМЕТИТЬ, ЧТО ТЫ ОТПРАВИЛА ЕЕ С ОСТАЛЬНЫМИ. А Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ.

– Не пытайся найти в этом скрытый смысл. Теперь мы с ней вместе.

Он обвел рукой комнату.

– НО ОНА НЕ С ТОБОЙ, НЕ ТАК ЛИ?

– Ты знаешь, что я имела в виду.

– НЕТ, МИЯ, НЕ ЗНАЮ. ТЫ ТАК И НЕ ОТВЕТИЛА МНЕ НА ВОПРОС, ЛЮБИШЬ ЛИ ТЫ ЕЕ.

– Потому что это не твое дело.

Тогда она увидела вспышку ярости в его бездонных глазах. Его челюсти пошли желваками, черные руки, некогда изучавшие ее тело, сжались в кулаки. Сверхъестественная скорость и сила, подаренные Матерью, были отпечатаны в каждой прямой линии и прекрасных изгибах его тела. Но мало-помалу его гнев иссяк и напряженность ослабла. Трик с трудом сглотнул и повернулся к камину, опираясь на него руками. Юноша опустил голову, глядя на пламя, и его дреды упали на лицо.

– …КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ?

Мия наблюдала за ним и прислушивалась к треску дров, песне моря снаружи, к болезненным ударам своего сердца о ребра.

– ТЫ ХОТЬ ИНОГДА ДУМАЕШЬ О НАС, МИЯ?

– Конечно.

– Я ИМЕЮ В ВИДУ О НАС. О ВРЕМЕНИ, ПРОВЕДЕННОМ… ВМЕСТЕ.

Между ними потрескивало напряжение, и уголки ее губ поползли вверх. Мия чувствовала, как оно покалывало в ее пальцах. Пульсировало под кожей. Желание. Она желала его. А он желал ее. Между ними – никого и ничего.

– Да, – призналась она, и ее пульс участился.

– ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ПРЕДСТАВЛЯЛА, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ?

– Разве не ты сказал мне, что я должна позволить прошлому умереть?

– РАЗВЕ НЕ ТЫ СКАЗАЛА МНЕ, ЧТО ПОРОЙ ПРОШЛОЕ НЕ УМИРАЕТ?

– Да. Порой его нужно убить.

– КАК ОНА УБИЛА МЕНЯ.

Мия глубоко вдохнула. Оттолкнулась от подоконника и медленно прошлась по волчьим шкурам, устилавшим пол. Она встала рядом с Триком у камина и, заведя руки за спину, настороженно посмотрела на огонь, который тянулся к ней жадными когтями.

– ОНА УБИЛА МЕНЯ, МИЯ. ЛИШИЛА ВСЕГО, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО.

– Я знаю. И мне жаль.

– КАК ТЫ МОГЛА БЫТЬ С НЕЙ ПОСЛЕ ЭТОГО?

Мия всмотрелась в пламя. Ее загривок вздыбился, норов давал о себе знать – ей не нравились допросы о том, с кем и почему она спала. Это ее решения. Эти решения, в отличие от многих других, она приняла по своей воле. Но Трик тоже однажды делил с ней постель – и, по правде говоря, был первым, с кем это имело значение. Учитывая обстоятельства, она понимала, что просьба объясниться – не самое возмутительное требование, которое он мог предъявить. По крайней мере, он подождал, пока они останутся наедине.

– Эш напоминает мне меня, – заявила Мия. – Она берет все, что пожелает. Ни перед кем не отчитывается. Она свирепая, бесстрашная и охренительно красивая. А в нашем мире все это – редкость. – Она провела рукой по волосам и вздохнула. – Я понимаю, что это несколько самовлюбленно. Хотеть переспать с самой собой. Но дело не только в этом. Эш перечит мне. Давит на меня. Она хватает мир за глотку и душит. Но когда мы одни, она также напоминает мне обо всем хорошем. Она нежная, милая и моя полная противоположность.

Мия поднесла к губам сигариллу и затянулась.

– Когда мы впервые… в смысле друг с другом… мы с Эш обе ходили по лезвию ножа. Любая перемена могла стать последней. Я много думала о своей жизни, о том, куда меня занесло, и поняла, что никогда не имела права голоса. Мне хотелось чего-то, что будет только моим. Моим выбором, – Мия пожала плечами. – И я выбрала ее.

– НО ТЫ НЕ ЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ? ДАЖЕ СЕЙЧАС?

– Нет, – она покачала головой. – Думаю, мне нужен кто-то, как Эш. С ней… я увидела, что в жизни есть место чему-то еще, помимо крови. Если я так захочу. Но иногда об этом легко забыть. – Мия глубоко затянулась и почувствовала приятное тепло в груди. – Такое впечатление, будто у меня две стороны. Две половинки единого целого. Одна – сплошная… тьма. Ярость. Она ненавидит весь мир. Все, чего она хочет, это разрушить его и смеяться, пока он горит. Но есть и другая я, которая считает, что в этом мире есть за что бороться. И, возможно, что-то, ради чего стоит жить дальше.

Мия всмотрелась в пламя – в пламя впереди и позади.

– Во мне воюют две половинки. И победит та, которой я помогу.

Мия еще долго смотрела на камин. Как язычки пламени поглощали все вокруг, оставляя только дым и пепел. Гадая, не так ли живет она сама. И не будет ли это единственным, что останется, когда все закончится.

Мия повернулась к Трику и встретилась с ним взглядом.

– Почему ты так смотришь на меня? Скажи что-нибудь!

– ЧТО МНЕ СКАЗАТЬ? ЧТО Я ПОНИМАЮ? ЧТО Я ПРИНИМАЮ ПОРАЖЕНИЕ?

Юноша покачал головой, всматриваясь в ее глаза.

– ТЫ ГОВОРИШЬ, НЕЛЬЗЯ СОХРАНИТЬ ТО, ЗА ЧТО НЕ БОРЕШЬСЯ? РАДИ ТЕБЯ Я ОКУНУЛ РУКИ ВО ТЬМУ МЕЖДУ ЗВЕЗД, МИЯ. Я ОТВЕРНУЛСЯ ОТ СВЕТА И ТЕПЛА И ПРОЛОЖИЛ СЕБЕ ПУТЬ ИЗ БЕЗДНЫ. И СДЕЛАЛ ЭТО НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЛЮБЕЗНО ОТОЙТИ В СТОРОНУ И НАБЛЮДАТЬ, КАК ДЕВУШКА, КОТОРАЯ УБИЛА МЕНЯ, ЗАБИРАЕТ ДЕВУШКУ, КОТОРУЮ Я ЛЮБЛЮ.

– Ну, у тебя нет выбора.

– НЕУЖЕЛИ?

Он повернулся к ней, и Мия ощутила его желание. Высеченное в линиях его губ. Тлеющее в его взгляде. Медленно, как века, и длительно, как годы, Трик поднял руку к ее лицу. Мия напряглась, но не отпрянула, ее челюсти сжались от прикосновения его пальца к шраму на ее щеке. Трик впитал в себя жар очага, что лишь усилило румянец жизни на его коже, его ласки были теплыми, как камин. В животе Мии вспорхнули бабочки, губы приоткрылись, дыхание ускорилось.

– Не надо… – предупредила она.

– ПОЧЕМУ? – прошептал Трик.

– Потому что я так сказала.

– ОДНАКО ТЫ НЕ ОТВОРАЧИВАЕШЬСЯ.

– Никогда не отводи взгляд, Трик.

– СКАЖИ, ЧТО НЕ ЛЮБИЛА МЕНЯ, МИЯ.

Его ладонь спустилась ближе к губам, и хоть она понимала, что должна немедленно это прекратить, каждый сантиметр ее кожи будто воспламенялся от его касаний.

– СКАЖИ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБИШЬ МЕНЯ.

Трик шагнул ближе и поднял вторую руку к ее лицу. Вблизи Мия ощущала пламя внутри него, этот темный не-огонь, горящий в его сердце. И как бы это ни было странно, как бы ни было неправильно, ее манило к нему. Притягивало словно магнитом. Будто она тонула в нем. В могуществе богини – Темной Матери, которая породила осколок бога внутри нее: безграничной, как небеса, глубокой, как океан, и черной, черной, как сердце, грохочущее в ее груди. Мия думала, что его черные глаза опустели, но в такой близости, в этой опасной, чудесной близости, она увидела, что они полнятся крошечными огоньками света, будто звездами, усеивавшими занавес ночи.

«Как красиво».

– РАДИ ТЕБЯ Я ОТВЕРГ САМУ СМЕРТЬ, – выдохнул Трик, наклоняясь еще ближе. – НО, ЧТОБЫ БЫТЬ С ТОБОЙ, Я БЫ УМЕР СНОВА. УБИВАЛ БЫ. СОРВАЛ БЫ ЗВЕЗДЫ С НЕБЕС И СМАСТЕРИЛ ТЕБЕ КОРОНУ. ТЫ – МОЕ СЕРДЦЕ. МОЯ КОРОЛЕВА. Я СДЕЛАЮ ВСЕ – ВСЕ, ЧТО УГОДНО, – ТОЛЬКО ПОПРОСИ, МИЯ.

Он взял плащ и начал медленно, сантиметр за сантиметром, стягивать его с ее оголенных плеч.

– ПОПРОСИ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬСЯ.

Она не могла. Богиня, она не могла позволить этому случиться. На задворках сознания вспыхивали мысли об Эшлин, но в ее груди, между бедер, горел более мрачный огонь. Мия не знала, было ли дело в их темной связи, в его новой неземной красоте или просто в тоске по возлюбленному, который, как она думала, был навеки утерян, а теперь стоял перед ней, словно его изваяла сама Ночь. Но, глядя в глаза Трика, на мягкий изгиб приоткрытых губ, она осознала, что хочет его.

Да поможет ей Богиня, но она хочет его…

Плащ скользнул на пол.

– ПОПРОСИ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬСЯ.

Но Мия этого не сделала. Не произнесла ни слова. И Трик поцеловал ее, заключая в свои крепкие объятия, и она забыла, как дышать. Ее ладони задвигались по собственной воле, поглаживая его гладкие и твердые руки, плечи. Трик оторвал ее от пола, и Мия обхватила его ногами за талию, скрестив щиколотки на пояснице. Они были так поглощены поцелуем, что могли в нем утонуть. При соприкосновении их языков по спине Мии прошла волна дрожи, от тепла камина и темного пламени внутри Трика на ее коже выступили мурашки. Его губы были такими же мягкими, как раньше, тело – таким же теплым. На вкус он был как дым, и от него пахло горящими осенними листьями. Трик оторвался от ее губ, чтобы прочертить пламенную дорожку из поцелуев от ее щеки к шее, и Мия вздохнула.

«Я не могу…»

Трик спустился ниже, к ключицам, его губы одновременно источали лед и пламя. Когда он достиг груди и прильнул к ее затвердевшему соску, подразнивая его языком, кожа Мии словно воспламенилась, темный огонь в ее груди и между ног загорелся еще ярче. Мия вздохнула и запрокинула голову, запуская пальцы в темные дреды и напористо прижимая Трика ближе. Затем почувствовала, как он легонько укусил ее, да, да, ее голова закружилась, дыхание участилось, в животе запорхали бабочки.

«О Богиня… Этого нельзя допустить».

Трик опустился на волчьи шкуры и без усилий потянул Мию к себе, по-прежнему обхватывающую его ногами. Камин рядом с ними засиял ярче. Мия, уже полуголая, оказалась сверху, ее язык скользнул ему в рот, его руки схватили ее за талию. Богиня, как же она хотела облизать его. Трахнуть его. Чувствуя под руками пульс Трика, она заерзала на невозможной твердости у него в паху и провела пальцами по ямкам и впадинкам мышц на его груди, спускаясь к животу. Они одновременно застонали, бедра Мии задвигались по собственной воле, сгорая от желая ощутить его, преодолеть эту незначительную преграду между ними. Похоть внутри нее жаждала тьмы внутри него. Истинотемный голод, порожденный беспросветной чернотой – такой бескрайней и пустой, что Мия гадала, сможет ли он когда-нибудь ее по-настоящему заполнить. Но, Богиня…

О, милосердная Богиня, как же ей хотелось, чтобы он хотя бы попробовал.

Мия терялась в нем. В ощущениях, вкусах, знакомых контурах, вырезанных заново Матерью Ночью. Она захлебывалась желанием, изнывала от его касаний, хотела забыться и вспомнить и хоть на крошечную секунду просто насладиться моментом, потеряться внутри него, с ним внутри нее.

Потеряться…

«Лучше любить и потерять…»

«Тот, кто это сказал, никогда не любил так, как я люблю тебя».

Она услышала эти слова в своей голове.

Вспомнила взгляд в глазах девушки.

Ее девушки.

«Во мне воюют две половинки».

Его руки на ее теле, его губы на ее коже.

«И победит та, которой я помогу».

– Нет, – прошептала Мия.

Трик сел, его пальцы гладили ей спину, губы ласкали грудь, чернильные руки схватили за бедра, помогая ей двигаться…

– Трик, остановись, – прошептала она. – Мы должны это прекратить.

Он взглянул ей в глаза, в его собственных горела похоть. Отстраниться от него было все равно что разорвать себя надвое. Ее желание было настолько реальным, что приносило физическую боль. Пылало огнем в ее венах. В комнате становилось все жарче.

– МИЯ…

Внезапно Мия увидела вспышку ослепительного света в очаге. Почувствовала свирепый, обжигающий жар. Ахнула, когда язычок пламени хлестнул из камина и ударил ее по коже и шкуре, на которой они лежали. Выругавшись, Мия перекатилась, а огонь начал поедать шкуру и быстро распространяться.

Пламя было голодным, яростным, горело со сверхъестественной силой и ползло по мехам прямо к Мие. Трик вскочил на ноги, перевернул шкуру и принялся топтать ее, пытаясь затушить огонь. Мия с криком побежала к столу и схватила графин с водой. Трик наконец пнул шкуру в камин, где та свернулась и обуглилась. Снова выругавшись, Мия вылила воду на тлеющие половицы. И хоть он шипел, плевался и боролся, последние искры утонули в потоке.

Комнату заполнил черный дым и внезапная тишина. С колотящимся сердцем, Мия осмотрела свою обнаженную кожу и волосы в поисках ожогов. Страх стремительно заменил похоть, которая так ярко горела в ней еще пару секунд назад…

– ТЫ В ПОРЯДКЕ? – спросил Трик с беспокойством в глазах, протягивая к ней руку.

– Да, – Мия попятилась. – Просто слегка подпалилась.

– МИЯ, Я…

Ей вдруг стало холодно. Мия осознала, что стоит полуголая. Сквозь вожделение пробилась морозная и кристальная ясность. Наклонившись, она подняла свой плащ и накинула его на плечи. Обернулась им поплотнее, чтобы согреться. Ее пульс громыхал, ноги подкашивались.

– Думаю, тебе лучше уйти.

– МИЯ, СКАЖИ, ЧТО НЕ ЛЮБИШЬ МЕНЯ, – попросил он, подходя ближе.

– Трик, не надо…

– СКАЖИ, ЧТО НЕ ХОЧЕШЬ МЕНЯ.

– Не могу! – рявкнула Мия, отходя дальше. – Потому что это не так! Но в этом мало правильного и слишком много неправильного. – Она покачала головой, с удивлением почувствовав жжение слез в глазах. – Прости. Прости, что все так обернулось. Мне жаль, что мы не всегда получаем желаемое. Ведь я хочу тебя, Трик. Да поможет мне Богиня, но это правда. Но правда еще и в том, что, как бы я тебя ни хотела, ее я хочу больше.

Трик сделал еще один шаг в ее сторону, а она – еще один от него. Он протянул к ней руки, и, взглянув в его глаза, Мия увидела в них агонию. Увидела, как несправедлива и охренительно жестока вся эта история. Ей хотелось кричать. Проклинать всех богов. Проклинать жизнь и судьбу, которая подвела ее к этому моменту, к этому ужасному выбору. Но что бы она ни сделала, что бы ни выбрала, в любом случае один из дорогих ей людей пострадает.

«Я гребаный яд, разве вы не видите? Гребаная опухоль!»

Всегда кто-то страдает.

– Прости, – повторила она. – Но мы не можем этого допустить. Я не могу. Она слишком важна для меня.

– …ЗНАЧИТ, ТЫ ВСЕ-ТАКИ ЕЕ ЛЮБИШЬ, – прошептал Трик.

– Думаю…

Мия встретилась с его взглядом, на ее глаза навернулись слезы.

– Думаю, да.

Его руки опустились. Взгляд уткнулся в пол. Плечи поникли, ноги задрожали. Мия почти видела, как разбивается его сердце. Рассекается надвое. И нож – в ее гребаной руке. Трик зажмурился, сцепил челюсти и покачал головой. Но на его ресницах все равно набухла предательская слеза – черная, как ночь. Она упала на его щеку и покатилась по ямочке к подбородку. Мия тоже заплакала и шагнула вперед, тихо бормоча слова сожаления. Желая все исправить, забрать его боль, каким-то образом исправить все.

– Не плачь, – сказала она, гладя его по щеке. – Пожалуйста, не плачь.

Трик отшатнулся от ее руки, словно та обожгла его. Затем развернулся и молча ушел. Без истерик, топанья ногами и захлопывания двери за собой. И это было хуже, чем если бы он пришел в ярость. Но он ушел спокойно и тихо, как тьма. Вопрос, как это отразится на их отношениях, остался без ответа.

Мия слышала, как пламя в камине смеется над ней.

Она посмотрела на свои пальцы, смахнувшие его слезу.

Черную, как его глаза.

Черную, как ночь.

Черную, как сердце в ее гребаной груди.

Мия осела на пол перед ненавистным огнем. Наблюдала, как его языки поглощают все вокруг, оставляя только дым и пепел.

Гадая, не так ли живет она сама.

И не будет ли это единственным, что останется, когда все закончится.

Глава 28. Ненависть

– Не понимаю, с чего, ради бездны, ты так разнервничалась.

Ульф Сигурссон опустил подзорную трубу и облокотился на перила, вглядываясь в воду. Ветер бойко дул им в спину, море покрылось пенистыми гребнями, корабль стремительно мчался вперед. «Черная Банши» рассекала волны, как стрела из лука мастера – гладко и прямо к прекрасному горизонту.

– Будем надеяться, что ты не узнаешь, – ответила Мия.

Они отплыли из Амая в Море Сожалений две перемены назад, но Леди Бурь и Леди Океанов до сих пор не проявили характер. «Черная Банши» отправилась покорять синие просторы с соответствующим уровнем почестей – на проводы королевы в первое плаванье пришли многие «подданные», большинство городских жителей хотели хоть мельком увидеть девушку, которая убила Эйнара Вальдира и забрала его трон.

За те шесть перемен, что она провела взаперти в Зале Мерзавцев, по Амаю разошлись красочные сплетни, и, бродя неночами по тавернам, Эклипс услышала десятки разных рассказов о том, как Мия одолела короля пиратов. Поговаривали, что она прибегла к темной магике. Вызвала его на бой один на один и голыми руками вырвала его сердце из груди. Разорвала ему глотку зубами во время грандиозного пиршества и съела его печень в сыром виде.[31] В любимой версии Мии она соблазнила Вальдира и отрезала его достоинство – которое теперь, судя по всему, носила на шее на удачу.

Впрочем, она избежала всей этой шумихи, проскользнув на борт «Банши» под плащом из теней. Рассматривая капитанов и экипажи других кораблей, явившихся на проводы, она насчитала как минимум двадцать, которые с радостью бы перерезали глотки собственным бабушкам, чтобы бросить ей вызов. Казалось куда более благоразумным просто появиться на палубе под восторженный ропот толпы, низко надвинув треуголку на лоб, и с мрачным видом стоять у штурвала, пока они отплывали в море.

Наступала их вторая неночь в плаванье, два оставшихся солнца неуклонно приближались в своему истинотемному отдыху. Спуск Саана близился к концу, его алое сияние заливало весь горизонт. Саай по-прежнему горел высоко в небе – багряное и лазурное свечения встречались на небосводе и смешивались в сиреневый оттенок, прекрасный и захватывающий дух. Мия чувствовала, как истинотьма подползает все ближе. Как в ее груди и в юноше, стоящем рядом, пылает черный огонь.

Трик постоянно был начеку и держался поблизости. Охранял ее каюту снаружи, пока она спала. Прикрывал ей спину. Даже после их ссоры, стоило позвать – и он был рядом. Но они почти не разговаривали с тех пор, как чуть было…

…чуть было.

Мия не знала, как это исправить. Не знала, что сказать. В неудачные перемены ее даже бесило, что она вообще должна об этом задумываться. У нее была куча собственных проблем – да такая высокая, что доставала до гребаных небес. Но смягчаясь, Мия чувствовала его горе, горящее подобно тому темному пламени, и сама невольно его испытывала. Она знала, что все это несправедливо. Что он очень ее любит.

Чего она не знала, так это как Трик поступит дальше, приняв тот факт, что Мия никогда не будет с ним.

Любовь нередко ржавеет до ненависти, если ее часто поливать пренебрежением.

«Могу ли я и дальше ему доверять? Могу ли я быть спокойна за Эшлин, когда он рядом?»

– В небе ни одной тучи, – доложил Сигурссон, прищуренно глядя на горизонт. – Готов поспорить на свой корабль, что путь в Ашках пройдет как по маслу.

– Это пока не твой корабль, Ульф, – ответила Мия. – И заверяю тебя, у него еще все впереди. Позаботься о том, чтобы Якопо и Рэддог смотрели в оба. И передай Юсту, что я запрещаю разводить огонь в камбузе. Будем есть только холодное, пока не доберемся до берега. Леди еще покажут себя, даже не сомневайся. И обрушат на нас саму Бездну.

Ваанианец окинул взглядом своего капитана, его красивый лоб слегка сморщился.

– Моя королева, можно поинтересоваться, что именно ты сделала, чтобы так их разгневать?

– ЭТО НЕ ТВОЯ ЗАБОТА, – прорычал Трик. – ТВОЯ ЗАБОТА – ДОСТАВИТЬ НАС В ПОСЛЕДНЮЮ НАДЕЖДУ.

– Не рассказывай мне о моих заботах, мальчик, – огрызнулся Сигурссон.

– НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ МАЛЬЧИКОМ, СМЕРТНЫЙ.

Сигурссон посмотрел Трику в глаза. Крепко поджал губы. Расправил плечи. Ваанианец был старшим помощником одной из самых жестоких группировок, когда-либо плававших по Четырем Морям – банды убийц и скотов, которая всюду сеяла ужас. Узнав их получше, Мия понемногу начала понимать, каких беспощадных ублюдков набрал к себе в команду Вальдир. Самый добрый из них, несомненно, прокладывал себе путь через моря насилием. Худший из них, вероятно, пытал и убивал детей для развлечения.

Но хоть «Банши» и ее экипаж выглядели так, будто их породила сама Бездна, Трик действительно побывал там. Двеймерец был выше ваанианца, бледным и мускулистым, и его рука никогда не отрывалась от рукояти клинка из могильной кости. Его глаза отражали Ночь, которую ему довелось повидать. Когда эти двое встали нос к носу, Трик даже не моргнул. Не отвел взгляд.

Если Сигурссон хотел его напугать, то его ждало полное разочарование.

В конце концов вульфгард повернулся к Мие и низко поклонился.

– Моя королева.

А затем, развернувшись на каблуках, ушел по своим делам.

Мия прищуренными глазами наблюдала за уходом ваанианца. Последние две перемены она пристально следила за ним и знала, что Сигурссон не питал к ней теплых чувств. Знала, что танцевала на остриях ножей, приструнивая его. Но все равно невольно восхищалась им.

Может, они ублюдки и скоты, но команда «Банши» знала свой корабль и, что важнее, знала, что вскоре Мия сойдет с него. Да, они боялись ее – чтобы подкрепить этот страх, она постоянно ходила с Эклипс и Триком. Но им нравился Сигурссон. Он был сильным. Умным. Не хвастуном и не шутом. Мелочного мужчину ослепила бы гордость после смерти его капитана. Но Ульф понимал, что мало выиграет, если выступит против Мии, а потерять может все. Поэтому он проглотил свою гордость и выжидал, мечтая о троне, который получит по окончании плаванья.

– Он станет хорошим королем, когда вернется в Амай, – задумчиво произнесла Мия.

– ЕСЛИ ОН ВЕРНЕТСЯ В АМАЙ, – ответил Трик.

Мия повернулась к нему и почувствовала холодок в животе.

– Ты знаешь, что нас ждет, не так ли?

Трик кивнул, его взгляд сосредоточился на пылающем горизонте.

– ЭТИ СТОЛЬ ПРИЯТНЫЕ ВЕТРА СЛУЖАТ ЛИШЬ ОДНОЙ ЦЕЛИ – ЗАГНАТЬ НАС ГЛУБЖЕ В ОКЕАН. ПОДАЛЬШЕ ОТ БЕЗОПАСНОЙ СУШИ. ЛЕДИ СОБИРАЮТСЯ С СИЛАМИ. Я ЭТО ЧУВСТВУЮ.

Тень Мии задрожала, и на половицах перед ней вытянулся темный силуэт волчицы.

– …Я тоже чувствую, Мия. Они идут за нами…

Мия посмотрела на край мира, ветер разметал ее волосы по лицу.

– ТЕПЕРЬ ТЫ ВЕРИШЬ? – спросил Трик. – В ТО, КТО ТЫ ЕСТЬ? В ТО, КЕМ ТЫ ДОЛЖНА СТАТЬ?

Она облизнула соленые губы.

Откровенно говоря, Мия тоже это чувствовала. Точно так же, как силу тьмы внутри себя, набухающую по мере захода солнц. Точно так же, как видела новый румянец на коже Трика. В то время его история, рассказанная в подземье Годсгрейва, казалась безумием. Какой-то ерундой об убитых богах и раздробленных душах. Но вот злоба, которую Мия ощущала в небе, в воде, в воспоминаниях о тянущихся к ней по мехам язычках пламени, видениях, которые преследовали ее во снах… отрицать это становилось все сложнее и сложнее.

Здесь действительно была замешана какая-то высшая сила. Теперь Мия это понимала. Нечто большее, чем они все. Огонь, Буря, Море. Свет и Тьма. Все. Мия чувствовала это, как растущий груз на своих плечах. Как тень, поднимающуюся ей навстречу.

«ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА».

Мия много лет назад отбросила всякую веру. Перестала молиться Аа, когда осознала, что никакая религия в мире не вернет ей семью. Даже на службе у Черной Матери, даже в недрах Тихой горы, она никогда по-настоящему не верила в божеств – по крайней мере, в божеств, которым не плевать. Которые знали о ее существовании, для которых оно что-то да значило, которые были не просто пустыми звуками и именами.

А теперь? Луны, короны, матери и отцы – все это?

«Верю ли я по-настоящему?»

Мия покачала головой, отметая мысли о богах и богинях. Что бы ни чувствовали Трик с Эклипс, что бы ни зарождалось в ее собственной груди, правда заключалась в том, что у нее были более насущные проблемы.

Меркурио нуждался в ней.

Из-за Мии он попал в опасность. Он стал ей отцом, когда мир забрал ее собственного. Пока она молилась Аа о помощи, Меркурио спас ее. Но что важнее ее долга перед ним, Мия просто любила этого ворчливого старого ублюдка. Скучала по запаху его сигарилл. По его черному юмору и сквернословию. По лицу, которое будто было создано для демонстрации хмурого выражения, по светло-голубым глазам, которые видели ее насквозь – все ее дерьмо и сердце за ним.

Скаева утверждал, что это он ее создал. Но, честно говоря, если Мия и была кому-то обязана тем, кем она стала, теми чертами своего характера, которые ей даже нравились, то это Меркурио. И она смотрела на океан между ними. Сотни миль синевы под ногами и над головой, которая вскоре почернеет от ярости. Сейчас не имело значения, во что она верила. Боги и богини. Отцы и дочери. Что толку от этих разговоров о божествах и предназначениях? О том, кто она или кем может стать?

Важно лишь одно – что она будет делать.

Что всегда делала.

Боролась. Всем своим естеством.

Мия перегнулась через перила. И плюнула в море.

– Ну, я жду вас, сучки.

Буря настигла их на четвертую перемену.

Когда раздались первые крики из вороньего гнезда, Мия спала у себя в каюте, ворочаясь от беспокойного сна и пытаясь изменить его, как советовала Мечница. Каждую неночь ей снилось одно и то же – Аа и Ная в обличье ее родителей, окруженные Четырьмя Дочерьми, спорили друг с другом под бескрайним небом. Затем сцена блекла, и, проснувшись, она обнаруживала над собой Скаеву с ножом в руке.

«Прости меня, дитя».

После этого она уже действительно просыпалась. Задыхаясь, в холодном поту. Но в эту неночь, прежде чем его нож опустился, сквозь сон прорвался крик и вытащил ее в упрямый мрак каюты. Мия потерла заспанные глаза и нахмурилась, подумав, что крик ей послышался. Пока он не раздался вновь, вместе со звоном колоколов – по палубе «Банши» раскатывался сигнал тревоги.

Трик, как обычно, дежурил за дверью. Вместе они поднялись наверх и обнаружили Сигурссона на корме. По краям океана сгустились черные тучи и мчались в их сторону, как кони, плюющиеся пеной и волочащие покров темноты по залитым солнцами небесам. Сигурссон смотрел в подзорную трубу и наблюдал с приоткрытым ртом, как смыкается тьма – быстрее, чем любой обычный шторм. Когда он повернулся к Мие, ей показалось, что она уловила беспокойство в его пронзительных зеленых глазах.

– Надвигается буря? – спросила она.

– Да.

– Серьезная?

Мужчина оглянулся на чернеющий горизонт. Поднял голову к небу.

– …Да.

Ее старший помощник прошагал по палубе и начал стальным голосом выкрикивать приказы. Мия наблюдала, как ее команда бросилась исполнять их, словно отлаженный механизм, кинув в ее сторону парочку злобных взглядов. Теперь ветер яростно дул им в лицо, отгоняя от Ашкаха, «Банши» раскачивалась взад-вперед на волнах и медленно ползла по курсу. Мия слышала ругань и песни, удары вздымающегося моря о корпуса и завывания ветра под мрачнеющим небом. Далекий горизонт облизнула молния, озаряя девственно-белым сиянием чернеющую завесу, лазурная вода внизу постепенно становилась свинцово-серой, пенистые клыки впивались в борта «Банши».

И, после оглушительного раската грома, от которого содрогнулось все ее тело, хлынул ливень.

Пронизывающий холодом. Жалящий, как острия клинков. Мия сильнее укуталась в плащ Вальдира, но рубашка под ним сразу промокла насквозь. Ветер смел с нее треуголку и расхлестал волосы вокруг лица. Ее темные глаза сосредоточились на восточном крае горизонта, моля корабль плыть дальше. Эклипс быстро поглощала ее страх перед могуществом, нарастающим вокруг них. С вороньего гнезда послышался срывающийся вопль:

– Бездна и кровь, только взгляните на это!

Мия посмотрела на дозорного и увидела, что он указывает на воду. Поначалу она ничего не заметила, кроме скрежещущих волн и челюстей океана. Но затем под этой холмистой серой сталью промелькнули тени. Длинные, змеевидные. Они быстро рассекали воду прямо под поверхностью и собирались вокруг «Банши». Черные глаза, острые зубы и кожа цвета древних костей.

– БЕЛЫЕ ДРАКИ, – сказал Трик.

– Черная Мать, – прошептала Мия.

Десятки. Может быть, сотни. Самые крупные были десять-двенадцать метров в длину. Каждый из них – машина из мышц и сухожилий с полной пастью клинков. Разумеется, ни один из них не был настолько большим, чтобы продырявить «Банши», но Мия знала, что белые драки – одинокие хищники, которые никогда не сбиваются в стаи. И зрелища десятков этих ублюдков, кишащих в воде вокруг них, было достаточно, чтобы передать легкую вибрацию паники каждому человеку на палубе. Мия чувствовала ее так же отчетливо, как струи дождя, падающие на ее кожу, и ветер в ее мокрых волосах. Крупицу страха, пронзающую сердца матросов. Если их не смутила скорость, с какой налетела буря, то драки уже были верным признаком, что их путешествие далеко не то, чем кажется. Что теперь они часть чего-то крайне… сверхъестественного.

Мия посмотрела на море. На грозовые тучи, несущиеся прямо на них. Каждого врага, каждого противника на своем пути она встречала с мечом в руке или пузырьком яда в ладони. Мия убивала мужчин. Женщин. Сенаторов и кардиналов, гладиатов и Клинков. Людей столь разных, как истинотьма и истиносвет. Но каждый из них, все они, имели кое-что общее.

Они были смертными. Из плоти, крови и костей.

«Как, во имя Богини, я должна сражаться с этим?»

– МНЕ ПОРА ИДТИ, – сказал Трик.

– Идти? – Несмотря на Эклипс, Мия ощутила укол страха. – Куда?

Юноша покосился на нее. Сколько бы между ними ни было боли и крови, она все равно увидела невеселую усмешку в его полночных глазах.

– ВПЕРЕД, – он кивнул на нос корабля. – МОЛИТЬСЯ.

– О, – Мия улыбнулась. – Поняла. Это поможет?

– У НАС, ДВЕЙМЕРЦЕВ, ЕСТЬ ПОГОВОРКА. МОЛИСЬ БОГИНЕ, НО ГРЕБИ К БЕРЕГУ.

– Что значит, что на нее вообще нельзя полагаться.

– ЧТО ЗНАЧИТ, ЧТО МЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДАЛЕКО ОТ ИСТИНОТЬМЫ. А СИЛА МАТЕРИ ЗДЕСЬ НЕЗНАЧИТЕЛЬНА. НО ОНИ – ЕЕ ДОЧЕРИ. – Трик пожал плечами, и небо расколола молния. – МОЛИТВЫ НЕ ПОМЕШАЮТ.

– Ладно, – кивнула она. – Только будь осторожен. Не хочу, чтобы ты свалился за борт.

Его лицо озарила милая и грустная улыбка.

– Я НЕ ПОКИНУ ТЕБЯ. ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ. НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МИЯ. И С ПОЗВОЛЕНИЯ БОГИНИ, Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО.

Он развернулся и спустился по лестнице, его рубашка прилипла к коже, на черном бархате проступили контуры мышц. Мия с ноющим сердцем наблюдала, как Трик направляется к носу корабля и прирастает ногами к палубе, подобно древнему дереву, – руки подняты вверх, голова откинута. Гремел гром и вспыхивали молнии, дождь лился холодными ручьями, подобным ледяным стрелам, которые целились прямо в черное сердце «Банши». Ее паруса натягивались до предела, корпус стонал, бушприты и канаты гудели от разыгравшейся бури. Волны быстро увеличивались в размере – еще не те ужасающие водяные башни, которые Мия видела на борту «Девы», но скоро и до них дойдет. На горизонте не было видно берега. Они по-прежнему были далеко от Ашкаха. Их ждали перемены войны, в которой она не знала как сражаться. Войны, в которой ей не поможет меч.

Беспомощная.

Бесполезная.

Один из вульфгардов посмотрел на Мию и показал защитный знак от зла.

– Может, не стоило называть их сучками, Эклипс, – прошептала она.

– …Не бойся… – раздался ответ из тени. – …Я с тобой…

Мия убрала мокрые волосы с лица и покачала головой.

– Хотела бы я…

– …Знаю… – вздохнула тенистая волчица. – …Как бы странно это ни звучало, я тоже по нему скучаю…

– Думаешь, с ним все хорошо? Где бы он ни был?

Эклипс посмотрела своими не-глазами на горизонт.

– …Думаю, что сейчас тебе стоит больше беспокоиться о нас, Мия…

Мия посмотрела на сгущающуюся черноту в небе. Прислушалась к скрипу, стонам и вздохам корабля. К песне канатов, парусов и мужчин наверху и внизу. Они были крошечной щепкой, плывущей по голодному морю в окружении водяных клыков и костей.

Мия провела руками по черным перилам и прошептала кораблю:

– Крепись, девочка.

Молния расколола небо надвое.

Дождь копьями падал с небес.

Гром, напоминавший топот голодных великанов, сотрясал ей спину.

Полный

гребаный

хаос.

Они плыли в грозу уже целую перемену, и Мия еще никогда не видела подобной ярости. Если шторм, ударивший по «Кровавой Деве» в Море Мечей, был впечатляющим, то нынешняя демонстрация силы просто ошеломляла до потери дара речи. Черные тучи висели так низко, что казалось, к ним можно прикоснуться. Гром грохотал с такой силой, что приносил физическую боль. Волны, эти искаженные гримасы моря, нависали над ними, как скалы, и кишели белыми драками. Поднимаясь выше деревьев, при падении они образовывали такие глубокие и темные ущелья, что их можно было спутать с самой Бездной.

Каждый подъем был сродни восхождению на гору, каждый спуск – мгновением жуткой невесомости, за которым следовало стремительное, костедробящее крушение во впадине внизу. Они уже потеряли четверых матросов – их сорвало с мачт цепким ветром или утащило на глубину волнами. Крики мужчин звучали не громче шепота в завывании бури и быстро прерывались пастью, поджидающей в воде. В небе клубилась чернота, которую царапали когтистые молнии. И всему этому не виделось конца-края.

Мия вернулась в каюту – она оставалась наверху, сколько могла, но поскольку не умела плавать под парусами и ничем не в состоянии была помочь, она только мешалась под ногами у матросов. Трика ничто не могло сдвинуть с места, но волны, врезающиеся в «Банши», непременно бы смыли Мию к верной гибели, если бы она попалась им на пути. Так что она сидела в гамаке, раскачиваясь в разные стороны, и прислушивалась к стонам и скрипу древесины, гадая, как долго продержится ее корабль.

Тени вокруг нее двигались, как живые существа. Эклипс расхаживал а вдоль стен – темное очертание, вырезанное в сиянии аркимических фонариков. Мия не осмеливалась курить, не хотела даже рисковать высечь искру – если уж Леди Бурь и Океанов так разгневаны, кто знал, что сделает Леди Огня, появись у нее возможность. Мия сосредоточилась на мраке вокруг себя. На тьме снаружи и внутри.

Она по-прежнему чувствовала жар двух солнц, проклятая сила Аа слабо молотила ее по спине. Но под густыми черными тучами, ниспосланными его дочерьми, было почти так же темно, как ночью. Свет Всевидящего померк. Его злоба ослабла. Мия почти полностью исчезла из-под его взора. И чувствовала, как усиливается ее мощь. Это была не та бесстрашная сила, которой она овладела в истинотьму, когда превратила Философский Камень в щебень, нет. Но все же сила.

И Мия решила ее испробовать. Проверить, как далеко она распространяется теперь, когда она оказалась вне поля зрения Аа, и использовать единственное оружие, которое у нее имелось в этой войне. Меч из могильной кости висел в ножнах на настенном крючке. Темнота покрылась рябью. Взмахнув рукой, Мия заставила тени перенести ножны через каюту в ее раскрытую ладонь. Затем сосредоточенно прищурилась, и щупальца ожившего мрака ласково, как возлюбленный, обхватили ее гамак, чтобы тот перестал раскачиваться, несмотря на царящий вокруг бедлам. Затем Мия схватила свою тень, растянула ее по полу и

шагнула

через нее

в другой угол каюты,

затем в Эклипс

и обратно к

гамаку, и все это за пару секунд. Мия шагала по комнате, появляясь и исчезая, как призрак в старой страшилке, которую рассказывали у костра. Ее дыхание участилось, в груди нарастало восхищение, губы изогнулись от мрачной радости. Эти дары были ей знакомы: она и прежде перешагивала из тени в тень или использовала их как продолжение собственных рук. Но ей еще никогда не давалось это с такой легкостью. Ее сила в тенях еще никогда не была такой мощной. Очевидно, в своих попытках убить ее – и заодно заслонив свет отца, – Леди Бурь и Леди Океанов также сделали Мию…

Сильнее.

Впрочем, Мия сомневалась, что ее новообретенное могущество сильно утешит экипаж корабля или сможет побороть шторм, свирепствующий наверху. «Банши» в очередной раз рухнула вниз, древесина мучительно содрогнулась. В иллюминаторах сверкнула молния – они вспыхивали каждые пару секунд, – ненадолго осветив каюту. В небесах вновь прогремел гром – громче, чем прежде, – и Мия невольно скривилась. Она думала о том, выдержит ли «Банши», вынесет ли команда, сколько еще они смогут вытерпеть, прежде чем…

Колокола.

Крики.

Мия подняла голову к палубе, гадая, что происходит. По левому борту «Банши» пришелся громоподобный удар, словно молотом в руках самого Аа. Корабль покачнулся, и Мия чуть не полетела в угол каюты, но тени вовремя подхватили ее в свои руки. Тьма помогала ей удерживаться на ногах, пока вокруг стенали корпуса, крики становились громче, корабль накренился, и Мия наконец поняла…

«В нас что-то врезалось».

– Эклипс, рядом.

– …Всегда…

Она взглядом приказала теням распахнуть дверь и

шагнула

в коридор

и вверх

по лестнице на шканцы. «Банши» снова пошатнулась. Сквозь гром послышались новые крики, треск дерева, проклятья на голову Аа и всех его Дочерей. Мия прищурилась в слепящем ливне, густом, как суп, мраке, и увидела силуэты, метавшиеся по палубе внизу. «Банши» опять накренилась, на ее нос обрушилась огромная волна, грозя затянуть их на дно, и тут на глазах Мии тучи пронзил шквал молний и осветил палубу корабля.

– Черная Мать… – выдохнула она.

Щупальца. Длиной с обоз. Черные сверху и призрачно-белые снизу, состоящие из сплошных присосок, шрамов и острых крючков. Шесть из них вырастали по обеим сторонам палубы и заключали «Банши» в свои жуткие объятия. Гигантский отросток одним взмахом смел гики, и полдюжины матросов с криком упали на палубу, а оттуда – в воды внизу.

– Левиафан! – раздался рев.

Мия посмотрела на корму и увидела Сигурссона за штурвалом, выкрикивающего приказы.

– Режьте щупальца, он потопит нас!

Некоторые из храбрецов достали клинки и в отчаянии и ужасе начали рубить зверя. Для шкуры чудовища это были комариные укусы. Но с Эклипс в своей тени Мия не знала страха и

перешагнула

через всю палубу

за секунду,

и обеими руками опустила меч рубящей дугой. Щупальце, по которому она ударила, было толщиной с бочку и жестким, как засоленная кожа. Но меч прошел как сквозь масло, разрезая его пополам. Брызнула черная кровь, густая и соленая, и «Банши» содрогнулась. Второе щупальце озверело и заметалось в разные стороны, круша все вокруг, ломая перила и фок-мачту на корню с оглушительным тре-е-еском. Матросы с воплями падали в бурлящую воду прямо в пасти поджидающих белых драков. Канаты лопнули, бушприт упал, на палубу рухнул клубок парусов и мачт, «Банши» сильно завалилась вправо, и сквозь бурю послышались крики экипажа.

В бок им ударила огромная волна, и Мия шагнула

вновь

на

бак, где

Трик орудовал собственным клинком из могильной кости в окружении извивающихся щупалец левиафана. Его сила потрясала, могущество темной Богини впервые поистине вырвалось на свободу. От его вида – промокшего от черной крови и дождя, с точеными мускулами на мраморной коже – у Мии перехватило дыхание. Трик крутанулся на месте, брызгая водой во все стороны, его дреды полетели за ним следом. Он рубил мечами снова и снова, отсекая очередное щупальце и скидывая его за борт свирепым пинком. По палубе текли тонны морской воды, и лишь хватка теней спасала Мию от того, чтобы ее не смыло в море вместе с еще тремя членами экипажа, но Трик стоял твердо, как гора. К ней потянулось еще одно щупальце, и она разрезала его надвое, промокая насквозь от крови и ливня, а затем встала спиной к спине с Триком.

– Мне определенно не стоило называть их сучками!

– ПОЖАЛУЙ!

– «Банши» так долго не протянет! Толку от твоих молитв?!

– ГРЕБИ К БЕРЕГУ, МИЯ!

– Так помоги мне!

– ВСЕГДА!

Бок о бок. Спина к спине. Они сражались вместе, как в былые перемены, когда тренировались в Зале Песен. Теперь они повзрослели, ожесточились, познали горе; их разделяли годы и мили и сама грань между жизнью и смертью. Однако они кружили и покачивались, как партнеры в черном и кровавом вальсе, и Мия вспомнила об их первом танце, несколько лет назад в Годсгрейве. Как Трик подхватил ее на руки, закружил, закачал под нарастающую музыку, и мир вокруг превратился в ничто. Их клинки двигались как одно целое, пока они пробивали себе путь по палубе, отсекая, отрубая и танцуя среди капель дождя. На них обрушилась волна, и Мия оперлась на Трика; корабль накренился еще сильнее, и Трик прижал к себе Мию. Они были как идеально сбалансированный маятник, раскачивающийся из стороны в сторону сверкающей, острой дугой.

Сверху, словно топор, опускалось щупальце, но Эклипс возникла в шести метрах дальше по палубе, и, схватив Трика за руку, Мия

шагнула

вместе

с ним

в тенистую волчицу как раз в тот момент, когда двадцать тонн мышц и костяных крючков врезались в доски, где они раньше стояли. Глаза Трика полыхали огнем от происходящего безумия, и он приосанился за ее спиной, такой дикий, сильный и непобедимый даже перед лицом самой смерти. Гром бил в барабаны, буря завывала свою бесконечную песнь. Щеки Трика усеивали капли крови и дождя. Он оглянулся через плечо и улыбнулся Мие, и часть ее была готова жить в этом мгновении вечно.

Сигурссон спустился с кормы в сопровождении группы вульфгардов, размахивая мечом. Клинок Мии резал со скоростью молнии, мечи Трика рассекали воздух, как разделочные ножи на скотобойне, и оставляли на нем черные кровавые полосы, которые быстро смывали дождь и волны. Белый свет и гром, рев моря и ярость бури, сила двух богинь давила на них, и все равно, все равно этого было недостаточно. Когда клинок Мии разделил шестое щупальце надвое, когда кровь полилась обильней дождя, левиафан содрогнулся, взбрыкнул и наконец выпустил измученные борта «Банши».

В правый борт врезалась очередная волна, чуть не перевернув судно. Но рулевые согнулись, напрягли мышцы, хребет «Банши» чуть не сломался, однако корабль все-таки выдержал и медленно восстановил равновесие. Океан продолжал буйствовать, шторм – бушевать, небеса оставались черными, как ночь. Мия и Трик стояли спина к спине, с их лезвий капала чернильная жидкость. Вокруг Сигурссона собралось полдюжины соленых, их шкуры из черных волков промокли, взгляды прожигали капитана и королеву.

– Это не обычный шторм! – крикнул один.

– Я же говорил, что эта сука проклята! – поддержал другой.

– Это она навлекла на нас гнев Дочерей!

Мия знала, что моряки – суеверный народ. Знала, что ей грозит опасность – как на корабле, так и вне его. После четырех перемен грозы, белых драков, левиафанов и волн, высотой с горы, терпение ее экипажа подошло к концу. Но она знала и то, что Эйнар Вальдир был капитаном и королем, который правил при помощи страха, а Мия Корвере досконально изучила его цвет, когда ей было всего десять лет.

– Я думала, вы самая матерая шайка во всех Четырех Морях! – сплюнула она. – И что я вижу – ноете, как младенцы, которых оторвали от сиськи!

– Она всех нас погубит, Сигурссон! – крикнул высокий матрос.

– Скинь ее за борт! Богини нас отпустят!

Трик выпрямился, его мечи сверкнули во вспышке молнии, корабль содрогнулся. Мия посмотрела в глаза своему старшему помощнику и увидела в них кипящую смесь злобы и мятежа.

– Возьми свои яйца в руки, Ульф! – Мия многозначительно посмотрела на свой плащ из лиц. – Может, они и богини, но, Пасть тому свидетель, меня тебе стоит бояться гораздо больше!

Вокруг нее вспыхнула тьма, тень каждого мужчины, корчась, поползла по палубе. Волчица, которая не была волчицей, возникла позади Сигурссона, вздыбила загривок и оскалила черные зубы. Безочажный юноша крепче ухватил свои окровавленные мечи. Мрак вокруг Мии заклубился. Небо расколола молния, освещая брызги дождя и поджигая воздух вокруг нее своим сиянием.

– Возвращайтесь по местам, вы, бесхребетные ублюдки! – потребовала Мия, поднимая меч. – Или я сама скормлю вас этим гребаным дракам!

Буря будто замерла на мгновение. Гром затаил дыхание. Мия посмотрела Сигурссону в глаза и увидела, что он боится. Ее. Их. Всего вокруг.

Единственный вопрос: кого он боится больше?

А затем по ним что-то ударило. Что-то гигантское. Что-то невероятное. Оно бесшумно поднялось из глубины. Мия ощутила громоподобную отдачу. Услышала рев бури, треск древесины и крики разлетающегося экипажа. «Банши» поднялась из воды, и лишь тени не дали Мие покатиться по палубе. Из моря показались массивные черные щупальца и сомкнулись вокруг корабля в смертельных, сокрушительных тисках.

«Еще один левиафан».

Этот был таким крупным, что в него почти было невозможно поверить. Его древние щупальца покрывала корка ракушек. Бледные острые крючки были больше самой Мии. Чудовище из самых сказочных сказок, пробужденное Леди Океанов. Распаляемое ее ненавистью и поднимающееся с глубин лишь с одной целью: утащить Мию в беспросветную черноту.

Конечность зверя врезалась в палубу, срывая гики с грот-мачты, словно сучья. Паруса порвались, будто они были сшиты из влажного пергамента, дерево треснуло, будто оно было тонким, как лист бумаги. «Банши» стенала и готова была сломаться пополам. Мия и Трик повернулись к зверю, ее тени ожили, его черные глаза заблестели. Вокруг них, подобно ножам, падал дождь.

Ульф Сигурссон с трудом поднялся на ноги, капая на половицы морской водой.

– Вульфгарды! – взревел старший помощник Мии.

А затем поднял меч, и за тучами сверкнула молния.

– Убейте эту ебаную суку!

Глава 29. На плаву

«Ну, вот тебе и монархия…»

Конечно, Мия не думала, что ее правление долго продлится. Тирания не может преуспеть, если людям нечего терять, кроме своих жизней. Но она все-таки надеялась, что в момент ее свержения они будут поближе к суше.

Когда ее бывшая команда кинулась в атаку сзади, а щупальца левиафана извивались впереди, Мия взяла Трика за руку и

шагнула

на корму,

приземляясь на полусогнутых ногах рядом с очумевшими рулевыми.

Сигурссон развернулся на пятках, увидел ее сквозь ливень и издал боевой клич. Экипаж «Банши» совершенно позабыл о левиафане и желал лишь убить свою королеву, чтобы угодить богиням. Они взбежали по лестницам слева и справа, их клинки сверкнули в свете молний. Тем временем чудище обхватило корабль четырьмя гигантскими щупальцами и сжало его в тисках. Древесина вдоль «Банши» прогнулась под колоссальным давлением. Палуба пошла волной, как при землетрясении, и мужчины кубарем сыпались с лестниц за перила. Другие бунтовщики перепрыгивали через павших вульфгардов, отчаянно стремясь пронзить Мию мечом и успокоить Леди.

Трик встал на верхних ступенях левой лестницы и, замахнувшись своим мечом сверху-вниз, рассек череп одного пирата пополам, вонзив меч до самых его ребер. Мия встала у другой лестницы, ранила в грудь матроса и пинком отправила его и стоявших ниже людей кувырком вниз. В нос корабля ударила большая волна, палуба опять содрогнулась. «Банши» опасно накренилась, ее сломанные мачты волочились по воде, добавляя вес к левиафану внизу, который явно настроился потопить их. Мия избавилась от очередного мятежника свирепым пинком, шестеренки в ее голове быстро крутились, сердце лихорадочно билось в груди. Разбираясь со своей командой, она не могла бороться со зверем, и он беспрепятственно крушил их корабль. Море кишело драками. Волны были высотой с башни. Если «Банши» потонет, им всем конец.

Враги внизу. Рядом. Наверху.

«История моей жизни…»

– …Мия, берегись!..

Сигурссон взбежал по лестнице с обнаженным клинком и оскаленными зубами. Мия блокировала его удар и оттолкнула меч в сторону. Шевельнув пальцами, запутала своего старшего помощника в его собственной тени, ленты тьмы обвили его руки, ноги и горло, поднимая дергающегося ваанианца в воздух.

– Я предупреждала, что будет, если ты бросишь мне вызов, Ульф!

Сигурссон только булькал в ответ – тени сжимали его крепче, вены на его шее вздувались все больше. Мия подняла руку, сгибая пальцы, и мужчина взмыл еще выше над палубой. Гром сотряс небеса, в ее кожу врезались капли.

– Теперь ты узнаешь, что заставляет других так меня бояться!

Мия раскрыла ладонь, и Ульфа разорвало на части, его останки разлетелись во все стороны, кровь пролилась вместе с дождем. «Банши» вновь задрожала в хватке левиафана, треск разлетающейся в щепки древесины перебил шум бури, и корабль раскололся посредине. Трик, спотыкаясь, пошел к Мие, весь мокрый от морской воды и крови, и она поймала его в свои руки. Ее тени удерживали их на месте, пока корма поднималась из воды.

– …Мия, мы не можем здесь оставаться!.. – прорычала Эклипс.

– Я ГОТОВ ВЫСЛУШАТЬ ТВОИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ! – крикнул в ответ юноша.

Мия понимала, что «Банши» обречена: корабль разваливался, волны поднимались над бортами, мачты падали вниз. Так или иначе, скоро они погрузятся в океан. И даже если бы вокруг них не бушевало море, даже если бы оно не кишело монстрами с глубин, такое расстояние все равно невозможно преодолеть вплавь…

«ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА».

Сверкнула молния, на мгновение освещая мрак ярче, чем солнца. При каждой вспышке тени, корчащиеся у ног Мии, вырисовывались безупречной чернотой и сгущались в огромных впадинах между волнами, растягиваясь на мили и мили между ней и сушей. Но она чувствовала тьму над собой. Тьму внутри себя. Вспомнила строчку из древнеашкахского стишка:

«Без света не увидишь тень…»

И наконец прокричала Трику:

– Держись за меня!

Юноша повиновался, крепко обхватывая ее руками за талию. «Банши» содрогнулась, левиафан начал затягивать корабль и его обреченную команду к их верной гибели, и океан рванул им навстречу.

– Эклипс, двигайся туда, куда я покажу, лады?

– …Как угодно…

– Иди!

Мия показала на серо-стальное море. На скрежещущие, зубастые, гигантские волны. Демон исчез, и, крепко держа Трика, Мия

шагнула

в тень на воде

между двумя высокими волнами.

На секунду ощутила невесомость, быстрое падение, двеймерца в своих руках и смерть под ними. Но прежде чем они успели погрузиться на дно, она

снова шагнула

через полое,

омытое бурей пространство

в Эклипс,

слившись со тьмой

сверху, вокру и внутри,

а дальше, со скоростью молнии,

в следующую волну,

в волчицу,

с волчицы

на волну,

и обратно,

прыгая по стальной серости, как по камешкам,

шагая в черноту и

исполняя танец теней,

богини вокруг нее

кричали от ярости,

бог внутри нее

мрачно смеялся,

сила тьмы

была в ее руках,

и когда все бесконечные мили сократились

в ничто,

когда богини взревели

от гнева,

наконец-то

после целого века,

после целой вечности,

шаг

за

неустойчивым шагом,

она увидела впереди

светлые берега

и тоже невольно

рассмеялась,

осколок пылал черным

внутри нее,

ашкахские пески

стелились перед ней,

и крошечная часть ее,

едва видимая,

если не присматриваться,

наконец

поистине

начала

верить.

Они распластались на мокром песке. Ее ноги облизывала вода. Впереди простиралась красная полоса омытого бурей ашкахского пляжа. Маячили знакомые гниющие фасады Последней Надежды. Наверху сгущались черные тучи. Позади поднимались рычащие волны. Дождь заливал лицо, волосы, капал в глаза, пробирая холодом до самых костей. Трик стоял на коленях посреди врезающихся в него волн и смотрел на Мию с изумлением и восторгом.

Сверкнула молния, яростно царапая небеса. Волны, кувыркаясь, налетели на берег. Леди Бурь и Леди Океанов, эти ужасные сестры, тянулись к ней со всей своей ненавистью. Мия с трудом поднялась. Эклипс стояла рядом, тени покачивались, как змеи. Она сняла с себя мокрую треуголку, смахнула волосы с лица и разразилась смехом. Ее глаза сияли. Сердце согревал темный огонь, горящий в груди.

Все, что могли, они испробовали.

Всю свою ненависть – истратили.

Всю свою ярость – исчерпали.

Мия показала костяшки небу.

– Все еще на плаву, сучки.

Книга 4. Прах империй

Глава 30. Могло быть

– Блядь, только не это.

Открывая дверь таверны «Новый Империал» в городе Последняя Надежда, Мия и не ждала, что ее встретят с распростертыми объятиями или с триумфальным парадом. Но когда владелец таверны, Жирный Данио, оторвался от своей новой блестящей барной стойки и увидел потрепанного, мокрого Клинка и безочажного юношу на пороге, Мию все же впечатлил искренний ужас в его глазах.

– Блядь, только не это, – повторил трактирщик.

Волнение Жирного Данио по поводу возвращения Мии в его таверну можно было понять: в свой последний визит она отравила группу проживавших здесь люминатов и сожгла «Старый Империал» дотла. В качестве компенсации Красная Церковь оплатила ремонт, и «Новый Империал» оказался куда успешнее своего предшественника. Не костеродная вилла, но на полу по крайней мере уже не было пятен крови, и на стропилах не ютились крысы.

И все же, судя по всему, Мия не входила в число любимых посетителей Данио.

– Нет-нет-нет-нет-нет, – взмолился пузатый трактирщик, поднимая руки над головой. – Милошердный Аа, ты не можешь вернуться, я только покрасил штены!

– Обещаю вести себя прилично, – ответила Мия, переступая через порог.

– Мия!

Она услышала топот ног, учуяла жасминовые духи, а затем Эшлин стиснула ее в объятьях, так что у Мии перехватило дыхание. Их губы нашли друг друга, и Мия позволила себе на секунду забыться, просто наслаждаясь близостью девушки. Она промокла до нитки, дрожала от холода и устала так, что не смогла бы уснуть. Но на крошечный миг все это не имело значения.

Сидоний быстро пересек комнату и присоединился к объятиям, Мечница тоже. Окинув паб взглядом, Мия увидела, что он набит солеными с «Кровавой Девы», которые тихо переговаривались или быстро поглощали запасы алкоголя. Клауд Корлеоне сидел за столиком вместе с Большим Джоном, Мясником и Йонненом – очевидно, троица учила ее брата играть в «цареубийцу»[32]. Но когда в зал вошли Мия с Триком, все четверо оторвались от игры, и лицо Корлеоне вытянулось от удивления.

– Отымейте меня нежно… – выдохнул он.

– А затем оттрахайте как следует? – закончила Мия.

Клауд приподнял треуголку и широко улыбнулся.

– Рад тебя видеть, моя королева.

Мия медленно присела в реверансе, которому позавидовала бы любая костеродная донна, и подмигнула Йоннену. Брат спрыгнул со стула и, стараясь держаться как можно более высокомерно, прошел через весь зал, чтобы свирепо обхватить маленькими ручками ее талию. Мия вся промокла, но сейчас ей было плевать. Она подняла Йоннена и, крепко его сжав, чмокнула в щеку. Мальчик недовольно взвизгнул и скривился при прикосновении ее губ.

– Ты холодная!

– Так все говорят.

– Отпусти меня, девка! – потребовал он.

Мия снова его чмокнула и ухмыльнулась, когда брат принялся извиваться в ее руках. Наконец она поставила его на пол и подтолкнула к столу, легонько шлепнув по заду. Соколы восхищенно глазели на Мию. Сидоний повернулся к Трику и пожал его чернильно-черную руку.

– Мы боялись, что вы не доберетесь, – сказал итреец. – Шторм был просто чудовищным.

– Да, – Мечница нехотя кивнула. – Хорошая работа, парень.

– ЭТО НЕ МОЯ ЗАСЛУГА. ЕСЛИ БЫ НЕ МИЯ, МЫ БЫЛИ БЫ НА ДНЕ ОКЕАНА.

– А где «Черная Банши»? – поинтересовался Мясник.

Мия пожала плечами.

– На дне океана.

Трик взглянул на нее все с тем же изумленным восторгом.

– ОНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИЗБРАННИЦА БОГИНИ.

– В ней всегда было скрыто больше, чем видно глазу, – раздался знакомый голос.

Мия обернулась и увидела прямо за собой худую женщину с закрытым черной тканью лицом. Светлые кудряшки. Темные, подведенные сурьмой глаза. Бесшумная, как шепот.

– Наив!

Мия прижала ее к себе и расцеловала в обе щеки. Наив тепло обняла девушку в ответ, и ее улыбка осветила блестящие глаза.

– Подруга Мия! Приятно снова ее видеть. Вещатель Адонай предупреждал о ее прибытии. Старик Меркурио шлет горячий привет.

– Ты говорила с ним? – прошептала Мия, и ее сердце наполнилось радостью.

Наив многозначительно обвела взглядом зал «Империала» и кивнула на столик в дальнем углу. Протиснувшись мимо команды Корлеоне, они уединились в задней части паба, рассевшись за столиком вокруг Наив. Данио принес им кружки с дешевым элем, по-прежнему нервно поглядывая на Мию.

Девушка послала ему воздушный поцелуй.

Как только трактирщик отошел, Наив, не отрывая взгляда от двери, начала тихо делиться с ними новостями:

– Адонай отправил Наив кровавое послание, – сказала женщина, похлопав по серебряному пузырьку на шее. – Вещатель и ткачиха объединились с Меркурио против Духовенства. К ним также присоединился летописец Элиус. – Посмотрела на Мию. – Вместе они придумали способ, как ей попасть в гору и нанести удар.

– Но ехать нужно немедленно, Мия, – добавила Эш.

Наив кивнула.

– Да. Все меняется слишком быстро. Время не на…

– Стоп, стоп, – перебила Мия, качая головой. – Я только что преодолела шесть сотен миль океана, сражаясь с бурей. Ты говоришь, что вещатель и ткачиха сговорились с летописцем, чтобы помочь мне свергнуть все Духовенство Красной Церкви. Могу я хотя бы выкурить гребаную сигариллу и освоиться с этой мыслью?

– Скаева направляется в Тихую гору, – прошептала Эш.

В животе Мии затрепетало, ее челюсти сжались.

– Что?

– Эшлин говорит правду, – кивнула Наив. – Императору нужна Мариэль для создания еще одного двойника, который будет заменять его на публичных выступлениях. Но он должен присутствовать, чтобы ткачиха сотворила убедительное подобие. Он прибудет в гору в течение ближайших перемен.

– Все гадюки в одном гнезде, – Эшлин сжала ей руку. – Это наш шанс, Мия. Убить Скаеву. Прикончить Духовенство. Спасти Меркурио и положить всему этому конец.

Кожу Мии покалывало, всплеск адреналина прогнал усталость и холод. Скаева наверняка не явится в гору без сопровождения. И пусть армия Мии увеличилась, Красная Церковь все равно оставалась культом самых опасных ассасинов в республике. Но в недрах Тихой горы всегда царила ночь – ее никогда не касались лучи солнца. В залах Черной Матери Мия будет такой же сильной, как во время бури. Вероятно, даже сильнее. И раз уж все ее враги соберутся в одном месте в одно время, и до них всего пара перемен пути по ашкахской Пустыне Шепота…

Мия посмотрела на Наив, ее голос был острее меча из могильной кости.

– Рассказывай все, что знаешь.

На сей раз шепот звучал громче, чем в ее прошлые путешествия.

Они пробыли в пути уже три перемены. От ашкахской пустоши мерцающими волнами поднимался жар. Леди Бурь на время покинула небеса, и завеса из черных туч приоткрылась, впуская угрюмое фиолетовое сияние. Саан уже наполовину скрылся за горизонтом, а Саай медленно и уверенно двигался к долгожданному покою. Но воздух в пустыне по-прежнему был удушающим.

Мия и ее друзья ехали в фургонах Красной Церкви. Десницам, которые обычно сопровождали Наив в экспедиции, нельзя было доверять, поэтому она подсыпала им в ужин дозу «синкопы» еще до того, как Мия прибыла в Ашках. Теперь они отдыхали в съемной комнате в «Новом Империале», связанные по рукам и ногам.

Мия сказала Клауду Корлеоне, что он не обязан ждать ее возвращения. Но поскольку «Черная Банши» потонула в Море Сожалений, и о его дружбе с Мией все знали, пират решил вернуться в Годсгрейв и залечь на дно, пока не закончится война за трон Мерзавцев.

Когда они были готовы выходить в Пустыню Шепота, капитан низко поклонился, сняв треуголку, и сверкнул своей фирменной улыбкой.

– Будь я верующим человеком, непременно бы помолился за тебя, – сказал Корлеоне. – Но сомневаюсь, что тебе это польстит. Поэтому подарю тебе вот что.

Мерзавец ласково взял руку Мии и поцеловал ее исцарапанные костяшки с кровоподтеками.

– Да пребудет с тобой удача, моя королева.

– Ты больше не обязан звать меня королевой, капитан, – ответила она.

– Знаю. И именно поэтому называю.

Большой Джон низко поклонился и одарил Мию серебряной улыбкой.

– Мое предложение руки и сердца все еще в силе, королева Мия. Я не прочь стать королем и покомандовать этим ублюдком для разнообразия.

Клауд показал своему старшему помощнику костяшки и кивнул Мие.

– Да пребудет синь под твоими ногами и над головой.

– Спасибо, друг. Бенито? Беларио?

Капитан лишь улыбнулся.

– У моей преданности есть границы, ваше величество.

Мерзавец еще раз поклонился и повернулся к морю.

Мия гадала, встретятся ли они вновь.

Вскоре после этого они двинулись в путь; восемь верблюдов потащили караван из четырех фургонов в ашкахскую пустыню. Поскольку Трик не нуждался во сне, он сидел спереди на месте мехариста – у них оставалось всего несколько перемен, чтобы добраться до горы раньше, чем Скаева успеет улизнуть, и близость неземного юноши заставляло животных бежать быстрее. Мия ненавидела верблюдов почти так же люто, как лошадей, и мысленно нарекла каждого из них именем: Уродец, Тупица, Вонючка, Косой, Зубастик, Говнюк, Дрочер, а самый вонючий и уродливый из них – Юлий.

Мечница ехала в первом фургоне с Наив и бдительно наблюдала за горизонтом. Мясник по возможности держался рядом с Йонненом – лиизианец продолжал учить мальчишку драться, когда они останавливались перекусить, – но пока что он ехал с Сидонием сзади. Они по очереди били по специальной железяке, чтобы отпугнуть песчаных кракенов.

Мия, Эшлин и Йоннен ехали в среднем фургоне, брезентовое покрытие защищало их от самых свирепых лучей солнц. Эш сидела рядом с Мией и держала ее за руку. Йоннен устроился напротив, не сводя темных глаз с сестры. Мия заметила, что мальчику стало спокойнее, когда Эклипс вернулась в его тень. Но несмотря на юный возраст, Йоннен не был дураком – он достаточно услышал, чтобы понять, что в Тихой горе его ждет отец. И знал, что намерения Мии по отношению к императору были отнюдь не ласковыми.

Первую пару перемен мальчик держал свои мысли при себе. Тренировался с Мясником и тихо сидел с Эклипс. Но Мия видела, что все это накапливается в нем, как в водном поток у дамбы, и на третью перемену, после ужина, он наконец выпалил:

– Ты убьешь его.

Мия посмотрела брату в глаза. Эшлин дремала у нее на коленях, и она ласково заплетала девушке косички, зажав между пальцами ее длинные золотистые локоны.

– Попытаюсь.

– Почему?

– Потому что он этого заслуживает.

– Потому что он делает людям больно.

– Да.

– Мия, – тихо произнес мальчик. – Ты тоже делаешь людям больно.

Она всмотрелась в большие темные глаза брата, пытаясь проникнуть в его сердце. Он не обвинял ее. Не упрекал. Кем бы она ни была, мальчик не осуждал ее за это. Ее брат был прагматиком, и Мие нравилось это. И хоть последние недели в дороге он постепенно оттаивал, она задавалась вопросом, какими бы стали их отношения, если бы мир не разлучил их прежде, чем они смогли по-настоящему подружиться.

– Знаю, – наконец ответила она. – Я постоянно делаю людям больно. В том и загадка, братец. Как убить монстра и самому не стать им?

– Не знаю.

Мия покачала головой, глядя на пустыню вокруг них.

– Никак, – вздохнула она. – Я не герой из сказки. И не та, кем ты должен стремиться стать. Я безжалостная манда, Йоннен. Эгоистичная сука. Сделаешь мне больно, я сделаю больно в ответ. Сделаешь больно дорогим мне людям, я убью тебя. Такая уж я есть. Юлий Скаева убил нашу мать. Мужчину, которого я звала отцом. И мне плевать, что они сделали, чтобы это заслужить. Мне плевать, что они были неидеальны. Мне даже плевать, что они, вероятно, были ничем не лучше его. Потому что по правде, наверное, я хуже их всех. Так что в жопу справедливость. В жопу искупление. Юлий Скаева все равно заслуживает смерти.

– Тогда и ты тоже, – ответил он.

– Хочешь попытаться, братец?

Йоннен просто уставился на нее. Фургон медленно катился по песку, покачиваясь взад-вперед, тишину прерывал лязг железной песни.

– Я…

Йоннен нахмурился. Поджал губы. Мальчик был умен не по годам. Но в конце концов – он просто ребенок. Потерянный и похищенный. И Мия видела, что ему трудно подобрать слова.

– Хотел бы я знать тебя получше, – наконец сказал он.

– Как и я. – Мия взяла его маленькие руки в свои. – Я понимаю, что из меня отстойная старшая сестра, Йоннен. Понимаю, что я ужасна. Но ты – моя семья. Самый важный человек в моем мире. И, надеюсь, однажды ты найдешь в себе силы полюбить меня хотя бы отчасти так же сильно, как я люблю тебя.

– Но ты все равно его убьешь.

– Да.

– Пожалуйста, не делай этого, – взмолился мальчик.

– Я должна.

– Он мой отец, Мия.

– И мой тоже.

– Но я люблю его.

Мия встретилась с ним взглядом. Увидела потерянные годы, годы разлуки между ними, его любовь к мужчине, который забрал у нее брата. Что-то неправильное, гниющее в центре всего этого. И медленно покачала головой.

– Ох, Йоннен, – вздохнула она. – Это только еще одна причина, по которой он заслуживает смерти.

Дальше они ехали в молчании, прерываемом лишь железной песней. И хоть в глазах мальчика витали вопросы, больше он ни о чем не спрашивал.

Несмотря на риск наткнуться на песчаных кракенов, Красная Церковь годами делала вылазки в Последнюю Надежду, и Наив ловко направляла их по тропинкам из неглубоких оврагов и сломанных холмов к горам в северных пределах пустыни. Мия увидела впереди черный каменный шпиль – один из десятков на горной цепи. Самый обыкновенный. Непримечательный. Увенчанный сверкающим белым снежком. Но при виде него пульс Мии участился. Сердце Духовенства, храм Матери, исток власти Красной Церкви в республике.

Тихая гора.

Много лет назад на скалу была наложена древняя магика, именуемая «Рознью» – чары, которые должны сбить с толку непрошенных гостей. Но Наив знала колдовские слова. Их караван медленно и уверенно катился ближе и ближе к высокому гранитному пику. Пустыня Шепота осталась далеко позади, Сид с Мясником прекратили играть железную песнь и заползли в средний фургон, чтобы обсудить с Мией и Эш предстоящее нападение. Трик передал поводья Наив, и они с Мечницей присоединились к компании у большой дубовой бочки.

– Итак, – начала Мия. – Попав внутрь, мы должны оставаться незамеченными как можно дольше. Если поднимут тревогу, на нас сразу налетят все Клинки и Десницы, как мухи на дерьмо. Но если сработаем правильно, эти ублюдки даже не узнают о нашем присутствии, пока не станет слишком поздно.

Она взяла кусочек угля и начала рисовать подробную карту на полу фургона.

– Трик, Эшлин и Наив хорошо знают гору, поэтому следуйте за ними. Внутри это место похоже на гребаный лабиринт, так что будьте внимательны. Во тьме легко свернуть не туда. Трик, вы с Сидом и Мечницей направитесь в покои вещателя. Защищайте Адоная и отрежьте доступ к кровавому бассейну. Нельзя позволить Скаеве сбежать из горы. Эш, вы с Наив пойдете в читальню и заберете Меркурио. Если не найдете его там, скорее всего, он будет у себя в спальне. Оберегайте его ценой собственной жизни и приведите к вещателю. Мясник, вы с Эклипс останетесь в конюшне и будешь защищать Йоннена. Если все пройдет хорошо, я приду за вами, когда все закончится. Если пройдет дерьмово, мчите со всех ног в Последнюю Надежду и плывите в море.

Недалекий мужчина мог бы обидеться, поручи ему кто нянчить ребенка, но Мясник, очевидно, понимал важность того, что доверила ему Мия, попросив защищать Йоннена.

– Хорошо, Ворона, – он стукнул себя кулаком по груди. – Я буду оберегать его ценой своей жизни.

– А что насчет тебя? – спросил явно обеспокоенный Сидоний.

– Я пойду за Духовенством.

– Одна? – изумилась Эшлин.

Мия кивнула.

– Так лучше всего. Мы приедем ранним утром. Друзилла, вероятно, будет со Скаевой и Мариэль, так что я оставлю их на десерт, когда мы все будем готовы. Что касается Солиса и остальных членов Духовенства, я смогу обезглавить змею прежде, чем та поймет, что случилось.

– …Солис чуть не убил тебя во время вашей прошлой схватки, Мия… – пробормотала Эклипс.

– Да, – Мия улыбнулась Наив. – Но в горе почти ничего не происходит без ведома летописца Элиуса. И он передал мне подарок, который уравновесит чаши весов.

Она по очереди посмотрела в глаза каждому члену их группы.

– Есть вопросы?

Хоть она и не сомневалась, что вопросов у них была масса, друзья Мии хранили молчание. Она кивнула, понимая, скольким они рисковали ради нее, и как сильно она должна быть им благодарна. Затем сжала руку Сидония, крепко обняла Мечницу, поцеловала Мясника в щеку. Когда караван подкатился ближе к горе, они переоделись в украденные робы Десниц и спрятали под них оружие. Фургоны приблизились к плоской скале на боковой части Тихой горы. Наив, которая ехала в первом фургоне, встала, широко развела руки и произнесла слова, наполненные древней силой.

Мия услышала треск камня и грохот. Почувствовала маслянистый привкус аркимической магики в воздухе. Мечница что-то пробормотала себе под нос, Йоннен удивленно ахнул, когда плоская скала пошла трещиной. Лицо Мии поцеловало легкое дуновение ветра, сверху пролился дождь из гальки и пыли, и бок горы разверзся.

Им открылся знакомый вид на конюшню Красной Церкви – широкое, устланное соломой продолговатое помещение, заполненное стойлами для изящных лошадей и плюющихся верблюдов, фургонами, инструментами кузнеца, тюками с сеном и высокими стопками ящиков с припасами. В воздухе, подобно дыму, витала песнь призрачного хора. Уродец, Тупица, Вонючка, Косой, Зубастик, Говнюк, Дрочер и Юлий закатили фургоны внутрь. К ним вышли Десницы в черных робах, чтобы завести животных дальше. Солнечный свет в недра горы попадал только через открывшийся проход.

Мия почувствовала, как ее тень потянулась ко тьме внутри.

Затем сжала руку Йоннена и увидела, что мальчик ощутил тот же трепет. Сидоний в переднем фургоне натянулся как струна. Мечница сидела неподвижно, как каменное изваяние. Мия услышала учащенное дыхание Эшлин. И наконец, когда группа Десниц вышла из мрака, чтобы разгрузить фургоны, Мия и ее товарищи быстро и свирепо перешли к делу.

Звонкий лязг клинков. Блеск аркимического света на полированной стали. Раздалось несколько тихих хлопков – с ладони Наив взлетели сферы чудно-стекла и облекли Десниц облачком «синкопы», от которого они мгновенно потеряли сознание. Соколы делали молниеносные выпады рукоятями или плоской стороной мечей. Работники конюшни распластались на полу, истекая кровью. Мия

шагнула

с фургона

на лестницу,

подрезая убегавшего Десницу

и опутывая его собственной тенью, прежде чем вырубить. Небольшая потасовка. Ярко-алый плеск. И уже через несколько секунд конюшня оказалась в их полном распоряжении.

Все было готово. Каждый из них знал свою задачу. Смотреть в оба. Держать мечи наготове. Мия кивнула им. Быстро поцеловала Эшлин в губы.

– Будь осторожна, милая.

– И ты, – ответила Эш.

Мия почувствовала темный взгляд, устремленный ей в спину. Повернулась и посмотрела на Трика.

– ДА ПРЕБУДЕТ С ТОБОЙ МАТЬ, МИЯ.

– И с тобой.

Она взглянула в блестящие глаза брата. Увидела в них боль и сомнения.

– Я передам от тебя привет отцу, – сказала Мия.

И с этими словами исчезла.

Паукогубица прошла в свой Зал, облаченная с головы до пят в изумрудно-зеленое одеяние. Золото на ее шее мерцало на свету, падавшем из витражных окон, и отблесках от пузырьков, флаконов и банок, выстроившихся вдоль стен. Ее глаза были черными, губы и пальцы – еще чернее, запятнанные ядами, которые она так обожала. Никто в Итрее не мог сравниться с ней в ядоварении. А вот об искусстве Истины она забыла больше, чем многие когда-либо узнают.

Шахид села за дубовый стол, взяла пест и начала размельчать в каменной ступке смесь из яда синего паука и водокорня. За последнее время она состряпала кучу новых отрав, мечтая об отмщении Мие Корвере. Слова Солиса на последнем собрании Духовенства задели Паукогубицу за живое. Это она подарила Мие свою благосклонность и позволила девчонке стать Клинком. И за это никогда не простит свою бывшую ученицу. Не то чтобы Паукогубица обладала честью, чтобы ее можно было опорочить, но зато она славилась терпением. И знала, что рано или поздно Мия предоставит ей возможность…

Шахид моргнула. На ее столе возникла тень, расползающаяся по полированному дубу, как чернила, пролитые из пузырька. Она собралась под стопкой пергамента, двигаясь подобно черному дыму, и сложилась в буквы. Одно слово, от которого сердце Паукогубицы забилось чаще.

«Сзади».

Во тьме за ее спиной сверкнул меч из могильной кости. Глотка Паукогубицы расплылась в улыбке от уха до уха. Захлебываясь кровью, хлынувшей из перерезанной яремной и сонной артерии, женщина отодвинула стул и неловко поднялась. Развернувшись на месте, прижав руку к жуткой ране, увидела девушку, которой еще секунду назад там не было.

– М-мыа, – с бульканьем выдавила она.

Мия быстро отступила, когда шахид достала один из изогнутых кинжалов на своем поясе. Сталь была обесцвеченной и влажной от яда. Но лицо Паукогубицы уже бледнело, ее ноги подкашивались. Она прислонилась к столу, ее глаза округлились от страха. Из перерезанной шеи ритмично вытекала кровь, покрывая руки, платье, золото, обрамлявшее ее пальцы и шею. Так много.

Слишком много.

– Я долго и тщательно обдумывала, как тебя убить, Паукогубица, – сказала Мия. – Мне казалось, было бы поэтично прикончить каждого шахида его же искусством. Сталь для Солиса. Отрава для тебя. Но потом я решила, что вы слишком опасны, чтобы страдать подобной хренью. Но хочу, чтобы ты знала, – я убила тебя первой из уважения. Возможно, это тебя немного утешит?

Паукогубица упала лицом в каменный пол, ее безжизненные глаза остекленели.

– Нет, – вздохнула Мия. – Если подумать, вряд ли это утешит.

Маузер услышал, как где-то в его Зале хлопнула дверь.

Он оторвал взгляд от ловушки с иглой, которую как раз завершал, его гладкий лоб омрачила морщинка. Его мастерская ютилась за одной из множества дверей в Зале Карманов – тихое местечко, где он возился с замками или играл в переодевания. Так уж случилось, что сейчас под его робой скрывалось женское белье – честно говоря, он всегда находил его более удобным.

Маузер встал из-за стола, взял трость и проковылял в Зал. Десятки других дверей вели отсюда в его гардеробные, хранилища или просто в никуда. Вдоль стен стояли длинные столы, заваленные разной всячиной: безделушками, висячими замками и отмычками. Свет из синих витражных окон падал на гранитный пол и отражался в темных глазах поджидающей его девушки.

– Мия… – выдохнул он, и его живот затопил лед.

– Ты помог лишить меня семьи, Маузер. И спустя годы тебе хватает наглости смотреть мне в глаза. Давать мне советы. Делать вид, будто ты мой друг. И откуда только у тебя такие стальные яйца, а?

Рука Маузера медленно опустилась к мечу из ашкахской черностали, который он всегда носил на поясе.

– Ты же понимаешь, что черносталь режет могильную кость?

– И вправду прекрасный меч, шахид, – согласилась девушка. – Ты его выиграл или украл?

Как обычно, губы Маузера расплылись в улыбке – такой лукавой, словно она планировала стащить столовое серебро.

– Всего понемногу.

Мия тоже улыбнулась.

– Тогда лучше не рисковать.

Он не заметил, откуда взялся арбалет, – только что руки девушки были пусты, а через секунду она уже целилась в его грудь. Но даже несмотря на покалеченные ноги, Маузер по-прежнему двигался быстро, как кошки, и когда Мия выстрелила, он откинул трость, схватил меч и вытащил его с ясным звоном, уворачиваясь от болта, стремительно летевшего ему в грудь.

По крайней мере, так он себе все представлял.

Но когда Маузер попытался отойти в сторону, то обнаружил, что его ботинки крепко прилипли к полу. Мужчина с опозданием поднял меч, чтобы защититься от удара, но болт попал в цель, пронзив серую мантию, корсет под ней и грудь.

На его губах лопнул пузырек крови, и он глуповато уставился на тридцать пять сантиметров дерева и стали, застрявших в его левом легком. Услышав, что Мия заряжает арбалет, Маузер поднял взгляд и закряхтел, когда второй болт пронзил ему грудь. Мужчина покачнулся, по-прежнему приклеенный к полу, и наконец упал спиной на каменный пол. Падая, он успел метнуть несколько ножей, но Мия исчезла, перешагнув через тени, и появилась слева от него.

Она наступила на его руку, когда он потянулся к очередному ножу, и приставила перезаряженный арбалет к его паху.

– Попрощайся со своими яйцами, мышка.

Солис открыл глаза, прислушиваясь к песне хора.

Встав с кровати, Достопочтенный Отец умылся и часто заморгал слепыми глазами. Затем взял деревянный меч и начал свою обычную утреннюю разминку. Через полчаса с его тела ручьями стекал пот, а дыхание стало прерывистым. Но губы улыбались песне клинка в воздухе.

Довольный, Солис надел мантию и пояс с ножнами. Его белесые глаза все время оставались открытыми, хоть ничего и не видели. И в то же время видели все и даже больше.

Вскоре прибудут император Скаева и Леди Клинков, так что пора было привести себя в приличный вид. Прогулявшись по длинным темным коридорам, Достопочтенный Отец кивнул Деснице возле купальни и бесшумно вошел в пустую комнату. Расстегнув пояс, Солис, как обычно, сделал глубокий вдох. Провел пальцами по своим драгоценным ножнам. По коже, на которой были вытеснены концентрические кольца, напоминавшие глаза.

Затем медленно снял их с пояса, и весь мир погрузился в тьму. Солис вновь стал слепым, как в перемену своего рождения. Он аккуратно сложил мантию и положил ее у края широкой, утопленной в полу ванны, осторожно кладя сверху скрученный пояс с ножнами. Лишь немногие во всей Церкви знали об их истинном назначении, о курсирующей по ним магике. Древнеашкахское колдовство, выгравированное на коже, поднимало вуаль с мира, который изначально был полностью скрыт от его взора.

Ступив в теплую ванну, Солис закрыл глаза и откинул голову в воду, позволив себе несколько минут просто полежать в невесомости.

Глухой, пустоголовый и слепой.

Так уж он привык, хотя Достопочтенный Отец не любил привычки – из-за них проще застать человека врасплох. Но он всегда баловал себя крошечным мигом покоя и тишины. В конце концов, это же Красная Церковь. Бастион Наи на этой земле.

Кто посмеет напасть на него здесь?

Солис поднялся и сморгнул воду с молочно-белых глаз. Почувствовал запах мыла, горящего клена в жаровне, аромат свечек. Звуки он воспринимал лучше, чем запахи, но все, что он слышал, это треск огня и призрачный хор во мраке Церкви. И хоть его глаза были почти незрячими и чувствовали лишь отсутствие света, Солис не заметил ничего странного, садясь в ванной, кроме, пожалуй, того, что в комнате было немного темнее, чем обычно.

«Темнее…»

– …Доброго дня, шахид…

К его чести, Солис не дрогнул. Даже не удостоил тенистую волчицу взглядом. Он услышал легкие, как перышко, шаги ботинок по камню, учуял слабый запах пота среди кленового аромата и… духи Паукогубицы? Он знал, кто стоял сбоку от ванны. Наблюдая за ним темными, мрачными глазами.

– Ты.

– Я, – ответила Мия.

В животе Солиса похолодело от страха. Рука молниеносно потянулась к мантии у края ванны. Но его пальцы нащупали только ткань, а его ножны…

«Исчезли».

– Я была немного разочарована, когда узнала, – сказала Мия, и теперь ее голос звучал откуда-то издалека. – Согласись, есть что-то романтичное в образе слепого мечника. Но все это было ложью, не так ли, Солис? Полной хренью. Как и все остальное в этом гребаном месте.

От страха его внутренности заледенели. Он потянулся к мантии за спрятанным кинжалом. И без особого удивления обнаружил, что его тоже там нет. Солис поднялся в облачке пара и, обнаженный, присел у края ванны. Затем набрал побольше воздуха, чтобы закричать, и…

– Твой Десница спит, кстати говоря, – послышался голос девушки из другой части комнаты. – Если, конечно, ты думал звать на помощь.

– Звать на помощь? – процедил Солис. – Ты всегда была о себе слишком высокого мнения, девочка.

– А ты – слишком низкого. Поэтому ты позволил мне здесь обучаться? Даже зная, как сильно это может выйти тебе боком? Вы действительно думали, что я никогда не узнаю о том, что вы сделали?

Он наклонил голову и прислушался к ее шагам. Пятясь вдоль края ванны, попытался прижаться спиной к стене. Но сквозь треск щепок в жаровне послышался шорох ткани, и Солис понял, что она

«Сзади».

Мужчина кинулся в ее сторону, вытянув руки, но поймал лишь воздух.

– Достойный прыжок, Достопочтенный Отец, – сказала девушка. – Но вот прицел… Ц-ц-ц.

Она находилась справа и медленно удалялась. Он чувствовал ее. Годы во тьме до Пояса Зрения, годы, проведенные взаперти в Философском Камне, – все они вернулись потоком. Он убил сотню людей, чтобы выбраться из той дыры, будучи при этом слепым, как новорожденный щенок. В то время он не нуждался в зрении, чтобы убить их. И сейчас не нуждается.

«Но она хороша. Тихая, как смерть».

– Сплошная ложь, – прошептала Мия. – Убийства. Подношения. Услышь меня, Мать. Услышь меня, Ная. Все это полная хрень. Это место не церковь, Солис. Это бордель. Ты никогда не был священным Клинком на службе Матери Ночи. Ты шлюха.

«Пусть болтает».

– А ты ожидала большего, да? – спросил он. – Ты что, проглотила ту лапшу, которую вешали тебе на уши Друзилла с Меркурио? «Избранница Матери», в этом все дело?

Тихий шорох ботинка.

«Слева?..»

– Я говорил им, когда ты прибыла, что нам стоит просто прикончить тебя. Я предупреждал, что эта перемена настанет. Когда ты узнаешь правду, и испорченная, крикливая соплячка, которой ты на самом деле являешься, проявит себя. Ты всегда считала себя выше этого места. Всегда.

– Так почему вы не убили меня?

«Снова сзади…»

– Кассий даже слышать об этом не хотел. Он звал тебя «младшей сестрой». Предполагал, что между вами есть какая-то темная связь, хотя ничего не знал о своей природе. Называл себя Черным Принцем. – Солис фыркнул. – Принцем чего?

– Почему ты так ненавидел меня, Солис? – спросила Мия. – Дело было не только в шраме, которым я тебя одарила.

И тогда он увидел. Способ заставить ее оступиться. Задержать ее, чтобы успеть сомкнуть пальцы вокруг ее шеи.

– Я никогда тебя не ненавидел. Просто знал, что все в любом случае этим закончится. Знал, что когда-нибудь ты поймешь, что это Красная Церковь схватила Дария Корвере и вручила его убийцам. Знал, что в итоге дерьмо Скаевы окажется на наших подошвах.

Солис наклонил голову и улыбнулся.

– Но ты никогда не задумывалась, Мия?

– О чем?

«Двигается вправо. Перебегает из стороны в сторону без какой-либо закономерности. Умно».

– О том, кто именно прокрался в лагерь Дария Корвере? О том, кто схватил их с его любовником и передал для повешенья?

Солис поднял левую руку. Провел пальцами по шрамам на предплечье.

– Тридцать шесть отметин. Тридцать шесть тел. На самом деле я прикончил сотни людей. Но я отмечал на руке лишь те убийства, за которые мне заплатили кровью и серебром. Даже те, где мне ни разу не пришлось махнуть мечом.

Он провел пальцами по шраму рядом с запястьем.

– Это – генерал Гай Максиний Антоний.

Услышал шорох на каменном полу, когда она замерла.

– А это – судья Дарий Корвере.

Солис посмотрел своими молочно-белыми глазами в ее сторону, услышав тихий вдох.

– Ты…

И кинулся в атаку.

Мия быстро, как тени, ушла с траектории. Но все же недостаточно быстро. Его пальцы сомкнулись на ее волосах и крепко ухватились за них. Солис услышал вскрик и сжал их в кулак, дергая на себя. Теперь его пальцы сжимали ее шею. Лицо мужчины исказилось в гримасе, в груди кипела ярость при мысли, что эта гребаная глиста ослепила его, насмехалась над ним, застала его врасплох.

Он врезал кулаком ей по челюсти, и Мия пошатнулась. Притянул ее обратно для нового удара. Толкнул ее, как тряпичную куклу, в стену, и его пальцы впились в ее кожу. Он слишком размяк. Стал предсказуемым. Когда эта мелкая сучка умрет, он…

Удар в грудь.

Затем еще один и еще.

Казалось, она колотила по нему кулаками, и мужчина осклабился от этой мысли. Она была вдвое меньше и легче его. Будто ее кулаки могли навредить ему…

Но вдруг он почувствовал боль. Что-то теплое и влажное, стекающее по животу. И понял, что она не колотила его. Просто ее нож был слишком острым, чтобы он заметил его.

Солис сжал шею Мии обеими руками. Его слепые глаза расширились от подступающей агонии. Они пошатнулись и упали в ванну. Уже в воде Солис почувствовал, как клинок Мии вонзается в его спину полдюжины раз. Они опускались на дно, но мужчина продолжал душить ее изо всех сил. В свое время он убил таким способом десятки людей. Находясь достаточно близко, чтобы услышать предсмертный хрип в их легких, учуять вонь, когда их мочевой пузырь давал слабину.

«Но боль…»

Они извивались и боролись под водой. В таком положении было трудно удерживать хватку. В его ушах шумела кровь. Вытекая из дюжины ран в груди, спине и боках. Но его руки оставались твердыми, как железо.

«Она убивает меня».

От этой мысли его ярость вспыхнула ярче. Отрицание и гнев. Пинки и удары, дерганье и ругань. Они вынырнули, жадно втягивая воздух, и в его слепые глаза ударил яркий свет. Парочка врезалась в край впалой ванны, спина Мии сильно выгнулась, лицо Солиса исказилось. Она отпихивала его, бранилась и плевалась. Раня его в предплечья, царапая щеки, потерявшись в собственном безумии.

Он не чувствовал рук. Они все еще держат ее шею?

Боль уже притупилась. Мимолетные удары. В грудь. В грудь. В шею. В грудь.

– Ублюдок! – кричала Мия.

Неужели

– Ты!

все

– Гнилой!

так

– Ебаный!

закончится?

– Ублюдок!

Его ноги подкосились. Руки сползли с ее шеи. Вода была теплой, но он чувствовал только холод. Трудно дышать. Трудно думать. Падая все ниже, Солис закрыл глаза и откинул голову, позволяя себе просто несколько минут полежать в невесомости.

Встретит ли она его? Прижмет ли к груди и поцелует в лоб своими черными губами?

Верил ли он по-настоящему? Или просто наслаждался всем этим?

«Темная Мать, я…»

Солис закрыл глаза под звуки хора.

А затем погрузился под…

– Достаточно, – перебил Скаева.

Друзилла оторвала взгляд от страниц и вскинула бровь.

– Думаете?

Император Итреи слегка нахмурился, глядя темными глазами на Леди Клинков. Вокруг него выстроилась дюжина личных стражей, тараща глаза на книгу в руках Друзиллы, словно это гадюка, которая вот-вот нападет. Сам Скаева лучше держал себя в руках и делал вид, что не впечатлен, великолепный в своей фиолетовой тоге и золотом венке. Но даже он посматривал на хроники, которые она зачитывала вслух, с подозрением и изумлением. Император задумчиво прижал палец к губам и нахмурился.

– Полагаю, мы поняли вашу точку зрения, миледи.

В очаге потрескивало пламя. Маузер смущенно заерзал в кресле. Лицо Паукогубицы побледнело, и даже Солис казался встревоженным предсказанием своей смерти от руки Мии. Друзилла откинулась на спинку кресла и с тихим хлопком закрыла третью часть «Хроник Неночи». Ее пальцы пробежались по коту, вытесненному на черной обложке, голос стал мягким, как шелк:

– Ее нужно остановить, император. Я понимаю, что она ваша дочь. Понимаю, что у нее ваш сын. Но если в этой книге написана правда, попав в гору, Мия Корвере обретет силу, которой нам нечего противопоставить.

– Мия не единственный даркин в этой истории, – заметил Скаева.

– О, это я прекрасно знаю, – Друзилла похлопала по книге. – Сцена вашей схватки довольно впечатляюща, хоть и несколько затянута. Но, боюсь, для вас она плохо закончится. Хотите, я зачитаю? Я оставила закладку…

– Благодарю, но нет, – сердито оборвал ее император.

– Я не понимаю, – сказал Маузер. – На первой же странице первой книги сказано, что она умрет.

– И это так, – ответила Друзилла, барабаня пальцами по обложке третьей части. – В конце долгой и счастливой жизни, в своей постели, в окружении любимых.

– Да будь я проклят, – прорычал Солис, – если позволю этой суке обрести счастливый конец!

– Эти хроники – какое-то колдовство, – пробормотала Аалея, поглядывая на книгу.

– Нет, – Друзилла встретилась взглядом с каждым из присутствовавших. – Эти хроники – будущее. Но будущее, которое мы можем изменить. Мы меняем его прямо в эту секунду, пока обсуждаем его. Эти страницы не вырезаны в камне. Чернила можно смыть. И у нас есть преимущество перед юной Мией.

– О, неужели? – спросил Маузер.

– Да, – кивнула Леди Клинков. – Мы в точности знаем, как она намерена попасть в гору. И когда. И мы знаем, что она в силу своей глупости, приведет с собой императорского сына.

Все взгляды обратились на Скаеву.

– Вам лучше вернуться в Годсгрейв, император, – сказала Друзилла. – Доверьте свою блудную дочь нам. Так будет безопаснее для всех.

– О, ваша забота очень меня трогает, Леди, – ответил Скаева. – И я надеюсь, вы простите меня за откровенность. Но пока что ваши попытки усмирить мою дочь не были продуктивными. И раз уж она ведет на вашу бойню моего сына, я останусь, чтобы убедиться, что Люций не пострадает. Никоим образом.

– Можете положиться на нас, император. Но что насчет вашей дочери?

Леди Клинков подалась вперед и пристально на него посмотрела.

– Я знаю, что ты хотел схватить ее, Юлий. Знаю, что хотел сделать ее своим оружием, чтобы распрощаться с «этими жадными до золота шлюхами из Красной Церкви». – Тут Скаева удивленно поднял голову, и Друзилла улыбнулась ему. – Но эта книга четко демонстрирует, что Мия попросту слишком опасна, чтобы позволить ей жить. Красная Церковь продолжит служить твоей империи, как и всегда. А Мия Корвере умрет.

Скаева почесал подбородок, глядя на хроники. Леди Клинков видела по его глазам, как крутятся шестеренки в его мозгу. Замысел за замыслом, распутывающиеся и вновь скрепляющиеся швами.

Но в конце концов, как она и предполагала, император кивнул.

– Мия Корвере умрет.

Тишину в его комнате потревожил тихий стук в дверь.

Наморщив лоб и затянувшись сигариллой, Меркурио раздраженно посмотрел на эту наглую дверь. Затем снял проволочные очки с носа и, выругавшись, отложил книгу. Он и в лучшие времена был недоволен, когда прерывали его чтение, но сейчас ему оставалось прочесть всего две главы до конца тома «На преклоненных коленях». Летописец был прав – политика описана из рук вон плохо, но постельные сцены – высший класс. И поскольку до финала оставалось всего двадцать две страницы, ему было на удивление любопытно узнать, действительно ли злобная сестра-близнец графини Софии выйдет замуж за эрцгерцога Джорджио и…

Стук, стук.

– Еб вашу мать, чего надо? – проворчал старик.

В замке провернулся ключ, и дверь бесшумно открылась. Меркурио ожидал, что в комнату заглянет один из его треклятых Десниц. С тех пор, как Духовенство обнаружило третью часть хроник, его заперли в спальне, и следившим за ним бедным прислужникам было скучно до усрачки. Вчера двеймерец даже спросил, не хочет ли Меркурио чаю. Но вместо приунывшего лакея Красной Церкви перед стариком предстала сама Леди Клинков.

– С каких пор ты стучишься? – буркнул он.

– С тех пор, как мне сообщили, что ты сейчас читаешь, – ответила женщина. – Я бы не хотела случайно застать визит донны Палмер и всех ее пяти дочерей, если ты не возражаешь.

– Ты всегда была ханжой, Зилла.

– А ты всегда был дрочилой, Меркурио.

Старик невольно улыбнулся.

– Зачем пришла?

Друзилла вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Он видел по выражению ее лица, что, несмотря на ироническое вступление, Друзилла пришла не шутки шутить. Она села на кровать, и Меркурио, повернув кресло к ней, облокотился на колени.

– В чем дело, Зилла?

– Мия мертва.

Грудь старика будто сдавило железными обручами. Левая рука заболела, пальцы начало покалывать, вся комната закружилась.

– Что? – выдавил он.

Друзилла взглянула на него с явной обеспокоенностью.

– …Ты в порядке?

– Разумеется, я не в ебаном порядке! – огрызнулся Меркурио. – Она мертва?!

– Черная Мать, я говорила фигурально! Дело еще не сделано.

– Зубы гребаной Пасти, – Меркурио помассировал грудь, кривясь от боли. На него, подобно теплому дождю, хлынуло облегчение. – Из-за тебя у меня чуть не случился гребаный инфаркт!

– …Хочешь, я позову лекаря?

– Нет, я не хочу, чтобы ты звала гребаного лекаря, стерва ты черствая! – рявкнул он. – Я хочу знать, что, в бездну, ты несешь!

– Скаева дал разрешение убить Мию. Нам точно известно, когда и как она проникнет в гору. Ее судьба предопределена, вопрос решен. Я знаю, как сильно ты ее любишь, и хотела, чтобы ты услышал это от меня.

– В смысле ты хотела позлорадствовать, мать твою!

– Если ты думаешь, что это доставляет мне удовольствие…

– А зачем, ради бездны, ты еще заявилась? – Старик часто заморгал, потирая ноющую руку, его тело покрылось холодным потом. – Конечно, ты этим наслаждаешься, Зилла! Так всегда было и так всегда будет!

– О, ты ведь так хорошо меня знаешь, да?

– Нормально я тебя знаю! – буркнул Меркурио и, скривившись, согнул пальцы левой руки. – Лучше, чем кто-либо другой д-до или после. Я видел тебя на вершине успеха и наблюдал за тобой, когда ты была на дне. Какого хрена, по-твоему, я решил закончить наши отношения?

Женщина фыркнула, ее голубые глаза засверкали.

– Меркурио, мне было плевать сорок лет назад, а сейчас – так тем более.

– Некоторые из нас пришли сюда, потому что верили. А другие – потому что у них не было выбора. Но ты? – Меркурио вновь сморщился, царапая себе плечо. – Ты пришла в это место, потому что тебе оно нравилось. Ты любишь причинять людям боль, Зилла. Ты всегда б-была бессердечной…

Меркурио часто заморгал, поднимаясь на ноги.

– …б-бессердечной…

Старик ахнул и схватился за грудь. Затем попятился к стене, его книга свалилась на пол, кувшин с вином упал и разбился о камень. Он снова ахнул, его лицо исказилось, губы двигались, не произнося ни звука.

Друзилла тоже вскочила и округлила глаза.

– …Меркурио?

Он упал на колени. С его губ сорвалось несвязное бульканье, руки прижались к сердцу, комкая ткань мантии. Леди Клинков стукнула кулаком по двери, закричала, и в комнату ворвались Десницы. Старик упал лицом в пол, ноздри заполнила вонь вина и мочи.

– Отнесите его к лекарю! – рявкнула Друзилла.

Меркурио почувствовал чьи-то крепкие руки на своей пояснице, и Десница-двеймерец поднял его и закинул на широкое плечо. Старик застонал, его веки затрепетали. Затем почувствовал торопливые, ритмичные шаги, услышал, как Друзилла выкрикивает приказы, заглушая бесконечную песню церковного хора. К счастью, боль его больше не мучила. С губ свисала длинная слюна, и он продолжал бормотать какую-то чепуху. Его понесли по темным коридорам и вниз по спиральной лестнице, лоб Меркурио стукался о спину Десницы. Друзилла следовала за ними и качала головой.

– Глупый старый дурак.

Он лишь застонал в ответ, и Леди Клинков вздохнула.

– Вот к чему приводит доброе сердце…

Глава 31. Было

Друзилла предоставила Меркурио лекарю.

Вопреки здравому смыслу, Леди Клинков всегда была неравнодушна к епископу Годсгрейва. Будь у нее время, она бы задержалась подольше у его постели. Но увы, ее ждало убийство, а время не дает отсрочку для сентиментальных настроений. Друзилла оставила своего бывшего любовника спящим, посеревшим и исхудавшим, его хрупкая грудь быстро поднималась и опускалась, как у раненой пташки. Она строго приказала лекарю оказать Меркурио лучший уход, тряся перед его лицом костепилкой, чтобы до него быстрее дошла важность ее требований. И, поцеловав старика холодными губами в лоб, покрытый испариной, занялась подготовкой убийства девушки, которую он любил как дочь.

Друзилла собрала свою паству, облаченную в черное с головы до ног. Для верности еще раз прошлась с ними по плану. Все было готово, путь чист. Оставалось дождаться прибытия гостей, и можно было начинать их алую-алую вечеринку.

Убийцы поджидали во мраке, окутанные вонью сена и верблюдов. Под ними во всей своей зловонной красе располагалась конюшня Красной Церкви. Помимо наружных дверей, ведущих в ашкахскую пустыню, из помещения было еще два выхода – двустворчатые двери высоко на восточной и западной стенах. Они вели глубже в гору, и добраться до них можно было по двум лестницам с полированными ступеньками и тяжелыми гранитными перилами. Извиваясь вдоль стен комнаты, внизу лестницы соединялись и вели к загонам для скота и кладовым. Друзилла стояла в тени рядом с западными дверями. В ее рукавах прятались длинные ножи. Голубые глаза мерцали во тьме, все мысли о Меркурио улетучились из головы.

Позади нее притаился Скаева, окруженный телохранителями с мечами наготове. Как это было ему свойственно, император стоял поближе к выходу – чтобы мигом сбежать обратно под защиту горы, если что-то пойдет не по плану, но все же так, чтобы наблюдать за разворачивающейся резней. Теневой змей Скаевы обернулся вокруг плеч хозяина и смотрел на все своими не-глазами.

Друзилла мимолетно задумалась, хорошо ли умеет император управлять своими темными дарами. Насколько смертоносным он может быть в таком месте, как гора, куда никогда не попадали лучи солнц. За все годы, что ее шпионы следили за ним, Скаева ни разу не демонстрировал свою власть над тенями – Леди не имела ни малейшего представления, на что тот способен на самом деле. Если бы не его спутник, Друзилла вообще вряд ли бы поверила, что он даркин. Эта неизвестность делала его опасным. Почти таким же опасным, как его дочь.

Разница, разумеется, заключалась в том, что его дочь не платила Друзилле.

По правде говоря, Леди Клинков недолюбливала императора. Она уважала его за ум. Восхищалась его беспощадностью. Но мужчина был слишком амбициозным. Слишком жадным до могущества. Слишком, слишком тщеславным. Слишком любил звук своего голоса. И, само собой, у Скаевы была власть над Друзиллой, что лишь усиливало ее неприязнь.

Деньги.

Поразительно, насколько коварна их посеребренная хватка. Любовь к богатству Друзиллы началась с любви к семье. Кто говорит, что деньги – корень зла, никогда не видел блаженства в глазах ее внуков в ту перемену, когда она купила им первых пони, или слезы радости в глазах ее дочери, когда Друзилла, не раздумывая, полностью оплатила ее свадьбу.

Кто говорит, что за деньги счастье не купишь, тот явно никогда их не имел.

За годы службы в Духовенстве она накопила целое состояние. И большая его часть поступила из казны Скаевы. Но истинное зло богатства крылось в том, что его всегда недостаточно. Скольким бы ты ни обладал, тебе всегда нужно больше. И Друзилла по-прежнему нуждалась в Скаеве. Когда будущее ее семьи будет обеспечено, когда их богатство станет абсолютно неуязвимым, тогда, возможно, она пересмотрит свои отношения с юным императором. Но пока…

– Помни, Друзилла, – пробормотал Скаева позади нее. – Если с головы Люция упадет хоть один волосок, твои внуки заплатят за это.

– Мы неплохо разбираемся в убийствах, Юлий, – ответила она, пытаясь скрыть хладный гнев в своем голосе. – Не бойся.

Змей у ног Скаевы едва слышно зашипел.

– …Никогда…

На восточной лестничной площадке Друзилла увидела Маузера в окружении двух десятков ее самых опытных Десниц, вооруженных тяжелыми арбалетами. Древние глаза шахида карманов прищуренно наблюдали за входом внизу, рука вцепилась в рукоять меча из черностали.

Паукогубица засела на вершине центральной лестницы с полудюжиной Клинков Церкви. Корвере была слишком опасна, чтобы и дальше ее недооценивать, и Друзилла призвала на ее смерть своих лучших и самых смертоносных учеников – Донателлу из Лииза, Гарольда и Бринхильду из часовни Кэррион-Холла, даже Черный Актеон прибыл из Годсгрейва. Среди них затаился и Солис с двумя мечами в руках, его голова была запрокинута, слепой взгляд смотрел вверх. Опасно было вот так вот собирать в одном месте лучших из оставшихся ассасинов. Но после провала Златоручки в Галанте Друзилла больше не хотела рисковать. В конце концов, Мия направлялась прямо в волчье логово.

Нельзя же встречать ее со щенками.

Только Аалея, казалось, испытывала какие-то сомнения. Она стояла рядом с Друзиллой, ее темные глаза расшились, в руке блестел кинжал.

– Меркурио в порядке? Лекарь сказа…

– Соберись, шахид, – прошептала Друзилла. – Это не твоя забота.

Аалея встретилась с ней взглядом и поджала губы.

– Он отнесся ко мне с добротой, когда я была всего лишь аколитом в Годсгрейве, Леди. Если я д…

– Тихо! – прошипел Солис. – Они идут.

В животе Друзиллы вспорхнули бабочки. Посмотрев вниз на конюшню, она услышала скрежет камня. Почувствовала маслянистый привкус аркимической магики в воздухе. Услышала, как Паукогубица что-то пробормотала себе под нос, как стражи Скаевы удивленно ахнули, когда внешняя стена пошла трещиной. Лицо Друзиллы поцеловало легкое дуновение ветра, сверху пролился дождь из гальки и пыли, и бок горы разверзся. Десятки Десниц и Клинков в конюшне и на лестницах замерли во тьме. Песню призрачного хора на пару секунд заглушил грохот открывающихся дверей и шипение механизма.

В проходе стоял караван Корвере. Им открылся знакомый вид на конюшню Красной Церкви – широкое, устланное соломой продолговатое помещение, заполненное стойлами для изящных лошадей и плюющихся верблюдов, фургонами, инструментами кузнеца, тюками с сеном и высокими стопками ящиков с припасами. Но на лестничных пролетах, присевшая в тенях вокруг помещения, с затаенным дыханием ждала смерть.

Все происходило так, как должно было.

Друзилла прищурилась от яркого солнечного света. Верблюды Корвере фыркали и плевались, таща внутрь фургоны. Она увидела кого-то в робе Десницы на месте мехариста – полумертвого двеймерца с широкими плечами и опущенной головой. Под брезентовым покрытием виднелись еще люди. Из «Хроник Неночи» Друзилла знала, что Корвере ехала в среднем фургоне вместе с Ярнхайм и отпрыском Скаевы. Если бы не присутствие мальчика, провернуть это дельце было бы куда проще.

Впрочем, это далеко не первое убийство Леди Клинков…

Друзилла посмотрела на Паукогубицу и подняла бровь. Шахид истин кивнула – спокойно и уверенно.

Верблюды медленно остановились.

И по тихой команде собравшиеся Клинки кинулись в атаку.

Белые шарики. Маленькие и сферические. Десятки, пожалуй, даже сотни засверкали в свете солнц и метелью обрушились на конюшню. Раздались хлопки, и вверх поднялись огромные, белые, клубящиеся облака. Уже через секунду нижний этаж наполнился густой дымкой «синкопы», погружая любого, кто вдыхал ее, в сон. Друзилла услышала сдавленные стоны, звуки падения несчастных верблюдов на каменный пол. Тихий шепот осевшего облака, тяжелого и густого.

А затем – ничего.

Собравшиеся Клинки и шахиды посмотрели на нее. Женщина выждала долгую и безмолвную минуту. Всмотревшись в бледный туман, не заметила ни намека на движения или опасность. И наконец, Леди Клинков коротко кивнула.

Лучшие ассасины Красной Церкви принялись надевать кожаные маски, крепко затягивая их на затылках, Паукогубица помогала с ремешками. Эти хитрое приспособление придумала сама шахид истин; маска прикрывала глаза стеклянными панельками, а латунные сопла фильтровали вдыхаемый воздух. Закрепив маски, Клинки Церкви двинулись в ядовитый туман. Черный Актеон был бесшумным, как дым. Донателла из Лииза была вострой, как ее мечи. Солис, обнажив оружие, ждал на вершине центральной лестницы. Аалея стояла рядом с Друзиллой, затаив дыхание.

Из ущелья задувал ветер, и «синкопа» рассеивалась за пределы горы. Сквозь постепенно тающую завесу Друзилла наблюдала, как ассасины осторожно спускаются по лестнице к конюшне. Мертвый двеймерец мог оказаться невосприимчивым к действию «синкопы», и Маузер со своей группой Десниц подняли арбалеты, заряженные горящими стрелами, чтобы выпустить их в безочажного юношу. Но сквозь исчезающую дымку Леди Клинков видела, что человек на месте мехариста обмяк и не двигается.

– Сначала заберите сына императора! – крикнула Друзилла. – Остальных убейте.

– Приведите мне мальчишку! – потребовал Скаева.

Черный Актеон махнул рукой в знак согласия и жестом велел другим Клинкам обойти средний фургон с обеих сторон. Солис сощурил свои слепые глаза, Десницы на верхних этажах крепче ухватили арбалеты. Донателла из Лииза перерезала веревки, крепящие брезент к фургону. Друзилла, боясь сделать вдох, наблюдала, как Клинки берутся за брезентовое покрытие и сдергивают его быстрым рывком.

Леди Клинков часто заморгала. Внутри находились люди в робах Десниц. Но, вместо того чтобы лежать на полу, они все сидели. Что еще более странно, Друзилла заметила огромную бочку по центру фургона. Из плотного дуба, старую, тяжелую и испачканную солью. На дереве крупными буками были выжжены слова.

Гарольд снял капюшон с одного из сидящих людей и выругался, обнаружив, что роба набита сеном.

Друзилла прищуренно рассматривала слова на деревянной бочке.

ЕСЛИ ВЫ НАШЛИ ЕЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕ КЛАУДУ КОРЛЕОНЕ.

ЕСЛИ УКРАЛИ – ХОРОШАЯ РАБОТА, ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ.

Серце Друзиллы ушло в пятки.

«…Аркимическая соль».

– Наза…

По конюшне, подобно урагану из потрескивающего синего пламени, пронесся взрыв. От оглушительного рева Друзилла упала назад, а стражи Скаевы пошатнулись. Леди Клинков прикрыла глаза от жара и смотрела, как горят фургон, Актеон, Донателла, все лучшие Клинки, которые остались у Церкви. Солис отлетел в стену, из его ран текла кровь, кожа обуглилась. Паукогубица, бранясь, упала на колени. Вместе с дымом поднялся тлеющий пепел и заплясал в воздухе. Взрыв эхом пронесся по горе, оставив собравшихся церковных служителей ослепленными, ошарашенными и оглушенными.

– Зубы гребаной Пасти! – закашлялся Маузер.

Друзилла услышала, как Скаева позади резко втянул воздух. Повернувшись к императору, увидела, что его глаза округлились. Теневой змей, свернувшийся на его плечах, облизывал удушающий дым своим полупрозрачным языком.

– …Она здесь…

Друзилла обернулась к конюшне – как раз вовремя, чтобы заметить, как задрожал воздух и мигнул черный не-свет. На середине восточной лестницы появилась тень, вырезанная в форме волчицы, и взревела, как ветра Бездны. Леди Клинков ошеломленно наблюдала, как из спутника вылетело темное очертание, приземляясь на корточки среди стада ее пораженных Десниц, прямо рядом с шахидом карманов. Очертание поднялось на ноги в угольном дожде и черном дыме и занесло меч свистящей дугой.

– Мия…

Лезвие девушки коснулось шеи Маузера, могильная кость легко прорезала плоть и сухожилия. Голова шахида слетела с плеч, его древние глаза расширились от удивления, пока он катился вниз к обгоревшей конюшне. Мия подхватила меч Маузера из ашкахской черностали, выпавший из его обмякших пальцев, и свирепо пнула труп в грудь, от чего тот перевалился за перила и полетел вдогонку за головой. А затем, взяв в каждую руку по мечу, мелькая в тенях, как жуткая, кровожадная птица-колибри, начала резать на кусочки любого, у кого был в руках арбалет.

– Черная Мать… – прошептала Друзилла.

Аалея выругалась. Со стороны входа в гору раздался крик, и сквозь клубящийся дым Друзилла увидела, как с предгорья в конюшню вбегает группа людей. Их рты и носы были прикрыты влажными тряпками, чтобы защититься от рассеивающейся «синкопы», в руках сверкали мечи. Она узнала их по описанию в хрониках – итреец Сидоний и двеймерка Мечница. Рядом с ними бежал безочажный юноша, Трик, и эта предательская сука Эшлин Ярнхайм. Олух Мясник и изменница Наив следовали за ними, зажав между собой мальчишку Скаевы.

На восточной лестнице Мия активно прореживала ряды Десниц Друзиллы. Расчищала путь своим товарищам в недра горы. Девушка появлялась и исчезала из виду, как привидение в день глубоколетья. В ее грудь метнули отравленный нож, но она просто исчезла, а клинок вонзился в живот ближайшего Десницы, и он покатился по ступенькам. Мия шагнула между тенями, появляясь за спиной обидчика, и зарезала его. Затем подсекла ноги еще одному Деснице, и он упал на камень в фонтане алых брызг. Девушка перешагнула в другую тень в тот момент, когда меч пронзил воздух, где она стояла секунду назад, и отрезала противнику руки от локтей. При этом ни разу не оторвав взгляда от Друзиллы. И от императора за ее спиной. Лицо Мии забрызгала кровь. Глаза были холодными и пустыми. Будто вся эта кровь, резня, все смерти были просто прелюдией перед будущим убийством.

Глядя в ее глаза, Друзилла отчетливо понимала, чье это будет убийство.

Когда на восточной лестнице остались только трупы, Мия, перешагнув через тени, внезапно оказалась на ступеньках ниже Друзиллы. Ее товарищи взбегали по лестнице к Солису, все еще оглушенному, Сидоний и Мечница проскользнули мимо него и исчезли за восточными дверьми. Мия наставила меч на лицо Скаевы, с его острого края капала кровь.

– Отец! – взревела девушка.

Оглянувшись через плечо, Друзилла увидела, что император побледнел. Его взгляд перебегал от мрачной дочери к единственному сыну, чей силуэт вырисовывался на фоне входа в гору. Мия погрузила клинок в живот очередной Десницы, отправив женщину в полет за перила в клубке собственных внутренностей. Затем начала подниматься по ступенькам, скользя вправо и влево и перерезая очередного Десницу, даже не взглянув на него. Губы поджаты. Глаза устремлены на Скаеву.

– Корвере!

Крик эхом прозвенел в конюшне. На лестнице позади нее Достопочтенный Отец поднялся с места, куда отшвырнул его взрыв. Его кожаный наряд тлел, остатки бороды, пережившие бомбу Ярнхайм в Годсгрейве, были сожжены окончательно. Слепые глаза загорелись от ярости, когда он наставил свои мечи на мертвого юношу и Ярнхайм, чтобы не дать им подойти.

– Корвере! – вновь взревел он. – Сразись со мной!

Девушка даже не соизволила оглянуться. Уверенная, что ее друзья разберутся с Солисом, она продолжила подниматься по западной лестнице, не сводя черных глаз с отца. Ее гладиаты уже просочились в недра горы, безочажный и Ярнхайм обступали Достопочтенного Отца, готовясь убить его и взбежать по восточной лестнице следом за Сидонием и Мечницей. Оттуда они разбредутся по лабиринтному сердцу горы, дойдут до покоев вещателя по одному из десятка путей и перекроют выход через бассейн Адоная.

Тени парили за плечами Мии, как темные крылья. Перед ней шла тенистая волчица, оскалив черные клыки. Теперь между девушкой и ее отцом стояли только Друзилла, Аалея и Паукогубица. Шахид истин достала два изогнутых отравленных кинжала из-за золотого пояса. Леди Клинков потянулась за ножами в рукавах, старые пальцы сомкнулись на рукоятях. Но тут Аалея тихо заговорила, и ее язык ранил острее, чем любое оружие в их арсенале.

– Солис убил Дария, Мия.

Мрачный взгляд девушки переметнулся с отца на шахида масок. Ее шаг замедлился, челюсти напряглись. Друзилла с трепетом увидела, что слова Аалеи пронзили Корвере прямо в сердце. Она наконец обернулась на Солиса, оставшегося в одиночестве перед ее соратниками внизу.

– Это он схватил Царетворца и Антония в их лагере, – прошептала Аалея. – Это он отправил их плясать в петле, чтобы позабавить зрителей. Это был Солис, Мия.

Та прищурилась. Солис сделал выпад в сторону Трика и Эшлин, не подпуская их к себе. Скаева медленно удалялся по лестнице в окружении своих людей. Император был на расстоянии вытянутой руки от Корвере. Между ней и ее призом находилась всего пара десятков людей. Но Аалею неспроста назвали шахидом масок Красной Церкви, и дело было не в ее искусности в будуаре. Даже сейчас, когда Корвере видела свою цель, Аалея подобрала точные слова, чтобы манипулировать ею, отвлечь ее, заставить оступиться. Пусть всего на миг.

Всего на долю секунды.

– Сразись со мной, трусливая мелкая сука! – закричал Солис.

– Он убил мужчину, которого ты звала отцом, Мия, – прошептала Аалея.

Девушка стиснула меч. Ее добыча стояла всего в шаге от нее. Однако Друзилла видела ее знаменитый норов, ярость, которая безгранично подпитывала выносливость Корвере, вопреки всем, кто стоял у нее на пути. Женщина наблюдала, как эта искра разгорается в ненасытное пламя в ее груди.

В конце концов, с волчицей Кассия в своей тени Мия не боялась проигрыша.

Ничего не боялась.

Какая разница, если все это продлится еще пару минут?

Мия посмотрела на Друзиллу с немым обещанием в глазах. И, зарычав, повернулась к ожидающему Достопочтенному Отцу.

– Сукин сын! – сплюнула она.

– Мия, нет… – Ярнхайм подняла меч к лицу Солиса. – Позволь мне.

– ПОЗВОЛЬ МНЕ, – сказал Трик.

– Нет. – Корвере спустилась вниз, не сводя глаз с шахида. – Этот ублюдок мой.

Друзилла отступила на шаг. Затем еще на один. Она знала, что Солис может одолеть девчонку. Все-таки он был лучшим мастером мечей. Леди Клинков услышала звон церковных колоколов – тревога, призывающая оставшихся Десниц и аколитов к битве. Но Маузер был уже мертв, вместе с лучшими ассасинами горы. Корвере только что умертвила несколько дюжин верующих, не заработав и царапины. И, по правде, хоть Друзилла и была самой опытной убийцей в Красной Церкви, ее лучшие перемены давно прошли.

Она услышала удаляющиеся шаги. Повернувшись, увидела, что стражи Скаевы убегают через двери в гору – верный себе, император бросил своего единственного сына, как только его собственная шкура оказалась в опасности. И будь она проклята, если останется здесь, куда никогда не попадали лучи солнц, чтобы сразиться с его кровожадной дочерью.

И Леди Клинков, вслед за Скаевой, развернулась и убежала.

Глава 32. Есть

На вкус пепел был как благословение.

Мия стояла на лестнице и прислушивалась к удаляющимся шагам Друзиллы и тревожному звону церковных колоколов. Чувствовала запах подпаленного мяса, крови, кишок и дерьма – весь этот сладкий парфюм. Ее глаза обжигал клубящийся дым, кожа увлажнилась и стала липкой и алой. Скаева уже удрал обратно в гору. Любая нормальная девушка испугалась бы, что он воспользуется моментом и сбежит. Любая нормальная девушка испугалась бы, что все ее труды пойдут насмарку. Но не эта девушка.

В чем разница между смелостью и глупостью?

Кем бы вы были, как бы действовали, дорогие друзья, если бы стали по-настоящему бесстрашными?

Мия посмотрела на Эшлин с Триком, ее темные глаза загорелись.

– Помогите Сиду и Мечнице, – приказала она. – Придерживайтесь плана. Бегите в покои вещателя и перекройте им выход.

Эш покосилась на Солиса.

– Мия…

– На споры нет времени, идите!

Парочка переглянулась – противоположности во всем, кроме своей общей любви к ней. Мия видела страх в их глазах – страх, который она не могла разделить, пока Эклипс была в ее тени. Но в конце концов они послушались – Эш с Триком взлетели по лестнице и кинулись к покоям вещателя за Сидом и Мечницей. Наив тушила пожар, начавшийся после взрыва. Мясник охранял ее брата.

А Мия смотрела только на Достопочтенного Отца.

Ее клинки, побагровевшие от крови, приятно оттягивали руки. Мия спустилась на две ступеньки, и слепой взгляд шахида сосредоточился на потолке. Его мышцы блестели, плечи были широкими, как мосты, бицепсы – размером с ее голову. Губы мужчины скривились от презрения.

– Значит, тебе все же хватит храбрости сразиться со мной. Считай, что я потрясен.

Мия мельком посмотрела на брата и снова на лестницу.

– Я могла бы убить тебя на месте, Солис. Могла бы приказать теням разорвать тебя в клочья. Могла бы провернуть все так, чтобы наши мечи ни разу не соприкоснулись.

Она подошла ближе и подняла клинок, обагренный кровью.

– Но я хочу, чтобы они соприкоснулись. Когда мы сражались впервые, я была новичком. А когда мы столкнулись в Годсгрейве, я была не в лучшем состоянии. Но сейчас? Никаких теней. Никаких трюков. Меч к мечу. Потому что ты помог убить мужчину, которого я любила как отца. И за это я убью тебя, сукин сын.

Что бы шахид ни собирался ответить, Мия перебила его молниеносной атакой. Ее меч быстро, как ртуть, рассекал воздух, все движения были отточены до безупречности. Мужчина отпрянул и сделал ответный выпад, его клинок просвистел у ее горла. Мия увернулась, ее длинные черные волосы метнулись следом за ней, и ударила его в живот. Эклипс бегала вокруг и между ними, рыча и скалясь. И там, на окровавленных ступеньках Красной Церкви, они сошлись в битве.

Большинство смертельных схваток заканчивается в течение пары минут, дорогие друзья. Это малоизвестный факт – особенно для тех из вас, кто предпочитает читать о дуэлях, а не участвовать в них. Но на самом деле требуется лишь одна ошибка, чтобы обречь себя на смерть, когда кто-то замахивается на вас большим и острым куском металла.

Мия знала, что Солис никогда не уважал ее как аколита, Клинка или противника. С Эклипс она была бесстрашна. Гибкая, мускулистая и твердая, как сталь, Мия Корвере честно завоевала титул чемпиона «Венатус Магни». Но Солис был выше. Его руки – длиннее, опыт – богаче, а со своим Поясом Зрения он прекрасно видел ее выпады сквозь вихрь дождя из угольков и дыма. Когда Мия была еще ребенком, он уже убил сотни людей голыми руками, чтобы выйти из Философского Камня. Он годами был лучшим мастером меча в конгрегации Красной Церкви. Во всех возможных смыслах он считал себя лучше ее.

– Никчемная глиста, – процедил Солис, блокируя удар.

Мужчина с силой замахнулся и едва не снес Мие голову с плеч.

– Жалкая мелюзга, – сплюнул он, заставляя ее отступить.

Мия протанцевала назад, чуть не поскользнувшись на окровавленном полу. Затем отбила его удар и нанесла свой.

Прыжок. Удар. Блок. Выпад. Вскоре ее пульс лихорадочно забился, глаза пощипывал пот. Мечи Солиса со свистом выводили в воздухе гипнотические узоры. Безукоризненный выпад шахида чуть не разрезал ее грудную клетку надвое. Второй удар чуть не выбил клинок из ее руки.

– Мия! – крикнул Йоннен снизу, испуганно выходя вперед.

– …Мия, берегись… – прорычала Эклипс.

Та жадно глотала воздух, а губы Солиса изгибались в ухмылке.

– Ты меня разочаровываешь, девочка.

Отразив очередной сокрушительный удар, Мия наконец начала понимать, насколько силен ее враг. И как мало имели значения ее ярость и скорость в подобной схватке. Руки шахида были толщиной с ее бедра. Его ладони – размером с тарелки. Мужчина полностью состоял из мышц, был вдвое выше и тяжелей ее; один удар, одна ошибка – и он ее прикончит.

Следовательно, ей нужно прикончить его первой.

Мия отбила еще один удар Солиса, прыгнула и отскочила от перил лестницы. Взмыв в воздух, замахнулась мечом над головой, вкладывая в удар всю свою силу и свирепость. Впечатляющий маневр. Маневр, от которого зрители изумленно заохали бы. Но еще – это прием новичка. Вульгарный, показной прием, который хорош на гладиатской арене. Прием, который используют в спешке, надеясь поскорее закончить бой с превосходящим противником. И Солис это знал. Поскольку, в сущности, его соперницей была никчемная глиста. Жалкая мелюзга. Девчонка. И он попросту был сильнее ее.

К счастью, этого нельзя было сказать о его мечах.

Видите ли, клинки Солиса были сделаны из лиизианской стали. Металл закаливали сотню раз и заточили так сильно, что он мог рассечь лучи солнц. Но меч Мии когда-то принадлежал Дарию Корвере – мужчине, которого Солис помог убить. Его рукоять была сделана в форме вороны в полете – герба семьи, которую Солис помог уничтожить. И он был изготовлен из могильной кости, дорогие друзья. Которая острее обсидиана. Крепче стали.

И недооценивать клинок и его хозяйку было ошибкой.

Губы шахида изогнулись. Он поднял меч, чтобы блокировать удар Мии, замахнулся вторым, готовясь разрезать ее внутренности. Их оружие сомкнулось с сотрясающим звон-н-н-ном. Край к краю. Заточенная могильная кость против многослойной лиизианской стали. И могильная кость победила.

Меч Мии срезал клинок Солиса, и его лезвие раскололось надвое в буре искр. Ее удар пришелся по цели, вонзаясь в плечо мужчины и проникая в грудь. Брызнула кровь. Солис закричал и оступился, его удар просвистел мимо Мии.

– Никчемная глиста, – процедила она.

С усилием провела мечом вдоль ребер мужчины и рывком вытащила его в фонтане ярко-алых брызг.

– Жалкая мелюзга, – сплюнула она.

Крутанувшись на месте, вспорола ему живот.

И улыбнулась.

– Девчонка.

Внутренности Солиса вывалились наружу. Слепые глаза широко распахнулись.

– Но я все равно тебя победила.

Мия пнула его в грудь, и Достопочтенный Отец полетел назад. Проехавшись по скользкому от крови полу, врезался в стену. Солис попытался встать, придерживая свои рваные кишки. Попытался заговорить. Попытался вдохнуть. Но во всем потерпел неудачу. И, забулькав алым, Достопочтенный Отец сполз на пол.

– Так-то, блядь! – закричал Мясник, подняв руки в воздух. – ВОРОНАААА!

Мия села на корточки, опираясь рукой о залитый кровью пол для равновесия. С трудом сглотнула, пытаясь перевести дыхание и смахнув влажные волосы с глаз. Посмотрев на гладиата, на Наив, выдавила измученную улыбку.

– Она в порядке? – спросила Наив.

– Да. Но это только начало. Берегите его, ладно?

Наив посмотрела на Йоннена и кивнула.

– Ценой наших жизней.

– Не бойся, вороненок, – сказал Мясник.

– Эклипс, я хочу, чтобы ты тоже осталась, – пропыхтела Мия. – Охраняй моего брата.

– …Как угодно… – послышался низкий рык из-под пола.

Демон отделился от ее тени и возник на мокрых и алых ступеньках перед Мией. Та окинула не-волчицу взглядом, по-прежнему пытаясь отдышаться.

– …Ты не будешь меня переубеждать, что понадобишься при встрече с ним?

Тенистая волчица посмотрела на Мию своими не-глазами, ее ушки дрогнули.

– …Не понадоблюсь. У тебя львиное сердце…

– Да, ты уже говорила, – Мия устало улыбнулась. – Но у меня воронье сердце, Эклипс. Черное и сморщенное, помнишь?

Демон подошел ближе и уткнулся носом в щеку хозяйки.

– …Ты поймешь, что это ложь, еще прежде, чем все закончится…

Шерстка тенистой волчицы щекотала ей кожу, как шепот. Мия почти могла ее почувствовать – мягкую, как бархат, и холодную, как ночь. Девушка невольно вздрогнула, но улыбнулась.

– …Найди своего отца, Мия…

Та кивнула. И, скривившись, поднялась на ноги.

– Мия? – позвал ее брат срывающимся голосом.

Но она уже исчезла.

Друзилла бежала.

Аалея быстро семенила рядом, поддерживая Леди рукой. Паукогубица шла чуть помедленнее, явно разрываясь между желанием отомстить Корвере и спасти собственную шкуру. Но Друзилла знала, что союзники Корвере уже пробрались в гору, и вела их эта предательская сука Ярнхайм. Если они первыми доберутся до Адоная, ее единственный путь к отступлению будет перекрыт. И поэтмоу Леди Клинков стремглав бежала по закручивающейся тьме – так быстро, как только позволяли ее старые ноги.

– Куда мы идем? – пыхтя, поинтересовалась Аалея.

– К вещателю.

– Мы сбежим? – возмущенно спросила Паукогубица.

– Мы выживем, – сплюнула Друзилла.

Она слышала впереди шаги императорских стражей и Скаевы, быстро спускающихся по винтовой лестнице. Мимо Леди и шахидов промчались верные Десницы, возвращаясь к конюшне с луками и клинками в руках. За ними следовали юные аколиты – последние новобранцы и вторая линия защиты, – крича Леди Клинков, чтобы она бежала, бежала.

Церковный хор неожиданно зазвучал громче, в его песне слышался слабый намек на тревогу. Друзилла жадно втягивала воздух, давно отвыкнув от бега, во рту было сухо, как в пустыне.

«Как до этого дошло?»

Она упустила Скаеву из виду, но прекрасно знала, что император тоже направится к покоям Адоная. К единственному выходу, который у него остался, чтобы покинуть эту бойню.

«Но все это какая-то бессмыслица».

Друзилла прочла «Хроники Неночи» от корки до корки и ничего не оставила на волю случая. Они должны были застать Корвере и ее союзников врасплох – в книге нигде не упоминалось, что в фургоне девушки будет бочка с аркимической солью, или что она будет готова к ловушке.

С тех пор, как Друзилла узнала об участии близнецов в заговоре, Адонай и Мариэль были не в силах предупредить Мию. У Меркурио и Элиуса вообще не было никакой возможности даже поговорить с ней. Как, ради Матери, Корвере узнала, что Друзилла планирует устроить засаду? Если хроники действительно рассказывали историю ее жизни, если третья книга действительно рассказывала историю ее смерти…

Вдалеке раздавался лязг металла – гладиаты Корвере сомкнулись в смертельном танце с защитой горы. Друзилла слышала крики Ярнхайм. Приказы Сидония. Сердце женщины бешено колотилось о грудную клетку. Дыхание опаляло легкие. Аалея помогала ей идти, ее длинные темные волосы прилипли к потной коже. Паукогубица отставала все сильнее и сильнее. Друзилла полностью потеряла из виду охрану Скаевы. Ее колени ныли. Старые кости скрипели при каждом шаге.

Леди Клинков осознала, что она слишком стара для этого. Слишком устала. Вот к чему привели ее долгие годы службы Матери. Лидер Церкви, которая рассыпалась на куски. Госпожа Духовенства, которое раскромсали на части. Все замыслы, убийства, деньги… И этим все закончится? Ее зарежет чудовище, которое она же и создала?

Они добежали до Зала Надгробных Речей. Над ними возвышалась статуя Наи. Под ними были вырезаны имена мертвых. Повсюду – безымянные могилы. Звон стали и крики боли звучали все ближе. Друзилла поняла, что где-то там во тьме Паукогубица полностью от них отстала. Что теперь они с Аалеей остались одни.

Почти.

– Так и думал, что вы пойдете этой дорогой.

Ахнув, Друзилла рывком заставила Аалею остановиться. Перед ними стоял Меркурио в своей темной мантии, перекрывая выход из зала. Его голубые глаза смягчились от жалости. В правой руке он сжимал лекарскую костепилку, окрашенную алым.

– Ты всегда была человеком привычки, Зилла.

– Ты… – выдохнула Леди Клинков.

– Я, – кивнул старик.

– Но твое сердце…

Меркурио грустно улыбнулся, похлопав по костлявой груди.

– Я хороший лжец. До твоего уровня, конечно, не дотягиваю. Но, с другой стороны, сомневаюсь, что на это вообще кто-то способен.

– Ты это сделал, – осенило Друзиллу.

Но Меркурио медленно покачал головой.

– Я к этому мало причастен. По правде говоря, вся заслуга принадлежит Элиусу. Третья книга была его идеей. Но он рассказал мне о своих намерениях только после того, как написал ее.

Сердце Друзиллы екнуло в сморщенной груди.

Элиус глубоко затянулся сигариллой, держа ее грязными от чернил пальцами, и в его глазах загорелся опасный огонек.

«Не шути с библиотекарями, юная леди. Мы знаем силу слов».

Грязными от чернил пальцами…

«В этом месте ничего не найти, что не должно быть найдено».

«О, Богиня…»

Черная Мать, как она могла быть так слепа?

Все прошло, как и было спланировано.

Как он спланировал.

«Старый, предательский сукин сын…»

– Дай нам пройти, Меркурио, – прошипела Леди Клинков.

– Ты же знаешь, что я не могу, Зилла.

Та достала один из отравленных ножей из рукава.

– Тогда ты умрешь на месте.

Епископ Годсгрейва не шелохнулся. Просто смотрел на Друзиллу, держа в руке эту окровавленную костепилку, а затем заглянул ей за плечо, и в его глазах отразилась странная грусть.

– Не обо мне тебе нужно беспокоиться.

Леди Клинков стиснула зубы, ее сердцебиение участилось. Она подумала о своей дочери, сыне, внуках. Голубые глаза округлились от страха.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Меркурио лишь покачал головой.

– Прости, милая.

Она услышала, как в зал входят Эшлин Ярнхайм и мертвый двеймерец. Позади них шли гладиаты Корвере – Сидоний с пылающей солнцесталью и запыхавшаяся Мечница. Их квартет был забрызган багряными каплями, с клинков стекала кровь последователей Церкви. Полностью и бесповоротно уничтоженной.

Старик взглянул на Богиню над ними и вздохнул.

– Не знаю, что она с тобой сделает, Зилла. Вряд ли в ней еще осталось милосердие. Но на твоем месте я бы опустил эту отравленную свинорезку и приготовился кидаться к ногам Мии и молить о пощаде.

Друзилла посмотрела на Аалею. На Ярнхайм и остальных окровавленных врагов позади. На старика впереди, на Богиню над ней и на Церковь, рассыпающуюся вокруг. Хор пел свой призрачный гимн за витражной тьмой.

Женщина тяжко вздохнула.

– Отличный ход, милый.

И, низко наклонившись, положила свой нож на пол.

– Не бойся, малец. Дядя Мясник тебя защитит.

Йоннен сидел на лестнице конюшни, упираясь подбородком в колени, его кожу покрывал пепел. Мясник стоял над ним и наблюдал за западным выходом. Наив стояла на восточной лестнице с мечом в руках. Ступеньки были испачканы кровью и усеяны трупами. От обугленных тюков с сеном и сгоревших верблюдов валил дым. Не считая призрачного хора, в задымленной конюшне царила полная тишина.

Мальчик слышал звуки битвы в горе, но они постепенно затихали. Защитники Церкви попались на уловку Мии и были полностью разгромлены. Он знал, что где-то там наверху его сестра, как ищейка, вела охоту во тьме. Рубя все на своем пути в погоне за их отцом.

– Битва затихает, – крикнула Наив с лестницы. – Победа не за горами.

– Наша или их? – поинтересовался Мясник.

Наив задумалась на секунду, наклонив голову. Ее улыбка скрывалась за тканью, но мальчик все равно услышал ее в голосе женщины.

– Наша.

Эклипс вернулась в тень Йоннена, так что мальчик не боялся. Однако его сердце все равно ныло при мысли о том, что могло происходить в недрах горы. По правде говоря, несмотря на все мастерство Мии, Йоннен не верил, что ее план сработаету. Их отец преодолевал все препятствия. Всех врагов. Побеждал в игре, где проиграть – значит умереть, и все его соперники уже гнили в могилах. В глазах Йоннена Юлий Скаева был бессмертным.

Несомненно, он был тяжелым человеком. Не жестоким, ни в коем случае. Но твердым, как сталь. Беспощадным, как море. Никогда не спешил с похвалой и не упускал случая упрекнуть, воспитывая из своего сына мужчину, который однажды сможет править империей. Но отец с самого начала дал четко понять – несмотря на его происхождение, трон Йоннен должен заслужить.

Мальчик усердно учился. Без устали стремился произвести впечатление. Любовь его матери оставалась неизменной, но именно желание услышать похвалу от отца заставляло его двигаться дальше. Единственное, чего он хотел, это чтобы отец им гордился. Поскольку в Юлии Скаеве – народном сенаторе, консуле и императоре, – он видел мужчину, которым сам мечтал однажды стать.

Пока не встретил Мию.

Сестру, которую он никогда не знал. О которой ему даже не рассказывали. Поначалу Йоннен считал ее лгуньей. Змеей и воровкой. Но Юлий Скаева вырастил не глупца, и никакой самообман в мире не мог скрыть правду в словах его сестры. Тьма в них взывала друг к другу. Их теневую связь было невозможно отрицать. Без сомнений, они были родственниками. И она была дочерью своего отца.

В последние перемены он даже начал думать о себе как о Йоннене, а не Люцие. Но мальчик скучал по семье. Чувствовал себя потерянным и одиноким. Эклипс облегчала его ношу, но ему не было легко. Он чувствовал себя крошечным человечком в мире, который внезапно сильно увеличился.

– Как звали твоего сына, Мясник? – спросил Йоннен.

Лиизианец опустил на него взгляд, на его побитом лице появилась маленькая морщинка.

– А?

– Ты сказал Мие, что у тебя был сын. Как его звали?

Бывший гладиат вновь посмотрел на лестницу. Крепче обхватил меч. Стиснул челюсти. Мальчик услышал шепот в своей тени:

– …Йоннен, возможно, Мясник не хочет об этом говорить…

Йоннен поджал губы. Лиизианец был бандитом, невоспитанным мужланом и свиньей. Но у него было золотое сердце, и он всегда был добр к Йоннену. Мальчик не хотел ранить его чувства.

– Прости, Мясник, – тихо сказал он.

– Якомо, – пробормотал мужчина. – Его звали Якомо. Почему ты спрашиваешь?

– Ты… – Йоннен облизнул губы, пытаясь подобрать слова. – Ты когда-нибудь лгал ему?

– Иногда, – вздохнул Мясник.

– Почему?

Мужчина провел рукой по черному ежику волос. Звуки битвы наверху почти стихли. Он ответил не сразу.

– Быть родителем нелегко. Мы должны научить своих детей правде о мире, чтобы они смогли в нем выжить. Но часть этой правды меняет тебя безвозвратно. А ни один родитель не хочет, чтобы его ребенок менялся.

– И поэтому вы врете нам?

– Время от времени, – Мясник пожал плечами. – Нам кажется, будто, если сильно постараться, мы сможем сохранить вас такими, какими вы были от рождения. Непорочными и безупречными. Навсегда.

– Значит, вы и себе врете.

Лиизианец улыбнулся и присел рядом с мальчиком. Протянув мозолистую руку, ласково взъерошил ему волосы.

– Ты напоминаешь мне Якомо. Умный маленький говнюк.

– Будь я умным, то не впутался бы в эту передрягу. Я чувствую себя бесполезным. Беспомощным.

Наив молча смотрела, как Мясник достает кинжал из-за пояса и вручает его мальчику рукоятью вперед. Йоннен взял его, чувствуя тяжесть оружия, и смотрел, как солнечный свет выплясывает на лезвии. Рядом с ним возникла Эклипс, глядя на то, как мальчик крутит кинжал так и эдак.

– Все еще чувствуешь себя беспомощным? – спросил Мясник.

– Уже меньше, – ответил Йоннен. – Но я не такой сильный, как ты.

– Не бойся, малец. С кровью, которая течет в твоих жилах?

Мясник хихикнул и покачал головой.

– Ты достаточно силен для нас обоих.

Мия бежала по темным коридорам, увлекая за собой тени.

Добравшись до Зала Надгробных Речей, обнаружила Меркурио в проходе с окровавленной костепилкой в руке. Друзиллу и Аалею схватили; Леди Клинков стояла с поникшими плечами, темные глаза шахида масок расширились от страха. Мечница и Сидоний пристально следили за ними, готовые прирезать эту парочку в любой момент. Мия на секунду встретилась взглядом со своим бывшим наставником, и он улыбнулся. Но у нее не было времени на разговоры.

Она побежала дальше.

Добралась до лестницы, ведущей вниз в покои Адоная и к убегающему Скаеве. Трик с Эшлин уже спускались – Эш немного впереди. Но, перешагивая через тени, Мия все равно двигалась быстрее. Она уже слышала крики стражей ее отца, топот тяжелых ботинок по каменным ступенькам, панику в их голосах, подгонявших друг друга. Проходя мимо, Мия шлепнула Эш по заднице, обтянутой кожей, и шагнула мимо них с Триком

вниз

на винтовую

лестницу впереди

и глубже

во тьму,

с тенями за спиной,

в волосах,

чернота окрыляла ее,

и она летела быстрей,

чем бежали стражи Скаевы.

Мия дотянулась до самого медлительного из них и зарезала его за секунду, тьма схватила ближайшего стража и разорвала его пополам. Посмотрев вперед, она мельком увидела фиолетовую тогу среди них, и ее сердце забилось чаще. Остальные стражи повернулись – оставшиеся десять, – их клинки сверкали, глаза горели.

Мия шагнула между ними, прорезая их насквозь, ее черные тени двигались быстрее ртути. Но даже танцуя и выписывая алые поэмы в воздухе своим клинком из могильной кости, она поняла…

Она поняла…

«Что-то не так».

Мия его не чувствовала. Той знакомой тошноты. Бесконечного голода. Присутствия другого даркина, вызывающего мурашки по коже. Ее сердце ухнуло в пятки, когда она увидела, что фиолетовая тога накинута на плечи одного из стражей – очередной обман от мастера обманов, на который легко купиться в этой темени. Мия на секунду подумала, что Скаева может прятаться в тенях. Но даже если бы он и скрывался под плащом тьмы где-то неподалеку, она бы все равно его почувствовала – так же ясно, как страх, медленно закрадывающийся в ее желудок.

«Богиня, его тут НЕТ».

В ее груди набухало отчаяние, ярость от того, что ее провели. Осклабившись, девушка зарычала и принялась бить, уворачиваться, шагать, рубить его людей на кусочки, окропляя кровью пол и стены. Когда все закончилось, она замерла, ее грудь часто поднималась, пряди чернильно-черных волос прилипли к коже, с меча стекала кровь. Горящие глаза прищуренно изучали тьму.

Она шагнула дальше, исчезая и появляясь в извивающемся коридоре, в пульсирующем тепле, пока наконец не оказалась в покоях Адоная. Ворвавшись туда, Мия увидела, что вещатель сидит на коленях у своего кровавого бассейна, его запястья и щиколотки скованы толстыми цепями из черного железа. На стенах блестели багровые руны, тусклый свет падал на лужицы крови. Глаза Адоная были закрыты, его грудь медленно поднималась и опускалась, но когда Мия вошла, он поднял голову и сосредоточил на ней взгляд своих розоватых глаз.

– Здравствуй, маленький даркин.

– Скаева? – просипела она.

Вещатель недоуменно нахмурился. И медленно покачал головой.

«Дерьмо!»

Мог ли он прятаться во мраке, пока его стражи отвлекали ее этой веселой погоней? Умел ли исполнять трюки со тьмой? Вдруг он уже сбежал?

А вдруг вернулся обратно?

«О, Богиня…»

Мия посмотрела на коридор, из которого пришла.

Ее живот затопило ледяным страхом.

– Йоннен.

Йоннен нахмурился, когда его живот внезапно скрутило.

Он поднял взгляд на лестницу. Сперва на западные двери, где возвышался Мясник. Затем на восточные, где у перил стояла Наив с поднятым мечом в уверенных руках. Сердце Йоннена забилось быстрее. Вдруг он почувствовал этот странный, ненасытный голод. Чувство недостающего элемента внутри себя. Ищущего себе подобных.

– Мия? – с надеждой позвал он.

Наив обернулась на звук его голоса, вскинув бровь.

– Она вернулась?

– Я не…

В женщину врезалось что-то тяжелое, и она удивленно вскрикнула, падая в сторону. Не было видно ни намека на то, что ее ударило, но она рухнула спиной на перила и, ахнув, замахала руками в попытке восстановить равновесие. Что-то вновь ударило ее в грудь, отбрасывая обратно к балюстраде. Наив закряхтела, ее глаза широко распахнулись.

– Наив! – крикнул Йоннен.

Ее ударили третий раз – со всей силы и прямо в лицо. Из носа Наив потекла кровь, и, выгнувшись, царапая пальцами пустой воздух, женщина с воплем упала. Ее руки отчаянно замахали, ткань свалилась с испуганного лица, и она пролетела двенадцать метров вниз к конюшне, приземляясь на каменный пол с тошнотворным хрустом.

– Бездна и гребаная кровь, – выдохнул Мясник.

Эклипс зарычала и вздыбила загривок.

– …Мясник, берегись!..

Гладиат поднял меч и занял оборонительную позицию.

– Какого х…

В тусклом свете ярко сверкнул клинок. На шее Мясника появилась глубокая рана. Мужчина покачнулся, прижимая руку к шее, чтобы остановить кровь, и прищуренно посмотрел на смутный, грязноватый силуэт, стоящий на ступеньках перед ним. Гладиат кинулся вперед, невнятно бранясь, и быстро сделал выпад гладиусом. Йоннен услышал сдавленный крик, увидел, как тени задрожали, и на лестнице возник его отец. На предплечье императора появилась колотая рана, его фиолетовая тога исчезла, белую робу под ней усеяли кроваво-алые брызги.

Свернувшийся вокруг его шеи Уиспер бросился в лицо Мяснику. Мужчина инстинктивно отмахнулся и, отпрянув, рассек змее шею. Но демон был невесомым, как дым, и сталь не могла его ранить. Этот удар лишь отнял у него драгоценное время и силы.

Из горла Мясника послышались булькающие звуки, его руки и грудь промокли от крови. Он упал на колено, оскалив алые зубы. Йоннен увидел, как его отец отошел на пару ступенек и замахнулся окровавленным кинжалом. Живот мальчика скрутило, глаза наполнились слезами. Но гладиат с трудом поднялся на ноги.

– Б-беги, мальчик, – просипел Мясник.

Между Йонненом и его отцом встала Эклипс, низко рыча.

– …Йоннен, беги…

Мальчик попятился вниз по лестнице. Одна ступенька. Вторая. Мясник, пошатываясь, шагнул вперед и неуклюже замахнулся на императора. Но кровь вытекала из тела лиизианца ручьями, собираясь у ног, и вся его сила и навыки покидали его вместе с ней. Император с легкостью уклонился от удара, отступив назад, а Мясник покачнулся и упал.

– Мясник! – вскрикнул Йоннен со слезами на глазах.

– Як-комо… – прохрипел тот. – Б-б…

Эклипс оглянулась, оскалив клыки.

– …Беги!..

Демон перепрыгнул через тело Мясника и широко раззявил пасть. Уиспер зашипел и атаковал, впиваясь черными клыками в волчью шею. Тени спутались клубком и, рыча, шипя, покатились по ступенькам. Эклипс ревела и щелкала челюстями, Уиспер плевался и кусался, стены забрызгали черные капли, напоминавшие кровь. Йоннен отступил еще на шаг, едва не поскальзываясь в крови Мясника. По его щекам стекали слезы. Желудок затопило скользким и холодным страхом.

– Сын мой.

Спутники продолжали бороться, но мальчик замер на месте. Посмотрел на отца на лестнице над ним. Испачканного в крови. С золотым венком на лбу. Император всей республики. Высокий, гордый и сильный. Обладающий волей пойти на то, на что другие не осмелятся. Мясник лежал на камне перед ним, Наив распласталась на полу внизу – просто еще два мертвых тела.

– Отец…

Император Итреи подозвал его алой рукой.

– Подойди ко мне, сынок.

Йоннен посмотрел на их тени на стене. Тень отца тянулась к нему, ласково протягивая руки. Тень Йоннена тоже потянулась к отцу и заключила его в крепкие объятия.

Но мальчик не двигался. В его руке был зажат кинжал, который подарил ему Мясник. Он посмотрел на Эклипс и Уиспера, по-прежнему дерущихся на лестнице. Брызнула черная кровь, сверкнули клыки, раздалось шипение и рычание.

– Уиспер, прекрати! – потребовал мальчик.

– …Йоннен, беги!.. – рыкнула Эклипс.

Глаза императора прищурились. В животе мальчика поднялся ледяной страх и побежал по его венам. Его отец поднял вторую руку и сжал ее в кулак. Тени зашевелились, заостряясь пиками, и пронзили бок волчицы.

– Нет! – закричал мальчик.

Эклипс взвыла от боли, снова полилась теневая кровь. Скаева рассек воздух ладонью, и демон отлетел в стену. Уиспер накинулся на волчицу, вновь впиваясь острыми зубами ей в глотку. Вокруг Эклипс обвились черные щупальца, сдавливая ее, клыки вонзались в нее снова и снова.

– …Ты уже сожалеешь о своих оскорблениях, псина?..

– …Й-йоннен…

– …По-прежнему не боишься меня?..

– Отец, заставь его прекратить! – взмолился мальчик.

Он смотрел, как Экслипс слабеет, и его глаза обжигали слезы. Уиспер сжал ее еще сильнее, его клыки погружались все глубже. Эклипс заскулила от боли, мечась, перекатываясь, кусаясь.

«С кровью, которая течет в твоих жилах? Ты достаточно силен для нас обоих».

Йоннен поднял руки и согнул пальцы, как когти, призывая свой дар, чтобы сжать змея в невидимой хватке. Мальчик прижал Уиспера к стене, и тот начал извиваться и шипеть, его хвост хлестал во все стороны, из пасти мельком выглядывал язык.

– Люций! – рявкнул отец. – Отпусти его!

Йоннен застыл. Окаменел. Этот голос был знаком ему еще до того, как он научился говорить. В нем была властность, которой он повиновался еще до того, как научился ходить. Голос отца, которым он восхищался, которому стремился угодить, которым всю жизнь мечтал стать.

Сестра приняла его к себе. Показала ему мир. Эклипс месяцами жила в его тени. Сдерживала страх. Демон любил мальчика так же сильно, как однажды любил другого мальчика – такого же потерянного и напуганного.

– …Кассий… – проскулила волчица.

Но этот мужчина вырастил Йоннена. Он знал его годами, а не месяцами. Мужчина, которого мальчик боялся, любил и считал образцом для подражания. Солнце, озарявшее его небо.

– Люций, я сказал, отпусти его!

И хоть его сердце и разрывалось, хоть раскаленные слезы и обжигали его щеки, Йоннен посмотрел на Эклипс. На тень, которую знал почти так же хорошо, как свою. На спутника, который был с ним в шторм и бурю. На волчицу, которая любила его.

– Я… – шмыгнул мальчик, опустив взгляд на клинок в своей руке. – Я не…

– Люций Аттикус Скаева, я – твой отец! Не смей мне перечить!

Можете ненавидеть его за это, дорогие друзья. Можете считать слабым, дрянным малолеткой. Но Йоннен Корвере был просто девятилетним мальчишкой. И в его мире отец – это все равно что бог.

– Мне… ж-жаль, – выдохнул Йоннен.

И медленно,

очень медленно,

опустил руку.

Освободившись, Уиспер кинулся в атаку. Эклипс заскулила и упала, когда в ее бок глубоко вонзились черные клыки. Снова. И снова. Глаза Йоннена обожгли слезы, в ушах звучали далекие крики. Его голод начал разбухать. Уиспер вздохнул, обвиваясь вокруг тенистой волчицы, и сжал ее изо всех сил. И под исполненным ужаса взглядом мальчика Эклипс начала блекнуть.

Слабеть.

Бледнеть.

Истончаться.

– …Й-йоннен…

Волчица медленно угасала.

– …К-кассий…

Пока не остался только змей.

Достаточно темный для двоих.

– Люций.

По горлу мальчика поднимались всхлипы. Грудь наполнилась ужасом и скорбью, грозящими удушить его. Весь мир померк и расплылся от слез, когда он взглянул на протянутую руку отца. Испачканную кровью. Забрызганную черным.

– Пора возвращаться домой, сынок.

Его крошечные плечи поникли. Тяжесть произошедшего давила непосильной ношей. Он играл во взрослого, но на самом деле был всего лишь ребенком. Растерянным, уставшим и, без волчицы в своей тени, отчаянно напуганным. Уиспер прополз по полу и скользнул в тьму у его ног. Пожирая страх мальчика, как только что сожрал волчицу. Йоннен беззвучно уронил кинжал, который подарил ему Мясник.

– Император, – раздался голос.

Йоннен посмотрел на восточную лестницу. Сквозь слезы увидел высокую двеймерку, запыхавшуюся и вспотевшую. На ней была изумрудно-зеленая мантия, губы и глаза окрашены черным. На ее шее и запястьях блестело золото, но она сняла украшения и кинула их на пол конюшни.

– Шахид Паукогубица, – сказал его отец. – Вы живы.

– Вы кажетесь удивленным, император, – ответила женщина, снимая очередной браслет. – Если желаете покинуть это место, нам лучше путешествовать вместе.

– Красная Церковь меня подвела. Зачем, во имя вашей Черной Богини, мне брать вас с собой?

– Я подумывала взять вас с собой, – женщина мрачно улыбнулась. – И я ни в чем вас не подводила. Я поклялась отомстить Мие Корвере, и я это сделала. Так что, если вы в безопасности доставите нас к покоям вещателя, я расскажу вам сказку о том, как убила за вас вашу дочь.

Император прищурился. Наклонил голову. Мысленно взвесил все «за» и «против». Его паства ассасинов уничтожена, кровавое возмездие его дочери против Красной Церкви свершилось. И все же, пусть Духовенство и потерпело крах, император Итреи был не из тех, кто выбрасывал хороший молоток лишь потому, что тот погнул один гвоздь. Ему еще может пригодиться убийца из уцелевших последователей Наи.

И он едва заметно кивнул.

Двеймерка спустилась, снимая последнее украшение, и встала рядом с императором. Тени вокруг них помрачнели, но еще мрачнее был голос его отца:

– Подойди, сын мой.

Мальчик посмотрел ему в глаза. Такие же темные и бездонные, как у него.

Солнце, озарявшее его небо.

Олицетворение бога.

– Да, отец, – ответил Йоннен.

И медленно, бесстрашно взял отца за руку.

Адонай терпеливо ждал в тишине.

Стоять на коленях, когда у тебя цепи вокруг талии и щиколоток, было больно, так что вещатель сел у края своего кровавого бассейна. Ожидая, когда маленький даркин вернется и освободит его. Он чувствовал в воздухе запах свежей крови, которая обильно проливалась на верхних этажах – очевидно, атака юной Мии прошла удачно. Адонай закрыл глаза и медленно вдыхал и выдыхал, пытаясь сохранять спокойствие. По правде говоря, с тех пор, как Друзилла узнала о его предательстве, ему это плохо удавалось.

Когда Леди Клинков послала гонцов в его покои и сообщила, что заговор Элиуса с Меркурио раскрыт, он испытал легкую тревогу. Но когда его оповестили, что Мариэль схватили и будут держать в заточении, пока он не поможет убить Мию Корвере, Адонай пришел в ярость.

Гонцы Друзиллы утонули в бассейне. Следующих двоих, принесших на бархатной подушечке отрезанное ухо Мариэль, он разорвал на части кровавыми копьями. Лишь спустя перемену бессильного гнева вещатель осознал, что у него нет выбора, кроме как подчиниться. Друзилла держала в неволе единственного человека во всем мире, кого он по-настоящему любил. Обладала единственным оружием, которое могло его по-настоящему ранить.

Пока Мариэль находилась в их руках, Адонай был у их ног.

Поэтому он позволил сковать себя цепями. Пропустил в гору императора, как было приказано, и Клинков, которых Друзилла призвала на убийство Мии Корвере. Притворялся покорным и испуганным. Надеясь, что Леди Клинков окажется достаточно глупой и сама придет в его логово, чтобы позлорадствовать или спровоцировать его. Но нет.

Так что Адонай ждал. Внешне – идеальный образец спокойствия. Внутри – затягивающийся узел багровой ярости. Руки на коленях, ноги скрещены. И только рубиновая жидкость в бассейне выдавала его волнение. Мия прибежала в его покои, запыхавшаяся и окровавленная, но узнав, что отец обхитрил ее, тут же вернулась в гору. Помчалась в погоню по лабиринту коридоров, с товарищами, следующими по пятам, и увы, не нашла времени, чтобы освободить Адоная от цепей. Что было довольно невежливо, как он считал, но рано или поздно она все равно должна…

– Вещатель.

Адонай открыл глаза. Его живот затопила злоба.

– Император, – прошипел он.

Скаева вышел к нему из теней, его грудь часто вздымалась. Вокруг шеи свернулся тенистый змей, раненая рука была перевязана окровавленным куском ткани. Рядом с ним стоял побледневший от страха мальчик – предположительно, сын императора. И Паукогубица, на которой почему-то отсутствовало золото, обычно сверкавшее на шее и запястьях. Но Адоная куда больше беспокоила женщина, безвольно обмякшая в руках шахида.

«Сестра моя, сестра любимая…»

Мариэль напоили снотворным, ее веки смыкались, руки были связаны. Паукогубица прижимала к ее шее золотой ножик.

Адонай прищурил розоватые глаза. Кровь в бассейне забурлила, с поверхности, подобно змеям, поднялись длинные струйки, заостренные в копья, и поползли ближе к Скаеве, его отпрыску и шахиду истин. Но Паукогубица крепче обхватила Мариэль и прижала ножик сильнее к шее его сестры.

– Я бы не стала, вещатель.

– Твоя дщерь ищет тебя, Юлий, – сказал Адонай, глядя на Скаеву. – Наведывалась сюда не далее как несколько минут назад. Коль будешь ты и дальше дух переводить, уверен, она немедля явится обратно. Иль ты желаешь всю перемену играть с ней в прятки в темноте?

– Перемести нас, – приказал император, игнорируя едкий комментарий. – Обратно в Годсгрейв. Сейчас же.

– Семя твое выросло в цветок. Политый ненавистью, расцвел он пышным, алым. – Бледные губы вещателя изогнулись в улыбке. – Оттого я и не заводил дочерей.

– Довольно! – рявкнула Паукогубица. – Перемести нас в Годсгрейв.

Адонай перевел взгляд на женщину.

– Да ты, поди, за дурака меня считаешь, чтоб я отправил сестру мою, сестру любимую, с вами в Годсгрейв.

– Откажешь нам еще раз, и я сама отправлю Мариэль в могилу.

– Коли так, ты умрешь.

– Только после твоей любимой сестры, вещатель. Прямо на твоих глазах.

Адонай посмотрел на ножик, прижатый к шее Мариэль, и усмехнулся.

– Мнишь, клинок твой вдоволь острый, дабы кровь пролить в присутствии моем, паучок?

– У маленьких пауков самый опасный яд, Адонай, – ответила шахид.

Вещатель прищурился, отмечая, что лезвие, впивающееся в кожу его сестры, слегка обесцвечено. На кончике набухла крошечная, ярко-рубиновая капля крови.

– Мой яд уже ползет к ее сердцу. И только я знаю противоядие. Убьешь нас – убьешь и ее.

Шахид улыбнулась, ее черные губы приоткрылись, обнажая зубы. Она сделала свой ход, шах и мат, и Адонай это знал. Останься они в горе, дочь Скаевы нагнала бы императора с шахидом истин, и не важно, сколько раз они бегали бы туда-сюда, водя ее за нос в темноте. За этим неминуемо последует мучительная смерть. Им было нечего терять, а Паукогубица достаточно безжалостна и мстительна, чтобы убить Мариэль перед смертью просто назло Адонаю.

По правде говоря, ему всегда нравилась эта ее черта.

Поэтому, все еще не отрывая взгляда от сестры, вещатель махнул рукой в сторону бассейна и произнес голосом спокойным, как поверхность пруда:

– Входите и добро пожаловать.

– …Осторожно, Юлий… – прошипел тенистый змей.

Скаева твердо посмотрел на Адоная, предупреждая ледяным тоном:

– Только без фокусов, вещатель. Или, клянусь, твоя сестра умрет.

– Я тебе верю, император. Аль вы б уже были мертвы.

– Заходи в бассейн, Люций.

Мальчик, очевидно напуганный, посмотрел на кровь. Но, похоже, своего отца он боялся больше, и, присев у бассейна, скользнул в алую жидкость. Скаева последовал за ним и привлек сына к себе. Паукогубица отшвырнула отравленный клинок за дверь – ничто, не знавшее прикосновения жизни, не могло путешествовать по Тропе, а ущерб и так был нанесен. Шахид истин ступила в кровь, держа на руках спящую Мариэль.

– Коль доселе у меня не было причин стремиться к вашей гибели, ныне ее я получил, – сказал Адонай, сердито глядя на них обоих. – Истинно и верно.

– Хватит болтать, кретин, – огрызнулся Скаева. – Делай, что говорят!

Адонай с радостью утопил бы его. Захлестнул бы в бурлящем алом потоке. Но рядом с императором стоял его сын, и если Мия еще сможет закрыть глаза на то, что Адонай убил Скаеву, лишив ее возмездия, то она определенно не простит, если заодно он утопит ее брата.

Вещатель перевел взгляд на сестру.

– Мариэль?

Та зашевелилась, но не ответила.

– Я обязательно приду за тобой, – поклялся он.

Паукогубица крепче стиснула ее в руках и исподлобья посмотрела на Адоная.

– Мой яд действует быстро, вещатель.

Наконец глаза Адоная закатились, и он прошептал слова себе под нос. В комнате потеплело, в воздухе смешался запах меди и железа. Мальчик ахнул, когда кровь завихрилась, выплескиваясь за края бассейна, все быстрее и быстрее, и шепот вещателя обратился в ласковую, исполненную мольбы песней, губы расплылись в восторженной улыбке, кончики пальцев закололо от магики.

В последний момент он открыл свои рубиновые глаза. И посмотрел на Скаеву.

– За это я заставлю тебя страдать, Юлий.

И с гулким всплеском они исчезли в потоке.

Глава 33. Источник

Мия сидела на окровавленных ступеньках, схватившись за голову окровавленными руками.

У нее почти получилось. Почти вышло.

Почти.

Члены Духовенства мертвы или повержены. Все лучшие Клинки Церкви убиты. Тихая гора – дом самого жестокого культа убийц в республике – ныне под ее контролем.

Но он успел улизнуть в этом хаосе. Скользкий, как теневой змей на его шее, Скаева, вопреки представлениям Мии, вполне уютно чувствовал себя в тенях. Он вернулся в конюшню, а затем добрался до покоев вещателя, пока Мия и остальные, как недотепы, бегали в его поисках по лабиринту коридоров, залов и лестниц. И он не только получил свой приз, но и сбежал вместе с Паукогубицей через кровавый бассейн.

Скаева перерезал Мяснику глотку. Столкнул Наив с галереи. Богиня, Мия даже не знала, что это возможно, но он убил Эклипс – она почувствовала это, как копье черной агонии в груди, пока брела во мраке. И дабы усугубить эту боль, зияющую рану, вырезанную в ее бьющемся сердце, он похитил своего сына.

Забрал Йоннена.

– Ублюдок, – прошептала она во тьму, и по ее щекам полились слезы. – Ебаный ублюдок…

– Мы вернем его, Мия, – пыталась утешить ее Эшлин. – Обещаю.

Ваанианка сидела рядом с ней на лестнице конюшни, положив запачканную кровью руку на ее бедро. Сидоний опустился на колени рядом с телом Мясника, закрыл его глаза и произнес молитву за упокой. Мечница стояла неподалеку и тоже зачитывала молитву, забрызганная с головы до пят кровью защитников горы. Трик остался в Зале Надгробных Речей с Меркурио, бдительно следя за Аалеей и Друзиллой.

«Йоннен…»

Мия покачала головой. Почувствовала, как в ее груди набухает страх, но, потянувшись к своему спутнику, обнаружила лишь пустоту. Мистер Добряк был изгнан. Эклипс уничтожена. Ее сила не уменьшилась от их потери, но впервые с тех пор, как ей было десять, она осталась в полном одиночестве, которому не было видно конца. Несмотря на девушку, сидящую рядом, несмотря на друзей вокруг, которые сражались, истекали кровью и погибали за нее, эта мысль пугала Мию больше всего.

Посему, как обычно, она обратилась к своей старой доброй подруге.

Ярости.

Мия посмотрела на мертвого Мясника на ступеньках и ощутила тлеющую искру. Перевела взгляд на Наив, лежащую в луже крови на полу, и искра разгорелась. Подумала об Эклипс, превратившуюся в воспоминание, и внутри нее вспыхнул огонь. Сжигая страх и поднимая Мию на крыльях из дыма и угольков, опаляя ей легкие, когда она стиснула зубы и поднялась на ноги. Она подумала не об отце, о другой.

О той, кто принес ей почти столько же боли.

О той, кто не сбежал.

– Друзилла, – сплюнула она.

– Да поможет мне Богиня, – выдохнула Друзилла.

В Зале Надгробных Речей было тихо, как в могиле. На полу под ней – вырезанные имена мертвых. На стенах вокруг – склепы павших верующих. Рядом с ней стоял полумертвый двеймерец, держа в руках острые мечи. Тьма перед ней покрылась рябью, и Друзилла часто заморгала, а Аалея сжала ей пальцы. Сердце Леди ухнуло в пятки, когда она увидела темный силуэт, выходящий из тени статуи Матери. Ная возвышалась над ними, высеченная из полированного черного гранита. С ее платья свисали оковы. В одной руке она держала меч. В другой – весы.

«Как она меня оценит? – гадала Друзилла. – Захочет ли меня принять?»

– Мия, – прошептала Аалея.

– Доброй неночи, ми донны, – ответила Корвере.

Ее меч покрывала запекшаяся кровь, янтарные глаза на рукояти сверкали алым, как пятна на ее коже. Темные волосы обрамляли безжалостное лицо. Друзилла вспомнила, как увидела ее в первый раз в этом самом зале. Юную, бледную и зеленую, как трава. Как у нее тряслись руки, когда она протягивала мешочек с зубами.

– Назовись.

– Мия Корвере.

– Клянешься ли ты служить Матери Ночи? Клянешься ли выучить смерть во всей красе, навлекать ее на тех, кто этого заслуживает и не заслуживает, во имя Ее? Станешь ли ты аколитом Наи и мирским инструментом тьмы между звездами?

– Клянусь.

В этом зале ее посвятили. К этой статуе ее приковали и бичевали за непослушание. На этом полу она узнала правду о заговоре Церкви. В сердце всего произошедшего.

Женщина тихо вздохнула.

«Богиня, если бы мы только знали, кем она станет…»

– Рад снова тебя видеть, вороненок, – сказал Меркурио.

– И я, шахид, – ответила девушка, не отводя взгляда от Леди Клинков.

– Где Скаева?

Глаза Мии прищурились от гнева.

– Не здесь.

«Значит, император сбежал. Корвере потерпела неудачу».

Аалея медленно шагнула вперед, подняв руки, ее губы изогнулись в прекрасной кроваво-алой улыбке, голос стал сладким, как мед.

– Мия, дорогая моя, нам стоит по…

Тьма выстрелила вперед, заострившись в лезвие меча, и резанула горло Аалеи, рисуя на нем улыбку от уха до уха. Темные глаза женщины округлились, кроваво-алые губы приоткрылись от кашля, рука прижалась к шее. Она покачнулась вперед, по молочно-белой коже полилась рубиново-алая жидкость. Взглянув на статую Матери наверху, молча произнесла последнюю молитву, на ее подведенных сурьмой ресницах набухли слезы. А затем шахид масок упала вниз лицом на залитый кровью камень, и ее льстивый язычок умолк навсегда.

Друзилла встретилась взглядом с Мией и прочла в ее глазах свое будущее. Она потянулась в мантию, ее пальцы покалывало от адреналина и страха, пока она нащупывала клинок между своих грудей – место, которое двеймерец из вежливости пропустил, когда обыскивал ее в поисках оружия. Юноша выкрикнул предупреждение, сверкнула сталь, и отравленный клинок Друзиллы со свистом полетел прямо в горло девушки.

Корвере подняла руку с растопыренными пальцами. Тьма вокруг нее распустилась, как цветок, и щупальца ожившей тени поймали нож на лету. Девушка опустила подбородок, на ее губах заиграла свирепая улыбка. А потом взмахнула рукой, и тьма понесла нож обратно к Друзилле и положила его к ногам женщины.

– Вот вам и Леди Клинков, – сказала Мия.

– Мия… – начала Друзилла, ее горло сдавило.

– Тут не хватает имен.

Женщина недоуменно заморгала.

– …Что?

Мия кивнула на гранитный пол. На блестевшую от крови Аалеи спираль, которая начиналась у статуи Наи. Сотни имен. Тысячи. Королей и сенаторов, легатов и лордов. Священников и проституток, нищих и ублюдков. Имена каждого, принесенного в жертву Черной Матери. Каждой смерти, навлеченной Красной Церковью.

– Тут не хватает имен, – повторила Мия.

Друзилла почувствовала хватку на своих руках. Крепкую, как железо. Холодную, как лед. Опустив взгляд, увидела, что тени схватили ее; черные ленты обвились вокруг запястий, перекрывая кровообращение. Женщина вскрикнула, когда ее потащили по полу, неземная сила швырнула ее к основанию статуи Наи. В голове затрещало. Из носа потекла кровь. Она смутно осознала, что тени поднимают ей руки и сковывают запястья оковами, которые висели на мантии Богини.

– Отпусти меня! – потребовала Друзилла, брыкаясь. – Отпусти!

Ответ Мии был холодным, как зимний ветер.

– Мне нужно завершить историю, Друзилла. И у меня не хватит терпения вырезать эти недостающие имена на полу. Но кое-что я все же вырежу в память о них.

С плеч женщины сорвали мантию. Каменная статуя холодила ей обнаженную кожу. Сердце пронзил страх. Она оглянулась через плечо и увидела жалость в глазах Меркурио. Мрачный взгляд мертвого юноши. Ледяные черные ленты подняли ее отравленный клинок с пола.

– Нет… – ахнула Друзилла, пытаясь освободиться от оков. – Нет! У меня есть семья, есть…

– Это за Брин и Волнозора, – сказала Мия.

В спину Друзиллы вонзился нож, и она закричала. Отравленная сталь вывела двенадцать букв глубоко в ее плоти. Кровь, жаркая и густая, стекала по ее коже. Между лопаток вспыхнула агония.

– Меркурио! Помоги мне!

– Это за Наив, Мясника и Эклипс.

Друзилла вновь взвыла – визгливо и протяжно, – ее голос сорвался, тело выгнулось дугой. Она чувствовала действие яда, пробивающего себе путь с клинка к ее иссохшему сердцу. Но над ним также ощущалась огненная боль от ножа, вырезавшего имена мертвых на ее спине.

– Это за Алинне и Дария Корвере.

Теплая влага. Острая боль. Долгая, как века. Но она быстро проходила. Превращалась в ноющую пульсацию, замедлявшуюся вместе с ее пульсом. Леди Клинков повисла на цепях от оков, ее ослабевшие ноги больше не могли поддерживать ее. Яд затягивал женщину в блаженную черноту. Она пыталась думать о дочери. О сыне. Попыталась вспомнить смех своих внуков, когда они играли под солнцами. Ее глаза закатились, сон манил к себе с распростертыми объятиями.

– Держись, Друзилла, – послышался голос. – Я приберегла худшее напоследок.

Копье обжигающей боли – прямо в основание позвоночника. Ее выдернуло обратно к ненавистному свету для последнего ненавистного мгновения. Рядом стояла Мия. Тьма вокруг нее источала черный холод. Щеки женщины коснулась прощальная ласка.

– Это за меня, – прошептала Мия. – За ту меня, которой никогда не было. За ту меня, которая жила в мире, вышла замуж за кого-то прекрасного и, возможно, держала дочь на своих руках. За ту меня, которая никогда не знала вкуса крови, запаха яда или поцелуя стали. За меня, которую ты убила, Друзилла. Так же жестоко, как всех остальных.

Леди Клинков почувствовала укол мучительной боли прямо в своем гнилом сердце.

Шепот – тихий и черный, как ночь.

– Помни ее, – выдохнула девушка.

И больше она уже ничего не чувствовала.

Хор оборвал свою песню.

Мия заметила это не сразу. Она точно не знала, когда песня затихла. Но, шагая по недрам горы, с ухающим в пятки желудком, она заметила, что вокруг стало смертельно тихо. Сдавшихся аколитов и Десниц заперли в их комнатах или отнесли в лазарет (очнувшись от «приступа», Меркурио убил только двоих, так что лекарей оставалось достаточно, чтобы поухаживать за ранеными). Но без криков, топота, привычного шума и суеты в коридорах в горе было смертельно тихо.

А в читальне – еще тише.

Огромные двери распахнулись от легчайшего прикосновения окровавленных пальцев Мии. Тьма, поджидавшая внутри, – благоухавшая пергаментом, чернилами, кожей и пылью, – казалась приветливее, чем раньше. Мия вошла в библиотеку мертвых, ведя за собой друзей, на ее поясе висели в ножнах отцовский меч из могильной кости и клинок из черностали Маузера. И там, облокотившись на перила галереи рядом с неизменной тележкой с «ВОЗВРАТОМ», стоял летописец ее истории.

– Элиус.

– О, – старик улыбнулся. – Девушка со своей историей.

Он был одет так же, как и всегда: в широкие штаны и потрепанный жилет. На крючковатом носу сидели очки с невероятно толстыми стеклами, по бокам лысеющей головы торчали два пучка белых волос. Спина была сгорблена серпом, в губах зажата тлеющая сигарилла. Он выглядел тысячелетним.

«Что, вероятно, не так уж и далеко от истины».

Летописец дружелюбно улыбался. Даже несколько самодовольно. И пока Сидоний с Мечницей изумленно разглядывали читальню Черной Матери, пока Трик, Эш и Меркурио с любопытством наблюдали за ними, Элиус потянулся, достал из-за уха запасную сигариллу, которую вечно держал при себе, и, прикурив ее от своей собственной, протянул Мие.

Девушка взяла ее, зажала в губах и глубоко затянулась.

– Вам пиздец как нужно объясниться, – сказала она, выдыхая серый дым.

– Как там Адонай с Мариэль?

– Адонай жив, – ответил Меркурио. – Скаева забрал Мариэль в Годсгрейв.

Элиус кивнул, выпуская в воздух большое дымное кольцо. Мия выпустила колечко поменьше в кольцо летописца. Встречая взгляд его голубых глаз своими темными.

– Я жду.

– Если вкратце, я знал, что ты явишься сюда неподготовленной, – ответил Элиус. – Считая, что у тебя хватит сил одолеть Тихую гору в одиночку. Говори что хочешь о своем бесстрашии, но между смелостью и идиотизмом очень тонкая грань. А твои спутники чаще склоняют тебя ко второму, чем к первому.

– Возможно, когда-то, – пробормотала Мия. – Больше нет.

– Да, – летописец выдохнул облачко дыма. – Сожалею о твоей утрате.

Голос Мии был твердым, как сталь. На ее щеках подсыхали кровь и слезы.

– Так о чем вы говорили?

Элиус пожал плечами.

– Учитывая, как ты планировала сюда вломиться, нам нужно было как-то уравнять чаши весов. Поставить Друзиллу в невыгодное положение и подкинуть достаточно Клинков на разделочную доску, чтобы ты могла прикончить остатки Церкви одним росчерком. Я догадывался, что в итоге эта старая сука начнет шнырять по библиотеке и найдет первые две части хроник. Особенно если учесть, что Меркурио проводил тут все свободное время.

Летописец похлопал по трем книгам в тележке с «ВОЗВРАТОМ». У первой был кроваво-алый обрез и ворона, вытесненная на обложке. У второй – голубой и вытесненная волчица. И третью, с черным обрезом, забрызганным белыми точками, украшал кот.

Тогда Мия подумала о Мистере Добряке. Ее сердце заныло в груди. Она пожалела, что не может призвать его обратно, что не может исправить сделанное…

– Поэтому я позволил Друзилле найти книги, – продолжил Элиус. – Первые две части, описывающие историю твоей жизни. И за те недели, что Леди Клинков отправила сюда своих прихвостней рыскать в темноте в поисках третьей части… ну, я ее написал.

Летописец глубоко затянулся и выдохнул облачко дыма.

– Разумеется, некоторые отрывки мне пришлось выдумать. Но помимо прочего, в ней описывался твой «план» проникновения в Тихую гору. После того, как лакеи Друзиллы «нашли» ее, мне лишь было нужно, чтобы Адонай передал тебе через Наив, как на самом деле подобраться к Церкви и испортить радушный прием Друзиллы. – Он прищурился в пелене дыма, вновь затягиваясь сигариллой. – Кстати, хорошая идея с аркимической солью. Я бы до такого не додумался.

– И это все? – спросила Мия.

– Все?! – фыркнул Элиус. – Барышня, этот план был настолько хитер, что его можно покрасить в рыжий и выпустить в гребаный курятник!

– Мои друзья мертвы. Мой брат похищен нашим ублюдком отцом.

– Зато ты, моя дорогая, теперь Леди Клинков. Кто посмеет бросить тебе вызов? Когда Духовенство и их острейшие Клинки погибли от твоей руки? Красная Церковь повержена. Твой заклятый враг сбежал в Годсгрейв, чтобы зализать раны и отмыть штаны от дерьма. Это значит, что ты наконец можешь отправиться навстречу судьбе, которой избегала, как чумы, с тех самых пор, как я направил тебя на этот путь три гребаных года назад.

Мия посмотрела на Трика. В его черные глаза, светящиеся миллионом крошечных звезд.

– Дневник Клео, – пробормотала она.

– Сообразительная девочка, – кивнул летописец.

– Вы знали, – Мия прищурила глаза и затянулась. – Об убийстве Луны Солнцем. О фрагментах души Анаиса. О черной крови под Годсгрейвом. О даркинах. Обо всем.

Элиус пожал плечами.

– Ага.

– Так какого хрена вы мне не рассказали?!

– Что я сказал, когда ты сунула сюда свой нос в прошлом году?

Мия вздохнула, вспоминая их предыдущую встречу в библиотеке.

– Некоторые ответы можно получить. Но самые важные нужно заслужить.

– Я должен был убедиться, что ты подходишь. Должен был знать, из чего ты сделана. Кассий не обладал нужными качествами. Другие даркины, которых я встречал за годы службы, и близко не подходили. Но на этот раз мы должны сделать все правильно, Мия. В прошлом уже пытались воссоединить осколки Анаиса, и это привело к катастрофе, которая чуть не обрекла мир на вечный день.

– Клео, – выдохнула Мия.

– Да. Клео.

Мия посмотрела на Эшлин. Страх в ее груди отражался в глазах девушки. Эш тоже это чувствовала – как вокруг них крутился магический механизм плана, который запустили бесчисленное количество лет назад, возможно, даже вынашивали столетиями. На секунду ей захотелось сбежать. Взять Эш за руку и повернуться спиной ко всей этой крови и тьме. Спрятаться так далеко, как только возможно, и наконец обрести хоть какое-то счастье.

– Кем она была? – спросила Мия.

– Клео? – Элиус пожал плечами. – Обычной девушкой. Как любая другая в тогда еще новом городе Годсгрейве. Ну, не считая осколка души Анаиса, который проник в ее сердце. Она слишком рано вышла замуж за жестокого мужчину и убила его в тот же год, когда у нее впервые пошла кровь. Но так сложилось, что в ее муже тоже был осколок Анаиса. Видишь ли, в те перемены даркинов было больше – фрагменты Анаиса разбросало по всей республике.

Элиус выпустил еще одно кольцо и выдержал короткую паузу, прежде чем продолжить:

– После того, как Клео убила мужа, Ная собрала все свои силы и явилась к ней во сне. Сказала девочке, что она «избранная». Что она восстановит баланс между Ночью и Днем. Как было изначально, как было суждено. И тогда Клео отправилась на поиски других даркинов. Убивая их. Поглощая их сущность, забирая себе их демонов и увеличивая свою силу. И безумие.

– Она была сумасшедшей?

– Ну, она определенно сошла с ума к концу этого пути, – вздохнул Элиус. – Забудь на секунду о комплексе мессии, который ей навязали. Правда заключается в том, что ты не можешь всю жизнь прерывать жизни других и ожидать, что это тебя не изменит. Поскольку, скармливая кого-то Пасти…

– Мы кормим ее частичкой себя.

– И вскоре от нас ничего не остается, – пробормотала Эшлин, глядя на Трика.

Летописец кивнул, выдыхая дым с клубничным ароматом.

– Поначалу Клео бродила по Городу мостов и костей, но затем отправилась дальше по республике. Чувствуя притяжение других даркинов и поглощая каждого на своем пути. Поторапливаемая Наей, она собирала в себе постоянно растущий фрагмент души Анаиса. Но проблема заключалась в том, что в ней росло кое-что еще.

– Ребенок, который упоминался в дневнике, – догадалась Мия.

– Да. И будучи уже на сносях, пропитанная убийствами, она наконец отправилась на восток через ашкахскую пустыню. Чтобы найти Корону Луны, где ее ждал самый яркий и мощный осколок души Анаиса. Прямо там она и родила. Одна, не считая спутников, сама достала на свет кричащего и брыкающегося мальчика. Лежа голой на окровавленном камне. Перегрызла пуповину собственными зубами. Вот это воля… Вот это смелость…

Элиус покачал головой и вздохнул.

– Но когда она узнала правду, смелость и воля ее подвели.

В читальне стало тихо, как в могиле. Мия могла поклясться, что слышала собственное сердцебиение.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Черная Мать хотела, чтобы Клео помогла вернуть к жизни ее мертвого сына. Но там, в Короне Луны, прижимая собственного новорожденного сына к груди, Клео узнала правду о будущем воскрешении Анаиса. Что тело, хранившее душу Луны, должно погибнуть при его возрождении. Кто бы ни подарил Анаису жизнь, для этого он должен пожертвовать своей.

– Дабы Луна жил…

– Клео должна была умереть. Но у нее появился сын. Мальчик, которому она дала жизнь. Да и сама она была юной. Вся жизнь у нее была впереди. Она почувствовала себя жертвой обмана, а не мессией. Преданной, а не избранной. И поэтому Клео отказала Нае. Прокляла ее имя. Решила остаться в Короне. И остается там до сих пор. Обезумевшая. Поддерживаемая собранными осколками Анаиса, отказываясь отдавать их другим.

– Милостивая Трелен, – прошептала Мечница.

– Ах ты гребаный ублюдок! – сплюнула Эш.

Мия повернулась к своей девушке и увидела, что она испепеляет взглядом Трика.

– Ты знал, не так ли? – процедила ваанианка. – Знал все это дерьмо. Куда оно ее приведет. Чего ей будет стоить!

– Я НЕ ЗНАЛ ВСЮ ИСТОРИЮ ЦЕЛИКОМ, – ответил Трик. – Я НЕ ЗН…

– Херня! Ты знал все это гребаное время!

– Эш, прекрати, – осадила ее Мия.

– Нет! – изумленно воскликнула та. – Ты не можешь подарить Луне жизнь, не отдав свою, Мия! Вот что планировал этот хлипкий старый урод последние три года! – Она сердито посмотрела на Элиуса, а затем толкнула Трика в грудь. – А эта крыса, этот ублюдок, толкал тебя прямо к собственной могиле!

– БОЛЬШЕ НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ, ЭШЛИН. ПРЕДУПРЕЖДАЮ ТЕБЯ.

– Предупреждаешь? – фыркнула девушка. – Давай-ка вспомним, что произошло в прошлый раз, когда мы…

– Так, хватит! – не выдержала Мия. – Прекратите, вы оба!

В библиотеке зазвенела тишина. Где-то во мраке заревел книжный червь. Мия окинула Элиуса пристальным взглядом, шестеренки в ее голове закрутились быстрее. Призрак, навеки заточенный в этой читальне. Безочажная душа, летописец Черной Матери, запертый на целую вечность в Церкви Леди Священного Убийства. Постоянно помогавший Мие: потрепанный дневник тут, небольшой совет там.

– Летописец, о последователях Красной Церкви не рассказывают историй. О нас не слагают песни. Нам не посвящают баллады или стихотворения. Здесь люди живут и умирают в тени.

– Тогда, возможно, тебе здесь не место.

– Вы – это он, верно?

Мия всмотрелась в его голубые глаза, и на нее медленно снизошло озарение.

– Вы – младенец, которого она породила на свет. Сын Клео.

Летописец улыбнулся.

– А в тебе есть что-то еще, помимо симпатичной мордашки и дерьмового характера, да?

Мия изумленно оглянулась.

– Так какого хрена вы тут делаете?!

– Отцы и дочери. Матери и сыновья, – летописец пожал плечами. – Ты лучше других разбираешься в семейных трудностях. Мама вырастила меня в Короне. Тени были моей единственной компанией. Я мог бы прожить там всю жизнь и никогда не узнать другой души. Но когда я стал постарше, Ная заговорила со мной. Чаще всего это случалось в истинотьму. Она посылала мне видения. Шептала мне, пока я спал. Рассказывала о предательстве своего мужа. Об убийстве сына. И в течение многих лет убедила меня, что у каждого в этой жизни есть свое предназначение, и предназначение моей матери – вернуть равновесие на небеса. Луна был внутри нее, когда она меня родила, и это делало меня внуком Наи – по крайней мере, в моих глазах. Поэтому я попытался убедить маму в эгоистичности того, что она сделала. В том, что Аа был неправ, когда наказал свою жену и убил сына. Что небеса заслуживали гармонии, а Ная – справедливости. Но годы одиночества только усугубили сумасшествие моей матери. Ее рассудок был глух. И спустя много лет… я ушел. Попытался найти другой путь вернуть Ночи законное место на небосводе. В годы после ее изгнания поклонение Черной Матери было запрещено. Но я решил, что смогу возродить веру в Наю, и силы, которую она получит от нашей преданности, хватит, чтобы разрушить стены ее темницы. Медленно, кропотливо, но я основал ее церковь.

– Вы были первым Клинком, – осенило Мию.

Элиус пожал плечами.

– Все начиналось с малого. Но в те времена мы по-настоящему верили. Тогда не было ни убийств, ни подношений, ничего подобного. Мы поселились в маленькой часовне на севере побережья Ашкаха. На наших стенах были запечатлены легенды о Ночи и Луне.

– Храм, в который нас отправил Дуомо, – выдохнула Эш. – Место, где я нашла карту.

– Да, – кивнул Элиус. – Наш первый алтарь, вырезанный из камня нашими собственными руками.

– Из красного камня, – заметила Эш.

– Красная Церковь, – пробормотала Мия.

– Все шло довольно неплохо. Вера распространялась. Люди по-прежнему хотели верить в Мать Ночи, несмотря на ложь, которую рассказывало о ней духовенство Аа. Десятилетие спустя, когда наступила истинотьма и Мать была ближе всего к земле, ей хватило сил, чтобы привести нас в эту гору. Сюда, где барьер между Ночью и Днем тоньше всего. И здесь мы по-настоящему развернулись. Но, как говорится, все хорошее когда-нибудь…

Элиус затянулся сигариллой и выдохнул дым.

– Часть паствы смотрела на все иначе, чем я. Они не хотели поклоняться Нае как Матери Ночи, предпочитая видеть в ней Мать Священного Убийства. Они придумали новый путь для Церкви. Путь, который мог обратить нашу преданность в твердую монету, и нашу набожность использовать для обретения земной власти.

Элиус пожал плечами.

– И они убили меня.

Мия часто заморгала.

– Вас убили ваши же последователи?

– Ага, – старик кивнул, сморщив лицо. – Мудилы.

– Богиня… – выдохнула Мия.

– После этого все скатилось в дерьмо. Церковь, которую я основал, стала культом ассасинов, заработала дурную славу и власть. Но проснувшаяся сила Наи начала увядать от укоренившейся здесь гнили. Аа становился могущественнее, вера в него распространялась следом за армиями захватчиков Великого Объединителя. Видите ли, в этом вся суть божеств – у них есть только та власть, которой мы их наделяем. Черная Мать потратила столько силы на создание этого места, что в ней почти ничего не осталось. И когда Церковь сосредоточилась на убийствах и прибыли, а не на истинном поклонении, Ная стала слабеть. Пока она собрала достаточно сил, чтобы вернуть меня в эту… жизнь, прошли столетия. Церковь стала совершенно иной. Но в ее тенях все равно тлел крошечный уголек. Крошечный росток истинной веры, который Ная могла использовать, чтобы сыграть партию длиною в десятилетия. Найти нового избранника. Того, кто восторжествует там, где потерпела поражение Клео. Пока наконец… наконец…

Летописец посмотрел в глаза Мие.

– Она не оказалась здесь.

– Я не спасительница, – возразила Мия. – И не герой.

– Ой, херня все это, – сплюнул Элиус. – Ты точно знаешь, кто ты. Только посмотри, что ты сделала. Что ты делаешь. Последние три года ты меняла мир каждым своим вдохом, и не рассказывай мне, что не чувствовала, что делаешь это не просто ради отмщения. – Элиус показал на две части «Хроник Неночи» в своей тележке. – Я прочел их. От корки до корки. Столько раз, что и не сосчитать. Ты не просто убийца. Если откроешь этому душу, ты сможешь стать девушкой, которая восстановит справедливость на гребаных небесах.

Летописец сердито покачал головой.

– Но мы не можем снова все испортить. От Анаиса осталось так мало, и каждый утраченный фрагмент на шаг приближает к краху. Мой осколок, когда те ублюдки убили меня. Осколок Кассия, когда он умер в Последней Надежде. Возможно, мне стоило больше тебе помогать. Возможно, стоило рассказать обо всем раньше. Но я должен был знать, что тебе хватит воли довести дело до конца, Мия.

Летописец пристально посмотрел в ее глаза.

– До самого конца.

– Мой брат все еще у Скаевы.

– Да. И к тому времени, как ты доберешься до Годсгрейва, скорее всего, он уже будет ждать тебя с армией. Но если ты заберешь силу, которая ждет тебя в Короне, когда наступит истинотьма, ты сможешь вернуть своего брата в мгновение черного ока.

– И затем я умру.

Летописец наклонил голову и пожал плечами.

– Все когда-нибудь умирают. Но мало кто умирает ради великой цели. Ты – избранная, Мия. Это правильно. Это – судьба.

– Это херня! – сплюнула Эшлин, прожигая летописца взглядом.

Старый призрак выдохнул серый дым.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, девочка.

– Не называй меня девочкой, старый скрипучий уебок! – огрызнулась Эш. – Легко тебе рассуждать о том, что правильно, когда ничем не жертвуешь, да?

Элиус рассвирепел.

– Не жертвуешь?..

Летописец выпрямился в полный рост, в его голубых глазах вспыхнула ярость.

– Сто двадцать семь лет. Вот чем я пожертвовал. Больше столетия я гнил в этой ебаной читальне, прикованный к этим книгам. Не живой. Не мертвый. Я влачил существование и молился, что однажды сюда придет тот, кто мне нужен. – Он вытащил сигариллу изо рта и показал ей. – Знаешь, сколько раз я хотел кинуть одну из них в эти полки? Позволить этому месту сгореть – и мне вместе с ним? Я хочу спать, девочка. Хочу, чтобы это закончилось. Но нет, я сидел здесь и ждал в темноте, потому что верил. Можешь злиться на жизнь сколько влезет. Защищать свою любовь, как только можешь. Но даже не смей рассказывать мне о гребаных жертвах. Никогда.

Мия посмотрела на лица своих друзей. Меркурио был охвачен горем, Мечница и Сидоний – восхищены и напуганы. Трик был непроницаем, как камень, как лица в пруду под сердцем Годсгрейва. Эшлин же была вне себя от ярости и медленно качала головой, глядя на Мию.

– Мне нужно подумать, – прошептала Мия. – Обо всем… этом…

– Солнца близятся к покою, – сказал Элиус, снова глядя на нее. – Скоро наступит истинотьма. Ная сможет вдохнуть жизнь в Анаиса лишь тогда, когда все глаза Аа будут закрыты, и если мы упустим эту возможность сейчас, кто знает, что станет с империей через два с половиной года.

Летописец раздавил сигариллу каблуком сапога и кивнул.

– Так что не затягивай с размышлениями, лады?

Глава 34. Ленты

Мечница сидела в Небесном алтаре, над ее головой простиралась бесконечная ночь.

Площадка была вырезана глубоко в горе и находилась под открытым небом, в честь чего и получила свое название. Она парила над ужасающей пропастью, которая поджидала прямо за перилами из железного дерева. Внизу раскинулась Пустыня Шепота, но наверху, где небо должно было гореть светом упрямых солнц, Мечница видела лишь темноту. Усеянную миллионом крошечных звезд.

Скамейки и столы, которые некогда занимали ассасины и слуги Черной Матери, ныне пустовали. Тихая гора полностью оправдывала свое имя – даже хор, который Мечница слышала, когда они ворвались в крепость ассасинов, внезапно затих.

Напротив нее сидел Сидоний, пролистывая первый том так называемых «Хроник Неночи». Он позаимствовал книгу у Мечницы, как только она дочитала ее, и, изучая страницы, вгрызался в жареную курицу, которую умыкнул с кухни Красной Церкви. Мечница мельком просмотрела первую часть и сейчас читала вторую. Но остановилась, добравшись до двадцать четвертой главы.

До их битвы с шелкопрядицей.

– Бездна и кровь, – пробормотал Сидоний, переворачивая страницы жирными пальцами.

– На каком ты моменте?

– Эшлин только что пырнула Трика.

– А, – кивнула Мечница. – Жестокая сучка.

– Ага, – Сид перевернул книгу и посмотрел на обложку. – Знаешь, а это неплохое чтиво. Если, конечно, тебе по душе сноски и хренова туча матов.

– Хм, – Мечница презрительно шмыгнула и откинула длинные дреды за плечо. – Сразу ясно, что ее написал мужчина.

– …Почему?

Мечница вскинула бровь и присмотрелась к огромному итрейцу.

– Хочешь сказать, что ты не понял этого по постельным сценам?

– Вообще-то я думал, что они довольно хороши…

– Ой, да ладно! – фыркнула Мечница. – «Ноющие соски»? «Влажные лепестки»?

Сидоний часто заморгал.

– А что не так с «влажными лепестками»?

– У меня не гребаный цветок между ног, Сид.

– Ну, а ты бы как это описала?

Мечница пожала плечами.

– Мужичок в лодке?

– С какого хрена тебе называть женские гениталии «мужичком»?

– Ну, есть определенное внешнее сходство, – она вновь пожала плечами. – Гребля – довольно трудное занятие, знаешь ли. Приятно иногда представлять, что мужчины тоже прикладывают немного усилий для разнообразия.

Сид улыбнулся и покачал головой.

– Ну ты и гребаная стерва, Мечница.

Та рассмеялась.

– Что, только заметил?

Итреец заржал, как конь, и подлил ей вина в чашу. Затем поднял свою.

– За что пьем? – поинтересовалась двеймерка.

– За Мясника! Невоспитанного матерщинника и уродливого ублюдка, которого я с гордостью называл братом. Он жил и умер стоя, несмотря на все попытки этого мира поставить его на колени. Пусть он присоединится к семье у Очага.

Мечница кивнула.

– И пусть мы присоединимся к нему как можно позже.

– Выпьем, – сказал Сид, осушая чашу залпом.

Мечница последовала его примеру и скривилась, поставив свою чашу на стол. Ее правая рука ужасно болела. Предплечье рассекал жуткий шрам, татуировки, украшавшие тело, искривились и сморщились вокруг раны. Сидоний делал вид, что не замечал, но это только больше ее сердило.

– Полагаю, мне стоит тебя поблагодарить, – наконец проворчала она.

– За что? – пробормотал Сид, якобы поглощенный книгой.

– Ты расчистил нам путь из конюшни. На втором лестничном пролете, когда на меня кинулся тот громадный ублюдок с тычковыми ножами. Он бы зарезал меня, если бы не ты.

– Херня. Ты бы ушла из-под удара. Я просто решил не рисковать.

– Нет, Сид, ты просто спас мне жизнь.

Тот пожал плечами и не ответил.

Мечница вздохнула и, потянув руку, вновь скривилась.

– Она так толком и не зажила. После того, как шелкопрядица ранила меня в Уайткипе, я потеряла былую силу. И скорость в придачу. – Женщина помотала головой, и ее дреды закачались. – После посещения суффи в Фэрроу, мать назвала меня Мечницей. Мне было всего несколько перемен отроду, а они уже знали, что я стану воительницей. Но какую песню теперь смогут спеть мои мечи?

Сидоний отмахнулся от ее слов и нахмурил лоб.

– Не бойся, все пройдет.

– Ты знаешь, что это не так, Сид, – огрызнулась она. – Ты знаешь, что лучше уже не будет. Я мечница, которая не может орудовать мечом! Другими словами – обуза.

Сидоний наклонил голову, глядя на нее ярко-голубыми глазами.

– Нет, Мечница, ты лучший боец, которого я знаю. Ты много раз спасала мне жизнь. Ты по-прежнему моя сестра на песках и за их пределами. И когда мы отправимся с Мией в Корону, я рад, что ты будешь с нами, поскольку ни один человек в республике не сможет вместе со мной прикрывать ей спину лучше, чем ты.

– …Значит, ты думаешь, что она поедет.

– Даже не сомневаюсь, – Сидоний всмотрелся во тьму над их головами. – И она тоже это знает. Мия предназначена для большего, чем отмщение. Так было всегда.

– Она кажется напуганной.

– Да, – вздохнул итреец, качая головой. – Но это ненадолго.

– Я не могу пойти с вами. С этой рукой вам от меня меньше проку, чем священнику от яиц, Сид.

– Так сражайся другой рукой, – ответил он, вновь глядя на нее. – В борьбе главное не сталь. А сердце. Ум. Воля. Ты на голову и плечи выше других по всем трем пунктам. И не хочу развеивать твои иллюзии об итрейском духовенстве, но я шесть лет был люминатом, Мечница. Яйца священникам приносят гораздо больше пользы, чем ты полагаешь.

Мечница улыбнулась и покачала головой.

– Ты хороший человек, Сид.

Итреец рассмеялся.

– Что, только заметила?

Мечница окинула его взглядом с головы до пят. Исполосованный боевыми шрамами и надежный, как сталь. С симпатичными голубыми глазами и юношеским очарованием, которое не смогли бы скрыть даже все шрамы в мире.

– Похоже на то, – тихо ответила она.

Двеймерка подлила им вина и задумчиво вытянула губы трубочкой.

– Если Мия прислушается к совету этого сумасшедшего библиотекаря и отправится на поиски проклятой Короны Луны, ты же понимаешь, что мы скорее всего умрем?

– Да, наверное, – Сидоний пожал плечами и поднял чашу. – Но что тут поделаешь?

Мечница залпом осушила свою.

– Ну, раз уж мы все равно скоро умрем… как насчет урока гребли?

– …Гребли?

Женщина вскинула бровь и многозначительно опустила взгляд ниже пояса. И, взяв чашу и кувшин с вином, откинула назад свои дреды и встала.

– Ты идешь?

До Сидония, похоже, наконец дошло. Итреец отложил книгу, отодвинул стул и одарил ее коварной улыбкой.

– Дамы вперед.

– Гм-м. Это мы еще посмотрим, Арбалетчик Сид.

– Я настаиваю, ми донна.

И действительно настоял.

Мия ни о чем не думала.

Она ждала в своей бывшей комнате, уютно устроившись под меховым одеялом и грудой подушек. Спальню освещал мягкий свет аркимической лампы. Тишина, сменившая песню хора, казалась бесконечной. От сигариллы, зажатой между пальцами, поднималась тоненькая струйка дыма. Это была уже пятая за час, остатки предыдущих жертв собирались горкой в пепельнице рядом с кроватью. Мия прижала сигариллу к губам и глубоко затянулась, пытаясь не думать о читальне. О Короне Луны. Об Элиусе. Скаеве. Наив. Мяснике. Эклипс. Бедном малыше Йоннене.

«Нет».

Нет, она не думала о них. Мия просто лежала в кровати, курила и ждала свою девушку. Из-под длинных черных ресниц наблюдая за дверью. Но песок в часах рядом с ней медленно сыпался, а Эшлин все не возвращалась из купальни. Мия уже начинала думать, что она отправилась спать в свою бывшую комнату в крыле аколитов.

Ей не хотелось проводить эту неночь в одиночестве.

А затем дверная ручка повернулась, и вошла ее девушка. И тяжесть с плеч Мии тут же сняло как по магике.

Волосы Эш были влажными после ванны, потемневшие локоны струились по плечам. На ней была черная шелковая сорочка, лоб омрачала морщинка, и, закрыв за собой дверь, она одарила Мию лишь мимолетным взглядом. Ее глаза были затуманенными, встревоженными и того же оттенка, что море во время бури. Но сердце Мии все равно забилось быстрее от ее вида. Она наблюдала, как аркимический свет играет на коже Эшлин, изучала глубокие тени, мягкие изгибы и ноги, длиной до самых небес.

– Ну здравствуй, красавица.

Мия попросту откинула меховое одеяло. Под ним она была почти голой. Длинные пряди струились черными реками по ее плечам и бледной коже. С губ сорвался завиток дыма. Вокруг ее талии была завязана лента из теней – милый бантик, не оставляющий простора воображению.

– Нравится? – улыбнулась Мия, проводя пальцами по бархатной черноте. – Последний писк моды. Его носят только лучшие донны.

Эшлин окинула ее взглядом с головы до пят.

– Выглядит прохладно.

Мия провела руками по своей груди, животу, спускаясь все ниже, и сжала их между ног. Ее спина слегка выгнулась, дыхание стало томным.

– Нет, тут тепло, Эш, – пробормотала она. – Очень тепло.

Мия не хотела думать. Только чувствовать. Только трахаться. От одной мысли об этом ее пульс участился. О том, как она толкнет Эшлин на меха, и они отымеют друг друга, останавливая шестеренки, кружащиеся в ее голове, заглушая все вопросы и просто…

Но Эшлин не двигалась. Не отходила от двери.

– Подойди ко мне, милая, – прошептала Мия, раскрывая свои объятия.

– Нет, – ответила Эш.

– Пожалуйста… Я хочу тебя.

Ваанианка просто покачала головой.

– Ты не меня хочешь.

– Как ты можешь…

– Ты просто хочешь избежать разговора, Мия.

Та посмотрела в глаза своей девушке. В ее груди расцвела крошечная искра злости.

– И о чем мы с тобой должны поговорить, Эшлин?

– О, даже не знаю, о цене на девственниц в Ваане? – Эш возмущенно взмахнула рукой. – А ты, блядь, как думаешь? Я целый час слушала этого старого скрипучего уебка, и несмотря на все бахвальство и бред, похоже, его наилучший вариант – тот, в котором ты окажешься мертвой! Элиус хочет, чтобы ты убила себя!

– Элиус хочет, чтобы я восстановила равновесие между Ночью и Днем.

– Потому что ему самому не хватило силенок!

– С тех пор, как я появилась здесь… Каждый мой шаг, все, что я делала, направляло меня к Короне Луны.

– Это полная хрень, и ты это знаешь.

Мия потерла ноющий лоб и вздохнула.

– Я ничего не знаю.

– Я не пойду с тобой, если ты об этом думала, – заявила Эшлин. – Я не дам тебе карту и не стану помогать тебе убить себя. Я просто не могу.

– …Эш, я достаточно часто видела тебя голой, чтобы запомнить ее.

– Да проклянут тебя Дочери, Мия Корвере! – прошипела Эшлин.

Мия вздохнула и достала сигариллу, вновь прикрывая свою обнаженную кожу одеялом.

– Знаешь, я не помню, чтобы нас здесь этому учили, но у тебя настоящий талант портить настроение.

– Я серьезно, Мия!

– А я, думаешь, нет?! – прокричала она, наконец вспылив. – Думаешь, я не понимаю, что происходит? Что на кону? Я сидела тут целый час, пытаясь не думать о том, что у меня нет ни одной причины соглашаться на это!

– Так не соглашайся! – тоже повысила голос Эш. – В жопу Элиуса. В жопу Луну, в жопу Богиню, в жопу их всех! Мы никогда об этом не просили! Красная Церковь разрушена, Клинки Скаевы убиты, а сам он сбежал отсюда, как побитая шавка!

Эш вихрем пронеслась через комнату и села на кровать. Затем взяла Мию за руку и пристально посмотрела ей в глаза.

– Мы лучшие ассасины, которые остались в республике. Давай отправимся в Годсгрейв, перережем этому ублюдку глотку, похитим твоего брата, и дело с концом! Кому не насрать на Анаиса или равновесие?

– Его частичка внутри меня, Эш, – Мия тяжко вздохнула. – Анаиса. Я чувствую его. В своем сердце.

– А как же я? – Эшлин прижала руку к груди Мии. – Разве моей частички там нет?

– Разумеется, есть, – прошептала Мия, сжимая ее пальцы.

– Я люблю тебя, Мия.

– И я тебя.

– Нет, – Эш покачала головой. – Иначе ты бы не спешила прощаться.

В глазах Мии набухли слезы. В ней был целый океан готовых пролиться слез.

– Я не хочу прощаться.

Эшлин погладила рабское клеймо на ее щеке. Шрам, рассекающий другую.

– Так останься. Останься со мной.

– Я… Я хочу…

Эш резко наклонилась, и их губы слились в отчаянном поцелуе. Мия закрыла глаза, чувствуя привкус слез, и обняла Эшлин за талию, прижимая ее к себе. Они еще никогда так не целовались, цепляясь друг за дружку, как утопающие, – два человека, плывущие по миру из пламени и солнц, из ночи и бурь. И все божества настроены против и хотят их разлучить.

Поцелуй медленно закончился, но Эш по-прежнему обнимала Мию, будто боялась отпустить. Она уткнулась лицом в волосы Мии и стиснула ее в объятьях.

– Останься со мной, – едва слышно взмолилась девушка.

Мия закрыла глаза и вздохнула. Держась из последних сил.

– Я не знаю, что делать. Не знаю, как поступить правильно.

Их губы вновь соприкоснулись – на сей раз ласковей. Долгий, сладкий поцелуй был наполнен болезненным, блаженным желанием. Пальцы Эш гладили ее по щекам и зарывались в волосы, и Мия вздохнула, когда язык девушки задел ее собственный. Поцелуй становился глубже, и руки Эшлин принялись бродить по ее телу. Вниз по шее к ключицам. Ненадолго задержавшись на груди, наконец спустились к ленте на талии Мии.

– Я хочу быть с тобой вечно, – прошептала Мия.

– Всего лишь? – пробормотала Эш, опускаясь ниже.

Мия покачала головой и закрыла глаза.

– На веки вечные.

Ей снился сон.

Она снова была ребенком, стоящим под небом столь серым, как мгновение перед пробуждением. На воде столь гладкой, как полированный камень, как стекло, как лед под ее босыми ногами. Простирающейся так далеко, насколько хватало глаз.

Рядом шла ее мать, держа Мию одной рукой, а другой – перекошенные весы. На ней были перчатки до локтя из черного шелка, длинные и мерцающие тайным сиянием. Платье матери было черным, как грех, как ночь, как смерть, и усеянным миллиардом крошечных точек света. Они светились изнутри сквозь флер ее юбки, словно булавки в шторах, задернутых от солнца. Она была прекрасна. Ужасна. Глаза черные, как ее платье, и глубокие, как океан. Кожа бледная и сияющая, как звезды.

Как всегда, она была похожа на Алинне Корвере. Но Мия знала, как знаешь только во сне, что это не ее настоящее лицо.

И, как всегда, в другой части этой бесконечной серости их ждал ее отец и сестры.

Он был облачен во все белое, такое яркое и ослепительное, что у Мии заболели глаза. Но она все равно смотрела на него. Он смотрел на нее, пока они с матерью подходили ближе, своими тремя глазами – красным, желтым и гол…

– Нет, – сказала Мия.

«Нет, хватит с меня».

В ее голове раздался голос Мечницы.

«Попробуй в следующий раз. Захвати власть над сном и преврати его в то, что пожелаешь. В конце концов, он принадлежит тебе».

И Мия остановилась. Отмахнулась от образа ее отца в белоснежной тоге. Она все же находилась в Тихой горе – месте, где грань между реальным миром и Бездной тоньше всего. Если она хочет поговорить, понять, узнать, то это ее шанс. Девочка сжала ручки в кулаки. Изменила сон и захватила над ним власть. Окружавшая ее сцена будто сопротивлялась, камень/стекло/лед покрылся рябью, как поверхность пруда. Но это ее место. Ее разум. В реальном мире она никому не позволяла управлять им, ни разу за всю жизнь.

Так с чего, ради бездны, тут должно быть иначе?

Образ ее отца и сестер зарябил, а затем и вовсе исчез. Девочка осталась наедине с Матерью Ночи в этой бескрайной пустоши, на границе Бездны и реального мира. Богиня посмотрела на свою дочь, в черноте ее глаз сияла россыпь миллиона крошечных звезд. И тогда девочка перестала быть девочкой. Она была чемпионом «Венатус Магни». Королевой Мерзавцев. Леди Клинков.

Войной, в которой не победить.

– Ладно, – сказала Мия. – Нам нужно серьезно поговорить.

Ная всматривалась в нее. Казалось, прошел ледяной век.

– Говори, дитя, – наконец ответила она.

– Слушайте, я понимаю, как вам было сложно все это устроить. Понимаю, что вы хотите выйти из своей тюрьмы и вернуть сына. Но вы тоже должны понять: мне не очень-то хочется умирать ради этого.

Мать наклонила голову, в ее голосе послышались нотки грусти.

– Ты боишься.

Девушка покачала головой.

– Хуже. Я люблю.

– Ты отрицаешь свою сущность?

– Нет. Вот моя сущность. Я не герой. Я мстительная, эгоистичная сука. И никогда не притворялась никем другим. Если вам нужна была спасительница, возможно, вам стоило выбрать девушку, которая верит, что этот мир заслуживает спасения.

Темная Мать наклонилась и посмотрела ей прямо в глаза.

– Что ж, давай тогда поговорим о мести, малышка, – сказала она, поднимая перекошенные весы между ними. – Из ревности и страха мой муж убил сына, пока тот спал. Я всегда повиновалась ему и лишь единожды ослушалась. И даже тогда – из любви к нему. За этот грех он изгнал меня в Бездну. Уничтожил магику на земле. Убил свет в ночи.

– Мой отец пытался убить меня десятки раз, – Мия пожала плечами. – Может, вашему сыну стоило вставать пораньше.

Мать моргнула бесконечно черными глазами. В них бурлила невероятная ярость. На секунду образ Алинне Корвере задрожал, будто не мог больше удерживать свою форму, и в это мгновение Мия увидела, что скрывалось за ним. Чудовище, которое она видела в книгах в детстве – ужас, о котором вещало духовенство Аа со своих кафедр. Не Мать Ночи и даже не Леди Благословенного Убийства. А бесшумную пустоту между звездами. Бесконечную черноту в конце жизни.

Пасть.

С щупальцами, глазами, когтями и распахнутыми слюнявыми ртами. Широкая, как бесконечность. Черная, как вечность. Но дрожь прекратилась, тьма отступила, и девушка вновь смотрела на лицо своей матери. Тонкие черные губы. Твердые черные глаза. Лицо Алинне Корвере – женщины, которая отчитывала ее в детстве, отправляла в кровать без ужина, велела ей никогда не отводить взгляд, никогда не бояться и никогда не забывать.

– Ты оставишь мир в руках тирана? – спросила Богиня.

– Нет. Я убью тирана. Но я не смогу это сделать, если я буду мертва.

Мать нахмурилась.

– Я говорю не о твоем жалком императоре. Я говорю о Все…

– Я знаю, о ком вы говорите. – Мия уперлась руками в бока. – Слушайте, мне жаль. Я понимаю, что Аа ужасно поступил с вами и вашим сыном. Но не могла бы ваша ебнутая семейка сама разобраться со своим дерьмом? У меня и со своей семьей проблем по горло.

Образ Матери вновь покрылся рябью, звезды на ее платье замерцали от возмущения.

– Это важнее твоих ничтожных смертных проблем, дитя.

– Ну, очень жаль, что вам нужны мы, ничтожные смертные, чтобы исправить все за вас.

– Я – богиня. До света, до жизни, была лишь тьма. Я – начало и конец. Я – первое божество. И я не потерплю отказа.

– Не хочу вас оскорбить, но я вас не боюсь. Вам потребовались годы и все ваши силы, чтобы всучить гребаную книгу в мои руки и проникнуть в мои сны. Вам нечем мне угрожать. Придется меня убедить.

– Это твоя судь…

– Избавьте меня от этого, – девушка подняла руку. – Я не рабыня вашего предназначения. Я иду по собственной дороге. Совершаю собственные ошибки. Возможно, эта одна из них. Но она принадлежит мне. Потому что это мой гребаный выбор. Моя жизнь. Моя судьба.

Голос Матери наполнился печалью и злостью.

– Тогда ты такая же эгоистичная, как Клео.

Девушка шагнула вперед и всмотрелась в эти пылающие глаза.

– Я думала, что всю жизнь буду одна. Думала, что никогда не обрету счастье. Что ж, теперь оно у меня есть, и я хочу его сохранить. Если это эгоизм, то я буду эгоистичной. По крайней мере, тогда в моей жизни будет любовь. И идите вы на хрен со своими попытками лишить меня ее.

Облик Наи вновь задрожал, под поверхностью промелькнул истинный ужас ее сущности. Чернота ее платья стала такой насыщенной, что Мия боялась упасть в нее и утонуть.

– Ты смеешь так со мной разговаривать?!

Девушка сцепила зубы, но стояла на своем.

– В этом разница между мной и большинством.

Мия посмотрела под ноги. Там, в зеркале под ней, увидела мальчика, вырезанного из тьмы. Его кожа была черной, как истинотьма. Вдоль тела и макушки извивались язычки темного пламени, словно он был горящей свечой. За спиной раскрывались черные крылья, а на лбу проступал идеальный шар.

Бледный, как лунное сияние.

Мия вновь посмотрела в глаза Богини.

– Я сочувствую ему, правда. Мне знакома ненависть к отцу. Но я смогу вернуть брата и без вашей помощи. Вы мне не нужны. Так что назовите мне причину, по которой я должна вам помочь. Не какую-то хрень о судьбе или справедливости. А причину. Или сами разбирайтесь в собственном гребаном замужестве.

Девушка развернулась на каблукахх.

– Тем временем я отправляюсь спать.

Ночь будто окаменела и наблюдала, прожигая Мие спину, как она идет к рассвету. Звезды на платье Богини замерцали холодным пламенем. Ее голос был глубоким, как тьма и пустота.

– У меня есть несколько причин, дитя.

Глава 35. Пепел

Эш все еще чувствовала ее вкус на языке.

Соль и мед. Железо и кровь. Ее веки отяжелели, и она облизнула губы кончиком языка. Вкушая его. Вдыхая. Выдыхая. Глядя на темные пустынные просторы за перилами Небесного алтаря и благодаря бога, богиню или поворот судьбы, который привел эту девушку в ее жизнь.

Мию.

Она уснула. Голая на мехах. Волосы разметались на подушке, как ореол черного пламени. Легонько, как перышко, поцеловав ее, Эш встала с кровати и натянула черную шелковую сорочку. Закрыв за собой дверь спальни, собрала свои длинные светлые волосы в хвостик и пошла босиком по коридору в поисках выпивки. Ее язык и горло пересохли. Ублажать чемпиона «Венатус Магни», королеву Мерзавцев и Леди Клинков – работа, выжимающая все соки.

В Церкви царила гробовая тишина. Призрачный хор по-прежнему молчал, а схваченные аколиты и Десницы были заперты на замок под бдительным надзором Меркурио. Мало кто пережил атаку, а оставшиеся поклялись служить Мие как новому правителю горы. Но Леди Клинков все равно настояла, чтобы их заперли – по крайней мере, на время. Осторожность не повредит. Им не следует переоценивать свою победу. Скаева сбежал из горы, Паукогубица вместе с ним. Йоннен вновь попал в клешни своего отца. Вопрос с Луной оставался нерешенным.

Эта история еще далека от завершения.

Поэтому Эш стояла в Небесном алтаре и смотрела на бесконечную черноту за перилами. Пользуясь свободной минутой, чтобы отдышаться. Элиус сказал, что здесь грань между миром и Бездной тоньше всего. Что вечная ночь, вращающаяся над ее головой, на самом деле совсем не ночь. Скамейки и стулья позади нее были пусты. Воздух вокруг – тих и неподвижен. Она взяла из кладовой на кухне глиняную чашу и бутылку хорошего золотого вина – Албари, как оказалось, любимого винодела Мии. Эшлин утоляла жажду жадными глотками и жалела, что вкус ее девушки на языке размывался вином. Глядя на Бездну и гадая, не смотрит ли она на нее. Размышляя о том, как будет выглядеть ночь, если Луна когда-нибудь вернется на небо.

Отчасти она все еще боялась, что Мия передумает. Что летописец убедит ее согласиться на этот безумный план. Но в остальном Эшлин Ярнхайм, которая знала Мию, доверяла Мие, обожала Мию, понимала, что этому не бывать.

Плевать на ночь. Плевать на солнца. Плевать на Луну.

Мия Корвере хотела жить.

«Со мной».

Губы Эш изогнулись в улыбке, по телу, до самых кончиков пальцев ног, прошла приятная дрожь. Она подумала о доме, который построил ее отец в Трехозерье. О цветах на подоконниках и огне в очаге.

И о большой мягкой кровати.

Эшлин никогда не надеялась, что с ней когда-нибудь случится такое. Даже не смела об этом мечтать. Они с братом Осриком родились в семье убийц, и Торвар Ярнхайм воспитал дочь и сына по своему подобию. Ее детство прошло в воровстве и разбое и обещало жизнь, полную смертей, на службе Матери Священного Убийства. Раскаяние для слабаков. А сожаление – для трусов.

Она помнила ту перемену, когда отец вернулся из плена в Лиизе. После подношения, которое стало концом его карьеры ассасина. Увечья, полученные в Тернистых башнях Элая, навеки оставили на нем свой след. Навеки озлобили. И хоть Мариэль залечила раны от пыток, ткачиха не могла заменить уничтоженные части.

Его глаз. Мужское достоинство. И веру.

Однако во время подношения отец Эшлин потерял больше, чем яйца и веру. Больше он уже никогда не улыбался так, как раньше. Никогда не целовал их мать так, как раньше, не обнимал своих детей так, как раньше, и постоянно видел во сне кошмары, пробуждаясь с криками. Что-то внутри Торвара Ярнхайма сломалось в Лиизе и уже не поправилось. И Красная Церковь, несмотря на все ее могущество и веру, не могла вернуть ему отнятое.

За это Эшлин ее возненавидела.

Торвар настроил своих детей против Церкви, и они сразу же подхватили его идею. Мужчина создал из них оружие против храма, который уничтожил его. Чтобы разрушить дом Богини, которая подвела его. Они хорошо все спланировали. Эш и Оз подошли очень близко. Они врали, крали, убили Водоклика, Карлотту, Трика – и все это, чтобы схватить лорда Кассия и Духовенство. И хоть их неудачная попытка закончилась смертью Осрика от руки Адоная, за последние несколько перемен Эшлин наконец осуществила все, ради чего она трудилась.

Духовенство и Красная Церковь сокрушены.

Торвар Ярнхайм гордился бы своей дочерью. И даже если она еще не закончила с Адонаем, что ж, это подождет до следующей перемены. Поскольку, честно говоря, хоть Эш его и любила, ее брат был тем еще говнюком.

Поэтому она стояла в Небесном алтаре и смотрела на бесконечную черноту за перилами. На ночь, которая не была ночью. В окружении гробовой тишины и Духовенства, спящего в безымянных могилах. Эш распустила хвостик и встряхнула головой, и на ее плечи упали реки светлых волос. Наслаждаясь чувством свободы, налила себе еще золотого вина и подняла чашу в сторону темноты.

– За тебя, пап, жалкий ты старый ублюдок. И за тебя, Оз, сопливый сукин сын.

Она допила до дна и кинула пустую чашу с балкона.

– Я убила их для вас.

– ПРИВЕТ, ЭШЛИН.

Ее сердце замерло в груди. В животе запорхали ледяные бабочки. Сохраняя каменное выражение лица, Эш повернулась и увидела его за своей спиной. Высокого и сильного. Прекрасного, как статуя, вылепленная руками Темной Матери. Ее слуга. Ее гид. Под его кожей пульсировал намек на жизнь, но глаза по-прежнему выглядели как колодцы истинотьмы, пронизанные точечками звездного света. Его дреды шевелились, словно их подхватил ветер. Руки были черными, как убийство.

Юноша смотрел на нее. Их молчание длилось века. Эш вдруг осознала, что это последнее место, где она видела его живым.

На этом выступе, прямо здесь, она убила его.

– Как я уже говорила, ты у нас нюхач, Трикки. А я не могу позволить тебе принюхиваться к сегодняшним закускам.

– О чем ты… гхр-р…

– Привет, Трикки, – сказала Эш.

– НЕ СПИТСЯ?

Она пожала плечами.

– Иногда.

– СОВЕСТЬ МУЧАЕТ?

Эшлин покачала головой, просчитывая, сколько шагов ей потребуется, чтобы добраться до лестницы. Ее рука незаметно обхватила бутылку виски.

– У нашей Мии зверский аппетит.

– У НАШЕЙ МИИ.

– Ну, – она кривовато усмехнулась. – У моей Мии.

Юноша вздохнул и помотал головой.

– СВОИМИ ПОПЫТКАМИ УТЕРЕТЬ МНЕ НОС ТЫ УНИЖАЕШЬ ТОЛЬКО СЕБЯ, ЭШЛИН.

– Мне и пытаться не нужно, Трикки. Я знаю, что ты чуешь ее запах на мне. Запах возбуждения, пота и сладких, тайных местечек. Я знаю, что ты помнишь свои визиты туда. И знаю, что отчаянно хочешь вернуться. Твой нос всегда приносил больше проблем, чем пользы.

Трик посмотрел за перила. Отсюда она столкнула его труп после того, как нанесла смертельные раны. Эш чувствовала исходящую от него здесь силу – в доме мертвых и так близко к истинотьме и Бездне, из которой он выполз. Она видела, как он сражался во время штурма горы, целиком и полностью высвободив свою темную мощь. Двигаясь быстрее, чем она могла надеяться. Будучи сильнее, чем она могла мечтать. Рассекая всех, кто осмеливался попасться ему на пути, как коса косит пшеницу, будто он был продолжением самой Леди Священного Убийства.

Ей стало холодно. Кожа покрылась мурашками, и она почувствовала, насколько тонка ее шелковая сорочка. Эш прикрыла рукой грудь, а второй крепче обхватила горлышко бутылки.

– ТЫ ВЕДЕШЬ ОПАСНУЮ ИГРУ, ЭШЛИН.

– Единственную, в которую стоит играть, Трикки. Но ты меня не убьешь.

Тогда он улыбнулся одними губами.

– И ПОЧЕМУ ЖЕ?

Эшлин окинула его взглядом, ее голубые глаза замерцали.

– Потому что в глубине души, несмотря за все эти убийства и дерьмо, ты добрый. У тебя доброе сердце. О, ты пытаешься это скрывать. Но в основном ты делаешь то, что правильно. – Она снова улыбнулась и наклонила голову. – А убивать девушку, на которой одно исподнее, просто не в твоем стиле.

– ЮНОША, О КОТОРОМ ТЫ ГОВОРИШЬ, МЕРТВ, ЭШЛИН.

Трик едва заметно прищурился.

– ТЫ УБИЛА ЕГО.

– О чем ты…гхр-р…

Эшлин уставилась на кинжал в его руке. Лезвие блеснуло серебром. Почувствовав удар в грудь, захрипела и отступила на шаг. Бутылка виски упала и разбилась о пол. Левая рука Трика придерживала ее за плечо. В правой был зажат нож, прижатый к коже над ее сердцем.

Рукоятью вперед.

Достаточно, чтобы оставить синяк, но не более. Достаточно, чтобы показать: Трик мог бы ее убить, если бы захотел. Его руки были теплыми и чернильно-черными на фоне ее бледной кожи, хватка – такой же тяжелой, как чувство вины. Глаза переполняла ярость, на ресницах набухали темные слезы, губы скривились, голос стал ниже от злобы.

– Я ХОЧУ УБИТЬ ТЕБЯ. ДА ПОМОЖЕТ МНЕ БОГИНЯ, ЭТО ПРАВДА. Я ХОЧУ РАЗРЕЗАТЬ ТВОЕ ГРЕБАНОЕ СЕРДЦЕ НАПОПОЛАМ И СКИНУТЬ ТЕБЯ В ЧЕРНОТУ, КАК ТЫ ПОСТУПИЛА СО МНОЙ. МЫ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ. Я ДОВЕРЯЛ ТЕБЕ. А ТЫ ПРИКОНЧИЛА МЕНЯ БЕЗ СОЖАЛЕНИЯ, БЕЗ ЕДИНОЙ ГРЕБАНОЙ СЛЕЗИНКИ.

Ее пульс грохотал в венах. Рот будто наполнился пеплом.

– НО Я НИКОГДА НЕ СДЕЛАЮ ТОГО, ЧТО ПРИНЕСЕТ МИЕ БОЛЬ. ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ЕЕ, ЭШЛИН.

Трик заморгал, и по его бледным щекам скатились две черные слезинки.

– А ОНА ЛЮБИТ ТЕБЯ.

Он выпустил ее. Отступил на шаг. Повернувшись к перилам, облокотился на них и сомкнул перед собой черные руки. Его дреды извивались вокруг лица, пока он всматривался во тьму. Такой прекрасный и сломленный. Из-за нее.

Эш застыла, прижав руки к груди. При взгляде на него внутри девушки что-то набухло. Проникло сквозь стены, которыми она отгородилась от всего мира, и бойницы, за которыми прятала свои чувства. То, что она пыталась убить, растоптать ногами в прах. В ее голове эхом раскатывались все наставления отца.

Раскаяние для слабаков.

Сожаление – для трусов.

Но она знала, что это ложь.

Всегда знала, по правде говоря.

Эш понимала, чего лишила этого юношу. Понимала, почему уничтожила все, чем он был и чем мог быть. Понимала, как ему, должно быть, тяжело вернуться в мир, который так изменился. Видеть любимую девушку в объятиях своей убийцы. И хоть у него были все причины возненавидеть их, выпустить свой гнев и разрушить все вокруг, он остался верным. Преданным своей любви. Преданным до последнего. Таким уж он был юношей.

Такого юношу она убила.

– …Прости, – прошептала Эш.

Трик опустил голову. Закрыл глаза.

По щекам Эш покатились горячие слезы, нижняя губа задрожала. Грудь затопил жар страдания, срываясь с уст горьким всхлипом. Тело содрогалось от рыданий. Она опустилась на колени среди осколков стекла и лужи золотого вина и обхватила себя руками, чувствуя, как рушатся ее стены.

– Т-трик… мне ж-жаль…

В Церкви царила полная тишина, не считая ее всхлипов.

– Х-хотела бы я все исправить, – сказала Эш, сморщив лицо. – Хотела бы я, чтобы б-был другой способ. Мы были убийцами, Трик. Убийцами – в-все как один. Я сделала то, что было необходимо. Ради своей семьи. Но… х-хотела бы я, чтобы это был не ты. Кто угодно, только не ты. И я знаю, что это просто г-гребаные слова. Знаю, как мало они теперь зна-значат. Но… мне жаль.

Она покачала головой и закрыла глаза.

– Богиня, мне так жаль.

Эшлин крепко обхватила себя руками, пытаясь сдержать свое горе. То, как она жила, какие поступки совершала… в этот момент было трудно поверить, что кто-то может ее любить. Что в этом есть смысл. Восторг от ее победы, который был таким ярким еще пару секунд назад, ныне обратился прахом на ее языке. Потому что, скармливая кого-то Пасти, ты кормишь ее и частичкой себя. И вскоре от тебя ничего не остается.

«Слабачка, – услышала она шепот отца. – Трусиха».

Эшлин знала, что это неправда. Знала цвет лжи. Но в тот миг, когда она стояла на коленях, эти слова казались такими реальными, такими острыми, что ранили ее. Ее кровь стекала на каменный пол. Вот вам пример, дорогие друзья, до чего легко родителям привести своих детей к триумфу. И как легко они могут разрушить их жизни.

Эш услышала хруст стекла под подошвами.

Почувствовала теплую ладонь на своем плече.

Открыв глаза, увидела Трика, стоявшего возле нее на коленях. Его бледное прекрасное лицо обрамлялось черными, как небеса над ними, дредами. Глаза были глубокими, как сама ночь, с россыпью крошечных светящихся точек. Она нашла в этом странное утешение – даже во всей этой тьме, во всем этом холоде, по-прежнему горит мягкий свет.

– ТЫ ГРЕБАНАЯ СУКА, – сказал Трик.

Эшлин моргнула.

– …А ты – гребаная баба, – парировала она.

Он хихикнул – быстро и резко, – и на его щеке появилась ямочка. Губы Эш невольно изогнулись в крошечной ухмылке с примесью горчайшей скорби, на них все еще чувствовалась соль от слез. А затем тоже посмеялась, и теплота, разливающаяся по ее груди, немного отогнала холод. Высушила слезы на ресницах и позволила горю растаять. Они смотрели друг на друга, стоя на коленях. Их разделял всего один шаг и в то же время миллионы миль. Оба убийцы. Оба жертвы. Оба влюбленные и любимые.

Пожалуй, не так уж много их и разделяло.

– Я действительно люблю ее, знаешь ли, – пробормотала Эш.

– ЗНАЮ, – прошептал Трик.

– Я готова на все, чтобы сделать ее счастливой.

– КАК И Я.

– …Знаю.

Эшлин обвила руками плечи Трика и притянула его в ласковом объятьи. Поначалу он напрягся и окаменел. Противясь ей остатками своей ярости. Но в конце концов, очень медленно, он закрыл глаза, легонько опустил голову на ее плечо и обнял за талию. Хоть он и выглядел как бесчувственная статуя, Трик оказался теплым под ее руками – как снаружи, так и внутри. Так они и стояли на коленях, обнимаясь среди битого стекла и Бездны над ними.

Казалось, прошел целый век. Вокруг царила полная тишина. Эшлин легонько, как перышко, поцеловала Трика в щеку. Затем отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Почувствовала его слезы на своих губах. Черные слезы, золотое вино, их девушку и прошлое, и горький пепел между ними.

– Я…

Горький пепел.

На ее языке.

Эш скривилась.

– Я…

– …ЭШЛИН?

Она закашлялась. Прижала руку к губам. В горле сухо першило. Рот наполнился вкусом дыма. Она нахмурилась и обхватила руками шею. Ощутила боль в животе. А затем снова закашлялась. Руки были липкими, влажными. Посмотрев на ладонь, она увидела алый блеск на своей коже.

– О, Богиня…

Эшлин больше не чувствовала вкуса Мии на своих губах.

Только кровь.

– ЭШЛИН?

Девушка наклонилась, вновь выкашливая алым, и Трик подхватил ее на руки. Его глаза округлились, черная ладонь потянулась к лицу девушки легонько пошлепала по щеке.

– ЭШЛИН!

Он посмотрел на разбитую бутылку. На разлитое золотое вино. Наклонившись, глубоко вдохнул, и все понял. Как он, идиот эдакий, мог не заметить?! Трик был слишком поглощен своей обидой и яростью, чтобы хоть на секунду принюхаться к воздуху. А теперь он чуял его так же отчетливо, как ее кровь на своих ладонях, как запах смерти на ее губах – смерти, которую она глотала и глотала.

«Вечнотень».

Безвкусный. Бесцветный. Почти без запаха. Один из самых смертоносных ядов в арсенале ассасинов. Трик знал, что даже сейчас отрава проникает все глубже в сердце и легкие Эшлин. У него оставались считаные секунды. Если он не найдет противоядие…

«Богиня…»

Трик поднял девушку на руки. Выбежал из Небесного алтаря, придерживая ее голову и стуча сапогами по извивающейся лестнице – быстрый, как звездное сияние, сильный, как ночь. Он знал, куда нужно идти. Мчась по витражному мраку со стиснутыми зубами, он лишь молился, чтобы успеть.

Эшлин снова закашлялась кровью, ее лицо исказилось от боли.

– Т-трик…

Он приземлился на лестничную площадку и побежал по коридору к Залу Истин. Увидел старика Меркурио в кресле-качалке, охраняющего запертых в спальнях Десниц и аколитов, из уголка его рта лениво свисала сигарилла. Епископ заметил, что к нему несется Трик с окровавленной девушкой на руках и выронил сигариллу.

– Бездна и кровь, – выдохнул он.

– ПОЗОВИТЕ МИЮ! – рявкнул Трик.

– Что за…

– ПОЗОВИТЕ МИЮ!!!

Меркурио подхватил трость и, кривясь от боли, выбежал за дверь. Эшлин застонала и вновь закашлялась, ее губы и подбородок были измазаны кровью, руки прижаты к животу. Трик помчался по очередному коридору и вниз по спиральной лестнице, легонько, как перышко, прижимая Эшлин к груди. Наконец окавзавшись у высоких дверей, он свирепо распахнул их ногой и ворвался в Зал Истин.

Логово Паукогубицы.

Сквозь витражные окна лился тусклый изумрудный свет, стеклянная посуда была окрашена в оттенки зеленого – от лаймового до темно-нефритового. Длинная скамья из железного дерева в центре зала была заставлена трубками и пипетками, воронками и колбами. На полках толпились тысячи разных флаконов с тысячами разных ингредиентов.

Трик помнил, как учился здесь ядоварению под бдительным присмотром шахида. Он не был так хорош, как Мия – эта девчонка была с ядами на «ты». Но основы он знал. «Вечнотень» – сильный, но довольно простой яд. Его действие можно нейтрализовать любым из дюжины снадобий – чертополохом, алкализом, белотравами, розовыми сливками, стополистом, молотыми палевыми маковыми семенами, смесью ярко-камня и аммиака или раствором из угля и порошка черного шипа.

«Любой из них подойдет».

Эш снова сплюнула кровь и застонала от боли.

– ДЕРЖИСЬ, ЭШЛИН, СЛЫШИШЬ?!

Трик смахнул рукой стеклянный инвентарь и осторожно положил ее на скамью из железного дерева. Эш вцепилась в его черную руку своей алой ладонью и крепко сжала, с ее окровавленных губ сорвался стон.

– Тр… Трик…

– Я НАЙДУ ПРОТИВОЯДИЕ, ДЕРЖИСЬ.

– Ч-чертоп-полох…

– ЗНАЮ, ЗНАЮ!

Он повернулся к огромным полкам, к длинным рядам с ингредиентами – колбами, банками и пузырьками, закупоренными зелеными восковыми печатями. Они были отсортированы по алфавиту, суровый шахид истин хранила все в идеальном порядке. Трик побежал к секции «Ч» и потянулся черными руками к чертополоху. Но банка оказалась пуста.

– ДЕРЬМО…

– Трик-к…

– КРЕПИСЬ, ЭШ!

Страх черным водопадом заливал его желудок, пульс громыхал в жилах. Он побежал к секции «А», чтобы найти алкализ. Обнаружил три пузырька с аккуратными этикетками – и все пустые. Выругавшись, Трик нашарил колбы с аммиаком. Но они…

…тоже были пусты.

С колотящимся сердцем юноша перебегал от полки к полке, пытаясь игнорировать крики Эшлин. Черный шип. Ярко-камень. Древесный уголь. Палевый мак. Все мензурки, трубки, котелки и урны – все они были пусты. Он смахнул абсолютно пустую колбу из-под розовых сливок на пол, и стекло разбилось одновременно с тем, как хлопнула дверь. На пороге стояла Мия в черной сорочке, ее глаза округлились и блестели, волосы спутались после сна.

Эш свернулась клубком, с ее губ стекала кровь.

– М… Мия…

– Эшлин?

– ЕЕ ОТРАВИЛИ!

– Чем? – потребовала ответа Мия, поворачиваясь к Трику.

– «ВЕЧНОТЕНЬЮ»! ВИДИМО, ПОЛОВИНОЙ ГРАММА.

– Ну так неси гребаный чертополох! – крикнула она, кидаясь к полкам и отталкивая его плечом.

– ТАМ ПУСТО, МИЯ!

– Тогда палевый мак! Или…

– ПУСТО! ОНИ ВСЕ ПУСТЫЕ!

– Это невозможно! – сплюнула Мия и принялась рыскать по полкам, засунув руки по локти в склянки. – Паукогубица поддерживала идеальный порядок, такого просто не может быть, чтобы она…

– О БОГИНЯ, МИЯ…

Трик держал банку с белотравами. Последний ингредиент, который мог спасти Эшлин жизнь. В отличие от остальных, эта банка не пустовала. В ней сидело темное, жирное, волосатое существо, смотревшее на него черными глазами. Злорадный, мстительный прощальный подарок от шахида истин.

Паук.

– Нет… – выдохнула Мия.

Прежде чем сбежать, Паукогубица подсыпала яд в золотое вино в кладовой. И одной Богине известно, во что еще. Последний укус, последняя расставленная паутина в надежде отравить Ворону ее любимым напитком. Яд действовал достаточно медленно, чтобы они успели добежать до зала и обнаружить ее последний привет – исчезнувшие противоядия.

«Злобная сука!»

– М-мия…

– Эшлин?

Мия подбежала к своей девушке и приобняла, устраивая ее голову у себя на руке. Эш схватила ее за свободную ладонь, в ее глазах блестели слезы, кожа стала скользкой от крови.

– Б-больно.

– Нет, нет, нет…

Трик попятился к стенке, наблюдая за ними с ужасом. Он видел мучение на лице Мии, когда та осматривала полки. С полными слез глазами, с длинной черной прядкой, прилипшей к уголку дрожащих губ. В ее голове быстро крутились шестеренки, пока она вспоминала все, что знала о ядоварении. До своего предательства она была лучшей ученицей Паукогубицы. Одной из величайших отравительниц Церкви. Наверняка она могла сделать хоть что-то…

– Не могу… – выдохнула она, глядя в глаза Эш.

Мия всхлипнула и еще раз окинула взглядом зал в поисках малейшего намека на надежду.

– Тут н-ничего нет.

Эш сморщилась от боли и в то же время улыбнулась. Ее зубы покраснели от крови.

– Сука все же д-добралась до меня…

– Нет! Не говори так.

Скривившись, Эш подняла залитую кровью руку к щеке своей девушки.

– Я… убила бы сами н-небеса ради тебя…

– Нет, даже, блядь, не смей прощаться со мной!

Эшлин зажмурилась и, застонав, свернулась еще сильнее. Мия прижала ее к груди, словно тонула, и только Эш могла ее спасти. Слезы смазали сурьму вокруг ее глаз и стекали черными струйками по щекам. Ее лицо исказилось в гримасе агонии и ужаса, руки крепче обнимали возлюбленную и отказывались отпускать.

– Нет, – повторила Мия срывающимся голосом. – Нет, нет, НЕТ!

Последнее «нет» переросло в страдальческий вопль. Тени по углам закорчились. Трик наблюдал, как в комнате темнеет, как склянки на полках начинают подрагивать. Меркурио, запыхавшийся и с красным лицом, наконец добежал до Зала Истин, за ним последовали Мечница и Сидоний. Они в ужасе смотрели, как Мия обнимает Эшли и кричит, кричит, будто целому миру пришел конец.

– Меркурио, помоги мне!

Старик обвел взглядом комнату. Увидел пустые пузырьки. Паука в банке.

– Черная Мать, – прошептал он.

– Кто-нибудь, помогите!

Грудь Мии отчаянно вздымалась, тело сотрясалось от горя. Она обняла Эш еще крепче, на ее лице читалась беспомощная ярость, зубы оскалились, пальцы согнулись, как когти. Но все ее могущество, все дары не могли одолеть этого врага. Мия изо всех сил цеплялась за Эшлин и раскачивалась взад-вперед, накрыв девушку своим телом.

– Вечно, помнишь? – с мольбой спросила она. – Вечно!

– П… п-прости.

– Нет, не покидай меня. Пожалуйста, пожалуйста, я не справлюсь без тебя!

– Поцелуй м-меня, – выдавила Эш.

Всхлип.

– Нет.

Вздох.

– Пожалуйста.

Лицо Мии сморщилось, плечи задрожали, сквозь стиснутые зубы вырывались протяжные рыдания. Эшлин вновь прижала трясущуюся руку к щеке Мии, пачкая ее кровью.

– Пожалуйста.

В конце концов, что еще могла Мия сделать?

Расстаться с ней, не попрощавшись?

И потому, закрыв глаза и приоткрыв губы, с болью, горем и бесконечной ночью над ними, Мия Корвере поцеловала свою возлюбленную. С кровью во рту. Со слезами в глазах. Нарушенное обещание. Прощальная ласка. Тени клубились, тьма корчилась, все банки, урны и пузырьки на полках разлетелись вдребезги, когда их губы соприкоснулись в последний раз.

Удар сердца, длиною в годы. Пустая вечность.

Обещание жизни вместе. А ныне одиночество.

Вечно.

«Всего лишь?»

На веки вечные.

Глава 36. Крещение

Йоннен все еще чувствовал вкус крови.

Прошла уже целая перемена с тех пор, как они вынырнули из бассейна в часовне Красной Церкви под некрополем Годсгрейва, истекая алым. Там их ждали пятьдесят люминатов, которые быстро провели его, отца, женщину по имени Паукогубица и колдунью Мариэль по оживленным улицам города. Вторая половина центурия осталась на случай, если союзники Мии кинутся в погоню.

Йоннен не знал, хорошо это или плохо. Но за ним никто не пришел.

Когда они прибыли в апартаменты в первом Ребре, Паукогубица увела колдунью в неведомом направлении. Отец отправился принять ванну. Йоннена окружили рабы, тщательно его вымыли, подстригли и одели в белую тогу с фиолетовой оторочкой. И наконец, с куда большими почестями, чем заслуживал их постыдный побег из горы, отец отвел его к матери.

По крайней мере, к женщине, которая называла себя его матерью.

Увидев его, Ливиана Скаева расплакалась и так крепко обняла его, что чуть не сломала мальчику ребра. Она поблагодарила Всевидящего, благословила имя его отца и притянула мужа одной рукой, по-прежнему обнимая сына второй.

– О, Люций, – всхлипывала она. – Мой дорогой Люций.

И хоть он промолчал, в голове мальчика звонко звучали слова:

«Меня зовут Йоннен».

Они вместе уселись за восхитительный ужин. Только втроем, хотя такого не случалось уже целую вечность. Стол был уставлен лучшими яствами, которых Йоннен не ел уже многие недели. Никакой отвратной тушенки, холодной каши или вяленой говядины. Никакой жалкой халупы или заброшенных развалин. Никаких пошлых историй или сигариллового дыма. Вместо этого перед ним стояли блюда, от которых текли слюнки и хотелось облизать пальцы – идеально приготовленное жаркое и медовые пряности, тающие во рту. Безупречные фарфоровые тарелки, серебряные приборы и звонкие бокалы из двеймерского хрусталя. Мама даже разрешила ему выпить немного вина.

Однако Йоннен все равно чувствовал только вкус крови.

«Бедный Мясник».

«Бедная Эклипс».

Он скучал по огромному грубоватому лиизианцу и по их тренировкам на деревянных мечах. По тенистой волчице, их играм и бесстрашию, которое она дарила ему. Но Йоннен принял решение. Остался верным отцу. Верным Итрее. Верным династии и трону, на который однажды взойдет.

Он сделал свой выбор.

И теперь должен жить с ним.

Мать уложила его в кровать. Обнималась с ним целых пять минут, будто боялась вновь отпустить. Он провалялся всю неночь без сна на белоснежной простыне, смотрел в потолок и обдумывал свой поступок. А на следующую перемену за ним послал отец.

Йоннена провела через апартаменты группа из дюжины люминатов. Хорошо вооруженных. В полном обмундировании. Бдительные, как ястребы, они наблюдали за каждой тенью. По правде говоря, эта напряженная атмосфера пугала мальчика – он так привык, что Эклипс поглощала его страх, что разучился справляться с ним сам. Ожидая в коридоре у кабинета отца, он обнаружил, что его руки и ноги дрожат.

Йоннен искренне боялся, что вот-вот расплачется.

– Возьмите пять центурий ваших лучших легионеров, – услышал он голос отца. – Кровавый бассейн залейте маслом и сожгите. Поставьте у каждой колонны бочку с аркимической солью и подпалите их, как только ваши люди отойдут на безопасное расстояние. Я хочу, чтобы от часовни Красной Церкви камня на камне не осталось.

– Как прикажете, император, – ответил мужчина.

Йоннен услышал грузные шаги, и из кабинета вышли трое центурионов люминатов, облаченных в доспехи из могильной кости и кроваво-алые плащи. Проходя мимо, они поклонились ему и поспешили исполнять приказ императора. Несмотря на стычку в горе, похоже, механизм республики по-прежнему работал и полностью подчинялся воле его отца.

Вскоре Йоннен вновь услышал его голос.

– Входи, сынок.

Он посмотрел на люминатов, стоявших рядом, но никто из них и глазом не повел. Очевидно, мальчик будет говорить с отцом наедине. И он на подкашивающихся ногах прошел в кабинет.

Его отец в длинной фиолетовой тоге сидел на диване рядом с шахматной доской. Он побрился, помылся и выглядел, как всегда, безукоризненно. Но под его глазами появился легкий намек на тени, словно он тоже плохо спал.

Его взгляд был устремлен на единственную фигурку на доске – черную пешку. Рядом с ней лежал стилет из могильной кости. Йоннен увидел ворону с янтарными глазами на рукояти. Он напоминал миниатюрную копию меча Мии.

– Отец, – сказал мальчик.

– Сын, – ответил тот, показывая рукой на диван напротив.

Мальчик поплелся через кабинет, ступая по карте республики. По Итрее и Лиизу, Ваану и Ашкаху – все они теперь находились под властью его отца. Это уже не республика. Это королевство во всем, кроме названия.

Йоннен сел перед его правителем.

– Где Паукогубица? – спросил он, оглядываясь. – И колдунья?

Отец отмахнулся от вопросов, словно от мошкары.

– Мне вчера приснился сон, – заявил он.

Йоннен удивленно заморгал. Не такого разговора он ожидал.

– …И что тебе приснилось, отец?

– Моя мать.

– О, – выдохнул Йоннен, не зная, что еще ответить.

– Она была вся в черном, – продолжил отец, не отрывая взгляда от шахматной фигурки. – Хотя никогда так не одевалась. В длинных перчатках до самых локтей. И она разговаривала со мной, Люций. Ее голос звучал очень тихо. Будто издалека.

– Что она сказала?

– Что мне нужно поговорить с тобой.

– О чем?

– О Мие Корвере.

Ах.

Вот этого он как раз ожидал.

– О моей сестре.

Наконец его отец поднял взгляд, и Йоннен услышал тихое шипение, когда Уиспер выполз из тени императора. Змей посмотрел на мальчика своими не-глазами и облизнул воздух не-языком. Он выглядел плотнее, чем раньше: чернее, достаточно темным для двоих.

Йоннен по-прежнему слышал скулеж Эклипс, когда…

– Значит, она тебе рассказала.

– Да, – ответил Йоннен с пересохшим горлом.

Отец наклонился, его глаза загорелись.

– И что именно?

Мальчик с трудом сглотнул. Встретился взглядом с отцом, но быстро отвернулся.

– Мия сказала, что она твоя дочь. Зачатая Алинне Корвере.

В кабинете воцарилось долгое молчание. Ладони Йоннена вспотели.

– Что еще? – наконец спросил его отец.

– Она сказала…

Мальчик запнулся. Покачал головой.

– Уиспер, – позвал император.

– …Не бойся, малыш…

Тенистый змей выполз вперед и растворился в тени Йоннена. Когда он поглотил страх, глоток за глотком, мальчик вздохнул. Набрался храбрости. Стал холодным, как сталь. Он снова встретился взглядом с отцом – темным, твердым и непроницаемым. И на сей раз не отвернулся.

– Она сказала, что я тоже зачат донной Корвере, – не дрогнув, закончил Йоннен. – Что моя мать – на самом деле не моя мать.

Император откинулся на спинку дивана, глядя на сына черными блестящими глазами.

– Это правда? – поинтересовался Йоннен.

– Правда.

Живот Йоннена скрутило. В груди заныло. Он знал. В глубине души он знал, что Мия не стала бы врать о таком. Но услышать подтверждение…

Его глаза обожгли слезы. Мальчик сморгнул их, чувствуя стыд и печаль.

– Она моя сестра.

– Я бы рассказал тебе. Когда ты бы повзрослел. Я не хотел тебя обманывать, сынок. Но некоторую правду нужно заслужить. А другая правда – лишь вопрос точки зрения. Хоть Ливиана и не родила тебя, она все равно любит тебя как родного. Не сомневайся в этом ни секунды, Люций.

– Мать дала мне другое имя.

В голос императора просочилась сталь.

– А это имя дал тебе я.

Мальчик склонил голову. И медленно кивнул.

– Да, отец.

Император всей Итреи поднял черную пешку с доски, но взгляд Йоннена задержался на стилете. Его отец покрутил фигурку в руке, позволяя тускнеющему свету упасть на полированный эбонит. Он поджал губы. Молчание затянулось.

– Что еще она тебе рассказала? – наконец спросил он. – Твоя дражайшая сестра?

– Многое, – буркнул мальчик.

– Она, случайно, не говорила, что планирует делать, если атака на гору пройдет успешно?

Йоннен пожал плечами.

– Да не особо. Но я догадываюсь.

– Тогда поделись своими догадками.

– Она снова попытается тебя убить.

– И это все, к чему она стремится? Убить меня?

– Ты ей очень не нравишься, отец.

Император улыбнулся и покачал головой.

– Что насчет ее союзников? Ваанианки? Рабов с арены? Мертвеца, вернувшегося из могилы? Что ты о них знаешь? Чего они хотят? Почему следуют за ней?

Йоннен снова пожал плечами.

– Эшлин, похоже, любит ее. Думаю, она следует за своим сердцем.

– А гладиаты?

– Мия спасла их от рабства. Они следуют за ней из любви и преданности.

– Как насчет мертвого юноши? Двеймерца?

Йоннен что-то пробормотал себе под нос.

– Я не слышу тебя, сынок, – сказал его отец с тихой злобой.

– Я сказал, что он не следует за ней. Наоборот, он пытается ее направить.

– Куда?

Мальчик посмотрел на шахматную фигурку в ладони отца. Сейчас он чувствовал себя ею. Маленькой пешкой на слишком большой доске. Время, проведенное с Мией, уже казалось сном. Его чувства к ней спутались в голове – восхищение, презрение, симпатия, ужас. Возможно, даже любовь. Она дерзкая и храбрая, и он знал, что она важная персона. Что ей отведена определенная роль в этой жизни. Но они были знакомы не больше восьми недель. А отца он знал девять лет. И иногда преданность отказывается умирать тихо, что бы там ни говорили в сказках.

– К Короне Луны, – прошептал Йоннен.

Его отец удивленно моргнул угольно-черными глазами. Мальчик наслаждался этим моментом – его отца редко можно было застать врасплох.

– Мама упоминала это имя, – сказал император. – В моем сне. И в прошлом году мой старый друг кардинал Дуомо искал карту к этому месту. Он верил, что там находится ключ к магике, которая полностью уничтожит Красную Церковь. И, несмотря на усилия моей дочери, Эшлин Ярнхайм удалось ее украсть.

– Да.

Его отец подался вперед, всматриваясь Йоннену в глаза.

– Кто или что такое Луна, сынок?

– …Я не могу сказать.

Император поднял стилет из могильной кости. Глядя на Йоннена, покрутил его в пальцах. Не произнеся ни слова. Но Йоннен чувствовал его злобу, как истиносвет, бьющий по коже. Яростно зашипев, Уиспер выполз из тени мальчика, и вместо него появился страх. Затопил ледяным потоком желудок и заставил его руки дрожать. Страх разочарования. Злости. Обиды. Страх, который по-настоящему знает только мальчик, который смотрит в глаза отца и видит, кем он может однажды стать.

– Я не могу сказать. Но…

Йоннен облизнул пересохшие губы. Вернул себе дар речи.

– Я могу показать.

– …Поразительно…

– Да, – выдохнул император.

Они находились глубоко под Городом мостов и костей, перед черным и блестящим прудом. Воздух был плотным и маслянистым, пропитанным вонью крови и железа. Йоннен частично объяснил, что ждет их внизу, но верующим солдатам нельзя было знать, что их император даркин, и люминаты остались у входа в катакомбы.

Йоннен, его отец и Уиспер вошли внутрь и спустились по холодным каменным ступенькам в город тьмы. Дорогу им освещал один аркимический фонарик, который мальчик держал перед собой. Они прошли по извилистым туннелям некрополя и оказались в искажающемся лабиринте лиц и рук. Йоннен безошибочно вел их по памяти, но во мраке казалось, что они скитались там часами. Пока наконец не вышли в просторное круглое помещение.

Мальчик стоял рядом с отцом, наблюдая, как вытягиваются их тени. Уиспер отделился от тени хозяина, зачарованный черным прудом, как Мистер Добряк и Эклипс. Их окружали прекрасные лица, вырезанные в стенах и на полу, и, как и в тот раз, они двигались. Земля ходила ходуном под их сандалиями, каменные руки пытались дотянуться до них, каменные губы нашептывали беззвучную мольбу. Теперь Йоннен понимал, кому принадлежали эти лица.

Их Матери.

Истинной Матери.

Воздух полыхал эмоциями. Голодом. Злобой. Ненавистью. Измученные лица спускались вниз в глубокую впадину, одновременно знакомую и абсолютно неведомую, едва видимую в слабом сиянии фонарика. Берег полностью покрывали открытые ладони и рты. И там, блестящий, бархатный, собирался пруд черной крови.

Божьей крови.

– Кажется…

Его отец неуверенно шагнул вперед. Когда он вытянул руку, Йоннен мог поклясться, что поверхность пруда зарябила в ответ.

– Кажется, я видел это место. Во сне.

– …Сюда он упал… – прошептал змей.

– Сюда он упал, – повторил мальчик.

– И там этого больше? – император смотрел на пруд, но в эту секунду наконец повернулся к сыну. – Это ждет ее в Короне Луны?

– Не знаю, – признался мальчик тоненьким и испуганным голосом. – Но Трик сказал, что Мия должна отправиться туда, чтобы соединить все осколки души Анаиса.

– Зачем ехать в самую глушь к руинам древнего Ашкаха? – спросил отец. – Почему не забрать себе силу, которая находится прямо здесь, под Годсгрейвом?

– То, что в этом пруду, не поможет тебе, отец. Трик говорил об этом. Это все, что осталось от ярости Луны. Та часть, которая хочет только разрушать. Они слишком долго гнили во тьме. Мия не осмелилась к ним прикоснуться. И тебе не стоит.

Глаза императора заблестели во мраке. Сосредоточились на этой жидкой злобе. Его руки сжались в кулаки. От раздражения. Волнения. Расчета.

– Карта Дуомо, – император вновь устремил на сына черные глаза. – Та, которую украла Ярнхайм. Ты ее видел?

Йоннен с трудом сглотнул. Он любил отца, действительно любил. Восхищался им. Подражал ему. Завидовал. Но больше всего он его боялся.

– …Видел, – прошептал мальчик.

– Уиспер.

Тенистый змей продолжал молча качаться перед прудом.

– Уиспер! – рявкнул император.

– …Да, Юлий?..

– С тех пор, как ты убил спутника моей дочери, ты кажешься… темнее. – Он окинул змея внимательным взглядом. – Ты чувствуешь разницу?

– …Поглотив волчицу, я стал сильнее, да. Я это чувствую…

– Значит, эта история – правда? Уничтожая другие… фрагменты…

– …Мы забираем их себе…

Император посмотрел на сына.

– И моя дочь убила другого даркина?

Мальчик кивнул.

– По крайней мере одного.

– Тогда она по крайней мере вдвое сильнее меня.

Йоннен снова кивнул, наблюдая за отцом в сиянии одинокого фонарика. Разум императора активно заработал – коварство и ум Юлия Скаевы сокрушали всех, кто выступал против него. Построили трон на холме из вражеских костей. И поскольку Йоннен был примерным учеником, его разум тоже активно заработал.

Как он понимал, у отца было две проблемы с его блудной дочерью. Первая – Мия может получить могущество, ожидающее ее в Короне Луны. И вторая – даже если у нее не получится, с двумя фрагментами Анаиса она все равно сильнее отца. Если она вернется в Годсгрейв во время истинотьмы – а она наверняка так и поступит, – он не сможет ей противостоять.

Император посмотрел на чернильную черноту, в аркимическом свете его лицо выглядело выточенным из камня. Йоннен не помнил, чтобы он раньше видел такое выражение на его лице. Чуть ли не… испуганное.

– Она показала мне это неспроста, – пробормотал он. – Это ответ. Не просто трон или титул. Не творение человека, обреченное превратиться в пыль и кануть в Лету. Это вечно. Бессмертно.

Император всея Итреи медленно кивнул.

– Это – могущество бога.

– …Которое ждет тебя, Юлий…

– Это опасно, отец, – предупредил Йоннен.

– Что я тебе всегда говорил, сынок? О том, как получить истинное могущество? Разве для этого нужны сенаторы? Солдаты? Или святые служители?

– Нет, – прошептал Йоннен.

– Тогда что для этого нужно?

– Воля, – ответил мальчик. – Воля пойти на то, на что другие не осмелятся.

Юлий Скаева, император Итрейской республики, стоял на кричащем берегу и смотрел на эбонитовый пруд. Каменные лица произносили беззвучные молитвы. Каменные руки ласкали его кожу. Божья кровь нетерпеливо пошла рябью.

– У меня есть эта воля, – провозгласил он.

И, не произнеся больше ни слова, шагнул в черноту.

– …Юлий!..

– Отец! – вскрикнул Йоннен, делая шаг вперед.

От императора не осталось ни следа, не считая небольших волн на блестящей черноте. Пруд замерцал и исказился, на его поверхности заиграл странный не-свет. С бешено колотящимся сердцем в груди мальчик подошел еще на шаг. Каменные лица застыли. Казалось, сам Аа затаил дыхание.

– Отец? – позвал Йоннен.

Вой за гранью слышимости. Шум в темноте за глазами. Йоннен часто заморгал, покачнувшись, и схватился за виски. Его череп пронзила черная боль. Каменные лица шире распахнули рты, крики становились громче, пока не задрожали сами стены. Уиспер свернулся клубком и зашипел от боли. Йоннен тоже, упав на колени и раздирая их до крови о каменные лица. По залу будто шла вибрация – по городу, по самой земле, хотя ничто вокруг не двигалось.

Йоннен невольно присоединился к хору криков, чувствуя притяжение, какую-то темную гравитацию. Затем посмотрел на божью кровь и увидел, что она дрожит, – там, куда вошел его отец, расходились идеальные концентрические кольца. Живот мальчика скрутило, его сердце подскочило, когда он понял, что жидкость отступает, как при отливе, стекая обратно в…

«Куда?»

Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. В легких давно закончился воздух, но он все равно пытался кричать, широко распахнув глаза и наблюдая, как падает уровень крови. Теперь в центре пруда открылся скорчившийся силуэт. Мужчина, покрытый блестящей чернотой. Кровь продолжала уходить, оставляя за собой чистый камень, каждая капля проникала в поры мужчины. Его образ изменился, на секунду показались кошмарные очертания и мгновенно исчезли. И когда крики достигли пика, силуэт принял знакомое Йоннену обличье.

– …Отец?

Он сидел на дне пруда. Голова склонена. Одно колено на безупречно чистом камне. На помещение завесой опустилась тишина.

– …Юлий?..

Отец Йоннена открыл глаза, и мальчик увидел, что они полностью черные. Не обращая внимания на свет от фонарика, все тени тянулись к нему. Йоннен заметил, что его собственная тень протягивает к отцу руку. Тоска, тошнота и голод внутри него приносили почти физическую боль.

Но медленно, очень медленно чувство прошло. Потускнело, как солнечный свет во время истинотьмы. Отец Йоннена дрожал от прилагаемых усилий. Все его мышцы напряглись. Вены на шее взбухли до предела. Но постепенно чернота на поверхности его глаз отступила обратно в зрачки и открыла белки.

– Воля, – выдохнул он мрачным, резонирующим голосом.

Император поднял руки. Тени вокруг ожили и принялись извиваться, корчиться, вытягиваться, как черное, дышащее существо.

– Воля на то, на что другие не осмелятся.

– …Юлий?.. – позвал Уиспер. – …Ты в порядке?..

Император сжал кулаки. Тени застыли, как нашкодившие дети. Мужчина опустил подбородок и улыбнулся.

– Я… прекрасно.

Воздух гудел. Тени рябили. Уиспер отполз от края пруда, природный инстинкт заставил змея свернуться в тени Йоннена. Но вместо того, чтобы поглотить его страх, мальчик почувствовал, как спутник его удваивает. Ужас змея смешивался с его собственным.

Император выбрался из высохшего пруда. Йоннен опустил взгляд и заметил, что тень его отца стала кромешно-черной. Не достаточно темной для троих, четверых или даже десятерых, а настолько бездонной, что свет попросту умирал в ней. Мальчик услышал тихое шипение, будто сковородку поставили на раскаленную плиту.

Прищурившись, император пошарил в мантии и достал троицу Аа, висевшую на золотой цепочке вокруг его шеи. В глазах мальчика ярко вспыхнул свет священного символа, ослепляя и вызывая тошноту. Йоннен ахнул и отпрянул, подняв одну руку, чтобы прикрыться от этого отвратительного сияния. Его желудок скрутило, и он увидел, что кожа отца шипит и жарится, как говядина на сковородке, там, где он прикасался к троице. От паленой плоти императора пошел дым.

Сжав челюсти, Юлий Скаева обратил свою волю на золотые солнца. Вены вздулись на его предплечье, и он медленно сжал пальцы. Троица смялась, как олово в тисках, и превратилась в бесформенный комок в его кулаке. Скривив губы от отвращения, он откинул испорченный символ в дальний угол пещеры и взглянул на обожженную ладонь.

– Мы вернемся в Ребра, – сказал император. – И ты нарисуешь мне карту Дуомо.

– Да, отец, – прошептал мальчик.

Тогда отец посмотрел на него. Невзирая на спутника в своей тени, Йоннен почувствовал, как его сердце пронзает страх. Тьма вокруг них пошла волнами, его собственная тень задрожала, будто боялась не меньше его. И, взглянув отцу в глаза, Йоннен увидел в них голод.

– Хорошо, что твоя память острее мечей, сынок.

Глава 37. В путь

Одно разбитое и истекающее кровью сердце.

Четыре человека под взором Матери.

Пять букв, вырезанных в черном камне.

Эшлин.

Мия стояла в Зале Надгробных Речей и смотрела на буквы, которые сама же и высекла на могиле. В ней покоилось тело Эшлин, облаченное в прекрасное белое платье из гардероба Аалеи. Все хранили молчание, пока Мия опускала свою возлюбленную на камень и целовала в хладные, как сердце в ее груди, губы. Глядя на это навеки застывшее прекрасное лицо, навеки закрытые глаза, навеки похищенный вдох и пытаясь убедить себя, что ничего не чувствует.

Мия закрыла дверцу склепа. Захлопнула дверь будущего, о котором посмела мечтать. Счастливого конца, на который позволила себе уповать. Прижавшись лбом к непоколебимому камню, выдохнула остатки своей надежды.

Больше ничего не осталось.

Совсем ничего.

Она повернулась к Меркурио, и жалость в его глазах чуть ее не сломила. Быстро отвернула голову и наткнулась на Сида с Мечницей, стоявших вплотную к ней. Печаль в их взглядах, боль, порожденная ее болью, не принесли никакого утешения. И наконец посмотрела на Трика, стоявщего неподвижно, как статуя Матери над ними с тяжелыми весами и мечом в руках.

«КТО ОСТАЕТСЯ В НАШИХ СЕРДЦАХ, ТОТ НИКОГДА НЕ УМИРАЕТ».

Но стоит ли оно того, если в конце ждет только боль?

Мия опустила голову. Закрыла лицо руками. Гадая, что же будет дальше.

А дальше была агония.

В ее налитых кровью глазах вспыхнуло черное пламя. Под мокрой от слез кожей поползли черные личинки. Она ахнула и, схватившись за грудь, упала на колени, тени вокруг корчились, царапались и кусались. Стены задрожали. Пол под ее ногами проваливался, затягивая во тьму. На языке появился привкус гнили. Грудь придавило невыносимой тяжестью. У нее возникло чувство, будто она тонет в жидкости, черной, как истинотьма, в ноздри ударила вонь крови и железа. На мгновение показалось, словно весь мир кричит во всю глотку – так громко, что у нее чуть не лопнули перепонки.

А затем она узнала голос.

– Мия!

Темное пламя в сердце. Темные крылья за спиной. Темное небо над…

– МИЯ! – закричал Меркурио.

Она открыла глаза. Жадно втянула воздух. Все ее тело покрылось потом. Рядом стоял на коленях ее бывший наставник, крепко обхватив Мию руками, чтобы остановить ее агонию. В зале царил хаос, дверь склепа распахнули тенистые руки, церковные свечи погасли, огромная железная цепь на весах Богини лопнула пополам. Все в страхе смотрели на Мию.

– Черная Мать, – прошептала она.

– Все хорошо, вороненок, – ласково сказал Меркурио. – Все хорошо.

– Нет, – выдохнула Мия. – Совсем нет…

Она попыталась перевести дыхание, успокоить свое колотящееся сердце.

– МИЯ? – Трик вышел вперед. – В ЧЕМ ДЕЛО?

Она стояла на четвереньках на надгробиях, ее грудь часто вздымалась, волосы слиплись от пота. Мия прижала кулаки к вискам, ее череп раскалывался, за грудной клеткой буйствовала черная боль. Сердце по-прежнему бешено билось, живот по-прежнему полнился ледяным ужасом, тени вокруг по-прежнему подрагивали от страха.

– Мия, что случилось? – спросила Мечница.

– Он сделал это, – прошептала она.

– Что сделал? – потребовал ответа Меркурио. – О чем ты говоришь?

Мия лишь покачала головой.

– Этот гребаный идиот сделал это…

Они снова собрались в голодном мраке читальни.

Элиус пыхтел, как дымоход, и внимательно наблюдал за Мией. Сидоний и Мечница в потрепанной кожаной одежде нервно переминались с ноги на ногу. Адонай в алой бархатной мантии и Меркурио в темной робе епископа не отводили от нее взгляда. Трик был одет в черное, его кожа теперь источала слабое тепло, которое не согревало.

В центре круга стояла Мия.

В черных кожаных штанах и сапогах из волчьей шкуры. В белой шелковой рубашке и кожаном корсете. За ее спиной висел меч из могильной кости, на поясе – еще один, из ашкахской черностали. В губах тлела сигарилла, чтобы перебить запах девушки на ее коже, в животе плескалось вино, чтобы притупить боль, а в груди полыхали осколки давно убитого бога. Все выслушали ее рассказ о темных волнах дрожи, прошедших по ее телу, о мучительной хватке на сердце и привкусе черной крови во рту.

А затем она поведала им, что это значит.

– Отколь уверенность такая? – спросил Адонай.

– Я чувствую, – ответила Мия ледяным, мертвым голосом. – Так же отчетливо, как пол под своими ногами. Скаева поглотил божью кровь, которая стеклась под Годсгрейвом. Вобрал в себя осколки Анаиса, находившиеся под городом.

– ТОГДА ОН ОБРЕЧЕН, – сказал Трик. – ОСКОЛКИ ПОД ГОРОДОМ МОСТОВ И КОСТЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛИ ИСТОЧНИКОМ СИЛЫ. НО ИСПОРЧЕННЫМ. ГНИЛЫМ.

– Тогда пускай себе гниет, – прорычал Сидоний.

Мия посмотрела на Трика пустыми и черными глазами, затягиваясь сигариллой.

– Ты говорил, что пруд под Годсгрейвом создан из кусочков Луны, которые хотели только уничтожать. Что это вся его ярость, вся его ненависть, брошенная разлагаться в темноте. Как думаешь, что теперь произойдет, когда ими обладает самый могущественный человек во всей Итрее?

– ОН ПОСТЕПЕННО СОЙДЕТ С УМА. А ЗАТЕМ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬ МИР, БУДЕТ СТРЕМИТЬСЯ ЕГО РАЗРУШИТЬ. ЕГО ПРАВЛЕНИЕ ОБРЕЧЕНО НА ХАОС. НА НЕНАВИСТЬ И УБИЙСТВА.

Мия провела рукой по волосам. Пустота в ее груди наполнялась сигарилловым дымом и гулом от красного вина.

– У него мой брат, – сказала она. – Я должна найти Клео.

Меркурио нахмурился.

– Скаеве больше некуда бежать и не за кем прятаться. У нас есть колдун. Пара гладиатов. Два лучших ассасина в республике и, кажется, бессмертный юноша. Мы можем просто отправиться в Годсгрейв и убить его в его же доме.

Сидоний кивнул.

– Как по мне, этот план лучше твоего самоубийства…

– Согласна, – поддакнула Мечница.

Мия посмотрела на собравшихся и медленно покачала головой.

– Теперь Скаева вне вашей досягаемости, – пробормотала она. – Вы не можете мне помочь.

– Ты этого не знаешь, вороненок, – возразил Меркурио. – Мы даже не пытались.

В ответ Мия просто вытянула руку. Чернота вокруг них задрожала, тьма зашевелилась. Девушка опустила подбородок, закрыла покрасневшие глаза, и ее волосы разметались, как от порыва ветра. А затем медленно согнула пальцы.

Сидоний выругался. У Меркурио перехватило дыхание, а Адонай что-то пробормотал на древнеашкахском. Теневые щупальцы обвили вокруг пояса и ног всех, кто был в комнате. Мия пошевелила пальцами, как кукловод, и каждый из ее союзников или выругался или изумленно ахнул, когда их мягко подняли в воздух.

– В ту истинотьму, когда мне было четырнадцать, я превратила Философский Камень в руины. Пересекла Годсгрейв в мгновение ока, разрезала когорты люминатов на кусочки мечами из ожившей тьмы и стерла статую Аа у Гранд Базилики в щебень. И все это с одним фрагментом Анаиса. Одной Богине известно, сколько их было в том пруду с божьей кровью. А истинотьма уже близко.

Тьма вздохнула, и Мия вновь раскрыла ладонь. Медленно, как падающие пушинки, ее друзья благополучно приземлились на пол.

Она посмотрела на бывшего наставника.

– У него Йоннен, Меркурио.

– Мы все еще можем его вернуть, все еще мо…

– Теперь Скаева сильнее меня. Сильнее нас всех. А с наступлением истинотьмы он станет еще сильнее. – Мия покачала головой и глубоко затянулась сига: иллой. – Мне нужно уравнять чаши весов. И есть только одно место, где можно найти подобную мощь.

В читальне воцарилась ледяная тишина, пока Сидоний не прочистил горло;

– Ворона… – он показал на «Хроники Неночи». – Ты читала их?

Мия окинула книги презрительным взглядом.

– Только дрочилы читают собственные биографии, Сид. Особенно, если в них есть сноски.

– На первой странице… Там написано, чем закончится твоя история.

Мия затянулась и выдохнула облачко серого дыма.

– Ладно, валяй, – наконец вздохнула она.

– Ты обратишь республику в прах, – сказал Сид.

– Пустишь Годсгрейв ко дну моря, – добавила Мечница.

– Я слышу «но» в конце, – заметила Мия.

– Ты умрешь, – выпалил Меркурио.

Мия посмотрела на своего наставника. На мужчину, который ее вырастил. Который дал ей крышу над головой, подарил свою любовь, смех и все остальное, что у нее отняли. Заметила, как в его глазах блестят слезы. И услышала голос отца в своей голове.

«Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь».

– Ты умрешь, Мия, – повторил Меркурио.

Казалось, она молчала целую вечность. Глядя на книги внизу, на черные ряды полок. Все те жизни. Все те истории. Повести о храбрости и любви, о добре, восторжествовавшем над злом, о радости и счастливой и долгой жизни. Но на самом деле жизнь не такая, верно? Она подумала о голубых глазах, похожих на небеса, опаленные солнцами, о губах, которых больше никогда не вкусит, и…

– Ну, я хоть убью его? – тихо спросила Мия. – Скаеву?

Меркурио посмотрел на книги в руках Сида. И покачал головой.

– Там не сказано.

– Что ж… Значит, у нас еще осталась некая неопределенность, да?

Ее бывший учитель прищурился.

– Что, не терпится подохнуть? Потеряла девушку – и надежду с ней, в этом дело? Ты всю жизнь боролась, Мия Корвере. Богиня тому свидетель, у тебя и прежде были темные времена. И пережила их. Выкладывалась, но не сдавалась. Это не конец.

Мия выдохнула дым и пожала плечами.

– Даже солнечный свет умирает.

Ее друзья переглянулись. Со страхом во взглядах. Их молчание было мрачнее вечной ночи на небосводе и теней, окутавших сердце Мии.

Девушка посмотрела на Элиуса угольно-черными глазами.

– Вы все-таки добились своего, летописец. Полагаю, пришло время прощаться.

Он вздохнул и медленно кивнул.

– Похоже на то.

– Всего наилучшего, старый ублюдок. Спасибо за сигариллы. – Губы Мии изогнулись в сухой улыбке. – Но идите вы в жопу за всю эту хрень с отравленной чашей судьбы.

– Удачи тебе, девочка, – с грустью сказал летописец. – Чем бы все ни закончилось, по крайней мере, у тебя была своя история.

Мия раздавила сигариллу каблуком. Посмотрела своему бывшему наставнику в глаза. Человеку, который взял ее под крыло. Который любил ее как дочь. Который был ей роднее, чем любой из ее отцов.

– Не делай этого, Мия, – взмолился он. – Пожалуйста.

– Я не могу просто оставить Йоннена с ним, Меркурио. Что я тогда за человек такой? Чему я посвятила последние восемь лет, если не семье?

– Но карты больше нет. Ты даже не знаешь, как туда добраться.

Мия закрыла глаза. Подумала об изогнутых губах и длинных золотистых прядях. О мягких изгибах и темных тенях, о веснушчатой коже на мятых, пропитанных потом простынях. Образ так четко вырисовывался перед ней, что казалось, Мия может протянуть руку и прикоснуться к нему.

Образ, который она не забудет до самой смерти.

– Я помню дорогу, – прошептала она.

– Хорошо хоть, что не придется ехать на лошади, – вздохнула Мия.

Она закинула вещи на спину верблюда, ее плечи заныли от их тяжести. Мия знала, что отправляться в пустынную глушь опаснее, чем совать нос в гнездо кровавых ос, так что ехать в фургоне казалось куда более благоразумным решением.[33] Но после взрыва аркимической соли на конюшню обрушилась огненная шрапнель, и большинство скакунов были искалечены или убиты. В стойлах Красной Церкви лишь один чудесным образом остался невредимым.

Вышеупомянутый зверь жалобно зарычал, глядя на Мию своими темно-карими глазами.

– Ой, заткни пасть, Юлий, – проворчала она.

Мечница и Сидоний наблюдали с лестницы, как она загружает свои пожитки.

– Сколько туда ехать? – спросил Сид.

Мия выпрямилась и заправила волосы за ухо.

– По моим расчетам, дорога по Пустыне Шепота займет как минимум две недели.

– Скоро наступит истинотьма, – заметил он, встретившись с ней взглядом.

– От Последней Надежды до Годсгрейва плыть по меньшей мере восемь недель, – сказала Мечница. – И по последним сведениям, Леди Бурь и Леди Океанов по-прежнему жаждут твоей смерти. Если мы все не падем жуткой смертью в пустыне, как ты планируешь вернуть нас назад в Годсгрейв, чтобы успеть разобраться со Скаевой?

– Кого «нас»? – вскинула бровь Мия.

Мечница нахмурилась, собирая свои дреды в хвостик.

– А ты как думаешь?

– Ты не поедешь со мной, Мечница. Как и ты, Сид.

– Хрень собачья! – воскликнул итреец. – Мы с тобой до конца.

– Все мы, – раздался голос.

На лестнице стояли два последних жреца Красной Церкви. Адонай был одет в палевые кожаные штаны и тонкую мантию из белого шелка. Еще на нем были широкая шляпа, азуритовые очки и белые перчатки – очевидно, чтобы уберечь кожу от лучей солнц. Рядом с ним стоял Меркурио, сменвший робу епископа на более практичные тунику и штаны. Его трость громко стучала по камню, пока парочка спускалась в конюшню.

– Куда это вы собрались? – поинтересовалась Мия.

– С тобой, маленький даркин, – ответил вещатель.

Мия часто заморгала.

– Ну уж нет.

– Все улики указывают на обратное, – отчеканил ее бывший учитель, поправляя мешок на плече.

– Меркурио, – Мия опустила руку на его предплечье. – Ты не можешь отправиться в путешествие по магически загрязненной пустыне, которое продлится недели. Тебе восемьдесят лет.

– Мне гребаных шестьдесят два, – процедил старик.

Мия молча смотрела на него.

Меркурио возмущенно упер руки в бока.

– Послушай-ка сюда, вороненок, я резал глотки, еще когда ты была ростом со струпопса…

– И я о том же.

Девушка перевела взгляд с Сида на Мечницу, с Меркурио на Адоная, и покачала головой.

– Я ценю вашу готовность пойти со мной, правда. Но даже если бы я хотела рискнуть вашими жизнями, на всех нас не хватит верблюдов. Что будете делать, пойдете к Короне пешком?

– Если потребуется, – проворчал старик.

Мия посмотрела на епископа и вещателя.

– Вы единственные, кто остался из иерархов Церкви. Если мне все же удастся это провернуть, если равновесие между Светом и Ночью восстановится, нам понадобятся люди, которые знают, что на самом деле должна представлять собой Красная Церковь. – Мия вскинула бровь и покосилась на трость Меркурио. – И без обид, но ты уже давненько не сражался на передовой…

Адонай начал было возражать.

– Вестимо, тебе понадобятся все…

– Я – Леди Клинков, не так ли?

– …Так, – кивнул вещатель.

– Тогда вы остаетесь здесь, – отрезала Мия, глядя на Меркурио. – Если я не вернусь… Если потерплю неудачу, только вы сможете спасти Йоннена и Мариэль.

– Но как мы попадем в Годсгрейв вовремя? – спросила Мечница.

– Да, – поддакнул Меркурио. – Скаева уничтожил местную часовню. И кровавый бассейн в придачу. Мы отрезаны от столицы.

Мия перевела взгляд на Адоная.

– Вряд ли Леди Клинков не предусмотрела для себя запасной выход.

Вещатель медленно кивнул.

– Есть еще один бассейн. В палаццо Друзиллы.

Мия обвела взглядом друзей и наконец остановилась на Сидонии.

– Мне нужно, чтобы ты сделал это ради меня. Если я не вернусь…

Сидоний глубоко вдохнул, его глаза заблестели.

– Пожалуйста, Сид. Обещай мне.

Он выдохнул. Но затем, как она и надеялась, кивнул. Ведь если бы Мия могла выбрать себе старшего брата, она выбрала бы его.

– Обещаю, Ворона.

В груди Мии была пустота. Все тело занемело. Но ей удалось выдавить благодарную улыбку. Она пожала Мечнице руку. Поцеловала Сида в щеку.

– Я не брошу тебя одну, – сказал Меркурио.

– Я не одна, – ответила Мия, поворачиваясь к бывшему наставнику. – И никогда не была. Ты был со мной с тех пор, как грязная, испорченная соплячка ворвалась в твою лавку и потребовала, чтобы ты купил у нее брошь. В ту перемену ты спас мой зад. И с тех пор спасал его постоянно.

Меркурио нахмурился, на светло-голубые глаза старика навернулись слезы.

– Я так и не женился. Не завел семью. Это казалось несправедливым при моих занятиях. Но… будь у меня дочь…

– У тебя есть дочь.

Девушка обвила старика руками и обняла его что есть мочи. И прошептала:

– И она очень тебя любит.

Меркурио закрыл глаза, и слезы скатились по его щекам. Затем поцеловал Мию в макушку и покачал головой.

– Я тоже тебя люблю, вороненок.

– Прости, что все вот так заканчивается, – пробормотала она.

– Это еще не последняя глава.

– Пока нет.

Мия отстранилась, оставив влажное пятно на его тунике. Затем вытерла нос рукавом и заправила мокрые от слез пряди за уши.

– Если…

Она поджала губы и глубоко вдохнула.

– Если я не вернусь… помни меня, ладно? Не только хорошее. Но и отвратительное, эгоистичное, настоящее. Все помни. Помни меня.

Меркурио кивнул и с трудом сглотнул.

– Обещаю.

Мия в последний раз окинула взглядом недра горы. В воздухе по-прежнему не было ни намека на призрачный хор; царила полная тишина. Но сейчас это казалось уместным. Она закрыла глаза на секунду, позволяя тишине, неземной и блаженной, омыть ее. Почувствовала, как та покалывает кожу, проходит волной по спине, словно музыка – песня тьмы между звезд. Увенчивая ее плечи чернейшими крыльями. Желая ей удачи. Целуя на прощание. Сердце Мии заныло при мысли, что вместо нее это мог бы сделать кто-то другой. При мысли обо всем, что могло бы быть…

Она набрала в легкие побольше этого воздуха. Ощутила дыру в форме кота в груди, которая наполнилась страхом, горем и страданием. Но затем отмахнулась от нее. Подавила. Подумала о брате, отце и матери. О словах, которым ее научили, когда она была всего лишь десятилетней девочкой. О словах, которые сформировали ее, управляли ею, уничтожили ее.

Слова, которые определили ее жизнь.

Никогда не отводи взгляд.

Никогда не бойся.

И никогда не забывай.

Мия поцеловала Меркурио в щеку, кивнула Сиду с Мечницей, а затем взяла верблюда за поводья и повела его в сторону умирающего света.

Выкладываясь, но не сдаваясь.

– Прощайте, друзья.

Трик ждал ее под горой.

Ветры-шептуны играли с его длинными дредами, ероша их на широких плечах. Взгляд юноши был устремлен на восточный край горизонта. На его спине были скрещены мечи из могильной кости, тело облекала черная кожа. Как обычно, он выглядел произведением искусства, которое необъяснимым образом появилось на выступе скалы посреди ашкахской пустыни. Потом он пошевелился, подняв чернильно-черную руку и заправив упавшие на лицо дреды обратно за уши. Глаза юноши, бездонно-черные с крошечным вкраплением света, щурились от угасающих солнц.

Саан опустился так низко, что почти скрылся за горизонтом. Знаток Саай пока еще слонялся по небесам, окрашивая их в ужасный, одинокий фиолетовый оттенок. Но до истинотьмы оставалось совсем немного. Сейчас Трик был больше всего похож на себя, каким он был когда-то. Подойдя к нему, Мия почувствовала сгущающуюся тьму внутри.

– ЭТО НЕЧЕСТНО, – выпалил он. – ВСЕ, ОТ И ДО.

– Знаю.

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МИЯ.

Та вздохнула.

– Знаю.

Трик повернулся к ней. Такой высокий, прекрасный и высеченный из горя.

– МОЖНО ПОЦЕЛОВАТЬ ТЕБЯ НА ПРОЩАНИЕ?

Мия часто заморгала. Его слова вонзились ножом в ее сердце.

– Ты… не пойдешь со мной?

Трик покачал головой.

– ТЫ БЫ ВСЕ РАВНО НЕ ПОЗВОЛИЛА, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ Я ПРЕДЛОЖИЛ. В ГЛУБИНЕ ДУШИ ТЫ ЗНАЕШЬ: ТО, ЧТО ЖДЕТ ТЕБЯ ТАМ В ПУСТЫНЕ, ПРЕДНАЗНАЧЕНО ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕБЯ. КАК БЫ МНЕ НИ ХОТЕЛОСЬ, Я НЕ МОГУ ПОМОЧЬ ТЕБЕ С ТЕМ, ЧТО ГРЯДЕТ. НО Я ЗНАЮ, ЧТО В КОНЦЕ КОНЦОВ ТЫ ВЫСТОИШЬ.

– В хрониках довольно четко говорилось, что в конце концов я окажусь в горизонтальном положении, Трик. Не в вертикальном.

Тот лишь пожал плечами.

– В ЭТОЙ ЖИЗНИ НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ЗНАТЬ НАВЕРНЯКА. ОСОБЕННО ТО, ГДЕ И КОГДА ОНА ЗАКОНЧИТСЯ. НИ ОДНА КНИГА, НИ ОДИН ЛЕТОПИСЕЦ, ДАЖЕ САМА БОГИНЯ НЕ МОЖЕТ ПРЕДВИДЕТЬ ВСЕ ФИНАЛЫ. И ЭТОТ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТВОЙ.

– Иными словами, ты предлагаешь мне жить дальше, да?

– Я ЗНАЮ, КАК СИЛЬНО ТЫ ЕЕ ЛЮБИЛА, МИЯ. МНЕ ЖАЛЬ.

Тогда она посмотрела на него. На прекрасного юношу, который прорвался сквозь стены Бездны ради нее. На юношу, который так ее любил, что одолел саму смерть, лишь бы вернуться к ней. Другой бы возненавидел девушку, которая убила его и похитила то, что ему принадлежало. Другой бы праздновал, а не скорбел из-за ее кончины. Посчитал бы это своим шансом вновь завоевать любовь Мии. Посадить алые розы на могиле ее возлюбленной.

Но не этот юноша.

– Знаю, – ответила Мия с болью в сердце.

– ТОГДА, В АМАЕ, Я ГОВОРИЛ ВСЕРЬЕЗ. ТЫ – МОЕ СЕРДЦЕ, МИЯ. ТЫ – МОЯ КОРОЛЕВА. Я СДЕЛАЮ ВСЕ, О ЧЕМ ТЫ ПОПРОСИШЬ, И ВСЕ, О ЧЕМ НЕ СТАНЕШЬ. ПУСТЬ ЭТО ПРИНЕСЕТ МНЕ БОЛЬ. ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ ЭТО НЕ ПРИНЕСЛО БОЛЬ ТЕБЕ. И Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она.

– НО НЕ ТАК, КАК ЕЕ.

– Трик…

– ВСЕ НОРМАЛЬНО. – Он протянул руку и ласково, как первые снежинки, коснулся ее лица. – ЭТОГО МАЛО. НО ЭТО ВСЕ РАВНО БУДЕТ ГРЕТЬ МЕНЯ.

– Хотела бы я… – Мия покачала головой, прижимая его руку к щеке. Гадая, сколько еще раз ее сердце может расколоться в груди. – Хотела бы я, чтобы меня было двое.

– ТАК И ЕСТЬ, ПОМНИШЬ? – юноша одарил ее мрачной и красивой улыбкой. – В ТЕБЕ ВОЮЮТ ДВЕ ПОЛОВИНКИ. И ПОБЕДИТ ТА…

– …Которой я помогу.

– НЕ ПОДДАВАЙСЯ ГОРЮ, МИЯ. НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДУ. ВАЖНЕЕ ВСЕГО – ТВОЕЙ СМЕЛОСТИ, КОВАРСТВА, ЯРОСТИ, – ЧТО ТЫ ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ВЕРИЛА. ТАК ЧТО ПОЗВОЛЬ МНЕ ПОЦЕЛОВАТЬ ТЕБЯ НА ПРОЩАНИЕ. А ЗАТЕМ ИДИ ДАЛЬШЕ. И НИКОГДА НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ.

Мия глубоко вдохнула, всматриваясь в его глаза.

– Тогда поцелуй меня.

Он взял ее за руку. Его бездонные колодцы были глубиной в вечность. Затем провел пальцем по коже в ссадинах и шрамах, вызывая у нее дрожь. Не отрывая взгляда от Мии, поднял ее ладонь к своим губам. И поцеловал пальцы. Нежно, как облака.

– ПРОЩАЙ, МИЯ КОРВЕРЕ, – сказал Трик, отпуская ее руку.

– …И это все?

– ЭТО ВСЕ.

Между ними с шепотом пронесся одинокий и тоскливый ветер.

– В жопу все это, – выдохнула Мия.

Она смяла его рубашку в кулаках. И, встав на цыпочки, притянула Трика для поцелуя в его идеальные губы. Он обхватил ее руками, его тело прижалось к ней, губы приоткрылись. Сжал ее так крепко, что чуть не сломал. Головокружительный поцелуй. Бесконечный поцелуй. Поцелуй, полный печали и сожаления обо всем, кем они могли быть; поцелуй любви и тоски по всему, что между ними было; поцелуй радости от того, кем они были друг для друга в этот момент. Навеки связанные кровью и чернилами, часть истории друг друга – древней, как само мироздание.

Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Не хотела, чтобы это было реальностью. Вообще ничего не хотела. Но Мия Корвере знала лучше других, что мы не всегда получаем желаемое. И она отстранилась. На секунду прижалась к нему лбом. Ее щеки намокли от слез. Взяв лицо Трика в руки и отведя дред, упавший на его бездонные глаза, всмотрелась в эту тьму между звезд и прошептала:

– Прощай, дон Трик.

– ПРОЩАЙ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

– Помни меня.

– ВСЕГДА.

Мия запрыгнула на верблюда, взглянув на восточный край горизонта.

Смахнув слезы, двинулась в путь.

И ни разу не оглянулась.

Глава 38. Наступление

Шепот становился громче.

Она путешествовала по ашкахской пустыне уже семь перемен, оставляя за спиной длинную и одинокую тропу в пыли, уходящую на запад. Песок был красным, как ржавчина или давно запекшаяся кровь. Небеса – меланхоличного оттенка индиго. Через пару часов Саан исчезнет за краем мира; от него осталась лишь тоненькая полоса, освещавшая горизонт убийственным багровым сиянием. Вскоре за своим угрюмым близнецом последует и Саай, но пока наименьшее из солнц упрямо цеплялось за небесные просторы, и последний глаз Всевидящего оставался открытым.

Но очень скоро Аа придется выпустить небо из своей хватки.

И тогда наступит ночь.

«И его смерть».

Мия смотрела на дорогу впереди, прищурив глаза от жалящих ветров. Слезы на ее щеках давно высохли, как и земля впереди. По мертвой почве, как черная паутина, расходились миллионы трещин. Мия была в самой глуши пустыни – за границами большинства карт Итрейской республики. На востоке раскинулся серп из темного гранита, известный как Черногранные горы. Острые пики и шпили хребта тянулись на юг, его каменные кулаки пронзали небеса. Согласно карте на коже Эшлин, между горами извивалась узкая тропа, которая выходила к руинам Ашкахской империи.

К Короне Луны.

Мия понятия не имела, что ее там ждет. Несомненно, женщина, которая сильнее ее. Женщина, которая жила в окружении теней еще с дореспубликанских времен. Женщина, охваченная безумием, которая ненавидела Ночь и ревностно охраняла то, что могло спасти брата Мии от его незавидной участи и тем же росчерком меча положить конец извращенным амбициям ее отца.

Ее возмездие.

Страх обострил ее тоску по Мистеру Добряку. Мия скучала по Эклипс, как если бы кто-то отрезал часть ее тела и прижег рану. Думая о том, как пала теневая волчица, защищая ее брата, девушка добавила гибель демона, смерть Мясника и убийство Эшлин к длинному списку причин, по которым Юлий Скаева заслуживал смерти.

И да будет Черная гребаная Мать тому свидетелем, смерть уже ждала его за порогом.

Но сначала…

«Клео».

Юлий плевался, фыркал и ныл, но Мия слишком была погружена в себя и не обращала внимания на жалобы верблюда. Отпив теплую воду из фляги, она почувствовала, как Саан за ее спиной опускается все ниже к горизонту, и свет вокруг мало-помалу тускнеет. Ее бдительный взор был устремлен на пески впереди, голову не покидали мысли о монстрах, притаившихся под ними. По своему опыту Мия знала, что по необъяснимым причинам ее тенистая магика приманивала чудищ пустыни. Разъяряла. Если она наткнется на песчаного кракена или блювочервя, ее история закончится еще до того, как она увидит Корону.

Мия задумалась об этом – почему ее сила приводила хищников пустыни в такую ярость. Ученые утверждали, что монстры песчаных глубин мутировали из-за магических загрязнителей, возникших после уничтожения Ашкахской империи. Но если Ашках был уничтожен при убийстве Луны его отцом, быть может, Анаис, фрагменты внутри нее и сами кошмары пустыни как-то связаны?

Впрочем, могло быть и хуже. Помимо чудищ, к которым она ныне направлялась, ей также, возможно, придется беспокоиться о…

Юлий снова взвыл, фыркая и брызжа слюной. Мия выругалась себе под нос, его жалобы наконец пробились сквозь корку льда вокруг ее сердца.

– Да заткнись ты, уродливый сукин сын!

Верблюд снова взревел, перекатывая в пасти целый литр слюны. Потоптался на месте, зарычал, замотал головой. Мия вздохнула и взглянула в том направлении, куда смотрел Юлий. И там, далеко на юге, увидела поднимающееся облако. Вырисовывавшееся багровым размытым пятном на фоне горизонта.

– Может, буря? – предположила она. – Леди по-прежнему бесятся.

С губ Юлия сорвались брызги слюны, и Мия медленно кивнула. Вряд ли Леди Бурь спешила вновь затмить небеса.

– Да, ты прав. Это что-то другое.

Потянувшись к седельной сумке, она достала длинную латунную подзорную трубу. Подняв ее к глазу, присмотрелась к облаку пыли. Ей не сразу удалось навести резкость на клубящейся алой завесе. Но затем тускнеющий свет отразился от их копий, засверкал на шлемах с плюмажем…

– Отымейте меня нежно, – выдохнула Мия. – А затем оттрахайте как следует.

Итрейские легионеры. Марширующие колонной на север с развевающимися на ветру плащами. Шеренга за шеренгой. По их знаменам она поняла, что это Семнадцатый легион из южной части Ашкаха. Все десять когорт, судя по всему. Пять тысяч человек. Возможно, их командир просто отправил ребят на приятную прогулку на север кошмарной пустыни, но в глубине души Мия знала, что они шли за ней.

К Короне.

Но как, во имя Черной Матери…

– Оденься! – прошипела Мия. – Йоннен будет спать с нами.

– Серьезно? – Эш нахмурилась и осмотрелась. – Вот дерьмо. Ладно, дай мне минутку.

Мия завела брата в каюту, а Эш скатилась с гамака и отвернулась от двери. Мальчик чинно сложил перед собой руки, украдкой бросая полные любопытства взгляды на татуировку на спине Эшлин…

– Йоннен, – выдохнула она.

Мия понятия не имела, как Скаева передал сообщение ашкахскому легиону о том, куда она направлялась. Но он выпил божью кровь. В его жилах пело могущество убитого божества. Кто знает, какие дары теперь в его распоряжении? Да и в конце концов, не важно как. Главное, что он это сделал, и теперь за ней гонятся пять тысяч хорошо вооруженных херов в доспехах, настроенных отыметь ее, и вряд ли нежно.

Вопрос в том, что ей с этим делать?

Мия посмотрела на Черногранные горы далеко на западе, кинула виноватый взгляд на Юлия и достала хлыст.

– Надеюсь, ты не заставишь меня им воспользоваться.

– Быстрее, мудила уродливая, быстрее!

Юлий был уже весь в мыле, Мия согнулась над поводьями и заставляла его мчать что есть мочи, копыта зверя громко стучали по выжженной земле. Леди Клинков, чемпион «Венатус Магни» и королева Мерзавцев надеялась оторваться от Семнадцатого легиона на приличное расстояние, чтобы погоня показалась им бессмысленной, но не подумала о коннице. Если прищуриться, можно было разглядеть группу всадников – двадцать мужчин на резвых лошадях, быстро скакавших с юга. Они могли и не знать, что верблюд впереди везет искомую девушку, но они определенно вознамерились это выяснить. Вероятно, попытка удрать от них так быстро, как только возможно, – не лучший способ утолить их любопытство, но Мия надеялась просто обогнать их.

Проблема, разумеется, заключалась в том, что лошади бегают быстрее верблюдов.

– Никогда не думала, что скажу это, – пропыхтела Мия, – но я скучаю по Ублюдку.

Увы, ее породистого жеребца, похищенного из конюшни Последней Надежды два года назад, не было здесь и в помине, и Мие приходилось довольствоваться этим рычащим, слюнявым зверем. Всадники нагоняли ее с юга, появляясь из солнечной дымки и поднимая за собой клубы пыли. Ей хватило ума прихватить арбалет из оружейной горы, и она зарядила болт и натянула тетиву.

Когда солдаты подъехали ближе, всадник впереди выдул из посеребренного рога протяжную, дрожащую ноту. Мия видела, что солдаты одеты в легкую кожаную броню, их мечи покоились в ножнах, в руках были зажаты луки. Латы и тонкие гребни на шлемах были окрашены в насыщенный зеленый, как листва, оттенок, на плащах того же цвета вышит штандарт Семнадцатого легиона.[34]

– Стой! – взревел лидер. – Стой, именем императора!

– В Бездну вашего императора, – проворчала Мия.

Она подняла арбалет и выпустила болт в грудь капитана, и тот, со стоном свалился с седла. Остальные солдаты встревоженно закричали и рассыпались во всех направлениях, как стая ласточек. Восемь из них поскакали за Мией, еще восемь пошли на обгон.

А затем,

словно безмолвное чудо за ее спиной,

Мия почувствовала, что алое солнце наконец-то скользнуло за край мира.

Небо потемнело до угрюмого синего и продолжило тускнеть до унылого фиолетового. На небосводе остался лишь один глаз Аа. Лишь треть ненависти Всевидящего сдерживала ее мощь. Это, конечно, еще не истинотьма, нет. Она все еще на поводке.

Но и этого вполне достаточно.

Оглянувшись через плечо, Мия увидела, как легионер поднял лук и прицелился ей в сердце. На секунду задумалась, что произойдет, если позволить стреле попасть в цель. Сможет ли она по-настоящему пронзить то, что было разбито? Мия представила милые голубые глаза и улыбку, от которой хотелось плакать. А затем

шагнула

со спины Юлия

на лошадь стрелка, схватила его за руку и направила лук на другого всадника. Мужчина удивленно выругался, его стрела полетела и попала брату по легиону в шею, и тот упал со своего жеребца. Стрелок закричал, подняв тревогу, выпустил лук и попытался достать меч. Его товарищи заорали и прицелились в Мию. И тогда девушка

шагнула

на следующую лошадь

в строю в тот момент, когда солдаты выпустили дюжину стрел, и все они вонзились в их товарища. Он прижал руку к раненой груди, издал булькающий крик и свалился в песок.

Сев перед новым всадником, лицом к солнцу, Мия мечом пронзила его грудь. Могильная кость с легкостью рассекла кольчугу, словно та была сделана их сухого пергамента. В нее полетел град стрел, но она уже исчезла, перешагивая в тень следующего всадника и перерезая ему глотку. Один выстрел попал в несчастную лошадь, и, подогнув ноги, та врезалась в песок и придавила своего наездника. Легионеры испуганно и гневно кричали, не зная, как одолеть этого нечестивого врага.

– Магика! – крикнул один.

– Колдовство! – взревел другой.

– Даркин! Даркин!

Мия продолжила свою кровавую работу, по очереди зарезав еще троих. Работа была мокрой и жестокой. Девушка была к ним так близко, что видела страх в их глазах. Слышала бульканье в их легких и оборвавшееся дыхание, когда она убивала их. Знакомая песня. На ее руках уже было столько крови… Слишком много, чтобы ее можно было отмыть. Ей захотелось помолиться. В голове звенело непрошенное благословение.

Услышь меня, Мать.

Услышь меня, Ная.

Эта плоть – твой пир.

Эта кровь – твое вино.

Но она промолчала. Алые руки и пустые глаза. Всадники разбежались в тревоге, их лошади испуганно ржали. Когда Мия закончила, из двадцати осталось восемь. Она шагнула с окровавленной лошади обратно на спину Юлия, ее лицо забрызгали багряные капли. Вытерев меч и спрятав его в ножны, Мия наблюдала, как солдаты в смятении отступают – больше половины их людей были убиты или ранены. Девушка взяла поводья и погнала верблюда быстрее. Опустила взгляд на свои руки – липкие и мокрые.

«Богиня, вот это сила…»

Мия посмотрела на небо цвета индиго, на тонкие завитки облаков. С уходом Саана жара начала спадать, и пот на ее коже постепенно подсыхал. Третий глаз Всевидящего оставался открытым, последнее солнце на небесах прожигало ей спину. Но так же неминуемо, как кружится мир, вскоре Саай уйдет на покой.

«И кем я тогда стану?»

От этих мыслей ее отвлек далекий звук рога и гром приближающихся копыт. Вытерев окровавленные руки о Юлия, Мия посмотрела на юг. Увидела, что всадники, поджав хвосты, вернулись к своему легиону. Но теперь, сквозь тускнеющую алую дымку, она видела приближение более крупного облака пыли. Достала липкими пальцами свою подзорную трубу из сумки и присмотрелась.

– Вот же ж херня, – выдохнула Мия.

Похоже, командиру Семнадцатого не понравилось, как она обошлась с его всадниками. Теперь с юга мчалась целая кавалерийская когорта – грузные всадники, облаченные в плотную железную и кожаную броню, с блестящими шлемами и высокими плюмажами. Каждый солдат был вооружен копьем, щитом, арбалетом и коротким мечом. На лошадях были чепраки из вареной кожи, их копыта поднимали за собой стену пыли.

Пять сотен человек.

Мия посмотрела на Черногранные горы, до которых по-прежнему оставалось три перемены пути. Оглянулась на приближающуюся клубящуюся пыль из-под двух тысяч копыт. С каждым вдохом они были все ближе. Ее поймали в открытой местности. Вокруг пустыня. Если она украдет лошадь одного из мертвых всадников, все ее вещи останутся с Юлием. Если попытается ускакать от них на верблюде, ее просто скосят, как пшеницу.

Юлий заревел, дрожа челюстями.

– Вот дерьмо, – пробормотала Мия.

Глава 39. Непостижимое

Некуда бежать. Негде прятаться.

Кавалеристы Семнадцатого нагоняли Мию, и земля дрожала под копытами их лошадей. Гребни на их шлемах и длинные плащи были цвета лесной листвы. Их жеребцы были черными или ржаво-бурыми, защищенными плотными чепраками из вареной кожи. Отблески последнего солнца на их копьях напоминали вспышки молнии. Звук их копыт – гром.

– Похоже, Леди Бурь решила поквитаться, – пробормотала Мия.

С запада светил Саай. Тень ее верблюда превратилась в грязное пятно, вытянувшееся на треснувшей почве и холмистых дюнах. Но тень Мии была чернее черного, четче по краям и достаточно темной для двоих. И она двигалась.

Было бы куда проще спрятаться под плащом из теней и полностью исчезнуть из виду. Но если Йоннен нарисовал Скаеве подробную карту к Короне, Семнадцатый легион знает, куда она направляется. Пехотинцы передвигались медленно, но ей так или иначе придется разбираться с конницей. Посему Мия отправила свою тень по пустынным пескам в сторону этого ненавистного солнца. Призывая тьму, как в перемену, когда впервые встретила Наив, в перемену, когда впервые отчаянно бежала от…

«Впереди».

Мия всмотрелась в даль и увидела приближающийся к ней с запада вихрь вздымающегося песка, будто под ним плыло что-то гигантское. Посмотрев на север, увидела еще два таких, мчащихся в ее сторону.

– Ладно, ублюдки, – пробормотала девушка. – Вы получите свой прощальный поцелуй.

Мия натянула поводья, разворачивая Юлия к кавалерии и скручивая тени вокруг себя. Конница надвигалась шеренгами, щиты и копья образовывали сверкающую стену. Их ряды были длиной в сотню лошадей и шириной в пять, зеленый штандарт Семнадцатого легиона развевался на ветру над ними.

Мия согнулась над поводьями, поторапливая Юлия. Раздался сигнал рога. Солдаты в первом и втором рядах опустили копье. Новый сигнал, и третий и четвертый ряды натянули тетивы, готовясь обрушить дождь из двух сотен стрел на голову Мии. Она оглянулась на вихри бурлящего песка, нагоняющие ее; тени вокруг извивались и корчились. Ближайший находился уже в десяти-двенадцати метрах от нее, скрытый пыльной бурей, которую поднимал Юлий.

И быстро настигал.

При новом звуке рога лучники выпустили в воздух черные стрелы. Юлий взревел, Мия крепко схватила его за уши, уводя из-под обстрела. И, пробормотав молитву Матери, потянулась к теням и обернула ими себя и верблюда.

Мир превратился в дымку – не черную, как обычно, когда светили два солнца, но все же размытую. Юлий споткнулся, мчась почти вслепую, Мия из последних сил хваталась за него пальцами, бедрами и зубами. И, к его бессмертной чести, каким бы он ни был уродливым и вонючим, зверь не упал. Охваченный паникой из-за летящих стрел, Юлий бежал на восток. Мия услышала за спиной глухой стук сотен ударов по песку, где она промчалась секунду назад. Стрелы вонзились в землю и тварей, плывущих под ней.

Новый сигнал кавалерийского рога. Громоподобный топот копыт стал тише, когда они сбавили скорость, потеряв ее из виду.

А затем…

– Какого хрена…

– Кра-а-а-а-а-а-акен!

Мия откинула плащ из теней и впилась пальцами в шерсть Юлия, оглядываясь через плечо. Из холмистых песков поднялась полудюжина огромных щупалец. Темные кожаные отростки были усеяны острыми костяными крючками. Приманенный ее даром и пронзенный десятком стрел кавалерии, разъяренный песчаный кракен выполз из расколовшейся земли навстречу обидчику. Чудовище обхватило острым щупальцем ближайшую лошадь и ее всадника и потащило их к своей мерзкой крючковатой пасти.

Лошадей охватила паника. Командир кавалерии заорал своим людям, чтобы они переходили в атаку. Но когда один из солдат, испуганно вскрикнув, показал на два новых вихря бурлящего песка, мчащихся на когорту, воцарился полнейший хаос.

Из песка цвета крови пробился очередной кракен, который оказался еще больше первого. Ведомый кровью и криками, он рассек полудюжину всадников пополам одним взмахом щупальца. С неба посыпался град стрел, и землю под копытами Юлия сотряс чудовищный вой боли. Пыль поднималась клубящимся облаком, во все стороны летели алые пески и кровь. Мия увидела вспышку стали, танцующие силуэты в дымке, услышала рог, когда из окровавленной земли вырос третий кракен и заревел от голода и ярости. Часть всадников убежала, другая перешла в нападение, но большинство просто недоуменно озиралось в хаосе. Воздух рассекали щупальца, мечи и копья, люди и монстры выли и бесновались, в подымающемся облаке пыли витала вонь крови и железа.

Мия отвернулась от устроенной ею резни, закаляя сердце. Впереди, сквозь поднятую ветром пыль и мерцающий жар, едва виднелась тень Черногранных гор.

За ними ее ждала Корона Луны.

Впившись пятками в бока Юлия, Мия поскакала дальше.

Пять перемен спустя Мия стояла спиной к заходящему солнцу и грызла ногти. Отроги из красного камня впереди вырастали в каменистые предгорья и зловещие скалы. Взмыленный Юлий стоял позади нее в облачке пыли, его челюсти побелели от слюны.

– Кажется, нам сюда, – пробормотала Мия.

Верблюд заревел и наделал на землю большую кучу дерьма.

– Слушай, не то чтобы эту карту рисовал старший картограф, – проворчала Мия. – Ее скопировали со стены тысячелетнего храма, а затем снова перерисовали в какой-то грязной подворотне, в богами забытом городке на северном побережье Ашкаха. Возможно, она немного отличалась от оригинала.

Верблюд снова заревел с очевидным презрением.

– Ой, заткнись, Юлий.

За пять часов это была уже пятая попытка пройти через горный хребет, и надежда Мии постепенно угасала. Предыдущие вылазки в горы заканчивались тупиком или слишком узкой тропой, и за это время ее отрыв от Семнадцатого легиона сократился. Посмотрев на юг, Мия поняла, что уже через пару часов солдаты ее нагонят.

– А эти ублюдки так просто не сдаются, – пробормотала она.

Все же Мия убила несколько сотен их кавалеристов. Даже действуй они не по приказу императора эти ребята все равно бы догнали ее и убили из чистого принципа. Но глядя на надвигающуюся орду легионеров, Мия понимала, что на сей раз их командир отправит не только конницу. Он отправит всех.

Мия прошла по неровной земле, взяла верблюда под уздцы и залезла на его горб. Зверь жалобно заревел, затопал копытами и попытался скинуть ее со спины.

– Ой, да заткись ты на хрен, Юлий! – вздохнула Мия.

Она ударила его хлыстом по боку, и верблюд потрусил в каньон между двумя острыми скалами. Мия подумывала устроить засаду преследовавшим ее солдатам, но вскоре отказалась от этой идеи – щель между скалами была достаточно широкой, чтобы вместить целый ряд легионеров. Тем не менее, продолжая ехать вперед под трели одинокой вороны в небе, она хмуро поглядывала на стены каньона.

Они не были похожи на скалы Тихой горы. Камень не выглядел обветренным или сглаженным течением времени. Горы у Церкви казались древними, покрытыми вековой пылью и наполненными историей. Эти же горы казались… новыми.

Земля уходила вниз, словно спускаясь в гигантскую впадину. Мия не могла избавиться от дурного предчувствия, ползущего по ее коже. Ветры-шептуны завывали все громче. Временами она могла поклясться, что разбирает слова в их бессвязном лепете. Голоса, напоминавшие ей о матери.

Об отце.

Эшлин.

Мия в растерянности помотала головой, чтобы прочистить разум. Казалось, будто они ехали сквозь туман, хотя на самом деле за ее спиной по-прежнему ярко светило солнце. Она отпила воды из фляги и вытерла капельки пота со лба.

«Что-то тут не так».

Возможно, здесь была задействована магика. Остатки ашкахского колдовства, разбитого и потерянного при падении империи. Даже спустя столетия, спустя многие годы под опаляющими солнцами, похоже, его отпечаток остался, как кровь, просочившаяся сквозь трещины в земле. Но, по крайней мере, теперь в ее груди, в глубине души, появилась уверенность.

«Это правильная дорога».

Мия ехала прямо, ветер лавировал между скалами. Ее руки и ноги покалывало, в голове появилось смутное, непонятное ощущение. Спину щекотали стекающие капельки пота. Мия сосредоточилась на неровной земле впереди, и ей показалось, что она вновь услышала мамин голос. Почувствовала холодное прикосновение губ Трика к своим, как при прощальном поцелуе. Пальцы Эшлин между своих ног, дыхание девушки в своих легких. Не разбирая, что правда, а что иллюзия. И, конечно же, она слышала шепот ветра. Так близко, что его дуновение задевало мочку ее уха, вызывая мурашки по всей коже.

Под копытами Юлия что-то хрустнуло. Опустив взгляд, Мия увидела, что земля под ними усеяна древними костями. Человеческими и звериными, трескающимися и хрустящими под верблюдом. Девушка нахмурилась и часто заморгала, когда к ней пустыми глазницами повернулся беззубый череп и прошептал:

«Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь».

Взглянув на тропу впереди, Мия осознала, что она наконец-то начала сужаться. По бокам поднимались зубчатые скалы из красного камня. Она взглянула в небо, и ее внезапно охватило головокружение. Мия понятия не имела, сколько прошло времени с тех пор, как она вошла в каньон. Ее руки дрожали. Во рту пересохло. Фляга была почти пустой, хотя она не помнила, как пила из нее.

Ты

умрешь.

Впереди, по обеим сторонам прохода, возвышались две статуи. Каждая была вырезана из песчаника и отдаленно напоминала человека, но все детали стерлись временем. Левая сломалась пополам, и обломки ее верхней части валялись у щиколоток. Правая по большей части уцелела – человеческая фигура со смутным намеком на странные надписи у основания и кошачьей головой в длинном уборе. Она напомнила Мие лампу на столе Мариэль. Девушка посмотрела на меч из черностали на своей талии – на человеческие фигуры с кошачьими головами, мужчину и женщину, обнаженных и переплетенных.

– Ашкахи, – пробормотала она.

Потерянные во времени. Преданные забвению. От них так мало осталось. Несколько безделушек и обрывки знаний. И все же однажды был такой народ, цивилизация, империя. Полностью уничтоженная в катастрофе, порожденной ревностью и гневом.

Мия перевела взгляд со статуй на дорогу впереди, которая за крошащимися изваяниями превращалась в узкое ущелье. Трещина уходила глубоко в землю, образовывая чуть дальше развилку, по бокам которой высоко поднимались скалы. Благодаря карте на коже Эшлин Мия знала, что за трещиной начинался лабиринт туннелей и разломов, расползаясь по пустыне, как паутина.

А за ним…

За ним…

Будет…

Она услышала пение своей матери. Голос Эшлин, произносивший ее имя. Учуяла дым сигарилл Меркурио в воздухе. Увидела глаза отца, предлагающего примкнуть к нему. По груди девушки черным потоком прокатился страх, заполняя ее, грозя утопить.

Никогда не отводи взгляд.

Никогда не бойся.

Ее ноги заныли, ступни болели – сколько она уже идет? Перемену? Неделю? Мия не помнила, ела ли она, но ее желудок был полон. Не помнила, как покинула Юлия, но зверя нигде не было. Только теперь она заметила, что начало темнеть, – будто солнца наконец-то отправились на покой за край мира. На секунду ее охватила паника при мысли, что она пробыла здесь слишком долго, и уже наступила истинотьма. Но нет, взглянув на небо, Мия увидела тонкую полоску грязно-синего света и почувствовала жар последнего глаза Аа. Тьма еще не захватила власть на небосводе.

– Все это неправильно, – прошептала Мия.

Она уже близко.

Ей не стоит здесь находиться.

Лучше вернуться назад, пока не поздно.

Бредя по лабиринту из красного камня и сгущающихся теней, она слышала тихие крики позади и сигналы рога. Гадая, что случилось с теми солдатами, которые погнались за ней в это гиблое место. Гадая, почему они вообще сюда пришли.

Почему она сюда пришла.

Опустив взгляд, Мия заметила, что ее тень двигается, как черный огонь, облизывая и вздымаясь над разбросанными костями. Затем тень протянула к ней руки, дергая за одежду и гладя кожу. Посмотрев на свои ноги, Мия увидела небо. Посмотрев на небо, не увидела ничего. Внезапно почувствовала обнаженную Эшлин в своих руках, ее губы на своей шее. Ощутила, как ее возлюбленная вздрогнула, когда она провела пальцами по линиям ее татуировки. Дороги к этому месту. Выведенной черным.

Скалы вокруг нее искажались, тени корчились, в нишах и расщелинах играл свет. Казалось, будто ее обступали кричащие лица и цепкие когти. Тьма углубилась, бездонная и безупречная. Мия зажмурилась и осознала, что уже ничего не чувствует – ни земли под ногами, ни пульса в жилах, ни ветра в волосах. Сияние последнего солнца казалось тусклым, как свеча вдалеке, но небо под ее ногами оставалось светлым.

«Ты не моя дочь».

«Только ее тень».

«Героем ты точно никогда не станешь, девочка».

«Девушка со своей историей».

«Все, что я слышу, Царетворец, это ложь из уст убийцы».

«Я хочу, чтобы ты исчез, слышишь?!»

«Я убила бы сами небеса ради тебя…»

Тени тянулись к ней, расстилаясь в ничто, которым она стала. Мия посмотрела на свою тень, увидела, что та черная, как смола, как клей, и заливает ее пальцы, как тающий свечной воск. Учуяла слабый запах дыма и пыли, аромат пустых могил. Что-то хрустело под ее ногами – сухое и ломкое, как ветки. Острое, как крики в ее голове.

– О, Богиня, – выдохнула Мия.

Мрачность столь идеальная, что она не могла представить ничего до, после или в промежутке. Ни света. Ни звука. Ни тепла. Ни надежды. На ее глаза накатились слезы.

– О, Богиня… я чувствую ее.

Мия подавила все это в себе. Страх. Горе. Боль от потери. Теперь она была так близко, что могла ощутить это на вкус. Протянуть дрожащую руку и коснуться. Вырвать из клетки сломанных ребер и сделать своим. Ее право по рождению. Ее наследие. Ее кровь и отмщение. Ее клятва единственному, кто у нее остался.

Брат.

– Я… плохо плаваю.

– Зато я хорошо, – Мия снова сжала его руки. – И я не позволю тебе утонуть.

Скалы вокруг нее стали раздробленными, пронизанными темными трещинами и кишащими тенями. На неровной земле и в крошащемся камне виднелись робкие следы цивилизации – смутный кирпичный узор здесь, кусок сломанной статуи там. На уходившей вниз земле Мия разглядела остатки плитки – словно когда-то это была дорога, которую с невыразимой яростью вдавили в потрескавшуюся землю.

Осталось совсем немного. То же притяжение, которое она испытывала в присутствии Фуриана, Кассия и отца, ныне усилилось в десятки, сотни, тысячи раз. Черная гравитация. Бездонное течение, бурлящее под тонкой, как бумага, кожей реальности. Грань между этим миром и другим казался тонким и размытым. По другую сторону ее ждало что-то более грандиозное и ужасное. Что-то близкое к…

Дому.

Когда она впервые услышала о Короне Луны, Мия представляла что-то внушающее благоговение. Роскошное. Возможно, золотую крепость, мерцающую на вершине высочайшей горы. Серебряный шпиль, увенчанный венком из звездного света. Но перед ней предстала разруха. Запустение. Теперь Мия знала, что направляется к гигантскому кратеру, возникшему от удара, который поразил всю землю, оставив лишь разбитые воспоминания. К некогда процветавшей империи, от которой почти не осталось следа. Ее легенды, мифы, магика, песни и народ – все исчезло в мгновение ока. Катаклизм преломил саму землю, оставив ее навеки разрушенной.

Мия спускалась по склону вниз. Вглубь. В ее волосах свернулся ветер. В ушах звучал шепот. Головокружение усиливалось. Она определенно слышала женский голос, различимый среди несвязного, призрачного лепета. И сквозь борозды впадин и разрушенные ущелья, с пылью на коже и сталью в глазах, Мия наконец шагнула в центр ашкахского кратера и увидела ее во всей надломленной красе.

Корону Луны.

Девушка чуть не улыбнулась от этого зрелища. Окончательный ответ на загадку ее существования. Последнее открытие в истории, написанной чернилами и кровью при свете заката и рассвета. В конце концов, после всех тех убийств, всех тех миль, все оказалось так просто. Она мысленно представила вид сверху на город Годсгрейв – Правую и Левую Руки, Низы, высокие окостеневшие Ребра. Раздробленные острова, между которых вырисовывались узором каналы, – все это было великаном, лежавшим на спине. С одной недостающей деталью.

И вот она.

Не золотая крепость и не серебряный шпиль.

– Ну конечно, – прошептала Мия.

Череп.

Гигантский, невероятный череп.

Книга 5. И облачилась она в ночь

Глава 40. Судьба

– Корона Луны, – выдохнула Мия.

Он был высотой в десятки метров, шириной в мили, до висков погрузившимся в треснувшую землю. Его лицо было обращено к небу, на широком и безжизненном лбу вырисовывался круг. Разумеется, он был из могильной кости, как и Ребра, как и все основание Годсгрейва, как и меч за спиной Мии. Последняя часть тела Анаиса, единственного сына, скинутого с небес мстительным отцом. Его тело с такой силой ударилось о землю, что итрейский полуостров ушел под воду, и там, на развалинах, Аа приказал своим верующим построить ему новый храм. Но тут, в сердце ашкахской цивилизации, отрезанная голова Анаиса врезалась в землю с такой невероятной мощью, что приговорила к смерти империю, которая поклонялась ему как богу.

Он выглядел так одиноко. Так трагично. Детоубийство, вырезанное в древней кости.

Мия стояла на каменистых отрогах и сокрушенных скалах. В небе кружила ворона, взывая в пространство. Вокруг ног Мии выплясывала и клубилась пыль. Ее тень указывала строго на череп, как стрелка компаса на север. Страх вгрызался ей в желудок. Сдавливал грудь. Мия чувствовала, как ее манило, притягивало. И голод, какого она еще никогда не испытывала.

Ей показалось, будто всю свою жизнь она была незавершенной, но поняла это только сейчас. Все эпизоды ее короткого существования казались незначительными – Йоннен, Трик, Меркурио, Скаева, даже Эшлин, – они были всего лишь призраками в ее тьме. Поскольку спустя годы и реки крови, наконец-то, наконец-то, она вернулась домой.

«Нет».

Мия сцепила зубы и сжала кулаки.

«Это не мой дом».

Она пришла сюда с определенной целью. Чтобы проснуться, а не спать. Чтобы захватить, а не быть захваченной. Могущество павшего бога. Наследие оборванного рода. Сила света в ночи. Мия здесь, чтобы вырвать ее, бьющуюся и истекающую кровью, из разбитой груди и отнять брата у ублюдка, который забрал его себе. Чтобы сразиться и умереть за единственное, что придавало смысл ее жизни. За единственное, что у нее осталось.

«Когда всё – кровь, кровь – это всё».

Мия забралась в открытый рот, перелезая через зубы, размером с соборы. Тени вокруг нее извивались и скручивались, темнота опускалась, глубокая, как сон. Она пролезла в щель в нёбе пещеристого черепа и поднялась по извилистым тропам из бледной могильной кости, наконец выйля в просторный и одинокий зал в полой макушке. Полость черепа была круглой, как амфитеатр, и широкой, как дюжина арен. Почти пустой. Тонкие пики света пронзали сотни трещин в кости наверху, умирающий свет последнего солнца превращал кромешную тьму в унылый мрак. Шепот ветра стал таким громким, что Мия чувствовала его на своей коже, и здесь, в его источнике, наконец-то разобрала слова: историю о любви и потере, о предательстве и резне, о расколотом небе и земле в придачу, о слезах матери, крови сына и дрожащих алых руках отца.

Мия бесшумно пошла дальше, избегая крошечных лучей света, льющегося через трещины, и прячась во тьме, которая всегда была ей другом. Окинув взглядом темную и пустую галерею, ничего не увидела. И все же она знала с жуткой уверенностью, что здесь есть кто-то еще. Мия заглядывала в ниши и борозды, выискивая признаки жизни, источающей ужас и голод, которые пронзали ее сердце. Ивот на выступе из треснувшей могильной кости Мия заметила ее, стоявшую в одиночестве.

Красоту. Кошмар. Женщину.

Наконец-то.

«Клео».

Она была высокой. Стройной, как ива. И юной, о, Богиня… такой юной. Мия понятия не имела, чего ожидать, – древнюю старуху, бессмертную оболочку, – но Клео выглядела едва ли старше ее. Волосы женщины были густыми, черными и блестящими, как масло, они спускались ниже щиколоток и волочились за ней по полу. На ней было черное платье с открытой спиной – тонкое, как паутина, строгое и полностью сшитое из теней. Чернота облекала ее тело от самого подбородка до босых ног. Ее руки тоже были обнажены, а кожа такой бледной, будто не видела солнц уже…

…ну, столетия.

Клео выглядела прекрасно. Ее губы и веки – черные, как чернила. Она стояла абсолютно неподвижно, только подол ее платья загибался и покачивался, как живой. А ее тень… Богиня, она была такой темной, что от одного взгляда у Мии заболели глаза. Заслезились, как если бы она слишком долго смотрела на солнца. Тьма собиралась у ног женщины и растекалась по кости, подобно жидкости. Капая с выступа и испаряясь, не успев долететь до земли.

Медленно Клео подняла руки и впилась ногтями в свою кожу. Мия заметила, что ее предплечья исцарапаны и покрыты струпьями, и теперь ногти наносили новый слой рубцов. Зеленые глаза женщины смотрели в гигантский и треснутый купольный потолок, голова слегка запрокинулась, словно она прислушивалась, – вот только ничего не было слышно, кроме шепота и вздохов бесконечного ветра.

Клео подняла руку с растопыренными пальцами, и Мия почувствовала, как в ее груди что-то шевелится. Снова это притяжение. Гравитация. Словно пыль притягивало к огню. Ее кожа покрылась мурашками, тени в нишах и полостях зала заворочались и задрожали, словно тоже ощутили зов женщины.

Уголком глаза Мия заметила движение, и из тьмы вылетело крошечное черное очертание. Спутник, поняла она, – демон в обличье маленького воробья. Он сел на кончики пальцев Клео, и женщина радостно засмеялась, поворачивая руку с воробьем, будто восхищаясь мрачной красотой демона.

Воробей издал трель, которой Мия прежде не слышала. Его ноты звучали так звонко, как хрустальные колокольчики, пробирая ее до дрожи по всему позвоночнику. Это противоположность музыки. Не-песня, раскатывающаяся эхом по просторной полости черепа мертвого бога. И, не переставая улыбаться, Клео закинула воробья себе в рот.

Мия услышала крик на задворках сознания. Ее голод разбух – такой темный, пугающий и наполняющий до краев. Клео откинула голову, не переставая жевать, и тени по всему помещению содрогнулись, их страх просачивался сквозь фрагменты в груди Мии и стекал, холодный и маслянистый, в желудок.

«Вот как она подпитывала себя все эти столетия, – озарило Мию. – Собирала кусочки Анаиса и…

…пожирала их».

Клео опустила подбородок. Маслянисто-черные локоны обрамляли ее лицо. С трудом сглотнув, она посмотрела на нишу, в которой пряталась Мия. И когда в ее голове прозвучал голос – зябкий и ясный, как небо в истинотьму, – женщина улыбнулась.

Можешь выйти, дорогая, милая, мрачная.

Страх Мии распространился ледяным потоком, затекая в ее пальцы и ноги, заставляя дрожать. Но она закалила себя, заковала свое сердце в сталь. Положила руки на рукоять меча из могильной кости за спиной и из черностали на поясе. И, вдохнув поглубже, вышла на выступ под Клео.

Женщина посмотрела на Мию, ее волосы покачивались вместе с подолом платья. Затем улыбнулась, и по ее подбородку потекло что-то темное и липкое.

– Меня зовут Мия. Мия Корвере.

Клео наклонила голову.

Мы знаем.

Женщина развела руки, и тени в зале ожили. Вырываясь из трещин и разломов, вытекая из бездонной черноты у ее ног. Десятки, сотни очертаний, и каждое соткано из живой, дышащей тьмы. Змеи и волки, крысы и лисы, летучие мыши и совы – легион демонов, рассекающих воздух, ползущих по кости или перебегающих из тени в тень. Между ног Мии проползла тенистая змея, на выступ над ней приземлился ястреб из рябящего мрака, прямо перед ней села мышка и моргнула своими не-глазами. Шепот становился громче, превращаясь в какофонию в ее разуме, а затем слился в один жуткий голос.

Ты прошла такой путь. Пережила столько страданий. Но в этом больше нет необходимости.

Мия прищурилась, глядя на красоту, кошмар, женщину.

– Откуда ты знаешь, какие страдания я пережила?

Мы все о тебе знаем.

Клео улыбнулась. Протянула руку. И на ее ладони возник силуэт из теней. Силуэт, который Мия знала почти так же хорошо, как свой собственный. Силуэт, который нашел ее в ту перемену, когда весь ее мир перевернулся, который прошел с ней все мили и убийства, пережил каждое мгновение, пока…

«Пока я не прогнала его».

– Мистер Добряк, – выдохнула она со слезами на глазах.

– …Здравствуй, Мия…

– …Что ты тут делаешь?

– …Ты сказала мне найти нового хозяина…

Не-кот сощурил свои не-глаза и сердито замахал хвостом.

– …Я так и сделал…

Пройдясь вдоль бледной руки Клео, Мистер Добряк нырнул в темные локоны женщины и свернулся вокруг ее шеи и плеч, как сворачивался раньше вокруг Мии бесчисленное количество раз. Клео вздрогнула и провела рукой по его теневой шерстке, и не-кот выгнул спину, пытаясь замурчать.

В груди Мии проклюнулась черная ревность, но тут в голове вновь прозвучал голос:

Мы знаем, зачем ты здесь.

Маленькая пешка.

Сломленное создание.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

О, но это не так. Мы видим синяки от их пальцев на твоей шее, даже сейчас. «Многие были одним», да? «Никогда не отводи взгляд, никогда не бойся», так? Как тебя только не использовали, дорогая, милая, мрачная, те, кого ты звала Матерью.

Мия посмотрела на не-кота, ее сердце подскочило к горлу.

– Ты рассказал ей?

– …Я знал, что в конечном итоге ты придешь сюда…

Хвост Мистера Добряка обвил шею Клео, не-глаза посмотрели на купол над ними.

– …И что нам лучше подготовиться к твоему прибытию…

Клео воззрилась на Мию своими глубокими, как столетия, глазами.

Мы знали, что ты идешь. Слышали твой зов из пустыни. И тех, кто ответил на него.

– Кракены, – Мия кивнула. – Блювочерви. Почему они слышат нас?

Они все, что осталось от некогда стоявшего тут города. Черви и насекомые, преображенные магикой, которая вытекла из трупа империи.

– И почему они ненавидят наши тени?

В глубине души они помнят. В глубине крови они знают. Его падение стало их крахом. А мы – все, что от него осталось.

– Анаис, – прошептала Мия.

Клео прищурилась при упоминании имени Луны.

Ты пришла забрать то, что принадлежит нам.

– Если только ты не отдашь добровольно.

Женщина вздохнула и покачала головой.

Малышка. Ничтожество. Рабыня и подхалимка силы, которая слишком слаба, чтобы спасти саму себя. Которая велит нам умереть, чтобы ее сын мог жить. Приговаривает нас к смерти, чтобы самой познать свободу. Просит пожертвовать всем и не дает ничего взамен. И никогда не задается вопросом, правильно ли это.

Тьма вокруг них задрожала, когда женщина подняла руки ладонями вверх.

Богиней она зовет себя. И слугами нас. Считая всех крошечными игроками на сцене, возведенной для ее слабого и неоправданного величия.

Клео посмотрела на Мию, и ее губы презрительно изогнулись.

Она ничего не предлагает, кроме того, что заберет обратно. Однако ты все равно перед ней преклоняешься.

– Я ни перед кем не преклоняюсь, – сплюнула Мия.

Смех Клео отразился от стен из могильной кости и прокатился по собравшимся демонам, как волны по черной воде.

– Я серьезно. Мне насрать на богов и богинь. Мне плевать на победу в войне или на восстановление равновесия между Светом и Тьмой, Наей и Аа, на все. Меня никогда это не волновало. Я здесь ради брата.

Клео облизнула губы, впиваясь ногтями в свою кожу. Шепот вокруг нее притих, тьма будто сгустилась, когда она снова провела сломанными ногтями по своим рукам. Женщина вздрогнула от боли, ее глаза расширились и заблестели.

Однажды у нас была семья. Очаровательный мальчик. Мы отдали ему все, что у нас было. Но он нас бросил, дорогая, милая, мрачная. Оставил совсем одних. Не ищи себя в глазах других. Поскольку то, что дают, могут и забрать. И что тогда останется?

– Я пришла сюда не для того, чтобы решать твои загадки, – прорычала Мия. – И не в поисках смысла жизни. Я пришла за могуществом, чтобы спасти единственного, кто у меня остался.

Мы его не отдадим.

Мия шагнула ближе.

– Тогда я его отберу.

– …Мия, так тебе не победить…

– Заткнись, Мистер Добряк.

– …Оглянись… – настаивал тенистый кот. – …Посмотри, где ты находишься, кому противостоишь. Остановись и задумайся на минуту, хоть раз в своей жизни…

– Иди на хрен, – прошипела она, доставая меч.

Клео подняла руки, и тени в зале взметнулись, как от взрыва. Из ее голых лопаток, подобно крыльям, развернулись ленты ожившей тьмы. Она поднялась в воздух, длинные черные волосы разметались и завились, легион демонов зароился, воспарил, закачался вокруг нее.

Мия потянулась к поясу и кинула в лицо Клео горсть красного чудно-стекла. Тело женщины замерцало, шарики взорвались, мрак на секунду осветили цветки пламени. Но Клео уже исчезла, выходя из очертания летучей мыши и паря в темноте над Мией с мрачной улыбкой. Ее локоны превратились в клинки из теней, колыхаясь, как жидкость, заостряясь, как сталь, и мчась к Мие, как копья. Мия

шагнула

в сторону, снова потянулась к поясу, и на сей раз кинула горсть белого чудно-стекла. Сферы взорвались ядовитым облаком, но Клео опять исчезла, выходя из парящего тенистого ястреба в воздух над головой Мии. Девушка шагнула выше, намного выше, прямо в затененную крышу этого странного храма. Оттолкнувшись от осыпающегося потолка из могильной кости, спикировала и замахнулась мечом, держа его обеими руками. Клео снова скрылась из виду, избегая удара, и обвила Мию щупальцами жидкой тьмы. Девушка рубанула по ним мечом и

шагнула

в сторону, как колибри, снова кидая красное чудно-стекло. Клео попросту вышла из очертания Мистера Добряка, по-прежнему ждущего ее на выступе.

Так они и танцевали в паре. Черный дым, гулкая тьма, эхо взрывов. Мия была тихой, как смерть, ее лицо – мрачная маска, клинок двигался со скоростью молнии. Девушка появлялась и пропадала из поля зрения, как привидение. В окружении теней, таких темных и глубоких, они обе могли шагать, куда захотят. Но Клео попросту была сильнее. Воздух наполняли ее демоны, в которых она могла входить и выходить по желанию. Ее клинки из теней были повсюду одновременно, волосы растягивались до невозможной длины, Мия чудом успевала увиливать от их острых кончиков. Шепот в ее голове стал оглушительным, перебивая пульсацию крови. Ее зубы осклабились, глаза прищурились, лицо покрылось испариной. А тем временем Клео, парящая на черных крыльях, просто улыбалась.

«Она играет со мной…»

Полдюжины тенистых клинков рассекла место, где Мия стояла секунду назад. Она шагнула вперед, ее меч устремился к шее Клео, но женщина опять испарилась. И опять. И опять. С тем же успехом она могла преследовать призрачные огоньки. Убивать дым. Женщина двигалась слишком быстро, чувствуя себя в тенях свободнее, чем Мия когда-либо могла мечтать. Все ее навыки, вся ее воля, вся отчаянная ярость – они были бесполезны перед лицом такого невероятного могущества.

Мия шагнула на выступ рядом с Мистером Добряком, споткнувшись при приземлении, ее меч будто налился свинцом в дрожащих руках. Клео повернулась, ее длинные черные волосы взметнулись за ней. Но она не нападала, просто парила в воздухе. Мия обливалась потом, ее легкие обжигал дым. Клео мысленно обратилась к ней:

Ну что, достаточно?

На ее плече возник Мистер Добряк, сосредоточив свои не-глаза на Мие.

– …Оглянись, Мия… – взмолился он. – …Так тебе ее не победить…

– …СДАВАЙСЯ… – раздался шепот демонов.

– …Отступи…

– …ОГЛЯНИСЬ!.. – потребовал тенистый кот.

Клео пересекла пространство между ними, источая темное и бездонное величие. Затем приземлилась на кость перед Мией и улыбнулась черными губами.

Тебе не одолеть меня, дорогая. Ты даже дотянуться до меня не можешь.

Мия потерла слезящиеся глаза, пытаясь подобрать слова. Для просьбы, мольбы, хоть чего-нибудь. Она чувствовала себя неуклюжим ребенком перед мощью неисчислимых веков. Крошечным насекомым, стоящим перед божеством. Под кожей женщины бурлила сила падшего бога. Наследие бесчисленных убийств, кусочки разбитой души, вырванные из раненой груди и собранные, элемент за окровавленным элементом, в груди Клео.

Первая избранница Наи.

Кто такая Мия по сравнению с ней?

Ты – ничто.

– Я – Мия Корвере, – прошептала девушка. – Чемпион «Венатус Магни». Королева Мерзавцев и Леди Клинков!

Ты – никто.

– Я – дочь тьмы, что меж звезд. Я мысль, от которой все ублюдки этого мира просыпаются по неночам в холодном поту. Я война, в которой тебе…

Нет, дорогая, милая, мрачная.

Клео улыбнулась, протянув вперед хрупкую руку, словно хотела чем-то ее одарить.

Ты напугана.

Мие потребовалась секунда, чтобы ощутить его тяжесть. Узнать его силуэт. Мистер Добряк существовал в ее тени и поглощал ее страхи с тех пор, как ей было десять. Когда к нему присоединилась Эклипс, Мия стала несгибаемой. Страх превратился в смутное воспоминание, в забытый вкус, в то, что случается только с другими. Но после стольких лет, по распоряжению улыбающейся Клео, он наконец-то по-настоящему нашел ее. Поднимаясь ледяным потоком по желудку и заставляя ноги подкашиваться.

Только разваливаясь на части, ты понимаешь, что в действительности может тебя сломать.

Только потерявшись в темноте, ты начинаешь скучать по своей тени.

Меч Мии выпал из ослабевших пальцев.

И она упала на колени.

Мия и прежде оставалась одна, но это было иначе. Ненадолго расставаясь с демонами, она всегда знала, что они вернутся. А теперь она была один на один с ее небывалым, немыслимым врагом. Врагом, с которым она прежде не сталкивалась. Во рту пересохло, тело налилось свинцом, округлившиеся глаза всматривались во мрак, она хрипло дышала сквозь стучавшие зубы.

Зачем она пришла сюда? Что пыталась сделать? Да кто она такая, чтобы вписать себя в пророчество, занять место на сцене, полной императоров и богов? Одна слабая, хрупкая, бессильная девчонка, которая зашла так далеко лишь потому, что ей помогали существа, жившие в ее тени. Но теперь, без них…

Ты – ничто.

Клео улыбнулась.

Ты – никто.

Ей снова было десять лет. Мия стояла под дождем на стене Форума. Наблюдая за тем, как ее мир рушился перед завывающей толпой. Ее мать стояла позади, придерживая ее одной рукой за грудь и другой – за шею. Мия почти чувствовала, почти видела ее: бледная кожа, длинные черные волосы и тонкие белые руки, лежащие на плечах дочери. Ногти, впивающиеся в легкие. Губы, задевающие ее ухо, когда мать наклонилась так близко, что Мия чувствовала ее зловонное дыхание и гниющую плоть. Мия закрыла глаза и покачала головой, стараясь не слушать, что она шептала в ее голове.

Тебе стоило убежать, когда еще была такая возможность, девочка.

– Нет, – прошипела Мия.

Моли о прощении.

– Иди на хуй!

Моли о пощаде.

– Иди. На хуй.

Этот груз, давящий на ее плечи. Этот молот, разбивающий ее, как стекло. Мия почувствовала, как ее сносит потоком, как ее осколки тонут во мраке. Ее любовь погибла. Ее надежда исчезла. Ее песенка спета. Больше ничего не осталось. Она искала, за что уцепиться, что-нибудь, что спасет ее, что согреет в мире, который внезапно стал таким черным и холодным. Мия потянулась к отмщению, но тщетно. Потянулась к злости, но нащупала пустоту. Потянулась к любви и обнаружила только слезы. Порылась в горьком пепле, в котором росло ее сердце, загоняя черную грязь под ногти и чувствуя жжение в глазах.

Пытаясь найти смысл.

Да хоть что-нибудь.

Эклипс фыркнула.

– …У тебя львиное сердце…

– Скорее, воронье, – она пошевелила пальцами перед волчицей. – Черное и сморщенное.

– …Ты поймешь, что это ложь, еще прежде, чем все закончится, Мия. Обещаю…

И там, стоя на коленях, со смыкающейся вокруг чернейшей ночью ее души, Мия наконец увидела. Крошечную искру, мерцающую во мраке. Она вцепилась в нее, как замерзающий, как утопающий. Странное очертание, совершенно незнакомое – не отмщение, руководившее ею, не ярость, которая подпитывала ее, и даже не любовь, служившая ей опорой. А что-то невероятно простое, за что почти невозможно ухватиться. Такое крошечное, едва видимое.

Правда.

«Никогда не отводи взгляд», – сказала ей мать.

«Никогда не бойся».

Но там, в темноте с Клео, Мия наконец осознала невозможность этих слов. Столкнувшись со страхом впервые на своей памяти, Мия наконец поняла, что он такое. Страх – это яд. Страх – это тюрьма. Страх – это приятель сожаления, мясник амбиций, блеклая вечность между «вперед» и «назад».

Страх – это «не могу».

Страх – это «не стану».

Но страх – это ни в коем случае не выбор.

Никогда не бояться значит никогда не надеяться. Никогда не любить. Никогда не жить. Никогда не бояться тьмы – значит никогда не улыбаться рассветным лучам, целующим твое лицо. Никогда не бояться одиночества – значит никогда не знать радости от объятий с возлюбленным.

Обладание – это и страх потерять.

Созидание – это и страх испортить.

Начало – это и страх перед концом.

Страх – это ни в коем случае не выбор.

Никогда.

А вот позволить ли ему управлять тобой – да.

Поэтому она глубоко вдохнула. Втянула его запах в легкие. Захотела распасться на части, свернуться клубком и умереть, лечь и усеять это кладбище своими костями. Чувствуя, как он растекается по ней, впитывая его, позволяя омыть себя полностью, она знала, что все будет хорошо. Поскольку жить – значит всегда чего-нибудь бояться.

Мия взглянула в глаза Клео. На отпечаток тьмы на ее губах, на отпечатки ногтей на ее окровавленных ладонях. Тени свирепствовали и корчились, демоны выли и рычали, темнота дрожала и зияла вокруг нее. Клео подняла руку, и кончики ее пальцев вытянулись в черные когти ожившей тьмы. Вой в ушах. Голод, в котором можно утонуть. Мия будто покачивалась на краю Бездны.

– …ОГЛЯНИСЬ!.. – снова закричал Мистер Добряк.

Взгляд Мии поднялся вверх, к бледному свету, струящемуся сквозь треснутый купол. К единственному солнцу, ожидающему за ним. И наконец услышала его. Поняла, что он пытался сказать. Ее пальцы сомкнулись на мече Маузера из черностали, чье лезвие было достаточно острым, чтобы разрезать могильную кость. И бросила его – блестящий, как кровь и бриллианты, острый, как битое стекло – вверх в потолок над их головами.

Меч попал в трещину и пронзил древнюю кость. Сквозь щель полился бледный голубой свет – остатки заходящего солнца, невероятно яркие в этой тьме. Копье блеска, падающее с умирающего неба, ударило прямо по Клео. Женщина покачнулась от внезапной вспышки и подняла руку, чтобы заслониться от света.

Пальцы Мии нащупали рукоять меча ее отца.

Ворона на рукояти наблюдала за происходящим янтарными глазами.

И, стиснув зубы, сверкая глазами, Мия поднялась с колен. Со свистом замахнулась мечом. Почувствовала, как он пронзает грудь, плоть, кость и сердце Клео. Женщина ахнула, и весь мир замер. Она схватилась за клинок, погруженный в ее грудную клетку, острое лезвие разрезало ее ладони до кости. И посмотрела в глаза своему врагу – изумрудно-зелеными в полночно-черные.

– Страх никогда не был моей судьбой, – прошипела Мия.

И, сделав последний черный вдох, Клео упала.

Мия ощутила сокрушительный удар в спину. По ее коже побежали мурашки. Пульс загрохотал в венах. Плоть запылала пожаром, агонией, экстазом. Мия закачалась на ногах, услышала тысячу криков, тысячу шепотов; тьма обволакивала ее, сотни демонов кружили, вихрились бурей, корчились вокруг нее. Волосы разметались, словно снизу дул ветер, голова откинулась, руки распростерлись, черные глаза закрылись. Тени обнимали землю перед ней и воздух вокруг нее, словно обезумевшие клубки жидкой черноты.

Ее голод утолился. Пустота наполнилась. Пробуждение и отсечение. Благословение, крещение и причастие. Все части ее естества – недостающие и потерянные – наконец были обретены. Каждый вопрос получил ответ. Каждая загадка решилась. Мир вокруг нее рушился, мерцал, содрогался, словно это был конец всего.

И начало.

Подняв голову, Мия увидела то, что видела на арене Годсгрейва – в момент, когда Фуриан пал от ее меча. Ослепительно-черное поле, шириной с вечность. Темная бесконечность, усеянная крошечными звездами, как платье ее Черной Матери.

И там, прямо над ней – бледный сияющий шар. Не красный, не голубой и не золотой, а призрачно-белый. Теперь Мия знала, что это. Знала его загадку, его цель, знала, что он горел внутри нее, и знала его имя. Как круг из снов, нарисованный на лбу мальчика в ее отражении.

Мальчика рядом с ней.

Мальчика внутри нее.

Анаис.

– Многие были одним, – прошептал он.

«Многие фрагменты его души».

– И будут снова.

«Соединившись во мне».

– Один под тремя.

«Луна под тремя солнцами».

– Чтобы поднять четверых.

«Четверых Дочерей».

– Освободи первое.

«Наю, первое божество».

– Ослепи второе и третье.

«Погаси второе и третье солнца».

И что останется тогда?

Одно солнце.

Одна луна.

Одна ночь.

«Равновесие. Как было, как должно быть и как будет».

Мия упала на колени. Ахая. Всхлипывая. С трудом удерживая тяжесть новообретенных знаний. Под силой, пылающей в ее груди. Тени застыли, сотни не-глаз наблюдали за ней из мрака. Осколки его души, которые долго удерживали в плену, чтобы утолить темнейший голод тирана.

Лжемессии.

Падшей избранницы.

«Кем она теперь станет?»

Мия подняла голову, ее лицо обрамляли черные реки.

Тени затаили дыхание.

– Многие были одним, – прошептала она. – И будут снова.

А затем протянула окровавленные руки. Подзывая их. Чернота вокруг нее задрожала. Среди бесстрашных зарябил страх. И тогда из подрагивающей, голодной тьмы выступил силуэт. Силуэт, который Мия знала почти так же хорошо, как свой собственной. Силуэт, который нашел ее в перемену, когда весь ее мир перевернулся, который прошел с ней все те мили и убийства, пережил каждое мгновение, пока…

«Пока я не прогнала его».

– …Ты определенно не торопилась сюда прийти… – сказал Мистер Добряк.

Она улыбнулась, и по ее щекам со шрамом и клеймом потекли слезы.

– Прости меня, – прошептала Мия.

Не-кот наклонил голову.

– …Я уже говорил тебе, Мия. Я – часть тебя. А ты – мое все…

Она провела пальцами по его шерстке. Ныне такой же реальной, как кость под ее ногами. Часть ее в нем, часть его в ней, их части вместе, многие в одном.

– …Тут нечего прощать…

И он вернулся домой. В тень, где жил с той перемены, когда нашел ее ребенком – маленьким, напуганным, но уже не одиноким.

Остальные последовали за ним. Демоны всевозможных форм: летучие мыши и кошки, мыши и волки, змеи, ястребы и совы. Сотни осколков разбитого целого, сотни теней, сливающихся с ее тенью. Теперь у ее ног собралась самая глубокая тьма, которую она когда-либо видела, в груди горело самое яркое пламя, которое она когда-либо чувствовала. И на один миг, на долю секунды, позади нее мелькнуло темное и высокое очертание. Его кожу покрывало черное пламя, за спиной раскрывались черные крылья. На лбу вырисовывался белый круг, глаза сияли изнутри бледным, призрачным светом.

Лунное сияние.

Вдалеке послышались тихие шаги. Биение испуганных сердец в часто вздымающихся грудях. Звон стали и молитвы Всевидящему.

Люди, осознала Мия. Солдаты Семнадцатого, которые погнались за ней в лабиринт. Пять тысяч легионеров. Но теперь в ее жилах текло могущество бога. Темная и бездонная сила, с которой не могло сравниться ни одно дитя, порожденное женщиной. Даже без легиона спутников, слившихся с ее тенью, Мия не боялась смертных. Она разберется с ними, с каждым по отдельности, как черное пламя с мотыльками.

И отправится в Годсгрейв.

И тогда…

Их голоса эхом пронеслись по треснутому черепу, по полой макушке.

Многие и один.

– Отец.

Тени вручили ей окровавленный меч.

– Мы идем за тобой.

Глава 41. Все

Элиус стоял посреди леса из темного полированного дерева и прислушивался к шелесту листьев из пергамента, бумаги, кожи и шкуры.

Повсюду вокруг него – книги.

Книги, написанные на бумаге из дерева, которое никогда не росло. Книги, написанные во времена империй, которых никогда не существовало. Книги, рассказывающие о людях, которые никогда не жили. Невероятные, немыслимые, непостижимые книги. Такие же древние и прикованные к этому месту, как он. Невероятная причуда магики Черной Матери, служащая, по правде, лишь одной цели.

И теперь, услышав во тьме, как снова запел хор, почти физически почувствовав, как Ная вздохнула с облегчением, Элиус понял, что он ее выполнил.

Мия победила.

Его мать мертва.

Его работа окончена.

Старик глубоко затянулся сигариллой, наслаждаясь ее вкусом. Окинул взглядом лес из темного дерева и шелестящих бумажных листьев. Все эти невероятные, немыслимые, непостижимые слова. Трактаты отступников в изгнании. Автобиографии убитых деспотов. Опусы, написанные безграмотными мастерами. Слова, которые знал только он. Слова, с которыми он связан – телом и душой.

Элиус выдохнул серый дым во тьму.

И кинул сигариллу вниз.

Прошла секунда, миг, и от тлеющих страниц поднялись завитки дыма. И вскоре бумага – хрупкая от времени и сухая, как пыль, – вспыхнула, как трут. Пламя быстро распространилось: сначала вдоль одной полки, затем вдоль другой, издавая голодный треск. Его оранжевые пальцы, дрожащие и алчные, перепрыгивали с обложки на обложку, с ряда на ряд.

Леди Огня всегда ненавидела свою Мать Ночь.

Элиус сидел посреди всего этого, наблюдая, как пожар поднимается все выше и выше. Слушая рев книжных червей в освещенном мраке. Черный дым парил к шепчущей тьме. Старик так устал, что и сон не помог бы, но желал только его. Вопреки ее власти над смертью, даже Мать не могла вернуть к жизни того, кто умер дважды. У нее не оставалось выбора, кроме как исполнить его желание.

Сладкий, долгий, мрачный.

Наконец-то.

Сон.

Элиус вдохнул дым, наслаждаясь запахом. Чувствуя, как его фрагменты – страницы, приковавшие летописца к этому миру, – сгорают в ничто. Улыбаясь от мысли, что в итоге убийц, пустивших корни в этом месте, подло избавившись от него, сразил не клинок, не яд и не аркимия. А слова.

Простые слова.

– Веселое старое местечко, – вздохнул он.

Пламя поднялось выше.

Тьма засияла ярче.

И наконец,

наконец,

старик уснул.

Трик по-прежнему чуял запах духов Эшлин.

Стоя на Небесном алтаре, он мог вспомнить только это. Не кровь, которой она плевала на камень, не отравленное золотое вино, разлитое у ее ног. Глядя в Бездну за перилами, он чуял только ее парфюм.

«Лавандовый».

Трик радовался, что запомнил ее такой. Что в его голове только цветы, а не шипы. Простить ее было все равно что вскрыть гниющую рану. Отпустив свою ненависть, он будто скинул груз с плеч, и это дало ему крылья, чтобы скорбеть о ней. Его ноша почти исчезла. Оковы на запястьях почти сломались.

Осталось лишь одно звено.

И он подумал обо всем, что могло бы быть у них с Мией. Обо всем, кем они почти стали. Наслаждаясь вкусом на языке последний раз, прежде чем забыть о нем. Прежде чем наконец скинуть оковы – оковы того, что могло бы быть, – и смириться с тем, что было.

Этого мало. Но, возможно, этого хватит, чтобы согреть его.

На его губах жил прощальный поцелуй Мии. В воздухе парило последнее обещание.

«ТЫ – МОЕ СЕРДЦЕ, МИЯ. ТЫ – МОЯ КОРОЛЕВА. Я СДЕЛАЮ ВСЕ, О ЧЕМ ТЫ ПОПРОСИШЬ».

Юноша посмотрел на черные пятна на своих руках.

– И ВСЕ, О ЧЕМ НЕ СТАНЕШЬ, – вздохнул он.

Трик снова взглянул в Бездну за алтарем.

Шагнул на перила.

И прыгнул.

Глава 42. Карнавал

Красоту итрейского заката не описать словами.

Едва заметное кроваво-алое сияние зашедшего Саана напоминает румянец на щеке куртизанки. Светло-голубое Саая – сонно смыкающиеся глаза новорожденного младенца. Великолепный акварельный пейзаж мерцает на поверхности океана и тянется к небесному куполу. Но по краю холста уже растекаются темные пятна.

Чтобы свет полностью погас, нужно три перемены. Вся республика окутывается вонью крови, пока священники Аа приносят в жертву сотни, тысячи животных, умоляя Всевидящего вернуться как можно скорее. Улицы Годсгрейва, подобно черным саванам, укрывают длинные тени. Чем ближе Ночь подкрадывается к их босым, бледным пяткам, тем сильнее жителей охватывает истерия. Они покупают красивые маски-домино, грозные вольто и улыбающиеся пунчинелло. Забирают свои лучшие сюртуки и платья у портных и швей. Их руки постоянно дрожат. Набожные толпами бегут в церкви, чтобы спугнуть долгую ночь своими молитвами. Остальные ищут утешения в компании друзей, объятиях незнакомцев или на дне бутылок. Предшествующие перемены отмечены в календаре бесконечными зваными вечерами и походами к парикмахеру. Пока свет медленно погибает, жители ссорятся, мирятся или трахаются, лишь бы не плакать.

Затем наступает истинотьма. И начинается Карнавал.

Меркурио смотрел на небо над своей головой. Черное, как плащ на его худых плечах. Гондола покачивалась и вздымалась на маленьких волнах канала под чутким управлением Сидония. Мечница сидела спереди, наблюдая темными глазами за толпой гуляк на Мосту Клятв, под которым они проплывали. Адонай сидел рядом со стариком, его рубиновые глаза блестели в звездном сиянии. Взгляд вещателя, как и Меркурио, был направлен на небо, длинные и ловкие пальцы переплелись на коленях.

Они долго ждали возвращения Мии, но когда Саай начал спускаться, епископ Годсгрейва решил, что время пришло. Сидоний обещал спасти брата Мии, если она не вернется, и гладиат принял эту клятву близко к сердцу. С тех пор, как Паукогубица и Скаева сбежали, прихватив ткачихув лапах, Адонай только и говорил, что о спасении своей любимой Мариэль. Трик попросту исчез одной неночью, и Меркурио понятия не имел, куда он делся. Их ряды поредели. Но кто знал, что происходило в Годсгрейве после того, как император выпил божью кровь? Кто знал, что случится после наступления истинотьмы? Поэтому, когда солнца зашли, они собрались в покоях вещателя и нырнули в поток.

Палаццо Друзиллы опустело – Меркурио предположил, что ее семья и слуги сбежали в один прекрасный момент, когда Леди Клинков так и не вернулась с горы. Но они нашли целый арсенал оружия в ее тайниках – гладиусы, кинжалы и мечи из лиизианской стали, острые и качественно сделанные. В закромах ее семьи они раздобыли одежду, подходящую по размеру, и черные плащи, чтобы прикрыть неподходящую. По-прежнему чувствуя вкус свиной крови на языке, Меркурио вышел на улицу и, поймав посыльного, отправил зашифрованное послание одному из своих старых знакомых в Малом Лиизе. В течение следующих восьми часов гонцы бегали, передавая новости, туда-сюда по всему Городу мостов и костей, сеть связных старика вибрировала от слухов, как пыльная паутина. Наконец получив всю необходимую информацию, епископ повел свою группу к причалу за поместьем Друзиллы и украл лучшую из пяти гондол.

В небе в очередной раз вспыхнул фейерверк – шум и свет должны были спугнуть Мать Ночи и прогнать обратно за горизонт. На улицахвозле каналов слышались крики и радостные вопли жителей. Поместье Друзиллы находилось в центре района костеродных, так что плыть до Ребер было недалеко. Но каналы были заполнены лодками всех размеров и форм, а улицы выглядели даже более оживленными. Все таверны и пабы были забиты кутилами, в воздухе звенела музыка и смех, пьяные выкрики и сердечные клятвы. Люди, проплывавшие мимо на гондолах, желали им скорейшего окончания истинотьмы и веселого Карнавала. Спрятав лицо за украденной пунчинелло, епископ Годсгрейва кивал и отвечал тем же, а тем временем его старое сердце бешено билось в груди.

Что стало с Мией?

Каковы их шансы без нее?

И если Мия все же преуспела в Короне Луны, кем она стала?

– Надеюсь, ты уверен, Меркурио, – пробормотал Адонай.

– Уверен, – отрезал старик.

– Ежели ты отправишь меня в веселый сугон за сес…

– Я был епископом этого города почти год, – яростно зашептал он. – И до этого пятнадцать лет добывал сведения для Церкви из своей лавочки. Мои глаза повсюду. Скаева никуда не увозил Мариэль из первого Ребра. Она заперта где-то в его владениях.

– Йоннен тоже? – спросил Сидоний.

– Еб вашу мать, да! Мальчишка с отцом.

– Значит, чтобы вернуть его, нам нужно убить отца, – пробормотала Мечница.

– Ты шутишь, что ли? – поперхнулся Меркурио. – Мы бы не смогли устроить это чудо даже без учета божьей крови! Но каждую истинотьму Скаева устраивает в своем палаццо традиционный бал. Там соберутся все сливки общества. Сенаторы, преторы, генералы, верхушка костеродных. Если будем осторожными, нам удастся проникнуть внутрь незамеченными. Йоннен – девятилетний мальчишка. Рано или поздно его отправят спать. Мы дождемся в темноте и похитим его из люльки.

– Мариэль не менее важна, чем отпрыск Скаевы! – возразил Адонай.

– Мы будем действовать осторожно, пока не заберем мальчишку. Затем мы с тобой быстро освободим Мариэль, а тем временем Сид и Мечница доставят Йоннена в безопасное место.

– Не для того я здесь, дабы братца Вороны вызволять, Меркурио, – огрызнулся Адонай. – Нам не ведомо, выжила ли Мия в Короне. Я здесь токмо для сестры любимой, не более.

– Мы не уйдем без ткачихи, – заверил Меркурио. – Даю тебе слово. Но в этой команде только один капитан, Адонай. На этом корабле я раздаю приказы.

– На лодке, – буркнула Мечница с носа гондолы.

Меркурио устало вздохнул.

– Развелось этих критиков.

Они причалили к людной пристани неподалеку от Форума. На юге возвышались Ребра, гигантские могильные кости тянулись высоко в ночь. В полости между ними обустроилось костеродное население города. Их общественное положение определялось близостью к первому Ребру, где традиционно проживали члены Сената и консул, пока пребывали у власти. Но благодаря своей сетки связных Меркурио знал, что за последние две недели Скаева приказал освободить верхние апартаменты, и члены Сената переселились обратно в свои палаццо в костеродном квартале; по всей видимости, император Итреи никого не потерпит над собой в новом миропорядке. До старика также дошли более тревожные слухи. Молва о тенях, закравшихся в метрополис еще до наступления истинотьмы. Разговоры о диссидентах – мужчинах и женщинах, – которые просто исчезали по неночам, и больше о них ничего не слышали. Известия о роспуске Сената, о железных кулаках в бархатных перчатках. Меркурио и так понимал, что наступят тяжелые времена, если наделить обычного человека абсолютной властью. Но наделить ею такого человека, как Юлий Скаева, человека, погрязшего в убийствах и жестокости, а ныне разбухшего от силы и злобы убитого бога…

Старый епископ покачал головой, глядя на город вокруг.

«А чего, блядь, они еще ожидали?»

Компания направилась по оживленным улицам к Мосту Законов, затем пересекла Мост Господ, прошла под триумфальной аркой и вышла в людный двор. На юге расположилась Гранд Базилика – величайший собор Годсгрейва. Витражные окна, отшлифованный мрамор, арки и шпили, освещаемые тысячей аркимических сфер в тщетной попытке прогнать ночь. За базиликой маячил один из десяти боевых ходоков Годсгрейва. Механический гигант из железа олицетворял итрейского солдата, молчаливо несущего вахту над городом. Но сейчас он был отключен – древние стражи использовались только в случае крайней опасности.

В центре двора стояла статуя всемогущего Аа, окруженного верующими. Всевидящий высился в пятнадцати метрах над землей, его обнаженный меч был поднят к горизонту, на ладони покоились три горящих сферы. Во время Резни в истинотьму Мия превратила это изваяние в щебень, но Скаева приказал восстановить его, выделив средства из собственной казны.

Ведя свой отряд по улицам, старый епископ заметил бесчисленное количество легионеров и люминатов в латах из могильной кости и багровых плащах. На мостовой толпились гуляки в прекрасных масках – такие пестрые, яркие и, о, до чего громкие. Но в воздухе чувствовалась странная зябкость. Казалось, весь город был на взводе. Меркурио мог поклясться, что даже тени выглядели немного темнее, чем обычно.

Старый Клинок и его товарищи быстро и бесшумно продвигались вперед, Меркурио так проворно лавировал в толпе, что Сидоний и Мечница едва за ним поспевали. Несмотря на растущее волнение, старик впервые за долгое время ощущал себя по-настоящему живым. Его колени почти не болели, руки казались сильными, хватка – крепкой. Это напомнило ему о былых переменах, когда он был молод. Клинок на поясе. Глотка, которую нужно перерезать, или барышня, которую нужно обольстить. Весь мир был у его ног. Он не знал, чего ждать от этой ночи, или чем закончится эта история. Но Меркурио дал Мие клятву, и видит Черная Мать, он намеревался ее исполнить. Этим он был ей обязан.

Впереди уже виднелся Хребет, Сенатский Дом, Великая библиотека, а также Железная Коллегия и залы итрейской власти, вырезанные внутри. Вокруг них высоко поднимались в ночное небо шестнадцать костяных башен – Ребра Годсгрейва. Слева находилось первое. Самое величественное из них. У основания сгрудились здания поменьше, прекрасные сады ограждал изысканный забор из кованого железа и известняка. Меркурио увидел, что широкие передние ворота открыты, но их охраняли десятки люминатов с пламенными солнцестальными клинками.

Старик остановился у тележки с сахарной ватой на людном углу и попросил юную продавщицу дать ему четыре клубничных. Девушка улыбнулась ему из-под маски-домино и начала накручивать пышную сладость на длинные ивовые палочки. Меркурио молча ждал, поглядывая на первое Ребро напротив. У ворот выстроились роскошные кареты костеродных, откуда выходили потрясающие донны и симпатичные доны, который после быстрой проверки документов пропускали на территорию.

– Уж больно сомневаюсь, что мы туда войдем, епископ, – пробормотал Адонай.

– Ага, – Сидоний посмотрел на свой простоватый наряд. – По крайней мере, не в такой одежде.

– Как по мне, ты прекрасно выглядишь, – улыбка Мечницы пряталась за маской-вольто, но глаза ее поблескивали. – Я бы пропустила тебя через свои ворота, если бы ты вежливо попросил.

Сид хихикнул.

– Ну, я мог бы…

– Вы уже закончили флиртовать? – проворчал Меркурио, раздавая сахарную вату.

Адонай с глубоким презрением посмотрел на клок розовой сладости.

– Силу почерпнуть из этого не сможет ни один вещатель, епископ.

– Во-во, я тоже не фанат клубники, – добавил Сид.

– Зубы Пасти, просто заткнитесь и идите за мной! – прошипел старик.

Держа вату в руках, компания начала проталкиваться через гущу толпы по широкой боковой улице. Справа тянулся высокий забор из кованого железа, ограждающий первое Ребро, слева вырастало третье. Хорошо освещенная улица была полна людьми – кутилы отправлялись или возвращались с вечеринок, слуги и гонцы бегали туда-сюда, и постоянно сновали патрули легионеров и люминатов. Незаметно перелезть через ограду было невозможно.

Мечница подняла маску и задумчиво откусила кусочек ваты.

– Ладно, что теперь?

Позади них прозвучал громкий взрыв, а спустя секунду – визгливый крик.

– Теперь это, – ответил Меркурио.

За первым последовали новые крики, сопровождавшиеся чередой хлопков. Толпа вокруг Меркурио повернулась на шум, чтобы посмотреть, из-за чего вся суматоха. К истинотемному небу, под звуки воплей, поднимался высокий столб черного дыма. Храбрые и любопытные побежали туда, чтобы рассмотреть все поближе, мимо протолкнулся патруль легионеров, приказывая людям расступиться. Вскоре на дороге позади них собралась кучка проныр, зевак и просто тех, кому нехрен было делать.

А боковая улица полностью опустела.

– Опыт важнее красоты, – сказал старик.

Выкинув сахарную вату за плечо, Меркурио потянулся к железному забору. Пыхтя от тяжести собственного тела, дрыгая ногами в воздухе, попытался подтянуться. Но каким бы он ни был бойким, похоже, шестьдесят два года – уже не тот возраст для внеплановых занятий акробатикой. Раскрасневшись и сыпля ругательствами, он обхватил рукой забор и оглянулся через плечо на вытянувшуюся от удивления рожу Сидония.

– Что ты вылупился, как баран на новые ворота, помоги мне, мать твою!

Гладиат пришел в себя и поднял сложенные руки. Наступив на ладони итрейца, Меркурио перемахнул через забор и с очередными проклятиями упал в пышный, ухоженный куст. Следом за ним ловко перепрыгнула Мечница, взмахнув дредами. Дальше прыгнул Адонай, и Сидоний со стуком приземлился последним.

– Что, ради бездны, это было? – спросила Мечница, повернувшись в сторону дороги.

– Маленькая бомба и немного черного чудно-стекла, – ответил Меркурио. – Нашел их в одном из тайников Друзиллы. Я подкинул их в тележку, пока девушка готовила нам сахарную вату.

– Ты взорвал ту бедняжку? – ошеломленно спросил Сид.

– Разумеется, нет, идиот, – прорычал Меркурио. – Они просто подняли шум и дым. Но этого достаточно, чтобы всех отвлечь. А теперь, если вы уже перестали разводить нюни, – нас ждет дерзкая спасательная операция.

Старик с трудом поднялся (при помощи Мечницы) и осторожно побрел по саду, его трость глубоко погружалась в почву. Кусты были густыми и пышными, фруктовые деревья покачивались на ночном ветру. Меркурио знал, что уход за такой территорией стоит целое состояние, но зато зелень служила хорошим прикрытием, пока компания бесшумно направлялась ко входу для слуг. Меркурио поднял руку, останавливая остальных, и посмотрел на четырех люминатов, дежуривших у двери.

Они были одеты в алые плащи и броню из могильной кости, на нагрудниках красовалась Троица с тремя солнцами. На лицах застыло кислое выражение, что вполне ожидаемо, когда твое дежурство выпадает на самую шумную пьянку в республиканском календаре.

– Ладно, – сказал Сид. – До дверей около двенадцати метров открытой территории. Нам нужно преодолеть это расстояние и прикончить их прежде, чем они нас заметят. Вы двое оставайтесь здесь, а мы с Мечницей…

Гладиат часто заморгал, когда Адонай достал длинный кинжал из-за пояса.

– А это для чего?

Вещатель его проигнорировал и нанес глубокую рану на запястье. Из нее сразу же потекла кровь и скатилась по коже. Бледный лоб Адоная сморщился от сосредоточенности, с губ слетели невнятные магические слова. Кровь приняла форму длинной алой веревки с острым концом, как у копья, и краями, как у меча.

Адонай взмахнул рукой, отправляя струю крови к люминатам. Змееобразная, блестящая, она рассекла воздух и одним движением перерезала глотки всем четырем стражам. Мужчины ахнули и забулькали, упав на колени и сжимая перерезанные трахеи. Крововещатель махнул руками в воздухе, как дирижер перед оркестром, и его кровавый клинок вернулся обратно и скользнул в рану на запястье.

– …Ну, или так, – сказал Сидоний.

Мечница очертила в воздухе защитный знак от зла.

Бескровные губы Адоная растянулись в улыбке.

Меркурио шмыгнул и сплюнул.

– Ладно, приступим к делу?

Они поспешили по газону к служебному входу. Гладиаты спрятали тела в ближайший чулан, а Адонай, взмахнув рукой и вновь произнеся магические слова, собрал пролитую кровь в длинный алый хлыст и, слегка кривясь, быстро его проглотил.

– До чего же скоро остывает, – с грустью произнес он.

– Мое сердце просто обливается гребаной кровью, – буркнул Меркурио.

Вещатель покосился на него.

– Потешник.

Скользнув в чулан и заперев за собой дверь, они раздели мертвых охранников и спешно переоделись в их доспехи. Могильная кость была достаточно легкой, но все равно неудобной для ноющих плеч Меркурио. Форма шлемов, защищавших щеки, и высокий красный плюмаж хорошо скрывали лица. И все же…

– Вы трое не шибко похожи на легионеров, – сказал Сид.

Глядя на Мечницу, пытающуюся надеть шлем на свое гнездо из дредов, на миниатюрного Адоная в слишком больших для него доспехах, и на свои старые, одряхлевшие руки и трость, Меркурио не мог с ним не согласиться.

– Слушайте, это самая грандиозная вечеринка в итрейском календаре, – ответил епископ. – В зале соберутся все сливки общества, и каждый слуга и раб в этом здании думает лишь о том, как бы не потерять работу или голову. Идите высоко задрав нос и смотрите прямо перед собой. Сидоний – ты рядом со мной. Если нас кто-нибудь остановит, говорить будешь ты.

– Что произойдет, когда обнаружат отсутствие этих стражей? – спросила Мечница.

– Думаю, поднимется тревога, и вся Бездна вырвется наружу, – сказал Меркурио, надевая шлем. – Так что нам лучше поспешить.

Быстро выглянув в коридор и подождав, пока мимо пробежит запыхавшаяся служанка, их отряд вышел из чулана. Топая сапогами, в развевающихся алых плащах, они маршировали по коридору с видом, будто так и надо, и в принципе неплохо вживались в роль. Предположение Меркурио оказалось абсолютно верным – с гостями, прибывающими толпами, и вечеринкой в полном разгаре, у слуг, горничных и домоуправляющих попросту не было времени, чтобы к ним присматриваться. Из кухонь и кладовых тянулись вереницы рабов, несущих графины с лучшими винами и подносы с искусно расставленными экзотическими закусками. Их четверке с легкостью удалось проскользнуть через эту неразбериху и хаос к тихой лестнице, а оттуда – подняться в апартаменты. И все же…

«Слишком просто».

На верхней лестничной клетке поджидала еще одна группа люминатов, их центурион хмуро наблюдал, как Мекурио ведет свою небольшую когорту вверх по ступенькам. Его вопросы прервал взмах руки Адоная и кровавый клинок, рассекший ему глотку, и центурион с подчиненными рухнули на мраморный пол. Крововещатель жадно прильнул к шее павшего мужчины, пока Сид и Мечница затаскивали трупы остальных в пустую комнату, и через пару минут четверка проникла на этаж с апартаментами. Они прошли мимо просторного кабинета с огромной картой республики на полу. Мимо комнаты, похожей на зал для совещаний, с множеством диаграмм и полок со свитками. Мимо красивой купальни, отделанной золотом и заставленной прекрасными статуями. Старый епископ никак не мог избавиться от дурного предчувствия, ощущения, что что-то попросту не…

– Где спальня Йоннена? – спросил Сидоний.

– А мне, блядь, откуда знать? – буркнул Меркурио.

– Ты же почти год был епископом этого города? – изумленно прошептала Мечница. – И до этого пятнадцать лет добывал информацию для Церкви, и твои гребаные глаза повсюду?..

– Ну, понятное дело, не настолько повсюду.

– Бездна и кровь, – прошипел Сид. – И что теперь, будем слоняться по дому, пока не найдем ее?

Из уборной, отряхивая руки, вышел лысый мужчина в пышной ливрее слуги и с тремя кольцами образованного раба на пухлой щеке. При виде четырех сомнительных люминатов он резко остановился, и его лицо вытянулось от удивления. Меркурио пожал плечами.

– Может, у него спросим?

Бесшумно, в мгновение ока, Сидоний толкнул слугу к стене и прижал ладонь к его рту и нож к паху.

– Если хоть пискнешь, пузатик, я отрежу тебе гребаные бубенцы, – угрюмо пригрозил гладиат.

Мечница вздохнула, сжав переносицу.

– Сид, он же евнух.

– О… – Сидоний посмотрел вниз, а затем поднял нож к шее мужчины. – Прошу прощения.

– Нв вхфхм ихвимнхй, – ответил евнух.

Сид приподнял ладонь.

– Что ты сказал?

– Не стоит извинений, – прошептал мужчина.

– Полагаю, ты предпочтешь, чтобы твои внутренности остались на месте?

– О, несомненно, – кивнул евнух.

– Тогда подскажи нам, где спит юный господин этого дома.

Получив подробные указания, а затем резко ударив евнуха по голове и затащив его в уборную, они направились наверх. Меркурио слышал гул голосов из бального зала, прекрасные звуки струнного оркестра. Адонай ловко расправился с очередным патрулем люминатов своей кровавой магикой, и наконец, как бы изумительно это ни звучало, епископ Годсгрейва оказался у двери в спальню Йоннена, так и не переполошив стражи. Заглянув туда, он увидел большую пустую кровать с накрахмаленной белой простыней, роскошные гобелены на стенах, игрушечных солдатиков и длинные тени, откидываемые аркимической лампой. Меркурио прокрался внутрь, и когда остальные последовали за ним, Адонай закрыл дверь с тихим щелчком.

Плечи старика придавливал страх, живот сковало льдом.

«Слишком просто…»

– Так, уже отбило десять, – сказал он. – Скоро мальчик пойдет спать. Мы прячемся здесь, хватаем маленького ублюдка, когда он ляжет в кровать, а затем валим отсюда на хрен, так?

– Сперва разыщем Мариэль, – возразил вещатель, снимая наголенники из могильной кости.

– Тот евнух сказал, что ее держат в подвальных камерах. – Сидоний понаблюдал, как Адонай избавляется от нагрудника. – В таком тесном помещении тебе может пригодиться броня.

– Любовь – мои доспехи, – Адонай откинул белые волосы с кроваво-алых глаз и бросил наручи на кровать. – Верность – мой клинок.

– …Как трогательно… – раздался шепот.

Хотел бы Меркурио сделать вид, что удивился. Но, повернувшись и увидев темное очертание демона Скаевы, выползающего из длинной тени, он почувствовал только хладную неизбежность. Змей облизнул воздух своим полупрозрачным языком и, тихо зашипев, посмотрел на Адоная.

– …Очень трогательно, вещатель. Твоя сестра пела такую же песню, когда мы прижали к ней раскаленное железо…

Адонай вышел вперед, держа клинок наготове.

– Ежели вы причинили ей боль…

– …Можешь не сомневаться, Адонай, именно это мы и сделали. В конце концов, ты угрожал моему хозяину…

– Сие было не угрозой, демон, а обетом, – ответил вещатель. Затем провел клинком по запястью, и вниз полились две багровые струйки. – А в поприще кровавом можешь всегда рассчитывать на вещательское обетование.

Сердце Меркурио ушло в пятки, когда он услышал топот сапог в коридоре. Оглянувшись через плечо, он увидел по меньшей мере два десятка люминатов, выстраивающихся у входа в комнату. В богатых доспехах из могильной кости. С пылающими солнцестальными мечами, от которых плясали тени вокруг. В алых плащах с фиолетовой отделкой.

«Элитная гвардия Скаевы».

Выругавшись, Сидоний с Мечницей достали клинки и встали спина к спине. Но Меркурио быстро глянул на них и покачал головой.

– Сейчас не время геройствовать, детки.

Епископ Годсгрейва посмотрел слезящимися глазами на тенистого змея.

– Как давно вы знали, что мы идем?

– …С тех пор, как вы ступили в первую тень Годсгрейва, старик…

Меркурио вздохнул, потянулся в карман плаща и достал сигариллу из деревянного портсигара. Ударив по украденному кремневому коробку, закурил и выдохнул дым в воздух.

– И что теперь?

– …Мой хозяин, Юлий Скаева, народный сенатор и император Итрейской республики, с удовольствием приглашает вас на свой торжественный бал этим вечером. Однако я должен настоять, чтобы вы соблюли дресс-код…

– Дресс-код? – прорычал Сидоний.

В комнату вошла полудюжина элитных стражей, не сводя глаз с Адоная и держа в руках солнцестальные мечи. Один протянул тяжелые оковы, и Уиспер зашипел.

– …Нынче в моде железо…

Глава 43. Багряный

Войдя в зал, Меркурио сразу же учуял запах страха.

На первый взгляд бальный зал служил образцом роскоши и великолепия. Помещение было забито под завязку сливками общества Годсгрейва, тысячью донов и донн. Перед глазами мелькал калейдоскоп красок и звуков, мерцающих шелков и сверкающих драгоценных камней. Интерьер был отделан могильной костью и золотом и оформлен статуями Аа и Четырех Дочерей. К крыше, подобно стволам древних вязов, тянулись колонны, на высоком двускатном потолке звездами мерцали большие люстры из звонкого двеймерского хрусталя. На полу была выложена повторяющаяся механическая мозаика с тремя солнцами, инкрустированными золотом. Длинные столы ломились от деликатесов со всех уголков республики – мясом, жарящимся на углях, десертами на серебряных блюдечках. На галерее играл оркестр из двадцати человек, прекрасная мелодия сонаты парила над толпой, как дым.

Гости разоделись в свои лучшие наряды, как певчие пташки в драгоценной клетке. Их лица скрывались за восхитительными масками: домино из лучшего фарфора, вольто из черного стекла, маски из павлиньих перьев и резного коралла, из блестящего хрусталя и струящегося шелка, веселые, угрюмые и смеющиеся. Слуги с рабским клеймом носили гладиатские шлемы и броню, украшенную золотой филигранью, – наверное, намек на невероятное спасение Скаевы на «Венатус Магни». Они разносили серебряные подносы с бокалами из двеймерского хрусталя, в которых плескался лучший винтаж, бесценное золотое вино. С цукатами и пряными фруктами. С сигариллами и иглами с чернилами.

Но Меркурио все равно чуял страх.

Двери за ними закрыли и заперли на тяжелый засов. Элитная гвардия повела своих пленников – Меркурио, Сидония, Мечницу и Адоная, замыкающего ряд, у всех были скованы руки за спиной. Гости расступались перед ними, у некоторых в глазах читалось любопытство. Но большинство по-прежнему смотрело на дальний конец зала, на возвышение, где некогда стояли консульские кресла.

По сути, Итрейская республика была основана на одном простом принципе – все властные полномочия разделялись и ограничивались сроком. Сенатор мог занять должность консула лишь единожды и делил бремя власти с другим консулом. Их избирали во время истинотьмы – в самый разгар Карнавала. Но чем это закончилось в итоге?

Со времен Восстания Царетворцев Юлий Скаева нарушал эту основополагающую истину и пробирался в конституцию республики, как червь в гнилой фрукт. Громко и публично отказываясь от постоянно добавляющихся обязанностей, которые сам же придумывал, а затем соглашаясь на них с неохотой, только ради «безопасности нашей славной республики».

До мятежа, который положил конец монархии, короли Итреи носили корону из могильной кости. После их свержения корону хранили в Сенатском Доме, все еще запятнанную кровью последнего короля. На постаменте, на котором она лежит, выгравированы слова: «Нонквиз итарем».

«Больше никогда».

Юлий Скаева упорно стремился избежать впечатления, что он становится королем, от которых итрейцы давно избавились. Он изображал осмотрительного лидера, колеблющегося главу, не склонного усиливать свою власть, а тем временем постепенно прибирал ее к рукам. Но сейчас, приближаясь к возвышению, где его ждал Скаева, Меркурио увидел, что император восседал на том, что можно было назвать только…

Троном.

Строгий дизайн – ничего слишком броского или показного. Но все же это был трон. Золотой с бархатом, украшенный мотивами Аа, Четырех Дочерей и тремя кругами Троицы. Меркурио не мог не заметить, что второе консульское кресло сдвинули и посадили на него малыша Йоннена. Мальчик наблюдал за ним своими темными глазами.

Первое консульское кресло Скаева использовал как подставку для ног.

Рядом с мужем стояла Ливиана Скаева в прекрасном платье с корсетом из фиолетового шелка – цвет итрейской знати. На ней была маска Цаны, Богини Огня, с веером мерцающих перьев жар-птицы вокруг глаз. Но ни одна маска в мире не могла скрыть страх в ее глазах, когда она смотрела на мужа.

Перед троном была большая лужа крови, растекавшаяся по мозаичному узору на полу. Меркурио понятия не имел, кому она принадлежала, – трупов нигде не было. Но множеству слуг, бродящих по залу, явно приказали не трогать пятно, такое блестящее и влажное на плитках.

Юлий Скаева наблюдал за приближением Меркурио, закинув одну ногу на бывшее консульское кресло. Император Итреи был в белоснежной тоге с фиолетовой отделкой. На его поясе висел стилет Мии – Меркурио сразу же узнал ворону на рукояти. На Скаеве была маска Аа, Бога Света. Три лица, три личины: Провидец, Знаток, Наблюдатель. Глядя на тени в помещении – на тени, с помощью которых Скаева видел все, – Меркурио подумал, что только он понял эту шутку.

«Всевидящий».

Старик чувствовал силу, пульсирующую под кожей императора. Такую же силу он ощутил внутри Мии, когда нашел ее после Резни в истинотьму – истекающую кровью, плачущую и одинокую. Но в том, что излучал императорский трон, было что-то неправильное, неестественное. Оно пропитывало зал, ползло по коже гостей, заставляло каждую дрожащую ноту, сыгранную оркестром, отдавать едва заметной фальшью.

Возможно теперь, когда уже слишком поздно, знать Годсгрейва наконец увидела монстра, которого она сама же помогла создать.

Йоннен сидел по правую руку от отца. Мальчик наблюдал за приближением пленников, его лицо скрывалось за маской Троицы. Как и отец, он был одет во все белое, в его темных глазах застыл страх. Меркурио заметил Паукогубицу, притаившуюся в тенях позади зала, неподалеку от одного из выходов. Шахид истин была облачена в яркое изумрудно-зеленое платье, губы такие же черные, как ее пальцы, шею и запястья опоясывало золото. Она следила за Меркурио взглядом, пока того вводили в зал, но время от времени поглядывала на Скаеву. И в ее глазах епископ Годсгрейва увидел это так же четко, как на лице каждого гостя на балу.

«Они все трепещут от ужаса перед ним».

Музыка будто притихла, когда их маленькую группку подвели к императорскому трону. Прекрасная маска Скаевы не прикрывала губ, и он встретил новоприбывших теплой и изящной улыбкой.

– О! Разве может быть что-то приятней неожиданных гостей?

Сидоний вдохнул поглубже, готовясь съязвить, но Мечница одним взглядом объяснила ему, что вопрос был риторическим. Гладиат разумно промолчал, но его железные мышцы напряглись.

– Меркурио из Лииза, – сказал Скаева, обращая на него темный взор. – Боюсь, твоя репутация тебя опережает.

– Рад снова тебя видеть, Юлий, – кивнул Меркурио.

– Прошу прощения, – император покачал головой. – Но мы никогда не встречались.

– Нет, но я видел тебя. Наблюдал за тобой. Это моя работа. – Старик шмыгнул, окидывая императора взглядом с головы до пят. Кожа Скаевы покрылась потом. Костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, побелели. Мышцы дрожали. – Выглядишь дерьмово.

– М-м-м, – Скаева улыбнулся. – Теперь я понимаю, у кого Мия научилась своему потрясающему остроумию.

– О, нет, боюсь, это у нее от природы.

Меркурио кивнул на лужу крови на полу.

– Побрился неудачно?

– Мы немного разошлись во мнениях с нашими уважаемыми старшими сенаторами. По вопросам конституции и законности моих притязаний на титул императора.

– Правду говорят, что хороший адвокат – мертвый адвокат.

Улыбка Скаевы стала шире.

– Они действительно хороши.

Епископ наклонил голову, пристально глядя на императора. Оценивая его в мгновение ока, как всегда учил Мию. Он страдал от боли, это очевидно. Его мускулы были напряжены, кожа блестела. Похоже, Трик говорил правду – божья кровь подтолкнула Скаеву очень близко к неведомому краю. Он рассыпался чуть ли не на глазах. Старик гадал, сколько ему еще осталось, прежде чем он сам превратится в такую же лужу на полу.

– Что, не по плечу тебе это? – спросил он.

– О чем ты?

– За силу нужно платить, – ответил Меркурио. – Иногда она измеряется совестью или монетой. Иногда мы платим частью собственной души. Но что бы мы ни получили, одно ясно наверняка – рано или поздно долги всегда приходится возвращать.

– Ты и вправду слишком высокого мнения о своем стиле, не так ли?

– Ты хоть знаешь, что вобрал в себя? – Меркурио покачал головой, кривя губы. – Кем ты стал?

Тени в зале потемнели, задрожали, как вода, в которую кинули камешек. Среди гостей послышался ропот, и Меркурио впервые заметил бездонную черноту, собравшуюся у ног Скаевы. В бальном зале внезапно похолодало, будто из него выкачали всю жизнь и дыхание. Оркестр затих, ноты умирали, словно кто-то медленно их душил. Страх на плечах старика стал свинцовой тяжестью, пытающейся поставить его на колени.

Скаева моргнул, и Меркурио увидел, что его глаза залиты бездонной чернотой, от края до края. Он закрыл их, и вены на шее императора взбухли, челюсти крепко сжались. Йоннен посмотрел на отца, и его нижняя губа задрожала. Ливиана Скаева положила руку на плечо мужа, в ее взгляде отчетливо читались страх и беспокойство. Но наконец, император опустил голову, глубоко вдохнул, призывая скрытые резервы своей воли. И когда он вновь открыл глаза, они уже были обычными – темными, как у дочери, да, но белыми по краям.

– Я прекрасно знаю, кто я, – сказал он, поднимая взгляд к галерее. – И я приказывал играть!

Музыканты снова заиграли мелодию, их старательные ноты звонко раскатывались по морозному воздуху.

– Довольно! – прорычал Адонай, выходя вперед. – Идеже моя Мариэль?

Скаева повернулся к вещателю и с трудом сглотнул. Затем расправил плечи, его боль будто немного ослабла. Губы вновь расплылись в изящной улыбке.

– Твоя сестра – почетный гость Итрейской республики.

– Приведи ее ко мне, немедля!

Скаеву явно забавляло поведение Адоная.

– Ты вломился в мой дом. Убил моих людей. Попытался похитить моего сына и убить меня на глазах у всех гостей. И после этого тебе хватает дерзости молить меня об одолжении?

– Я ни о чем не молю, – сплюнул Адонай.

Император с грустью покачал головой и перевел взгляд на свою элитную стражу.

– Ты не в том положении, чтобы чего-то требовать, вещатель.

Адонай прищурил багряные глаза, с виду такой беспомощный в своих оковах и в окружении головорезов Скаевы. Но Меркурио, стоявший за его спиной, видел, что вещатель вскрыл порезы на руках, потирая кожу об оковы. Его кровь свободно текла из ран, и тонкие струйки развинчивали болты и вскрывали замок.

– Предостерегаю тебя, Юлий…

– Ты уже как-то «предостерегал» меня, если не изменяет память.

– Третьего раза не будет.

Издав едва слышный щелчок, оковы на запястьях Адоная открылись. Вещатель с плавной, поэтической грацией взмахнул руками, тихо напевая себе под нос, и кровь заструилась из самонанесенных ран. Затем хлынула длинными плетями, острыми и блестящими. И за пару секунд перерезала глотки полудюжине люминатов. Мужчины схватились за раненые шеи, в воздух брызнули багряные фонтанчики.

Толпа закричала и отступила, прижимаясь к запертым дверям. Даже Сидоний с Мечницей отошли на пару шагов, округлив глаза от ужаса. Адонай крутил руками в воздухе, тихо напевая песню древней магики. Повинуясь его приказу, кровь убитых легионеров поднялась с пола и рассекла воздух косами в кровавом вихре.

Адонай сердито посмотрел на Скаеву и опустил подбородок.

– Приведи ко мне Мариэль, – сплюнул он. – Немедля!

Улыбка Скаевы даже не дрогнула. Он посмотрел на своих элитных стражей и слегка кивнул. Где-то вдалеке прозвенел колокольчик, и вскоре в бальный зал промаршировала новая когорта люминатов, несущих обмякшее тело. Меркурио сжал челюсти, в дыхании вещателя, с шипением выходящем сквозь зубы, прекрасно слышалась ненависть.

Ее переодели в прекрасное бальное платье без бретелек и с открытой спиной – писк дерзкой моды. Но то, что потрясающе смотрелось бы на красивой юной донне, на теле ткачихи выглядело прискорбно. Ее сморщенная и кровоточащая плоть, обычно скрывавшаяся под мантией, ныне была открыта для обозрения. Все гноящиеся язвы и трещинки, бегущие по коже, как разломы в пересохшей земле. Ее сальные волосы упали на лицо, но были слишком жидкими, чтобы прикрыть его. Из раны от отрезанного Друзиллой уха вновь текла кровь, а на лице виднелись следы побоев – синяки на глазах, разбитые опухшие губы. Руки ткачихи заковали в железо, и она было в полуобмороке. Женщина застонала, когда люминаты бросили ее на окровавленный пол перед троном.

Сердце Меркурио наполнилось жалостью. Глаза Адоная тлели от ярости.

– Сестра любимая, – выдохнул он.

– Б-брат мой, – прошепелявила Мариэль разбитыми губами.

Вещатель обратил свой пламенный взор на Скаеву.

– Гнусный трус! – сплюнул он. – Ублюдок и сукин сын!

Улыбка императора медленно сошла с губ, и толпа попятилась назад.

– А ты все свирепствуешь, Адонай. Это всего лишь заслуженное напоминание твоей сестре о ее месте в моем мире. Вы с Мариэль годами хорошо служили мне, и я не из тех, кто выбрасывает такие дары. Для вас еще найдется место рядом со мной. Так что преклонись. Поклянись мне в верности. И моли о прощении.

Тени у ног Скаевы покрылись рябью.

– И я подарю его тебе.

Глаза Адоная вспыхнули, кровавая буря вокруг него забурлила и закружила быстрее.

– Молвишь о дарах? – сплюнул он. – Яко я нашел их в красном коробке на Великое Подношение? – Адонай покачал головой, его длинные светлые волосы выбились из хвостика и обрамляли багряные глаза. – Ибо за силу свою я заплатил, ублюдок. Кровью и агонией. А вот ты – всего лишь вор, понеже сила твоя незаслуженная.

Он прищурился и ткнул в Скаеву пальцем.

– Узурпатором тебя я нарекаю. Подлецом и лиходеем. Уже я вижу, аки краденное взимает с тебя дань. Но у меня нет ни терпенья, ни изволенья ждать, дондеже опустится судьбы хладная длань. Я обещал тебе страданья, Юлий.

Адонай поднял свои бледные, как кости, руки и растопырил пальцы.

– И ныне подарю их.

Кровавая буря взорвалась, из рук Адоная заструилась сотня клинков из блестящей алой крови. Среди собравшихся гостей раздались крики ужаса, толпа ринулась к дверям, дерево застонало под давлением. Оставшихся стражей скосило, как траву, и они упали на мозаичный пол в алых брызгах. Ливиана Скаева взвизгнула и, схватив сына, прыгнула в сторону, когда клинки Адоная устремились к груди императора. Но уже через секунду Скаева исчез.

Трон пронзило и разорвало на части. Адонай размахивал руками, как мрачный дирижер, кровь недавно убитых люминатов поднималась с пола, багряный водоворот вокруг него становился все гуще. Сидоний, Мечница и Меркурио попятились. Их руки по-прежнему были скованы, но в каблуке Меркурио была отмычка, и он опустился на колени, чтобы освободить себя от оков.

Крововещатель стоял в центре зала над раненой сестрой. Он сорвал с себя мантию, оголяя гладкую, мускулистую грудь, длинные волосы развевались во все стороны, гибкие руки распростерты в стороны. Вокруг него, подобно торнадо, вихрилась, разбрызгивалась, бурлила кровь двух десятков убитых люминатов. По широкому залу с ревом проносился алый ветер.

– Сразись со мной, узурпатор!

Тени в помещении ожили, собираясь в длинные заостренные копья, и полетели в грудь Адоная и спину Мариэль. Взмахнув рукой, вещатель послал кровь вверх, словно волну в бушующем море. Кровавая стена врезалась в заостренные тени, перехватывая их на лету, и багряное одолело черное.

– Трус! – взревел Адонай. – Сразись со мной!

И вновь тени ударили по вещателю, и вновь волна крови блокировала выпад. Глаза Адоная горели, пока он поворачивался кругом с распростертыми руками, его прекрасное лицо исказилось от злобы. Почувствовав, как оковы с щелчком упали, Меркурио потер запястья и начал взламывать замок на оковах Мечницы. Мельком глянув вокруг, он увидел, что все костеродные гости, все благородные сенаторы и генералы лихорадочно таранят закрытые двери. Паукогубицы нигде не было – видимо, шахид истин уже сбежала.

Но вот Адонай, судя по всему, убегать не собирался.

– Где же ты, Юлий? – кричал он. – Ты токмо подтверждаешь свою трусость! – Адонай снова повернулся, широко разведя руки. – Что ж, прячься в своих тенях! Ты дерзнул ударить по моей фамилии? В таком разе твоя за это и поплатится!

Адонай обратил взор своих рубиновых глаз на Ливиану Скаеву, прячущуюся вместе с сыном рядом с разрушенным троном. Йоннен встал перед матерью, сжав кулачки.

– Адонай! – крикнул Меркурио. – Не смей!

– Нет! – закричал Сидоний.

Вещатель взмахнул руками в сторону женщины и мальчика. Воздух скосили кровавые ленты. Сид ринулся вперед, крича, чтобы Адонай остановился. Но Меркурио знал, что он не успеет.

«Слишком поздно…»

Между мальчиком и потоком крови с ревом возник темный силуэт – мужчина в белой тоге, отороченной фиолетовым. Юлий Скаева поднял руки и закричал, когда кровь пронзила его насквозь. Ахнув, он попятился и округлил глаза. Схватился за грудь и медленно повернулся, протягивая одну руку к мальчику.

– Отец? – выдохнул Йоннен.

– С-сын мой…

И, хрипло вздохнув, император Итреи рухнул на пол.

Воцарилась тишина – гости замерли, кровавое торнадо вокруг вещателя лениво рассекало воздух широкими дугами. Не желая рисковать, Адонай снова согнул пальцы, и копья крови еще десяток раз пронзили тело Скаевы. В зале прозвучало влажное хлюпанья мяса. Прекрасное лицо вещателя было искажено яростью.

Хлюп.

Хлюп.

Хлюп.

Адонай сжал кулаки, и кровь замерла в воздухе. Затем безжизненно расплескалась по полу безумными узорами, склизкими и блестящими.

Сердце Меркурио грохотало в груди.

– Бездна и кровь, у него, мать его, получилось…

Йоннен шагнул к трупу императора, в его круглых глазах блестели слезы.

– …Отец?

Адонай сплюнул на пол, не сводя взгляда с тела Скаевы.

– Сила моя – заслужена.

Вещатель склонился над сестрой, становясь коленями в кровь, и обхватил ее руками. Мариэль подняла закованные руки к его обнаженным плечам и крепко за них ухватилась, закрыв глаза от слез.

– Я боялась худшего, – прошептала она.

– Я всегда приду за тобой, – пробормотал он. – Всегда.

Адонай отстранился и легонько погладил кончиками пальцев синяки под ее глазами, разбитые губы. Мариэль отвернулась, прижимая закованные руки к груди, будто хотела спрятать иссохшую плоть и сочащиеся язвы. Но Адонай взял ее лицо в залитые кровью руки и повернул к себе.

– Сколько раз мне повторять, сестра моя, сестра любимая? – прошептал он.

Адонай поцеловал ее глаза. Поцеловал щеки. Поцеловал губы.

– Ты прекрасна.

Тень пронзила его грудь. Черная, блестящая и острая, как битое стекло. Адонай ахнул, красные глаза распахнулись. Мариэль закричала, кровь брата брызнула ей на лицо. Грудь вещателя пронзил еще один клинок из теней, и еще один, и еще, и под вой ткачихи тело брата вырвали из ее рук и подняли в воздух. Прекрасное лицо Адоная исказилось, с губ лилась кровь, ладони сжимали тени, пронзившие его плоть. Взгляд не отрывался от Мариэль, которая протягивала к нему руки.

Меркурио посмотрел на тело Скаевы и с ужасом наблюдал, как император упирается рукой в окровавленный пол и, оттолкнувшись, поднимается. Из его ран сочилась жидкая тьма, тени извивались. Из тьмы у ног хозяина выполз Уиспер и свернулся вокруг его плеч. Скаева взглянул на скованного вещателя глазами, черными, как небо над ним.

– Во мне течет кровь бога, Адонай, – император покачал головой. – Неужели ты думал, что сможешь навредить мне кровью смертных?

Скаева сжал кулак.

И Адоная разорвало на части.

Жуткий крик ярости Мариэль отразился от мраморных стен и звонкого двеймерского хрусталя. Толпу охватила новая волна паники, и она наконец выбила двери зала, хлынув потоком в палаццо. Меркурио слышал их крики, их панику, грохот удаляющихся шагов, и с недоверием смотрел на остатки Адоная.

А вот Сидоний быстро оправился от шока. Гладиат прокрался по залитому кровью полу за спину Скаевы и поднял солнцестальный меч. Мечница уже схватила Йоннена одной рукой и поднимала ошарашенную Ливиану Скаеву на ноги. Меркурио подозвал их жестом, надеясь незаметно скрыться во тьме и спастись бегством.

Вот только теперь тьма следила за каждым его движением.

Тени рывком выхватили Йоннена из рук Мечницы и отшвырнули ее в стену. Сидоний взревел, замахиваясь мечом, и лезвие загорелось пламенем. Его живот пронзил клинок из теней, и, ахнув, гладиат покачнулся. Из воздуха появился еще один черный клинок, и огромный итреец прокатился по скользкому от крови полу и врезался в высокую рифленую колонну.

– Сидоний! – вскрикнул Йоннен.

Император Итреии закачался на ногах, схватился за голову и провел руками по волосам. Затем широко раскрыл рот и закричал так, что стало видно его черный язык. Помещение задрожало, словно при землетрясении. Тень мужчины набухла вокруг его ног и лопнула, как пузырь, изливаясь на пол сотней бесформенных ручейков. Скаева обхватил свою тогу, вновь издавая рев, и из его рта хлынула черная рвота.

– Юлий! – в ужасе взвизгнула Ливиана. – Юлий!

Тени хлестали во все стороны, выливаясь из мозаики у ног Скаевы бездонным потоком. В зал подул неизвестно откуда взявшийся ветер, завывая с яростью бури. Ливиана, прищурившись, сделала шаг к мужу и протянула руку.

– Юлий! Умоляю, прекрати!

Скаева вновь закричал, хватаясь за виски. Тени слепо хлестали от ярости, проделывая огромные бреши в стенах и прорываясь сквозь потолок. Меркурио скорчился на полу, когда галерея с содроганием обвалилась, и все здание дрогнуло. С потолка сорвалась огромная люстра и раздавила жену императора, разбиваясь на миллион сверкающих осколков.

– Мама! – вскрикнул Йоннен.

Скаева снова прижал руки к вискам и завопил так, что у него сорвался голос.

– ОТЕЦ!

Глаза императора покрылись черной пленкой. Сорвав маску с тремя солнцами, он с исполненным ненависти рычанием швырнул ее на пол. По его щекам стекали черные слезы. Мужчина поднял ногу и, смеясь, раздавил маску пяткой. Затем обхватил себя руками и застонал. И, всмотревшись в его бездонные черные глаза, Меркурио увидел, что злоба падшего бога наконец вырвалась на свободу. Вся его ярость, вся боль, вся ненависть преданного сына, желающего лишь одного – уничтожить храм предателя.

Скаева вытянул руки, и стены вновь задрожали. За его спиной выросли крылья жидкой тьмы и подняли его в воздух. Мариэль отползла от этой мрачной злобы и спряталась за колонной, где лежал Сидоний, прижимая руки к ране на животе. По залу с ревом пронесся черный ветер, едва не сбив Меркурио с ног. Из жаровни высыпались тлеющие угольки и подожгли скатерть. Пройдя по луже крови, с громыхающим в груди сердцем, старик взял Мечницу за тунику и оттащил ее тело в убежище к ткачихе.

Затем дрожащими руками он принялся взламывать оковы Мариэль – отмычка издала щелчок, и железо упало на пол. Нечистый ветер принес с собой запах дыма от разгорающегося пожара. Меркурио показал на Йоннена, прижавшегося к стене рядом с разрушенным троном Скаевы.

– Нужно хватать мальчика и валить отсюда!

Их колонна рухнула, могильная кость треснула, как старое гнилое дерево. Меркурио закричал, его товарищи кинулись прочь по мокрому от крови полу. Шею и талию епископа сжали черные ленты – крепкие, как железо, и холодные, как могилы. Он поднялся в воздух, ахая, размахивая ногами и руками, хватаясь за обручи тьмы, которые сжимали его горло.

Тьма понесла Меркурио к существу, которое некогда было Юлием Скаевой. По его бледным щекам текли черные слезы. На губах была темнейшая кровь.

– Но… – выдавил старик.

Глядя смерти в лицо. И видя ее улыбку.

– Но… к-кто напишет… третью книгу?

Черные клинки взмыли вверх – опасно острые, блестяще-черные. Готовые рассечь его грудь и сердце надвое. Но, зашипев, существо, которое некогда было Скаевой, внезапно обратило свои кромешно-черные глаза к потолку. Бледные пальцы сжались в кулаки. Ветер притих на секунду, на крошечный прерывистый вдох в разразившемся хаосе.

И в эту тишину полубог выдохнул:

– Она идет.

Глава 44. Дочь

Она облачилась в ночь.

Ее платье – черный шелк. Ожерелье на шее – сумрачные звезды. От талии к босым ногам струилась пышная юбка, призрачно-бледную кожу стягивал полночный корсет.

Белая пудра на щеках.

Черная краска на губах.

И легионы в глазах.

Она сошла на каменный берег Низов, и перед ней распростерся город костей. Меч из того же материала был зажат в ее руке. Черные бархатные крылья за спиной шириной с небеса задевали причалы, мостовые и здания, пока она поднималась от берега. Тени города вздохнули с ее прибытием и погладили лицо девушки ласковыми руками, приветствуя ее возвращение домой.

Кутилы. Торгаши. Нищие, священники и шлюхи. Все они чувствовали ее приближение, еще не видя ее. Их музыка затихала, смех обрывался. По шеям проходил холодок. Наступала тишина глубже смерти. Грешники и праведники слышали в ней шепот.

Предупреждение.

Слово.

«Бегите».

Страх растекался от ее ног черным потоком. Солнца еще никогда не были так далеко, а ночь – такой темной, и они, смертные, это чувствовали – в своей груди, в своих костях. Она была расплатой. Гибелью. Возмездием каждой сироты, каждой убитой матери, каждого бастарда. Отец ждал ее – как тот, что впереди, так и тот, что наверху.

Многие ждали, чтобы стать одним.

И посему они побежали. Мостовые перед ней опустели. Крысы выбирались из канализации и улепетывали от нее, как от темного пламени. Люди спасались бегством, но стремились не к теплому домашнему очагу, а к берегу, через акведук, будто за ними по пятам гналась нечисть. Она источала панику, черную и искреннюю. Весь город содрогался – могила падшего божества, которую слишком долго оскверняли топтавшиеся по ней смертные. Усыпальница мертвого бога, которая вот-вот станет усыпальницей империи.

Она шла по пустым улицам и покинутым дорогам в сторону Форума. Остановившись у перевернутой тележки, раскрыла бледную ладонь. Тени подняли с земли позолоченную маску и надели ей на глаза. Маску в форме серпа. В форме месяца. Тьма оживала вокруг нее. Внутри нее.

Бледная и прекрасная, девушка шла дальше.

Она облачилась в ночь, дорогие друзья.

И ночь пришла с ней.

Глава 45. Возлюбленная

Паукогубица закрыла глаза.

Истинотемный ветер холодил кожу.

Небо над ней было таким же пустым, как место, где когда-то было ее сердце.

В городе царил хаос, нараставший с каждой секундой. Костеродные идиоты, собравшиеся на балу Скаевы, наконец-то выбрались вопящим роем из первого Ребра позади нее. Весь архипелаг содрогался, как при землетрясении, улицы раскалывались, фасады зданий покрывались огромными трещинами. На небе собирались черные тучи, удушая звездное сияние и наполняя воздух песней грома. В складском районе уже начался пожар, и в темноту поднимались клубы черного дыма. Со стороны Низов с писком, кувыркаясь, неслась волна крыс. Паукогубица слышала растущую толпу испуганных жителей, которые следовали по пятам за грызунами.

Годсгрейв разваливался на кусочки.

Шахид знала, что рисковала, примкнув к Скаеве, но, честно говоря, она не слишком на него полагалась. Прежде чем стать аколитом Темной Матери или членом Духовенства Красной Церкви, Паукогубица боролась за выживание. Прокладывала себе путь в мире, который постоянно пытался ее сломить, и не просто выжила, но и преуспела. В таком мире долго не протянешь, если будешь ставить все на один бросок костей. Как бы ни был ты уверен в этой ставке.

Шахид сделала глубокий вдох, успокоилась и вновь открыла глаза. Она находилась в северной части Форума, и хаос, поднявшийся на юге, постепенно приближался к ней. Но пока она была впереди и упорно шла через мостики и шепчущие каналы, проталкиваясь мимо добросердечных и чересчур любопытных жителей, которые направлялись к шумихе.

Она могла это понять – порыв подойти ближе к обрыву и заглянуть за край. Желание пролистать пару глав и узнать конец истории. Но сама Паукогубица не хотела знать, чем закончится история первого императора Итреи. Для нее было главным выжить, чтобы прочесть об этом позже.

Люди Скаевы уничтожили часовню Красной Церкви в некрополе, но Паукогубица знала об одном тайнике с деньгами и оружием, который он не тронул. А в доках Правой Руки было пришвартовано полдюжины лодок Церкви, и две из них были такого размера, чтобы она могла управлять ими сама. Может, она и стала одним из самых опасных ассасинов, когда-либо принадлежавших к Церкви, но родилась Паукогубица на Двеймерских островах. Ее отец и старший брат были корабельными плотниками. Океан она знала почти так же хорошо, как яды.

На дорогах становилось людно, паника позади нее разбухала, Годсгрейв сотрясался снова и снова, как диорама в руках озлобленного ребенка. Люди – ошеломленные, пьяные, испуганные – выбегали из домов и таверн на площади. С юга поднимались дым и крики, страх распространялся по улицам, как «вечнотень» по бутылке золотого вина Албари. Шахид шла задними проулками и, пересекая Мост Дискуссий, тихо проклинала длинный подол своего красивого платья. Она достала один из отравленных позолоченных клинков из-за пояса и осторожно разрезала юбку, чтобы было легче бежать. А затем побежала со всех ног.

Город вновь содрогнулся. Ее потоком обгоняли крысы. Паукогубица уже видела ворота некрополя впереди, очертания кованого железного забора на фоне штормового неба. До доков – до спасения – оставалась всего пара кварталов. Ускорив шаг, она вытерла пот с глаз, один длинный дред выбился из замысловатого пучка на ее голове. Вспышка молнии блеснула на золотых украшениях и черных губах, когда она вошла в дом мертвых Годсгрейва.

Пройдя через кладбище, Паукогубица остановилась у тайника, спрятанного в гробнице давно усопшего сенатора. Ожидая, пока земля перестанет дрожать, бегло окинула взглядом надпись. Имя стерлось от времени, релеьф мраморного бюста сгладились годами.

– Все мы – пища для червей, – пробормотала женщина.

Черные губы изгибались в улыбке, а темные глаза глядели в ночь.

– Но не сегодня, Черная Мать.

Внезапно ее пробрал темный мороз. На коже выступили мурашки. Над головой вспыхнула молния, очерчивая черные тени некрополя. Перед шахидом истин вырос силуэт в мантии с капюшоном и мечами из могильной кости.

– Зубы Пасти, – прошептала она.

Не человек, это было очевидно. О, силуэт под мантией напоминал человеческий. Но хотя ночь выдалась не такой уж холодной, дыхание существа срывалось с губ белым облачком, и Паукогубицу бросило в озноб.

– Приветствую, шахид.

– Бездна и кровь, – выдохнула Паукогубица.

Существо откинуло капюшон. Бледная кожа. Чернильно-черные ногти. Длинные косички извиваются, как живые. Темные и бездонные глаза. Алебастр, вылепленный заново руками Матери. Но даже во время истинотьмы, когда весь город вокруг погружался в хаос, Паукогубица узнала бы ее лицо.

В глазах девушки мерцало сияние тысячи звезд.

Пустых, как Бездна, из которой она выбралась.

– …Эшлин?

– Сам он не смог прийти, – глаза ее были полны черных слез. – Даже Мать не обладает такой силой, чтобы подарить жизнь умершему дважды. Единственное, что он мог, это показать мне обратный путь. Вот чем он был готов пожертвовать ради нее. Вот каким он был юношей. И Трик попросил меня передать тебе привет, Паукогубица.

Она подняла мечи из могильной кости.

– И еще вот это.

Истинотемный ветер холодил кожу.

Небо над ней было таким же пустым, как место, где когда-то находилось ее сердце.

И Паукогубица закрыла глаза.

Глава 46. Отец

Тени выпустили его из своей хватки, и Меркурио упал на колени.

Ветер звучал как панихида, с завыванием царапая его кожу. Пожар от рассыпавшихся углей поглощал упавшую мебель. На языке возник привкус дыма. Существо, которое некогда было Юлием Скаевой, перевело взгляд с потолка на вход в бальный зал, и в эту секунду все двери с грохотом распахнулись. Тени в помещении исказились и вытянулись, все Ребро задрожало. Тьма будто загустела, поглощая свет уцелевших аркимических сфер. Меркурио почувствовал тяжесть на плечах, давление на грудь, выбивавшее из него весь воздух. На зал опустился холод, запах гвоздики и опавших листьев, воздух завибрировал от песни бури. Он поднял голову, и его старые глаза устремились на дверь.

Там стояла она. Во всей красе.

– Мия, – прошептал он.

Богиня, до чего же она была прекрасна. Годы крови и жертв распустились за ее плечами темными крыльями. Шрамы от испытаний, вырезанные на коже и во впадинках груди, отражались в глазах. Но ничто, никто, ни разбитые сердца, ни разрушенные мечты, ни обыкновенная трагедия мирского существования никогда не могли ее остановить. Она была сильнее самой жизни.

Девушка со своей историей.

Она была одета во все черное: корсет и длинная юбка, струящаяся рекой вокруг ног. В ее руках лежал меч из могильной кости. Лицо скрывала золотая маска, черная краска украшала приоткрытые губы, и она заговорила голосом, от которого содрогнулся сам мир:

– Отец.

– Да? – ответил Меркурио.

Тогда она посмотрела на него. Все те годы между ними превратились в ничто. Он снова вернулся в свою лавочку – в былые времена. Когда были лишь они вдвоем. Ей было одиннадцать, и она сидела у его ног, пока он показывал, как вскрыть замок. Ей было тринадцать, и, сверкая угольно-черными глазами, она требовала ответа, почему у мальчишек не идет кровь. Ей было пятнадцать и, стрельнув у него сигариллу, она рассказывала какую-то пошлую шутку – тощая, задиристая девчонка с кривоватой челкой, которая пока еще не расцвела в девушку. И в этот момент он осознал, насколько важной частью его жизни она стала, как много для него значила, как сильно его изменила. Эта девушка, которая осмеливалась на то, в чем другие не преуспели, которая никогда, никогда не смотрела на жизнь так, как остальные.

Как и он, если уж говорить начистоту.

Богиня, как же он ее любил…

Она улыбнулась ему. Всего на долю секунды. В черных глазах заблестели слезы, которым она ни за что бы не позволила пролиться в такой момент. И тогда он осознал, как сильно она любила его.

– Я имела в виду не тебя, – с грустью произнесла девушка.

И обратила свои темные, мрачные глаза на мужчину позади Меркурио.

– А его, – выдохнула она.

Юлий Скаева смотрел на Мию такими же черными глазами, как кровь внутри него. Он парил в семи метрах над землей, в воздухе рябили его темные, полупрозрачные крылья, с кончиков пальцев капала черная жидкость. Существо внутри него уже было видно невооруженным взглядом – божок, воющий и бьющийся о клетку плоти. Но император всей Итреи, похоже, опомнился для последнего танца – часть Юлия Скаевы вынырнула обратно на тонкую и трескающуюся поверхность. Достаточно, чтобы оскалить зубы в жуткой пародии на улыбку.

– Рад снова тебя видеть, дочка.

– Мия!

Меркурио с Мией посмотрели на разрушенный трон Скаевы, где прятался среди обломков юный Йоннен. Его глаза округлились от страха, рука тянулась к сестре. Но тут из пола выросли тени, как острые зубья, и преградили путь девушке к брату.

– Отпусти его, отец, – сказала Мия. – Это касается только нас с тобой.

– Он мой сын, – лицо Скаевы исказилось, зубы блестели черным. – Мое наследие.

– Он девятилетний мальчик! Отпусти его, ебаная манда!

– Твоя мать тоже так назвала меня однажды. – Скаева слабо улыбнулся и хмуро посмотрел на потолок, словно потерявшись в воспоминаниях. – Кажется, я принял это за комплимент.

Мия покачала головой и окинула взглядом разруху в зале. Сокрушенный трон. Распространяющийся пожар. Кровавые пятна храбрых сенаторов, верных солдат и любимых братьев, размазанные по полу. Останки жены Скаевы, раздавленные сверкающим хрусталем. Он столько трудился, столько лгал, крал и убивал – и вот к чему это привело. В его животе кипела черная кровь. Лилась из глаз и пузырилась на губах. Мия посмотрела на мужчину с ужасом и своеобразной жалостью.

– Ты думал, что строишь. Но все это время ты лишь копал, – она покачала головой. – Только посмотри, во что ты превратил себя. И все из страха передо мной.

– Во что я превратил себя?

Скаева рассмеялся, между его зубами протянулись длинные ниточки слюны. Затем раскрыл ладонь. На ней лежала пешка, вырезанная из отшлифованного эбонита. Забрызганная черными и алыми каплями. Рука императора дрожала, вены под кожей натянулись, как ржавые цепи. Пока он говорил, изо рта у него вновь полилась черная жидкость – в нем было слишком много от поверженного бога, чтобы держать все в себе.

– Я предупреждал, что ты вступаешь в игру, в которой нет даже надежды на победу. Теперь ты видишь, дочка? Вот во что ты превратила нас обоих. В простые фигурки в игре богов.

– Тогда мужайся, ублюдок. Потому что игра закончится сегодня.

Теневой змей, обвившийся вокруг шеи Скаевы, оскалил зубы.

– …Ты до сих пор не поняла, кем тебя сделала твоя драгоценная Богиня?..

Мия не удостоила его взглядом.

– Уиспер, скажешь еще хоть слово, – тихо предупредила она, – и клянусь, для тебя это очень плохо закончится.

Змей прищурил свои не-глаза и едва слышно зашипел.

– …Я не боюсь тебя, девочка. Тебе не стоило приходить сюда. Тем более одной…

Тогда Мия посмотрела на него. Ее глаза блестели, как полированный гагат.

– О, Уиспер, – вздохнула она. – Но я не одна.

Мия развела руки, и тьма взорвалась. Армия, орда, легион демонов вырвался из тени у ее босых ног и из черноты платья. Они пролетели мимо нее на черных крыльях или промчались на черных лапах. Десятки, сотни – клубящееся, гневное множество.

Все они носили обличья ночных существ: летучих мышей, кошек, волков, сов, крыс и ворон. Все очертания тьмы, которые только есть в мире. Заглушая ветер своим рычанием, ревом и криками. Они оскалили зубы, выпустили когти и врезались в Скаеву потоком, срывая Уиспера с плеч хозяина.

Теневой змей зашипел от ярости и исчез в лавине бесчисленных других очертаний, кусающихся, плюющихся и набрасывающихся. Он был темнее остальных – достаточно темным для двоих, – вкус убитой не-волчицы оставался свежим на его не-языке. Но другие тени беспрестанно кромсали его с неистовым голодом, и ошметки змея забрызгивали пол черным, пока он кричал своему хозяину:

– …Юлий, помоги мне!..

– Отпусти его! – проревел император.

Скаева рассек рукой воздух, и тьма стала острой, как ножи. Но сколько бы он ни пронзал их, ни проливал теневую кровь, ни расшвыривал их по залу, как дым, демонов Мии было слишком много. Они разрывали Уиспера на части под его жалобные крики, силуэт демона постепенно истончался и, подрагивая, поблек. Все они поглощали его, пока не осталось даже тени.

Все, кроме одной.

Он сидел на плече Мии в обличье кота и обвивал хвостом ее шею. Плоский, как бумага, полупрозрачный и черный, как смерть. Он не сводил не-глаза со змея Скаевы, пока тот погибал, словно это зрелище приносило ему удовольствие.

– …Это… – прошептал Мистер Добряк, – …за Эклипс…

– Ты смеешь… – раздался срывающийся рык.

Скаева повернулся к дочери и согнул пальцы в когти, на его губах пузырилась черная ярость, пока он кричал во всю глотку:

– ТЫ СМЕЕШЬ?!

Губы Мии изогнулись в холодной усмешке.

– И каково терять то, что ты любишь, ублюдок?

Подняв бледную руку, Мия показала на стилет из могильной кости, который он носил на поясе. На клинок, который много лет назад подарил ей не-кот, ныне сидевший на ее плече. Клинок, который спас ей жизнь. Клинок, который она погрузила в сердце двойника, осмелившись мечтать, что все это можно закончить иным путем. Его янтарные глаза мерцали алым во мраке. Рукоять была сделана в форме вороны в полете – герб семьи, которую этот мужчина полностью уничтожил.

– Это принадлежит мне, – сказала Мия.

– Тебе ничего не принадлежит, – сплюнул Скаева, и из его глаз потекли черные слезы. – Разве ты еще не поняла? Всем, что у тебя есть, всем своим естеством ты обязана мне.

– Я ничем тебе не обязана, отец.

Мия подняла меч между ними.

– Ничем, кроме этого.

Тень Скаевы забурлила. Черные глаза глядели на дочь. С подбородка свисала черная слюна. Тьма между ними углубилась, и больше ничего не осталось. Он посмотрел на то место, где погиб Уиспер, и оскалил зубы. Чистая, безупречная ярость внутри него хлынула вверх и наружу, наконец забирая мужчину полностью в свою власть.

– Что ж, тогда приступим, – прошептал он.

Мия беззвучно исчезла и через секунду возникла в воздухе над ним, высоко подняв меч. Тени исказились, сгибаясь в цепкие руки, и рассекли воздух. Но вместо того чтобы отшагнуть в сторону, Скаева с ревом потянулся вверх и схватил ее за горло. И, прилагая титанические усилия, крутанул ее в воздухе и швырнул на пол.

Прозвучал раскат грома, мрамор и могильная кость треснули под ее весом. Меркурио отпрянул от осколков, взлетевших в воздух, взрыв белым звоном раскатился по его черепу. Уже спустя секунду из обломков вылетел черный силуэт, подобно возродившемуся черному фениксу, и ударил Скаеву в грудь, поднимая его к потолку. При ударе потолок разбился, как лед, и оба полетели вниз в вихре осыпающихся осколков могильной кости. Меч Мии проехался по полу и затерялся в щебне.

Меркурио видел, что теперь ее тело окутано тенями. Из лопаток, подобно крыльям, выросли чернильно-черные щупальца, из кончиков пальцев – острые, как лезвия, ленты тьмы. Старый епископ едва узнал свою любимую дочь, когда сила внутри нее наконец полностью вырвалась на свободу. Ее волосы удлинились и парили вокруг лица, как змеи. Кожу будто объяло пламя. Он увидел бледный сияющий шар, высеченный на ее лбу. Теперь Мия выглядела как создание из теней, а не из плоти, и увеличивалась в размерах, постепенно заполняя собой весь зал. Скаева тоже становился больше. Они врезались друг в друга с очередным раскатом грома и вспышкой лунного света. Зеркальные фрагменты убитого бога, две половинки, воюющие друг с другом и превращающие все вокруг в руины. Демоны закружились в воздухе, сливаясь в хор черных криков, и вся Бездна вырвалась наружу.

Город содрогнулся, в небе перекатывался гром, ветер превратился в ураган. Меркурио отполз подальше от поля битвы, к краю зала. Среди обломков он обнаружил пропитанного кровью Сидония. Гладиат держал свои внутренности одной рукой, а другой пытался оттащить в безопасное место Мечницу, которая по-прежнему лежала без сознания. Меркурио увидел Мариэль, притаившуюся в тенях неподалеку, обдуваемую воющим ветром, ее сальные волосы прилипли к изувеченной плоти.

Казалось, всему миру пришел конец. И всем их историям в придачу. И тогда, среди всего этого хаоса, шума и ярости, на треснувшем полу возник тонкий черный силуэт, покачивая хвостом из стороны в сторону.

– …Ты должен увести их, Меркурио…

– Я не брошу ее!

– …Ты всегда будешь с ней, а она – с тобой. Но пришло время отпустить ее, старик…

– Нет! Это не ее конец, я не позволю!

– …Ты поклялся помнить ее. Не только хорошее. Но и отвратительное, эгоистичное, настоящее. Все, Меркурио. Кто это сделает, если не ты?..

Старик посмотрел на не-кота, вокруг них бушевал черный шторм. Их общая любовь к ней была реальной и острой, как битое стекло, и пронзала его до самых костей. Но он знал, что тень говорила правду.

– …Помни ее…

С самого начала он знал, чем закончится эта история.

Как и все мы, не так ли?

– Мариэль! – рявкнул Меркурио, поворачиваясь к ткачихе.

Женщина была будто в обмороке, потерявшись в своем горе и хаосе вокруг них. Прислоняясь к стене, она наблюдала за битвой титанов и просто ждала смерти.

– Мариэль! – снова проревел Меркурио.

Та моргнула кроваво-алыми глазами. Посмотрела на старого епископа.

– Ты можешь идти?

Ткачиха вздрогнула, когда Мия со Скаевой врезались в дальнюю стену, и в могильной кости образовалась огромная дыра. Остатки потолка дрожали, по поддерживающим его колоннам расползались трещины, легион Мии выл и визжал вокруг них. Остров содрогнулся с такой силой, что Меркурио упал на колени. Сидоний прикрыл собой Мечницу, нашептывая молитву окровавленными губами.

– Ты можешь идти, мать твою?! – вновь прокричал старик.

– Да, – Мариэль сморгнула тень брата с глаз. – Могу.

– Помоги Сидонию! Нужно уходить!

Ткачиха сцепила зубы и поползла по ходящему волнами полу. Добравшись до раненого гладиата, протянула крючковатую руку и что-то прошептала в завывающем ветре. Сидоний ахнул и схватился за разорванный живот. Но прямо на изумленных глазах мужчины его внутренности заползли обратно, а рана закрылась, словно ее никогда и не было.

– Бездна и кровь… – выдохнул он.

– Ткачиха знает свою работу! – крикнул Меркурио. – А теперь поднимайся на гребаные ноги!

Сидоний, пошатываясь, встал и попятился, когда теневые титаны разрушили очередную стену. Меркурио прищурился, будто тьма, которую они проливали, была слишком яркой, чтобы на нее смотреть. Мия и Скаева стали почти неузнаваемыми, превратившись в гигантские черные фигуры с полупрозрачными крыльями и рябящими, как теневое пламя, телами. Они врезались друг в друга, как цунами среди бури воющих спутников. Различить их помогали только длинные, извивающиеся волосы Мии и шар, высеченный на ее лбу.

– Милосердный Аа, – выдохнул Сид. – Только посмотрите на нее…

– Куда нам держать путь? – спросила Мариэль. – Без Адоная…

– Нам нужно убираться с этих гребаных островов! – крикнул Меркурио. – «Республика пошла прахом», помните? «От ее руки рухнул на дно Город мостов и костей». Нам известно, чем все это закончится!

– А как же Йоннен? – крикнул Сид.

Меркурио посмотрел на мальчишку, испуганно присевшего у разрушенного трона Скаевы. Он был заперт за решеткой из плотной тени, его глаза округлились, щеки намокли от слез, пока он наблюдал за схваткой отца и сестры.

– …Мальчик должен остаться…

Меркурио перевел взгляд на Мистера Добряка, спокойно сидевшего на треснутом полу и облизывающего чернильно-черную лапу.

– …У него тоже своя история…

Титаны врезались в колонну, и она разлетелась вдребезги. Стены Ребра раскололись, и все упали на колени. Меркурио сипло пыхтел, его трясло. Язык покрылся пылью от могильной кости, его тень извивалась на полу. Прямо перед стариком возник Мистер Добряк, округлив свои не-глаза.

– …Идите! Бегите к Низам, живо!..

Сидоний взял Меркурио за ворот и рывком поднял на ноги.

– Пошли!

Итреец помог Мариэль встать, закинул Мечницу на плечо и подтолкнул ткачиху к зияющей дыре в стене. Снаружи горел пожар. Завывала буря. Земля дрожала. Океан бушевал. Все Четыре Дочери пробудились. Меркурио оглянулся, наблюдая, как фрагаменты Луны врезаются друг в друга и сгорают. Пытаясь разглядеть ту девушку, которую он любил. И зная, что нужно делать.

Сид попытался перекричать бурю:

– Меркурио, идем!

Старик прижал пальцы к губам и вытянул их в ее сторону. Прошептал:

– Я буду помнить тебя.

А затем развернулся и побежал.

Глава 47. Конец

В груди Йоннена горело темное пламя, пока он наблюдал, как они сражаются друг против другаи разрушают весь мир. Каждый из них – освобожденная частица бога, лунное проявление под небесами их Матери. Они превратились в великанов, тьма вокруг них росла и расширялась. Их крылья задевали края разрушенного зала, черный огонь, горящий на макушках, доставал до самого потолка, обугливая его. Но если хорошенько приглядеться, сквозь черную бурю и тела, созданные из ожившей тени, можно было увидеть силуэты людей, которыми они были когда-то.

Его отец. Его мир. Мужчина, которым он мечтал стать. Бог, которому он поклонялся, ныне принявший обличье истинного божества, но испорченного и прогнившего изнутри. Ярость, ненависть и страдания, жаждущие вернуть миру боль, которую причинили им. Мальчик мог это понять. Переводя взгляд с изувеченного тела матери на существо, которым стал его отец, он знал, каково ненавидеть того, кто породил тебя.

Но его сестра. Его дэ’лаи. Девушка, которую он узнал всего пару месяцев назад, но каким-то образом знал всегда. Храбрая, каким он никогда не был. Мрачная, запятнанная кровью и исполосованная шрамами до глубины души. У нее были все причины обратиться одной лишь яростью, ненавистью и страданием. Но как бы она ни пыталась этого скрыть, Йоннен знал, что Мия не позволила жизни сделать ее черствой. Она любила всем сердцем – свирепым, как у львицы. Отдавала себя до последнего, но ни разу не позволила себя сломить. Поскольку, несмотря на все потери, все жертвы, всю боль, взваленную на ее плечи, она все равно вернулась.

«Она все равно вернулась за мной».

Он чувствовал ее, горящую в этой буре гнева и теней. Ее любовь. Слишком яркую, чтобы ее потушить, даже всей силой бога.

Но фрагмент этой силы горел и в нем. Даже сейчас Йоннен ощущал, как тот тянется к другим осколкам, желая вновь воссоединиться. Его наполнил, опалил голод, бездонный и ненасытный. Мальчик вдруг понял, что хочет присоединиться к ним. Влиться в эту совокупность, стать многим в одном и взойти на свой законный трон на небесах.

Йоннен бил по теням, которые держали его взаперти, пытался прогнуть их своей волей. Его отец и сестра кромсали друг друга, раскачивая первое Ребро. Тьма вокруг них завывала. Демоны Мии ураганом рассекали воздух, врезаясь в плоть отца. Ее когти оставляли в нем глубокие царапины, и на стены брызгала черная кровь. Но чем дольше продолжалась битва, чем больше они рвали друг друга, тем больше Йоннен понимал, что их силы равны. Что они – темные противоположности друг друга. Он будто наблюдал, как кто-то борется с собственным отражением: каждая небольшая победа – это и небольшое поражение, каждый нанесенный удар – это и удар в ответ.

Они двое были так похожи. О Богиня, чего бы только они смогли достичь, если бы он любил ее как отец. Но теперь между ними стояло слишком много всего – слишком много крови, слишком много ненависти, слишком много тьмы. И посему каждый выступал против другого, кромсая, бранясь, но в результате ничего не добиваясь. Вокруг них мрак нашептывал просьбу, молитву, отдававшуюся звоном в темноте его сердца.

Многие были одним.

МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ.

Но Годсгрейв рассыпался на кусочки.

Земля уже не переставала содрогаться, и Йоннен не мог подняться с колен. Небо пронзали молнии, волны врезались в скалистый берег, на улицах горело алое сияние пламени. Все Четыре Дочери проснулись от гнева брата и били по его могиле, пытаясь помешать ему выйти. Йоннен еще никогда не испытывал такого ужаса, все его тело дрожало, руки дергали за прутья, пока он искал внутри себя хотя бы часть той стальной силы, которую видел в сестре. Обратив свою волю на тени, он попытался присвоить их, сощурившись от сосредоточенности.

– Прогнитесь, чтоб вас, – прошептал мальчик.

Как вдруг он мельком заметил золотую вспышку среди подавляющего мрака. Йоннен с замирающим сердцем увидел на пороге сломанных дверей бледную фигуру в белом платье, испачканном грязью и кровью. Ее руки сжимали мечи из могильной кости, пальцы заливала чернота. Глаза тоже были черны, прекрасное лицо побледнело, длинные светлые косички извивались вокруг плеч, словно жили собственной жизнью.

– Эшлин? – прошептал он.

Ее темные глаза смотрели на теневых титанов, кружащих в схватке по разрушенному бальному залу. Руки крепче ухватили рукояти мечей. Но над ней, мимо нее, сквозь нее пронесся шторм демонов, нашептывая хором из сотни не-голосов:

– …Мальчик…

– …Мальчик…

– …МАЛЬЧИК…

Тогда она повернулась к нему. С глазами чернее, чем Бездна, из которой она появилась, и приоткрытыми губами, шептавшими его имя.

– Йоннен.

Его сестра свирепым ударом швырнула отца на пол, и он провалился в подвалы, заполненные замысловатыми механизмами. Затем вылетел обратно черным копьем, со струящимися позади крыльями, и противники с оглушительным грохотом врезались в верхние этажи. Могильная кость рассыпалась, стекло разбилось, древесина превратилась в щепки. Верхняя часть первого Ребра повалилась вниз с таким грохотом, что Йоннену пришлось закрыть уши. Величественная башня продержалась еще с секунду, инерция вела безнадежную битву с гравитацией и наконец проиграла. Тысячи тонн могильной кости накренились и упали, обрушиваясь на третье Ребро и ломая его с безбожным тре-е-е-е-е-еском.

– Йоннен!

Мальчик часто заморгал от ослепляющей пыли и, открыв глаза, вгляделся во тьму, пронизанную светом миллиона звезд. Руки Эшлин вцепились в прутья, тщетно пытаясь согнуть их.

– Отойди!

Эшлин замахнулась мечами из могильной кости, чтобы срубить пленившую его черноту. Йоннен гадал, насколько бесполезно это занятие. Но затем с округленными глазами наблюдал, как клинки глубоко вонзаются и рассекают тени. Эшлин снова по ним ударила, замахиваясь так, будто рубила дрова, и скосила еще больше тьмы. И тогда Йоннен понял истину. Как все это складывалось воедино. Кости. Кровь. Город вокруг, титаны наверху и фрагмент внутри – все это связано.

Все это было Одним.

И посему он потянулся руками ко тьме. Переплелся с чернотой вокруг, внутри, маленький фрагмент большого целого. Его пальцы согнулись и схватили что-то холодное и склизкое. И, сцепив зубы, с искаженным лицом, он раздвинул прутья, и тени разбились.

Эшлин подхватила его, прижимая одной рукой к бедру и по-прежнему держа окровавленный меч другой. Они посмотрели на истинотемное небо над краем сломанного ребра, на два черных силуэта, врезавшихся в уличную мостовую, ломая остров до самого основания. Эшлин покачнулась, даже силы смерти едва хватало, чтобы удержать ее на ногах. Пол сотрясался, Город мостов и костей корчился в предсмертной агонии. Йоннен увидел, как сквозь треснутую стену затекает вода, покрывая улицы, ее запах отчетливо ощущался в воздухе.

– Океан, – прошептал он.

– Не бойся, – ответила девушка, целуя его в лоб. – Я не позволю тебе утонуть.

Мальчик уже слышал эти слова прежде. На борту «Кровавой Девы», пока ревел шторм и вспыхивали молнии, и Леди Бурь и Океанов пытались затащить их на дно. Он помнил, как Мия, скрестив ноги и мокрая до нитки, сидела напротив него. В то время он ее ненавидел. Всем своим существом. Однако она все равно сжала его руку, запела во тьме и пообещала не дать ему утонуть.

Эшлин направилась к разрушенной стене, поддерживая его одной рукой, море уже доставало ей до щиколоток. Город снаружи горел, трещал и разваливался. Они плелись по опустевшим улицам. На юге, со стороны Гранд Базилики, Йоннен слышал кричащий мрак, ярость воюющих фрагментов бога. На севере лежал рассыпавшийся в щебень Форум, а за ним – гавани Правой и Левой Рук.

Корабли.

Путь к побегу.

Эшлин посмотрела мальчику в глаза. Среди залитой сиянием звезд черноты парил вопрос. Одним божествам известно, через что ей пришлось пройти, чтобы вернуться. Сколько сил ей потребовалось, чтобы вытащить себя из Бездны. Йоннен слышал, как она клялась Трику, что убьет сами небеса, чтобы стоять рядом с Мией. Но Эшлин понимала, как много он значит для той, кого они оба любили. Йоннен знал, что, если он попросит, она развернется и доставит его в безопасное место.

Мальчик поджал губы. Преодолел страх, хаос, голод и боль и крепко ухватился за то, что было самым главным.

А затем посмотрел Эшлин в глаза и покачал головой.

– Когда всё – кровь, кровь – это всё.

– Говноеды ебучие, поднимайте их, пока я сам вас не скинул!

Клауд Корлеоне склонился над перилами и поднял еще одного ребенка на палубу. Девочка, промокшая насквозь, испуганно дрожала. Его команда тянула за веревки и спасала людей, вылавливая их из волн разбушевавшегося океана. Поскольку в деле от Большого Джона было мало проку, он стоял на шканцах и выкрикивал ругательства в адрес соленых, надеясь таким образом мотивировать их.

Будто зрелища, как всей гребаной республике приходит конец, было недостаточно.

Клауд взял девочку на руки и передал ее Андретти. Вытерев рукавом запачканные сажей щеки и прижав подзорную трубу к глазу, капитан улучил момент и вновь посмотрел на Город мостов и костей. Из складов валил дым, пламя распространялось по загруженным сеновалам в Низах, с неба, как дождь, падала зола.

Пожар начался в южной части Годсгрейва, и большинство жителей побежало на север через акведук или к гаваням в Руках. Но немало людей устремились к ближайшему источнику воды. Бушующий океан был усеян лодками, гондолами, шлюпками, винными бочками и корягами с мужчинами, женщинами и плачущими детьми – всем, что держалось или почти держалось на плаву. Итрейцами, лиизианцами, ваанианцами, бездна и кровь, целыми полчищами собак, крыс и даже лошадей. Назовите вид или род, и вы их найдете. Они уплывали от умирающего города, цеплялись за корпуса «Девы», хватались за веревки, которые кидал его экипаж, или просто гребли изо всех сил. Океан казался красным от свирепствующего пламени. Ветер пробирал до костей.

– Мы больше не потянем, капитан! – крикнул Большой Джон, перебивая раскат грома и придерживаясь за перила для равновесия. – Корабль уже забит почти до отказа!

– Продолжай поднимать их, пока «почти» не останется! – ответил Корлеоне.

Клауд уже приказал опустошить трюм, чтобы освободить больше места для несчастных пассажиров – он в точности знал, сколько сможет выдержать его «Дева», прежде чем пойти ко дну. Но пока вы не приняли корыстного ублюдка за милосердного мерзавца, вам стоить знать, что он не меньше старшего помощника хотел покинуть загибающийся метрополис. И все же…

– Я нигде их не вижу! – крикнул Большой Джон.

– Сколько раз говорить, эта хрень работает! – Корлеоне помахал подзорной трубой. – Но тенистый кот сказал, что они придут, и мы не уплывем без них на борту!

– Не знал, что мы начали принимать приказы от демонов, капитан!

– Я тоже не знал, что ты променял свои яйца на вагину, но вот он ты!

– Знаешь, никогда этого не понимал! Только представь, женщины достают детей из этой штуки, почему она считается…

– Вон они! – крикнул Каэль с вороньего гнезда.

Клауд посмотрел на воду, прищурившись от дыма и пепла, и скривился от очередного раската грома. Затем увидел рассекающую волны гондолу и знакомую потрепанную компанию в ней. На носу сидел Сидоний, его руки блестели в свете огня, пока он пытался грести сломанной доской. Рядом с ним Клауд заметил горбатую старуху в темном плаще и сидящего рядом с ней старика, который мог быть только наставником Мии, Меркурио. Мечница сидела на корме, и хотя вид у нее был неважный, она гребла изо всех сил. По пути они подобрали дюжину пассажиров, мужчины и женщины держались по бортам, а дети ютились в центре гондолы.

– Киньте веревку! – взревел Клауд.

Его соленые спешно принялись исполнять, кидая канат за перила в бушующее море. Сидоний подхватил его и подтащил гондолу к кораблю. Сперва гладиат помог подняться детям – вплоть до того, что подкидывал малышню, как игрушки, в ожидающие руки пиратов. Мечница помогла подняться бесформенной женщине, укрывавшейся капюшоном и низко опустившей голову. За ней поднялись Мечница и Сидоний, который протянул руки вниз и крикнул Меркурио, чтобы тот поторопился.

Старик оглянулся на Город мостов и костей, его бледное лицо омрачилось. Столица Итрейской республики разваливалась, острова поменьше уже начали погружаться под воду. В его глазах застыли слезы, сверкавшие от пожара и вспышек молний.

– Меркурио, быстрее! – рявкнул Сидоний.

Старик покачал головой. Но затем наконец ухватился за веревку, и итреец затащил его на борт.

– Ладно, поднимайте паруса, жалкие еблососы! – взревел Большой Джон. – Толивер, тащи свою никчемную шкуру наверх, пока я не содрал ее! Андретти, шевели задом, или я скину его за борт! Отплываем, раззявы недотраханные, отплываем!

Когда его команда кинулась исполнять приказы, Корлеоне помог Меркурио восстановить равновесие. Вытерев пот и золу с лица, корсар всмотрелся в глаза старика.

– Где Мия?

Меркурио вновь посмотрел на обреченный город, уже не сдерживая слез.

– Ее больше нет, – прошептал он.

Внутри нее горела лунная вечность.

Жизнь, принадлежавшая ей прежде.

Мия все помнила. Каково было плыть по бархатному черному покрову над этой смертной плоскостью. Сидеть на серебряном троне, привнося магику в мир и свет во тьму. Быть ребенком. Быть богом. Быть объектом поклонения и страха, быть живой, быть мертвой, быть где-то между «нигде» и «везде».

Любить и жить.

Ненавидеть и умереть.

Злость бурлила в ее жилах и трещала в глазах отца, когда они врезались в землю, разбивая плитки в щебень. От их приземления по всему Форуму разбились тысячи окон, слетели двери с петель и зазвонили колокола в покачивающихся башнях. Город, который некогда был их телом, стенал и кровоточил, горел и тонул, но они продолжали яростно кромсать друг друга, ни на что не обращая внимания. Мия чувствовала все годы и мили между ними, всю кровь и ошибки. И не было в мироздании дыры столь глубокой, чтобы можно было закопать это все. Поэтому она закопает его.

Отца.

Но Скаева был достойным соперником. Таким же сильным. Таким же быстрым. Таким же ловким. Он толкнул ее на Сенатский Дом – на ступеньки, вымощенные черепами легионов Дария Корвере. Мия повалила тело могучего боевого ходока, и металлический гигант упал на Железную Коллегию, разбивая ее, как стекло. Мраморные колонны рухнули, камень раскололся, небеса наверху дугами рассекли молнии. Их оболочки стали черными и безграничными, бог внутри рвался на свободу, задыхаясь в собственной могиле.

Они сталкивались друг с другом, как волны на разоренном берегу. Рвали друг друга и город вокруг на щепки. Мия царапала ему лицо. Он пытался выколоть ей глаза. Скаева подкинул ее в небо. Она швырнула его о землю. Здания рушились, соборы падали, Ребра валились, океан вздымался, пламя горело, и над ними, высоко-высоко, их Мать закусила губу, надеясь, что все ее труды не пойдут насмарку.

Отец и дочь. Создатель и разрушитель. Две воюющие половинки, снаружи и внутри. Тьма и свет. Тишина и песня. Земля и небо. Сон и явь. Безмятежность и ярость. Вода и кровь. Мия понятия не имела, какая половинка выиграет.

– Тебе стоило присоединиться ко мне, когда я предлагал, – прошипел Скаева.

– Тебе стоило убить меня, когда была возможность, – сплюнула она в ответ.

Они налетели на величественную статую Аа с тремя аркимическими сферами, по-прежнему горящими в ладони Всевидяшего, и могучим мечом, наставленным на горизонт. Скаева окинул взглядом разрушенный метрополис и мрачно улыбнулся.

– Этого ты хотела, дочка?

– Этого, – прошипела она. – И еще кое-чего, отец.

Ее рука сомкнулась на его шее, впиваясь в черную плоть.

– Умри для меня.

Воздух вокруг них был наполнен легионом демонов, темный ветер завывал со свирепостью урагана. Скаева оттолкнул ее, его удар – как гром, ее кровь – как дождь.

– Ты не можешь меня убить, – сказал отец.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Ты и есть я.

Слова заставили ее замереть. Ошеломили. Потрясли до самых костей. Ведь, по сути, разве он не прав? Разве не эту половинку она вскормила? Половинку, которая должна победить в конце? Кто такая Мия Корвере, если не убийство и гнев? Что вытащило ее из темноты прошлого? Что подпитывало ее, когда все другое закончилось? Ее руки похоронили стольких людей. Солдатов, сенаторов и рабов. Помнила ли она их лица? Мия даже не знала их имен. И сколько ночей она провела без сна из-за этого? Сколько женщин сделала вдовами? Скольких детей оставила сиротами?

Мия хоть на секунду задумывалась, кто они? Воспринимала ли она их вообще как людей? С собственными надеждами, жизнями и мечтами? Или они просто были преградой на пути ее амбиций? Помехой, от которой нужно избавиться, как Юлий Скаева когда-то избавился от Дария и Алинне Корвере? Поскольку, в конечном итоге, если быть честной с собой, в долгие и тихие неночи без спутников, наедине со своим сердцем, Мия Корвере обнаружила, что ее величайший страх – не потерпеть неудачу в попытке убить отца.

А стать им.

Но сколько таких Мий она создала своими руками?

После всего, после крови и смертей?

«Как я могу его ненавидеть? Когда сама так похожа на него?»

И тут Мия увидела их.

Две крошечные фигурки, светящиеся золотом во мраке.

Две горящие правды в ночи.

Они выглядели такими маленькими среди всего этого шума и злобы. Йоннен держал в руках стилет Мии. Эшлин держала в руках его. Ее пальцы были залиты чернотой после возвращения из-за стены Бездны. Вместе они пытались противостоять бушующей буре, делая шажок за шажком против воющего урагана. Не от, а к Мие. Они обошли основание статуи Аа и прошли по разбитому камню, упорно приближаясь к спине Скаевы.

Ее брат и девушка.

Ее кровь и возлюбленная.

«Разница между ним и мной».

Мия сосредоточила черный взгляд на отце. На статуе Всевидящего позади него, на блестящем мече в его руке. Тьма вокруг них содрогнулась. За спиной Мии раскрылись черные крылья. Она вспомнила, каково это – парить по мраку над миром. Пылающий осколок в ее груди набух, мечтая о возвращении.

Даже сейчас она видела дорогих ей людей, пробивающих себе путь сквозь шторм. Золотистые волосы Эшлин развевались на ветру, глаза Йоннена прищурились от шквала. Ночь ярко горела в небесах, и ее сердце болело от мысли о том, что она оставит позади. Но это хорошо, поняла Мия. Это правильно. Республика пошла прахом. Ее рукой уничтожен Город мостов и костей.

Мало кто может похвастаться таким достойным концом.

Она распростерла руки, словно для объятий.

Скаева приготовился к атаке.

– Доброй ночи, отец, – сказала Мия.

И, сидя на руках у Эшлин, Йоннен нанес удар. Так, небольшой укол. Заноза в пятке титана. Но этот клинок был сделан из могильной кости. Изготовлен из тела, которое рухнуло на землю тысячелетие тому назад, он по-прежнему обладал крошечной крупицей силы бога.

Да и в конце концов, кто может ранить нас сильнее, чем мы сами?

Стилет погрузился в тени.

Потекла черная кровь.

Скаева закричал.

И, широко разведя руки, Мия ринулась на него. Нанизывая отца на меч Всевидящего. Клинок статуи пронзил его грудь и ее спину, сверкая белым в свете облизнувших небеса молний. Остров содрогнулся, земля раскололась под ними. Взревел черный ветер, прогремел гром. Мия обхватила руками лицо отца, нанизывая его глубже на меч и нащупывая пальцами его глаза. Затем надавила на них, и хлынула черная жидкость, а воющую ночь пронзил измученный вопль. Осколки в ее груди раскалились добела, весь мир вокруг рушился, в голове кричал оглушительный голос.

Многие были одним.

МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ.

Мия почувствовала, как почва рассыпается у нее под ногами. И за ней ждала теплая вечность. Рождение и смерть. День и ночь. Она сдавила его в объятиях, крепко обвила руками и поцеловала на прощание. Стремительный поток – глубже, чем океаны, чем тьма между звезд, чем чернота в конце света. Все осколки внутри нее объяло пламенем, и они засияли миллиардом крошечных точек света – разбитая совокупность начала свое восстановление.

Они были всем.

Они были ничем.

Концом.

Началом.

Вселенная вокруг них – теплая, алая и шириной не больше ладони. Тьма давила со всех сторон, выталкивая их наружу, приглашая внутрь. Притяжение положило конец их невесомости и тянуло вниз, вниз к земле, которая в конце концов заберет нас всех. Источник брошен, амниотическое тепло осталось позади. Окровавленную кожу холодил воздух, все звуки звучали слишком громко и резко, новые глаза зажмурились от ужасного света, от жестокости их появления. Далее последовало отсечение, отлучающее их от ядра, отрезающее от всего, что они знали. Они остались одни, сияющие и живые.

Из их девственных глоток вырвался плач.

А затем?

Затем – уют сильных рук. Мягкость теплой груди. Безграничная радость от ее поцелуя в их жаркий лоб и обещания, что все будет хорошо.

– Мама? – спросили они.

– Я люблю тебя, сынок.

Многие были одним.

Сияя в глазах, принадлежавших родным.

Восстанавливая то, что было разрушено.

Многие были одним.

МНОГИЕ

СТАЛИ

ОДНИМ.

Глава 48. Подношение

Небо было таким серым, как миг осознания, что ты больше никогда не вернешься домой.

Анаис шел по воде столь гладкой, как полированный камень, как стекло, как лед под его босыми, горящими ногами. Та простиралась так далеко, насколько хватало глаз, безупречная и бесконечная.

Слева шла его мать. Прекрасная и ужасная. Но как бы она ни пыталась, он не позволял взять его за руку. Видите ли, он злился на нее. За вмешательство и махинации. Хоть ее визит в сон маленького императора и стал тем стимулом, благодаря которому избранная приняла свою судьбу, Анаис отчетливо понимал, насколько плохо это могло закончиться. И какую жертву пришлось заплатить за его возрождение.

В руке матери были зажаты весы, ее черные перчатки до локтей капали, словно кровью из перерезанного запястья, на вечность под их ногами. Ее платье тоже было черным и усеянным миллиардом крошечных точек света. Глаза – темные, как тюрьма, в которой она сидела в заточении, а улыбка – как отмщение, затянувшееся на тысячу лет.

И в другой части этой бесконечной серости их ждал он.

Отец.

Он был облачен в белое. Высокий, как горы. Но Аа уже не горел так ярко, как помнил Анаис. Его три глаза – красный, желтый и голубой – ныне закрылись. Его сияние потускнело. Тьма вокруг них разбухала. Мать возвышалась за плечами сына – черная, как истинотемные небеса.

Вокруг отца собрались сестры Луны. Цана, объятая пламенем, Трелен, окутанная волнами, Налипса, облаченная в один лишь ветер, и Кеф, спящая на полу, укрытая осенними листьями. Они наблюдали за его приближением с неприкрытой злобой, но Анаис видел, что сестры боятся его. И знал почему. В конце концов, он правил на небесах. Выше их всех.

Возможно, за это они его и ненавидели.

– Муж, – сказала Ная.

– Жена, – ответил Аа.

– Сестры, – кивнул Анаис.

– Брат, – по очереди поклонились они.

Все замерли в молчании, длиною в годы. С тысячелетием страданий, ярости и горя между ними. И наконец Луна повернулся к Солнцам. Хотя три его глаза были закрыты, Анаис знал, что Аа видит его. В конце концов, Всевидящий видел все.

– Отец, – сказал он.

Его ответ ранил, как нож на рассвете.

– Ты мне не сын.

Даже спустя столько столетий слова отца по-прежнему причиняли боль. Это вопиюще неправильно, когда тебя презирает тот, кто должен любить больше всех на свете. Тишина стала оглушительной, разум Луны наполнился тысячью «если бы» и «ну почему».

Он знал, что в них нет смысла. Но даже боги кровоточат.

Анаис опустил взгляд и увидел свое отражение в зеркальном камне/стекле/льду под ногами. Его контуры подрагивали и искажались, как черный огонек. Из плеч и макушки вырастали языки тьмы, словно дым от горящей свечи. На лбу был запечатлен серебряный круг. И, подобно зеркалу, этот круг ловил свет от тоги отца и отражал его бледным и ярким сиянием. Но даже тогда он замешкал, думая обо всем, что могло бы быть.

За его спиной маячило очертание, вырезанное из тьмы.

Девушка.

Бледная кожа, длинные темные волосы, струящиеся по плечам, и горящие черные глаза. Свирепая и храбрая, ловкая и умная. Он знал ее. Чем она пожертвовала. Что потеряла. Знал, что, в отличие от его сестер, она всем сердцем любила своего брата. И самое главное – он знал ее имя.

Мия.

Она взяла его за плечи и близко наклонилась. Мать нахмурилась, когда девушка заговорила, легонько задевая губами ухо Анаиса. Ее прикосновение было ледяным, но голос – как пламя в его сердце.

– Никогда не отводи взгляд, – прошептала она.

И тогда Луна посмотрел. На Солнца, которые должны были его любить. И, сжав кулаки, обратился к отцу:

– Ты подарил мне жизнь, но это не дает тебе власти надо мной. Ты разбил меня, но я не сломлен. Мои осколки острее ножей. Острее правды. Так что выслушай ее и знай. Ты ударил по мне, когда я был ребенком. Подло убил, пока я спал. Но я уже не ребенок, отец. И я проснулся.

Он был одет в белое, но не так ярок, чтобы ослепить Луну. Он был высокий, как горы, но не так далек, чтобы Луна не мог дотянуться. Анаис взял лицо отца в руки. Солнца попытались вырваться. Но наступила истинотьма, Ночь была рядом с ним, и Луна был сильнее.

Его сестры затаили дыхание, когда он наклонился.

Поцеловал отца в лоб, прямо над первым глазом.

И выдавил пальцами второй и третий.

Аа закричал. Сестры заплакали. Мать улыбнулась. Анаис почувствовал, как красная и голубая сферы проседают под давлением, почувствовал теплые дуги глазниц под ними. До чего легко было бы додавить. Услышать, как трещит кость, поднять руку выше и вырвать последнюю сферу, окунуть мир в холодную и бесконечную черноту.

Но тут он вновь ощутил руки девушки на своих плечах. Заключающие его в холодные объятия. Она прижалась щекой к его шее, и весь гнев, вся ненависть, вся горькая печаль и сожаление, бесполезные «если бы» и «могло бы быть» растаяли при звуке одного-единственного слова.

– Хватит, – сказала Мия.

Он повернулся и встретился с ней взглядом – черным, как истинотемные небеса.

Девушка поцеловала его в губы и прижалась лбом, и из глаз Анаиса потекли слезы.

– Все кончено, – выдохнула она.

И исчезла.

Отец стоял на коленях, кровоточа выдавленными глазами. Дочери присели вокруг него, низко склонив головы. Мать расстелила подол своего платья по небесам, оковы ее тюрьмы были навеки сломаны.

И Анаис взошел на свой трон.

Одно солнце.

Одна ночь.

Одна луна.

Равновесие.

– Все как и должно быть, – сказала Ночь. – Чаши весов наконец уравнялись.

Принц рассвета и заката посмотрел на бесконечность над ними.

– Осталось лишь одно подношение.

И потянулся черными горящими руками за частицей вечности.

Глава 49. Молчание

Меркурио стоял во мраке читальни, в воздухе остро чувствовался запах пепла.

Полки остались нетронутыми, но все книги исчезли. Мемуары убитых тиранов. Теоремы распятых еретиков. Шедевры гениев, погибших раньше своего времени. Пожар летописца поглотил и самого сына Клео. Полки перед стариком опустели, библиотека Черной Матери была выпотрошена.

Не осталось ни единой страницы.

– Мариэль ищет тебя наверху, – сказал мальчик.

Лорд Клинков похлопал по карманам мантии в поисках сигариллы. Наконец нашел одну за ухом, ударил по кремневому коробку и выдохнул дым в поющую тьму.

– Пусть ищет, – ответил он.

Йоннен выглянул за перила во мглу. В витражной тьме вокруг них пел призрачный хор. Меркурио гадал, что именно видел там мальчик. Тени вокруг Йоннена рябили и вздыхали, сгущаясь у его ног и сливаясь в шепот голосов, которые старик не мог до конца разобрать.

– Ты не получал вестей от Эшлин? – наконец спросил Йоннен.

– Нет, с тех пор как мы вытащили вас из океана в ту ночь. Но что-то мне подсказывает, что больше мы от нее ничего не услышим.

– Из Последней Надежды пришло письмо. От Бонифацио.

– От кого? – изумился Меркурио.

– От Клауда, – ответил мальчик. – Корлеоне.

– А, – старик кивнул. – И что нам пишет король Мерзавцев и Узких Штанов?

– Хотел узнать, не нужно ли доставить нас в Уайткип.

– …Зачем?

– Сидоний. Мечница.

Старик недоуменно моргнул.

– Свадьба, – вздохнул Йоннен.

– О, – Меркурио нахмурился. – Ну на хрен. Отправлю им какой-нибудь красивый подарок. Я слишком занят, чтобы плыть по Четырем Морям просто ради пьянки.

– И слишком стар.

– Следи за гребаными манерами.

Мальчик посмотрел на библиотеку своими темными глазами, казавшимися много старше его самого.

– Возможно, скоро нам не понадобятся моря.

– Стало быть, уроки идут хорошо, маленький вещатель?

Мальчик скромно улыбнулся.

– Мариэль говорит, что это не игрушка, но…

Йоннен достал из-за пояса стилет из могильной кости. Ворона на рукояти будто всматривалась в Меркурио своими янтарными глазами, пока Йоннен колол себе палец.

Из раны вытекла кровь – крошечная багровая капелька на фоне бледной кожи. Йоннен нахмурился и что-то прошептал себе под нос. И на глазах у Меркурио кровь взмыла с пальца мальчика в воздух. Затем приняла форму маленькой вороны, размахивающей крыльями, и медленно начала кружить над головой старика.

– Впечатляет.

– Магика умерла вместе с Анаисом. И вместе с ним возродилась.

Йоннен пожал худенькими плечами.

– И его часть живет во мне.

Если прищуриться, Меркурио казалось, что он видел лунное сияние, исходящее от тела мальчишки. Силу, пульсирующую прямо под его кожей. Ему и без того было странно растить девочку, в которой был фрагмент мертвого бога. Он понятия не имел, как управиться с мальчиком с осколком живого бога. Но, последний он даркин или нет, Йоннен ему нравился. Меркурио видел в нем истинного Корвере. Ее. И Дочери тому свидетели, он бы никому не доверил воспитывать полубога с таким норовом, кроме…

– Вот ты где, – раздался голос позади них.

Йоннен вздрогнул, и капелька крови упала на пол. Меркурио повернулся к дверям в читальню и увидел прекрасную женщину, окутанную черными тканями. Ее волосы были белыми, как кость, и струились густыми волнами по плечам, кожа светлая, как у альбиноса. Идеальная, как статуи, которые когда-то стояли на Форуме в Годсгрейве. Розоватые глаза и кроваво-алые губы.

Вполне логично, что она тут же использовала магику на себе, когда поняла, как возросла ее сила после возрождения Луны. И все же…

– Ткачиха знает свою работу, – выдохнул он.

– Какая жалость, – ответила Мариэль, насупив свое прекрасное личико, – что сего не скажешь про Лорда Клинков. Король Ваана ждет ответа на его посланье. Все четыре фракции, воюющие за руины Итреи, алчут нашей помощи. До меня дошли слухи, что в Лиизе возник новый король волхвов. На земле воцарился хаос. От заката до рассвета всего двенадцать часов, Луна еженощно восходит на свой трон, и Мать свободна от тюрьмы. А мы даже не решили, чем займется ее новая Церковь.

Меркурио провел рукой по волосам. Глубоко затянувшись сигариллой, выдохнул облачко дыма.

– Я слишком стар для этого дерьма…

– Согласен, – поддакнул Йоннен.

– Ну-ну, тебе же хуже, маленький засранец. – Лорд Клинков стряхнул пепел с сигариллы и потер ноющую руку. – Велика вероятность, что я скоро умру.

– Думаю, ты тут надолго, – ответил Йоннен, наблюдая за ним с несвойственной для девятилетнего мальчишки мудростью в глазах. – Тебя еще ждет много работы.

Меркурио глянул на тьму над ними. На библиотеку вокруг.

– Думаешь, она…

Йоннен пожал плечами.

– Мать оставляет только то, что ей нужно.

Лорд Клинков посмотрел на ткачиху и вздохнул.

– Обсудим это после ужина. Даю слово.

Мариэль поджала губы и поклонилась.

– Как угодно.

И, взмахнув черной, как ночь, мантией, ушла.

Меркурио повернулся к звонкому мраку, зажав сигариллу в губах. Прислушиваясь к хору, вдохнул дым и почувствовал боль в груди. Наконец заметил, что мальчишка по-прежнему наблюдает за ним боковым зрением.

Йоннен кивнул на пустые полки.

– Чем мы их заполним?

– Разве тебя не ждут уроки? – спросил старик.

– Разве тебя не ищет твоя трость?

– Я серьезно, засранец. Свали на хрен.

– Чем ты тут занимался все это время в одиночестве?

Меркурио посмотрел на пустые полки и затянулся сигариллой.

– Исполнял обещание, – наконец ответил он.

Мальчик потупил взгляд и кивнул. Шаркая ногами, пошел к величественным двустворчатым дверям, ведущим в недра горы.

– Я тоже по ней скучаю.

– Вали! – рыкнул Меркурио.

Йоннен бесшумно скрылся в тенях.

Меркурио повернулся к старому кабинету летописца и проковылял внутрь, волоча за собой тонкую струйку дыма. Затем сел за большой дубовый стол и потер слезящиеся глаза. И, затянувшись напоследок, затушил сигариллу и достал стопку белого пергамента из толстого кожаного фолианта. На верхнем было написано крупными буквами:

«НЕНОЧЬ»

ХРОНИКИ НЕНОЧИ. КНИГА ПЕРВАЯ

Меркурио из Лииза

Старик пролистнул страницы, пока не нашел нужное место. Затем вздохнул, и с его уст во тьму сорвался серый дым.

– Я помню, – сказал он.

И начал писать.

Глава 50. Серебро

На берегу Трехозерья стоял дом.

Один под бескрайним небом. Долину вокруг него окутывала полная тишина. Он был построен из крепкого дуба, с высокими двускатными крышами, широкими верандами и панорамными окнами, выходящими на воду.

У края озера сидела девушка и смотрела на закат.

Было непривычно видеть в небе только одно солнце. И еще непривычнее наблюдать за его постоянным движением, за тем, как оно опускается на отдых. Аа и Ная снова вместе царствовали на небесах. Тьма и свет навеки изменились. Рассвет – ворота к пробуждению, и закат – дверь ко сну. Весь мир пытался привыкнуть к равновесию. Гадая, что за бледный шар поднимается и опускается с ночного неба.

Но Эшлин знала, что скоро они вспомнят.

Теперь, когда солнце зашло, он восходил на свой темный трон в окружении звезд, сверкающих, как бриллианты и сталь. Стоило признать, выглядел он прекрасно. Отбрасывая мерцающее сияние на озеро и покрывая все серебром. Но почему-то Эшлин было грустно смотреть, как он сияет там совсем один.

Он был так же одинок, как она.

Эшлин не знала, как умереть. Не знала, возможно ли это. Она последовала указаниям Трика и прошла по пути, который он проложил, на ее лбу по-прежнему горел его прощальный поцелуй. Ее пальцы навеки почернели после того, как она процарапала тьму, кожа навеки побледнела от того беспросветного пути, ее дыхание было навеки украдено бесконечной тьмой. Она ни о чем не жалела – Эшлин поклялась убить сами небеса, чтобы в конце концов встать рядом с Мией. И, глядя на Луну наверху и быстро наступающую ночь, она полагала, что в каком-то смысле так и случилось. Но Эшлин никогда не задумывалась, что с ней будет, когда все закончится. Или как прожить вечность без нее.

– Мия.

Имя в ее устах прозвучало как мольба. Как поцелуй в алебастровую кожу. Как вопрос без ответа. Что с ней стало? Где она сейчас? Сидит у Очага с любимыми, пока Эшлин застряла тут – нестареющая, бессмертная, нелюбимая? Бродит с божествами по иному, неземному берегу? Или просто уничтожена, поглощена вместе со всеми осколками, чтобы Ночь могла вернуть корону, а Луна – свой трон?

Бессмертие в одиночестве не казалось справедливой платой за это.

И все же она бы повторила все снова. Ведь, если сильно постараться, Эш по-прежнему могла ощутить ее вкус. Соли и меда. Железа и крови. Она провела кончиком языка по губам. Вдохнула и выдохнула. Глядя на гладкую серебристую поверхность под немигающим взглядом Луны и благодаря бога, богиню или поворот судьбы, который привел эту девушку в ее жизнь.

Пусть и ненадолго.

Мию.

И тут на серебристой поверхности Эш увидела силуэт.

Идущий по воде столь гладкой, как полированный камень, как стекло, как лед под ее босыми ногами. Она была бледной, прекрасной и облаченной в платье из теней. Ее шрамы зажили, клеймо исчезло, отметины, оставленные всеми прожитыми испытаниями, испарились, как дым. Длинные черные волосы струились по обнаженным плечам, подведенные сурьмой глаза были глубокими, как дыра, которую она заполнила в груди Эшлин.

– Мия? – спросила она, не смея надеяться.

Глаза Эш округлились, и она неуверенно шагнула в воду. По мерцающему серебру пошли волны, и девушка испугалась, что Мия исчезнет, как иллюзия, несбыточная мечта, отчаянный мираж, порожденный невозможной надеждой. Но она шла по стеклу и была уже достаточно близко, чтобы увидеть черноту ее глаз и изгиб губ. А потом Мия кинулась к ней в объятия, и ее бледная плоть оказалась такой же реальной, как у Эшлин. Их тела соприкоснулись, переплелись. Эшлин думала, что ее черные глаза опустели, но в такой близости, в этой опасной, чудесной близости, она увидела, что они полнятся крошечными огоньками света, будто звездами, усеивавшими занавес ночи.

Как и у нее.

«Как красиво».

Они слились в поцелуе. Сладком, как гвоздичные сигариллы. Глубоком, как полночь. В поцелуе, который рассказывал о пролитой крови и выигранных битвах, о возрожденных лунах и ослепленных солнцах, о тьме внутри и свете снаружи, и о тенях прошлого, сгоревших в сиянии нового рассвета. Они целовались как в первый раз, будто ничто – ни боги с богинями, ни пламя с бурями и океанами – больше не встанет между ними.

Их губы приоткрылись, лбы прижались, носы, щекоча, задевали друг друга. Обе смотрели в бессмертные глаза и понимали значение Вечности.

– Как? – прошептала Эшлин.

Тень Мии зашевелилась, и на темном берегу рядом с ними возник силуэт. Смотрящий на серебряный шар над их головами своими не-глазами. В обличье кота, хотя на самом деле он им не был.

– …Оставалось последнее подношение… – прошептал он. – …И его преподнесли…

Эшлин всхлипнула. Мия улыбнулась. Они снова поцеловались, чувствуя черные слезы на губах.

– Я люблю тебя, Мия.

– И я тебя.

Вокруг них царила тишина – идеальная, полная и глубокая. Они сели бок о бок на мягком изгибе берега и наблюдали, как Анаис поднимается выше в небе. Рука об руку, кожа к коже, алебастр, оникс и золото. Две девушки под одной луной, одним солнцем, одной ночью, с одним сердцем. Все в идеальном равновесии.

– …Прекрасно… – вздохнул не-кот.

Вокруг росло столько мальв и солнечных колокольчиков, что ими пахла вся долина.

Озеро было таким гладким, что напоминало отражение неба.

– Мы будем вместе вечно, – прошептала Мия.

– Всего лишь? – пробормотала Эшлин.

Мия улыбнулась в серебряном сиянии.

– На веки вечные.

Dicta ultima

Дело сделано.

Война выиграна.

И наконец, дорогие друзья, ее песня спета.

Полагаю, теперь вы можете сказать, что знаете ее, – по крайней мере так же хорошо, как я. Отвратительную сторону, эгоистичную и все между ними. Девушку, которые некоторые звали Бледная Дочь. Или Царетворец. Королева Мерзавцев. Леди Клинков. Лично я предпочитал звать ее «вороненком». Девушку, которая никогда не преклонялась, никогда не сдавалась, никогда, никогда не позволяла страху стать ее судьбой.

Девушку, которую я любил так же, как вы.

Только взгляните на разруху, оставленную ею позади. Как свет мерцает на воде, испившей Город мостов и костей, как прах республики танцует во тьме над вашей головой. Молча посмотрите на разоренное небо, почувствуйте вкус железа на языке и прислушайтесь, как одинокие ветры нашептывают ее имя, словно тоже знакомы с ней. Я исполнил все свои обещания, дорогие друзья. Исполнил с лихвой. И если ее смерть обернулась не такой, как вы боялись, надеюсь, вы не прозовете меня лжецом. Она действительно умерла, как я и говорил.

Но даже Луна любил нашу девушку слишком сильно, чтобы позволить ей умереть навсегда.

Чернила подсыхают на странице. История заканчивается на ваших глазах. И если вам грустно из-за нашего окончательного расставания, знайте, что ваш рассказчик тоже это чувствует. Главное не сколько историй мы прочли, а скольким историям мы сопереживали. И, думаю, этой истории, нашей Мие, мы сопереживали сполна.

Я буду скучать по ней.

Но кто остается в наших сердцах, тот никогда не умирает. И кто горит в воспоминаниях наших друзей, тот никогда не прощается. Так что позвольте сказать вам следующее:

Доброй ночи, дорогие друзья. Доброй ночи.

Никогда не отводите взгляд.

Никогда не бойтесь.

И никогда, никогда не забывайте.

Благодарности

Глубокое, как Тьма, спасибо следующим людям:

Аманде, Питу, Дженифер, Полу, Джозефу, Гектору, Янгу, Стивену, Джастину, Рафалю, Черил, Мартину и всем в «Сент-Мартин Пресс»; Наташе, Кейт, Эмме, Джейми, Дому и всем в «Харпер Вояджер UK»; Рошелль, Элис, Саре, Андреа и всем в «Харпер Австралия»; Мие, Мэтту, ЛТ, Джошу, Трейси, Саманте, Стефани, Стивену, Стиву, Джейсону, Керби, Мегазавру, Вирджинии, Вильме, Кэт, Стеф, Венди, Марку, Молли, Тово, Оррсому, Цане, Льюису, Шахин, Сорайе, Эми, Джесси, Кейти, Луис, Тори, Сиану, Казу, Мэри, Марку, Тине, Максиму, Заре, Бэну, Клэр, Джиму, Роуи, Уизу, Сэму, Эли, Рафэ, АмберЛуис, Каро, Мелани, Барбаре, Джудит, Роуз, Трэйси, Алине, Луиз, Адель, Джорди, Кайли, Ирине, Джо, Андреа, Пьетре, Юлию, Энтони, Антонио, Эмили, Робину, Дрю, Уильяму, Чайне, Дэвиду, Аарону, Терри (RIP), Дугласу (RIP), Джорджу, Маргарет, Трэйси, Йену, Стиву, Гэри, Марку, Тиму, Мэтту, Джорду, Людовику, Филипу, Рэнди, Оли, Кори, Мэйнарду, Заку, Питу (RIP), Роббу, Йену, Маркусу, Тому (RIP), Тренту, Винстону, Энди (RIP), Тони, Кэт, Кайли, Николь, Курту, Джеку, Максу, Поппи и каждому читателю, блогеру, влогеру, букстаграммеру и всем другим видам книжных сутенеров, которые помогли распространить новость об этой серии. Без вас эти книги не стали бы такими. Люблю вас, мои кровожадные.

Эта книга писалась по всему миру, от Нью-Йорка до Цюриха, от Лос-Анджелеса до Сиднея. Но как минимум половина была написана в Венеции. Бродя по ее ветреным улочкам и вдоль зимних каналов, я понял, о чем будет «Темный рассвет». Я в вечном долгу перед жителями Венеции, но отдельно стоит упомянуть невероятных сотрудников кафе «Sullaluna» за их неизменное гостеприимство, чудесного хозяина кафе «Caffè del Doge» и работников «Torrefazione Cannaregio» и «L’Angolo della Pizza» за то, что не дали мне умереть с голоду.

И наконец, я должен поблагодарить вас, мои замечательные читатели. Эта серия больше, чем любая другая из моих работ, нашла отклик среди людей, и я до сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью. Мне очень приятно, и я навеки благодарен вам за то, как вы приняли мою убийственную, стервозную дочь. Спасибо за ваши письма. Спасибо за ваши рисунки. Спасибо за татуировки, истории и вашу страсть. Спасибо, что позволили Мие проникнуть в ваши головы и сердца. Надеюсь, что она хоть немного вам помогла.

Благодаря вам я живу своей мечтой.

И никогда этого не забуду.

Д.К.

Бонус

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в конец.

«Темный рассвет» – это последний шаг в путешествии, которое началось пять лет назад в новогоднюю ночь с пьяного спора между двумя моими подругами. Выслушав их крайне философскую дискуссию, я написал сцену, в которой девушка с длинными черными волосами курила сигарету и делилась с юношей своим мнением по поводу слова на букву «м». К концу этой сцены Мия прочно засела у меня в голове. И с тех пор не выходила.

Мия нарушает кучу правил – как в самих книгах, так и с точки зрения того, что представляет собой «приятный» персонаж. Она пьет, курит и матерится. Спит, с кем захочет. Убивает людей. Она эгоистичная и самодовольная. У нее тот еще характер, и он часто противоречит здравому смыслу. Но еще она бесстрашная и верная. Упорная и безжалостная. Ей плевать на мнение общества. Она девушка, которая делает грязную работу. Может, Мия и не самый приятный персонаж, но она определенно привлекательна. И я не устаю поражаться тому, как полюбили ее многие из вас.

Так что спасибо, что отправились в это путешествие со мной и моей смертоносной, стервозной дочерью. Как говорит наш рассказчик: главное, не сколько историй мы прочли, а скольким историям мы сопереживали. И, думаю, Мие мы сопереживали сполна. Хоть мне и грустно прощаться с этой серией, я безумно рад, что она коснулась стольких жизней, и хотелось бы думать, что я написал для нее достойный конец.

Надеюсь, вам понравится.

Д.К.

Здравствуйте, друзья!

Добро пожаловать в бонусную часть «Темного рассвета». Спасибо, что делали предзаказы, поддерживали эту серию, спасибо за все ваши труды, благодаря которым она стала такой.

Итак, несколько слов о самом бонусе.

Во-первых, главное – не читайте эти главы, если не закончили «Темный рассвет». Впереди куча спойлеров.

Во-вторых, немного подробностей о самих главах, прежде чем мы приступим к ним.

Один из основных плюсов работы писателем в эпоху социальных медиа – это то, что ты можешь общаться с читателями и иметь представление о том, что им нравится в твоих книгах. И, по правде говоря, я часто получаю комплименты за пикантные сцены в «Хрониках Неночи». Это немного странно, учитывая, что я дон, а большинство моих читателей – донны, и бытует мнение, что мужчины не могут писать эротику для женщин. Но вот мы здесь. Вы, ребята, любите мою похабщину, и это круто!

Однако, узнавая, что вам нравится, я также узнаю, чего вы ждете. Это в какой-то мере палка о двух концах – пытаться уравновесить ожидания читателей с тем, что ты, автор, считаешь правильным для своей истории.

Эти главы – тому пример.

Многие читатели не скрывали своего желания увидеть в «Темном рассвете» постельную сцену между Мией, Эшлин и Триком, и, пока я писал книгу, эта мысль постоянно бродила на задворках моего сознания. На первый взгляд, это вполне вероятное развитие сюжета. Мия всегда была сексуально необузданной – не из-за ее бисексуальности, поймите правильно, а просто потому, что спутники делают ее бесстрашной. Мия клала болт на чужое мнение, и это дает ей свободу действий, о которой большинство из нас только мечтает.

Настоящая проблема заключалась в Трике с Эшлин и в попытках поставить их в такое положение (простите за каламбур), чтобы в итоге они оказались в постели с Мией. Учитывая их историю, это казалось маловероятным, но взяв во внимание ожидания читателей, я попробовал. Буду откровенен – не сработало. В смысле, сама-то сцена получилась. Но как бы ни привлекала вас идея об этой троице в одной кровати, правда в том, что Эш убила Трика. Если точнее, заколола его в сердце и скинула с чертовой горы. По моему мнению, развитие их отношений в «Темном рассвете» подводило к тому, чтобы Трик простил Эш, а Эш (которую, будем справедливыми, воспитывал хладнокровный убийца, чтобы она стала хладнокровной убийцей) осознала масштабы того, что натворила. Подвести их к близости значило бы выйти за рамки правдоподобия, так что, в конце концов, я вырезал эту сцену, посчитав, что книге будет лучше без нее.

Но она написана. А вы, ребята, любите мою похабщину. Так что вот мы и здесь.

Эта сцена начинается после 34-й главы и вторжения Мии и ее союзников в гору. Это ни в коем случае не канон и не новелла. Это вырезанная сцена – только и всего. Считайте ее альтернативной историей, если хотите, или несбыточной мечтой. Порой они не сбываются. Но все равно – мечтать не вредно.

Д. К.

Глава 35. Вопрос

Эш все еще чувствовала ее вкус на языке.

Соль и мед. Железо и кровь. Ее веки отяжелели, и она облизнула губы кончиком языка. Вкушая его. Вдыхая. Выдыхая. Глядя на темные пустынные просторы за перилами Небесного алтаря и благодаря бога, богиню или поворот судьбы, который привел эту девушку в ее жизнь.

Мию.

Она уснула. Голая на мехах. Волосы разметались на подушке, как ореол черного пламени. Легонько, как перышко, поцеловав ее, Эш встала с кровати и натянула черную шелковую сорочку. Закрыв за собой дверь спальни, собрала свои длинные светлые волосы в хвостик и пошла босиком по коридору в поисках выпивки. Ее язык и горло пересохли. Ублажать чемпиона «Венатус Магни», королеву Мерзавцев и Леди Клинков – работа, выжимающая все соки.

В Церкви царила гробовая тишина. Призрачный хор по-прежнему молчал, а схваченные аколиты и Десницы были заперты на замок под бдительным надзором Меркурио. Мало кто пережил атаку, а оставшиеся поклялись служить Мие как новому правителю горы. Но Леди Клинков все равно настояла, чтобы их заперли – по крайней мере, на время. Осторожность не повредит. Им не следует переоценивать свою победу. Скаева сбежал из горы, Паукогубица вместе с ним. Йоннен вновь попал в клешни своего отца. Вопрос с Луной оставался нерешенным.

Эта история еще далека от завершения.

Поэтому Эш стояла в Небесном алтаре и смотрела на бесконечную черноту за перилами. Пользуясь свободной минутой, чтобы отдышаться. Элиус сказал, что здесь грань между миром и Бездной тоньше всего. Что вечная ночь, вращающаяся над ее головой, на самом деле совсем не ночь. Скамейки и стулья позади нее были пусты. Воздух вокруг – тих и неподвижен. Она взяла из кладовой на кухне глиняную чашу и бутылку хорошего золотого вина – Албари, как оказалось, любимого винодела Мии. Эшлин утоляла жажду жадными глотками и жалела, что вкус ее девушки на языке размывался вином. Глядя на Бездну и гадая, не смотрит ли она на нее. Размышляя о том, как будет выглядеть ночь, если Луна когда-нибудь вернется на небо.

Отчасти она все еще боялась, что Мия передумает. Что летописец убедит ее согласиться на этот безумный план. Но в остальном Эшлин Ярнхайм, которая знала Мию, доверяла Мие, обожала Мию, понимала, что этому не бывать.

Плевать на ночь. Плевать на солнца. Плевать на Луну.

Мия Корвере хотела жить.

«Со мной».

Губы Эш изогнулись в улыбке, по телу, до самых кончиков пальцев ног, прошла приятная дрожь. Она подумала о доме, который построил ее отец в Трехозерье. О цветах на подоконниках и огне в очаге.

И о большой мягкой кровати.

Эшлин никогда не надеялась, что с ней когда-нибудь случится такое. Даже не смела об этом мечтать. Они с братом Осриком родились в семье убийц, и Торвар Ярнхайм воспитал дочь и сына по своему подобию. Ее детство прошло в воровстве и разбое и обещало жизнь, полную смертей, на службе Матери Священного Убийства. Раскаяние для слабаков. А сожаление – для трусов.

Она помнила ту перемену, когда отец вернулся из плена в Лиизе. После подношения, которое стало концом его карьеры ассасина. Увечья, полученные в Тернистых башнях Элая, навеки оставили на нем свой след. Навеки озлобили. И хоть Мариэль залечила раны от пыток, ткачиха не могла заменить уничтоженные части.

Его глаз. Мужское достоинство. И веру.

Однако во время подношения отец Эшлин потерял больше, чем яйца и веру. Больше он уже никогда не улыбался так, как раньше. Никогда не целовал их мать так, как раньше, не обнимал своих детей так, как раньше, и постоянно видел во сне кошмары, пробуждаясь с криками. Что-то внутри Торвара Ярнхайма сломалось в Лиизе и уже не поправилось. И Красная Церковь, несмотря на все ее могущество и веру, не могла вернуть ему отнятое.

За это Эшлин ее возненавидела.

Торвар настроил своих детей против Церкви, и они сразу же подхватили его идею. Мужчина создал из них оружие против храма, который уничтожил его. Чтобы разрушить дом Богини, которая подвела его. Они хорошо все спланировали. Эш и Оз подошли очень близко. Они врали, крали, убили Водоклика, Карлотту, Трика – и все это, чтобы схватить лорда Кассия и Духовенство. И хоть их неудачная попытка закончилась смертью Осрика от руки Адоная, за последние несколько перемен Эшлин наконец осуществила все, ради чего она трудилась.

Духовенство и Красная Церковь сокрушены.

Торвар Ярнхайм гордился бы своей дочерью. И даже если она еще не закончила с Адонаем, что ж, это подождет до следующей перемены. Поскольку, честно говоря, хоть Эш его и любила, ее брат был тем еще говнюком.

Поэтому она стояла в Небесном алтаре и смотрела на бесконечную черноту за перилами. На ночь, которая не была ночью. В окружении гробовой тишины и Духовенства, спящего в безымянных могилах. Эш распустила хвостик и встряхнула головой, и на ее плечи упали реки светлых волос. Наслаждаясь чувством свободы, налила себе еще золотого вина и подняла чашу в сторону темноты.

– За тебя, пап, жалкий ты старый ублюдок. И за тебя, Оз, сопливый сукин сын.

Она допила до дна и кинула пустую чашу с балкона.

– Я убила их для вас.

– ПРИВЕТ, ЭШЛИН.

Ее сердце замерло в груди. В животе запорхали ледяные бабочки. Сохраняя каменное выражение лица, Эш повернулась и увидела его за своей спиной. Высокого и сильного. Прекрасного, как статуя, вылепленная руками Темной Матери. Ее слуга. Ее гид. Под его кожей пульсировал намек на жизнь, но глаза по-прежнему выглядели как колодцы истинотьмы, пронизанные точечками звездного света. Его дреды шевелились, словно их подхватил ветер. Руки были черными, как убийство.

Юноша смотрел на нее. Их молчание длилось века. Эш вдруг осознала, что это последнее место, где она видела его живым.

На этом выступе, прямо здесь, она убила его.

– Как я уже говорила, ты у нас нюхач, Трикки. А я не могу позволить тебе принюхиваться к сегодняшним закускам.

– О чем ты… гхр-р…

– Привет, Трикки, – сказала Эш.

– НЕ СПИТСЯ?

Она пожала плечами.

– Иногда.

– СОВЕСТЬ МУЧАЕТ?

Эшлин покачала головой, просчитывая, сколько шагов ей потребуется, чтобы добраться до лестницы. Ее рука незаметно обхватила бутылку виски.

– У нашей Мии зверский аппетит.

– У НАШЕЙ МИИ.

– Ну, – она кривовато усмехнулась. – У моей Мии.

Юноша вздохнул и помотал головой.

– СВОИМИ ПОПЫТКАМИ УТЕРЕТЬ МНЕ НОС ТЫ УНИЖАЕШЬ ТОЛЬКО СЕБЯ, ЭШЛИН.

– Мне и пытаться не нужно, Трикки. Я знаю, что ты чуешь ее запах на мне. Запах возбуждения, пота и сладких, тайных местечек. Я знаю, что ты помнишь свои визиты туда. И знаю, что отчаянно хочешь вернуться. Твой нос всегда приносил больше проблем, чем пользы.

Трик посмотрел за перила. Отсюда она столкнула его труп после того, как нанесла смертельные раны. Эш чувствовала исходящую от него здесь силу – в доме мертвых и так близко к истинотьме и Бездне, из которой он выполз. Она видела, как он сражался во время штурма горы, целиком и полностью высвободив свою темную мощь. Двигаясь быстрее, чем она могла надеяться. Будучи сильнее, чем она могла мечтать. Рассекая всех, кто осмеливался попасться ему на пути, как коса косит пшеницу, будто он был продолжением самой Леди Священного Убийства.

Ей стало холодно. Кожа покрылась мурашками, и она почувствовала, насколько тонка ее шелковая сорочка. Эш прикрыла рукой грудь, а второй крепче обхватила горлышко бутылки.

– ТЫ ВЕДЕШЬ ОПАСНУЮ ИГРУ, ЭШЛИН.

– Единственную, в которую стоит играть, Трикки. Но ты меня не убьешь.

Тогда он улыбнулся одними губами.

– И ПОЧЕМУ ЖЕ?

Эшлин окинула его взглядом, ее голубые глаза замерцали.

– Потому что в глубине души, несмотря за все эти убийства и дерьмо, ты добрый. У тебя доброе сердце. О, ты пытаешься это скрывать. Но в основном ты делаешь то, что правильно. – Она снова улыбнулась и наклонила голову. – А убивать девушку, на которой одно исподнее, просто не в твоем стиле.

– ЮНОША, О КОТОРОМ ТЫ ГОВОРИШЬ, МЕРТВ, ЭШЛИН.

Трик едва заметно прищурился.

– ТЫ УБИЛА ЕГО.

– О чем ты…гхр-р…

Эшлин уставилась на кинжал в его руке. Лезвие блеснуло серебром. Почувствовав удар в грудь, захрипела и отступила на шаг. Бутылка виски упала и разбилась о пол. Левая рука Трика придерживала ее за плечо. В правой был зажат нож, прижатый к коже над ее сердцем.

Рукоятью вперед.

Достаточно, чтобы оставить синяк, но не более. Достаточно, чтобы показать: Трик мог бы ее убить, если бы захотел. Его руки были теплыми и чернильно-черными на фоне ее бледной кожи, хватка – такой же тяжелой, как чувство вины. Глаза переполняла ярость, на ресницах набухали темные слезы, губы скривились, голос стал ниже от злобы.

– Я ХОЧУ УБИТЬ ТЕБЯ. ДА ПОМОЖЕТ МНЕ БОГИНЯ, ЭТО ПРАВДА. Я ХОЧУ РАЗРЕЗАТЬ ТВОЕ ГРЕБАНОЕ СЕРДЦЕ НАПОПОЛАМ И СКИНУТЬ ТЕБЯ В ЧЕРНОТУ, КАК ТЫ ПОСТУПИЛА СО МНОЙ. МЫ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ. Я ДОВЕРЯЛ ТЕБЕ. А ТЫ ПРИКОНЧИЛА МЕНЯ БЕЗ СОЖАЛЕНИЯ, БЕЗ ЕДИНОЙ ГРЕБАНОЙ СЛЕЗИНКИ.

Ее пульс грохотал в венах. Рот будто наполнился пеплом.

– НО Я НИКОГДА НЕ СДЕЛАЮ ТОГО, ЧТО ПРИНЕСЕТ МИЕ БОЛЬ. ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ЕЕ, ЭШЛИН.

Трик заморгал, и по его бледным щекам скатились две черные слезинки.

– А ОНА ЛЮБИТ ТЕБЯ.

Он выпустил ее. Отступил на шаг. Повернувшись к перилам, облокотился на них и сомкнул перед собой черные руки. Его дреды извивались вокруг лица, пока он всматривался во тьму. Такой прекрасный и сломленный. Из-за нее.

Эш застыла, прижав руки к груди. При взгляде на него внутри девушки что-то набухло. Проникло сквозь стены, которыми она отгородилась от всего мира, и бойницы, за которыми прятала свои чувства. То, что она пыталась убить, растоптать ногами в прах. В ее голове эхом раскатывались все наставления отца.

Раскаяние для слабаков.

Сожаление – для трусов.

Но она знала, что это ложь.

Всегда знала, по правде говоря.

Эш понимала, чего лишила этого юношу. Понимала, почему уничтожила все, чем он был и чем мог быть. Понимала, как ему, должно быть, тяжело вернуться в мир, который так изменился. Видеть любимую девушку в объятиях своей убийцы. И хоть у него были все причины возненавидеть их, выпустить свой гнев и разрушить все вокруг, он остался верным. Преданным своей любви. Преданным до последнего. Таким уж он был юношей.

Такого юношу она убила.

– …Прости, – прошептала Эш.

Трик опустил голову. Закрыл глаза.

По щекам Эш покатились горячие слезы, нижняя губа задрожала. Грудь затопил жар страдания, срываясь с уст горьким всхлипом. Тело содрогалось от рыданий. Она опустилась на колени среди осколков стекла и лужи золотого вина и обхватила себя руками, чувствуя, как рушатся ее стены.

– Т-трик… мне ж-жаль…

В Церкви царила полная тишина, не считая ее всхлипов.

– Х-хотела бы я все исправить, – сказала Эш, сморщив лицо. – Хотела бы я, чтобы б-был другой способ. Мы были убийцами, Трик. Убийцами – в-все как один. Я сделала то, что было необходимо. Ради своей семьи. Но… х-хотела бы я, чтобы это был не ты. Кто угодно, только не ты. И я знаю, что это просто г-гребаные слова. Знаю, как мало они теперь зна-значат. Но… мне жаль.

Она покачала головой и закрыла глаза.

– Богиня, мне так жаль.

Эшлин крепко обхватила себя руками, пытаясь сдержать свое горе. То, как она жила, какие поступки совершала… в этот момент было трудно поверить, что кто-то может ее любить. Что в этом есть смысл. Восторг от ее победы, который был таким ярким еще пару секунд назад, ныне обратился прахом на ее языке. Потому что, скармливая кого-то Пасти, ты кормишь ее и частичкой себя. И вскоре от тебя ничего не остается.

«Слабачка, – услышала она шепот отца. – Трусиха».

Эшлин знала, что это неправда. Знала цвет лжи. Но в тот миг, когда она стояла на коленях, эти слова казались такими реальными, такими острыми, что ранили ее. Ее кровь стекала на каменный пол. Вот вам пример, дорогие друзья, до чего легко родителям привести своих детей к триумфу. И как легко они могут разрушить их жизни.

Эш услышала хруст стекла под подошвами.

Почувствовала теплую ладонь на своем плече.

Открыв глаза, увидела Трика, стоявшего возле нее на коленях. Его бледное прекрасное лицо обрамлялось черными, как небеса над ними, дредами. Глаза были глубокими, как сама ночь, с россыпью крошечных светящихся точек. Она нашла в этом странное утешение – даже во всей этой тьме, во всем этом холоде, по-прежнему горит мягкий свет.

– ТЫ ГРЕБАНАЯ СУКА, – сказал Трик.

Эшлин моргнула.

– …А ты – гребаная баба, – парировала она.

Он хихикнул – быстро и резко, – и на его щеке появилась ямочка. Губы Эш невольно изогнулись в крошечной ухмылке с примесью горчайшей скорби, на них все еще чувствовалась соль от слез. А затем тоже посмеялась, и теплота, разливающаяся по ее груди, немного отогнала холод. Высушила слезы на ресницах и позволила горю растаять. Они смотрели друг на друга, стоя на коленях. Их разделял всего один шаг и в то же время миллионы миль. Оба убийцы. Оба жертвы. Оба влюбленные и любимые.

Пожалуй, не так уж много их и разделяло.

– Я действительно люблю ее, знаешь ли, – пробормотала Эш.

– ЗНАЮ, – прошептал Трик.

– Я готова на все, чтобы сделать ее счастливой.

– КАК И Я.

– …Знаю.

Эшлин обвила руками плечи Трика и притянула его в ласковом объятьи. Поначалу он напрягся и окаменел. Противясь ей остатками своей ярости. Но в конце концов, очень медленно, он закрыл глаза, легонько опустил голову на ее плечо и обнял за талию. Хоть он и выглядел как бесчувственная статуя, Трик оказался теплым под ее руками – как снаружи, так и внутри. Так они и стояли на коленях, обнимаясь среди битого стекла и Бездны над ними.

Казалось, прошел целый век. Его тело прижималось к ее телу. Вокруг царила полная тишина. Эшлин отстранилась, чтобы посмотреть мертвому юноше в глаза. Провела кончиками пальцев по его прекрасному лицу. Подумала о девушке, спящей наверху, и о своей готовности пойти на все, чтобы сделать ее счастливой.

А затем поцеловала его.

Легонько, как перышко. Быстро, как мгновение ока. Ласково прильнув к его губам, она почувствовала черные слезы, золотое вино, их девушку и прошлое, и горький пепел между ними.

Поцелуй.

Вопрос.

Трик посмотрел Эш в глаза, и его взгляд был глубоким, как загадка перед ними.

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЭШЛИН?

Она опустила подбородок и посмотрела на него из-под завесы ресниц. И ответила:

– Делаю ее счастливой.

Глава 36. Трое

Мия проснулась от тепла разгорающегося пламени.

Плывя на волне ощущений, потянулась, глубоко вдохнула и закусила губу. Жар между бедер постепенно нарастал, вызывая обжигающую дрожь по всему телу. Пробуждаясь от мутного сна, голая на мехах, она опустила руку и погладила лицо Эшлин, играя с золотой прядью ее волос. Девушка одарила ее ласковыми поцелуями и раздвинула пальцами лепестки Мии, чтобы пробраться языком глубже и разжечь ее внутренний огонь.

Губы Мии изогнулись в улыбке, глаза оставались закрытыми.

– Тебе что, все еще мало? – пробормотала она.

Эшлин лишь вздохнула. Ее теплое дыхание щекотало кожу, пока она выписывала свой ответ кончиком языка на набухающем клиторе Мии.

В

С

Е

Г

Д

А

Мия сдалась и прижала свою возлюбленную к себе. Наслаждаясь ласковой атакой ее губ, языка, пальцев, которые дразнили и поглаживали ее плоть. Черные волосы разметались по мехам, бедра поднялись выше, голова запрокинулась, сквозь приоткрытые губы вырвался низкий, протяжный стон.

Заглушенный другим ласковым поцелуем.

Ее глаза распахнулись, сердце внезапно подскочило в груди. По спине прошла волна дрожи и замерла в животе. Она увидела Трика над собой, бледного и величественного, его губы прижимались к ней. Кожа юноши была алебастровой, дреды, черные как ночь, завязаны в хвостик, чтобы не падали на лицо, которое могло быть вылеплено самой Богиней. Он нежно поцеловал Мию, поглаживая ее щеку, и наконец отстранился, чтобы посмотреть на нее с немым вопросом в пылающих глазах. Она увидела, что он голый и стоит на коленях на кровати, в то время как Эшлин опустилась между ее ног, распаляя огонь все больше и больше.

В голове Мии столкнулись, как умирающие звезды, тысячи мыслей. Тысячи вопросов. Что это, какой-то безумный сон? Или ее темнейшее желание, вырвавшееся из глубин и стиснувшее воздух в легких?

Эшлин усеяла ее десятком страстных, головокружительных поцелуев. Над своим животом Мия наткнулась взглядом на голубые, как опаленные солнцами небеса, глаза. Затем вздохнула, когда Трик поцеловал ее в шею, ресницы девушки затрепетали от щекотного прикосновения его щетины к коже. Эш снова поцеловала возлюбленную, ее язык выписывал круги, губы блестели от влаги.

«Богиня, как же хорошо…»

Мия по-прежнему не могла понять, что это: какое-то наваждение? Может, она все еще спит? Но она чувствовала, как руки Эшлин блуждают по ее вздымающейся груди и опускаются по предплечью к запястью. Затем Эш осторожно направила ее руку к юноше, провела по напряженным мышцам его бедер, по прохладным изгибам неживой кожи и наконец подняла к гладкому, твердому члену.

– О боги, – прошептала Мия.

Трик вздохнул и уткнулся носом в ее шею. Язык Эшлин выплясывал среди пламени ее бедер, подпитывая его все больше и больше. Пальцы Мии пробежались по набухшей головке, и юноша вздрогнул и застонал, обдавая горячим дыханием ее кожу. Выгнув спину, с выступающими мурашками на всем теле, Мия почувствовала, что тонет в потоке. Сладкая пытка языка Эшлин, прохладное прикосновение губ Трика – под напряжением этого жара она вся напряглась, задрожала, но все же вздохнула и сдалась единственной правде, которая имела значение.

Единственной правде, которая была реальна.

«Я хочу этого. Да поможет мне Богиня, но я хочу».

Мия запустила пальцы в волосы Трика и притянула его для страстного, порывистого поцелуя. Слившись с ним губами, ощутила вкус горящих листьев на его языке, низкие стоны, от которых трепетал живот и покалывало все тело. Одна рука блуждала по давно знакомым просторам его плеч, по напряженным линиям торса. Другая гладила его по всей жаркой длине, чувствуя, как учащается его пульс. Эшлин выводила языком имя святых небес между ее ног, и чувственное, бессмысленное удовольствие от всего этого подвело Мию к грани быстрее, чем когда-либо.

Полностью отдавшись ощущениям, она толкнула Трика к изголовью. Тая во рту Эшлин, провела губами по горлу юноши и спустилась по груди к впадинкам и бугоркам мышц живота. Под его стоны добралась до члена, взяла его в руку и осыпала поцелуями от кончика до основания, вырисовывая круги языком и наслаждаясь его вкусом. Ее сердце бешено колотилось в груди, желание пробудило ураган бабочек в животе, руки дрожали, когда она опустила взгляд на Эшлин с последним вопросом в глазах.

Не в состоянии говорить, девушка лишь простонала в ответ. Ее ласки набирали темп, дыхание сбилось, как у утопающей. И, вновь взглянув Трику в глаза, Мия закрыла собственные и взяла его в рот целиком.

Богиня, до чего же он был твердым. Тяжелым и горячим, как только что отлитое железо, и гладким, как шелк. Она почувствовала его сильную руку в своих волосах, услышала, как второй он так крепко вцепился в изголовье, что дерево заскрипело. Мия рьяно взялась за работу, за необузданное и голодное поклонение, и глотала его так глубоко, как только могла. Из Трика вырвался стон, его бедра оторвались от кровати, рука направляла ее. Щеки Мии втянулись, голова закружилась, когда Эш скользнула в нее пальцем и зажгла весь мир. С полным ртом и вздымающейся грудью, она могла лишь застонать, чувствуя пульсирующий и стремящийся наружу поток. В низу живота запылал черный огонь, подхватил и закружил ее, взрываясь в темноте за глазами. Мия достала член изо рта и прижала к щеке, вскрикивая от оргазма, разум и тело больше ей не принадлежали. Она опустила голову, запыхавшись и дрожа, одна рука по-прежнему обхватывала Трика. Мия попыталась восстановить дыхание. Эш между ее ног вырисовывала языком мучительные спирали, и удовольствие стало просто невыносимым. Трик поднял Мию к себе и слился с ней губами, его сильные и ловкие руки поглаживали и сжимали ее ягодицы. Она хотела подарить им те же ощущения, что подарили ей, хотела полностью обладать ими, наполнить их и быть наполненной до потери сознания.

Оторвавшись от Трика, Мия развернулась и притянула Эшлин для пылкого поцелуя. Вздрогнула, ощутив свой вкус на губах девушки; ее руки выводили поэмы на ее теле. Водя носом по шее Эшлин и легонько покусывая, она вдруг ощутила, как сзади пристраивается Трик. Он ласково убрал волосы с ее спины и поцеловал в шею, и у нее подкосились колени. Мия таяла от нежных прикосновений его губ, стонала от твердости его члена, прижатого к ягодицам, и терлась о него, жадно глотая воздух. Моля. Встретившись взглядом с Эшлин, она обнаружила, что глаза девушки остекленели от желания. Эш легла на меха и раздвинула ноги, проводя пальцами по бедрам.

– Иди ко мне, красавица.

Мия встала на четвереньки над Эш и поцеловала ее шею и грудь, сердце девушки колотилось о ее губы. Лизнув ее затвердевшие соски, она почувствовала соль и оставила дорожку из теплых поцелуев к своему призу. Затем гортанно застонала, когда ее талию погладили сильные руки, скользнули по ягодицам и нежно провели по пульсирующей промежности. Мия ощутила его железную твердость, когда Трик прижал кончик к ее влажным лепесткам и провел им вверх-вниз по ее самому мягкому месту. Медленно, как тающий лед, она опустилась ниже, не сводя глаз со своей девушки, пока наконец не достигла рая. Мия облизнула небольшую темную родинку на бедре Эшлин, развела ее складки пальцами и вдохнула дурманящий запах ее желания.

– Да, – выдохнула Эш. – О да…

Девушка застонала от ласковых поцелуев, от легкой, как перышко, мольбы языка Мии перед шелковыми дверьми в ее храм, перед темным алтарем ее приверженности. Богиня, она была такой горячей, влажной и сладкой, как мед. Мия проникла глубже языком, почувствовала нектар на своих губах. Оглянувшись через плечо, увидела Трика, все его мышцы напряглись, как у быка, натянувшего свои цепи.

– Трахни меня, – прошептала Мия.

Но он этого не сделал. Вместо этого юноша провел своими крупными, сильными руками по ее спине, по покачивающимся бедрам. Подразнивая. Мучая. Его губы изогнулись в знающей улыбке, и он скользнул чуть глубже – так близко, Богиня, так близко, что это сводило с ума. Мия больше не могла этого вынести, все ее тело дрожало в предвкушении, пальцы впились в его кожу.

– Богиня, пожалуйста, – взмолилась она. – Трахни, трахни меня.

Трик сдался и медленно вошел в нее, и Мия застонала. Ее голова кружилась. Сердце пустилось в галоп. Она ахнула, ощутив, как он проникает еще глубже, сантиметр за пламенным сантиметром, и, Богиня, как же его было много, такого невероятно гладкого и потрясающе горячего. Она закрыла глаза и вновь застонала, наполненная им до краев, чуть не теряя голову от боли и наслаждения. Трик схватил ее за бедра и задвигался в медленном, мучительном ритме. Мия открыла рот, подстраиваясь под его темп языком на плоти Эшлин, прося, моля еще, еще, еще. Трое двигались как единое целое, глаза Мии закатились, Эшлин извивалась на мехах, гортанные стоны Трика отдавались вибрацией в ее груди. Мия почувствовала его руку между своих влажных бедер, которая, дразня и поглаживая, поднимала ее выше к этим опаленным небесам.

– О, Богиня, не останавливайся, – прошептала Эшлин.

– О да, – простонала Мия. – Твою мать, да…

Они двигались в танце – древнем, как мироздание. Медленном, глубоком и страстном. Каждое движение бедер Трика подталкивало Мию к Эш, заставляло ее девушку вздрагивать, ахать или молить о большем. Мия чувствовала, как нарастало желание Эшлин, как дрожали ее бедра, и улыбалась от возбужденного вида своей девушки. Эш запустила одну руку в волосы Мии, другой поглаживала свою грудь. Ее голова откинулась назад, каждый горячий поцелуй, каждое прикосновение языка Мии порождало очередную отчаянную мольбу, очередной порывистый стон, очередной прерывающийся вздох. Мия протянула руку между ног и переплелась пальцами с Триком, пока он гладил, входил в нее, и закричала, чтобы он трахнул, трахнул ее. Она хотела большего, хотела его целиком, подхваченная этим запретным желанием и полностью теряясь в нем. Мия насаживалась на него и наслаждалась каждым восхитительным сантиметром, полностью объятая пламенем и желая этого, всегда и только этого.

– Быстрее, – взмолилась она, активно работая языком. – Быстрее.

С губ Эшлин сорвался бессвязный крик, она сильнее вцепилась в волосы Мии, ноги выпрямились, пальцы согнулись, все тело натянулось струной. Эш выгнулась на кровати, сжала в кулаке меха и закричала. Мия крепко держала ее за бедра, упиваясь хлынувшим потоком. Трик застонал, наблюдая за тем, как кончает Эшлин, и Мия ощутила, как он набухает внутри нее, как его темп увеличивается. Он входил в нее полностью, все его тело дрожало. Но Мия потянулась рукой назад и уперлась в его напряженный живот, приказывая одним взглядом держаться, держаться.

«Пока рано, – говорили ее глаза. – Еще нет».

Мия оттолкнула Трика и резко опустела, оставшись лишь с ноющим чувством. Ее язык выводил медленные спирали, пока она поднималась вверх по телу Эшлин, и, смахнув волосы с лица девушки, одарила ее долгим и страстным поцелуем. Затем раздвинула ноги Эш своими собственными и подтянула ее бедра ближе. Эш застонала и обхватила руками ее плечи, проскальзывая языком в рот Мии. Целуясь, вздыхая, они терлись друг о друга.

Мия оглянулась через плечо и взглядом подозвала Трика. Желая поделиться им, ощутить всего его. Продолжая тереться об Эш, она медленно направила его туда, куда хотела, где нуждалась в нем. Эш ахнула, почувствовав, как он скользнул в жаркую влагу между ними, его невыносимую твердость между их невероятной мягкостью.

Трик двигался, взмокнув от их желания, вся его длина скользила вверх и вниз между их ноющих промежностей. Эшлин стонала от каждого рывка и крепче прижималась губами к Мие, переплетаясь с ней языком. Трик подался вперед, мышцы его рук и торса напряглись, когда он поцеловал шею Мии, между лопаток, и по всей ее спине прошла дрожь. Мия не знала, где они начинались и заканчивались, их руки поглаживали каждый сантиметр ее тела, внутри разгоралось пламя, плоть прижималась к плоти. Нежные губы и громкие стоны, с каждым мигом они дрожали все сильнее. Ощущение его твердости между ними, мысль о том, как они делили его, снова распалили Мию, и ее пульс загорелся. Она чувствовала приближение сладкого самосожжения – такого яркого, что может уничтожить ее, – но все равно пылко стремилась к нему.

Она взяла Трика за член, поглаживая, лаская, умоляя. Рука Эшлин присоединилась к ее руке, и Трик набух под их пальцами, дрожь пробирала его до самых костей.

– О Богиня, – застонал он.

– Да, – поторапливала Мия. – Да.

Эшлин посмотрела ей в глаза, ее свободная рука взяла Мию за волосы, бедра дрожали, с губ срывались несвязные слова, пока она снова приближалась к грани. А затем откинула голову и полностью потерялась в ощущениях, содрогаясь всем телом. От зрелища того, как она кончает, от поцелуев и движений Трика, Мию снова объяло ослепительное пламя. Каждый ее мускул напрягся, из центра пульсирующей волной вырвалось забвение и взорвалось за ее глазами. Мия закричала, ощутила, что Трик двигается все быстрее между ними, такой скользкий и раскаленный, и наконец извергается в ее руках. От его семени на их животах и груди ее охватила новая волна, поглощая первую, покалывающая смесь льда и пламени распространилась к ногам и рукам, поднимая ее к опаленным небесам.

Превращая в ничто. Во все.

Во что угодно.

– Богиня, – пропыхтела Мия. – Милосердная Богиня…

Она провела языком по телу Эшлин, впивая жемчужно-белую и соленую жидкость, ее голова по-прежнему кружилась. Эшлин вздохнула и, выгнув спину, почти замурлыкала. Мия страстно поцеловала ее в губы, обе чувствовали на языках вкус юноши, обеих трясло так, что они не могли говорить.

Трик упал на меха рядом с ними, мокрый от пота. Гравитация вернулась вместе с блаженной, триумфальной усталостью. Ее губы болели. Тело ныло приятнейшим, порочнейшим образом, кожа будто светилась. Мия насытилась, словно пустыня, затопленная морем, словно почва под весенним дождем. И наконец легла посредине. Пытаясь дышать. Просто дышать и существовать.

Думая о том, что они только что сделали.

Не было ли это безумием.

И будет ли между ними что-то еще, кроме этого.

Эшлин наблюдала за ней, ее губы опухли и стали рубиново-алого оттенка, светлые локоны взмокли от пота.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Трик прильнул к Мие сзади и выдохнул, задевая губами ее ухо:

– Я люблю тебя.

Мия прижала их ближе к себе и довольно вздохнула. Она понятия не имела, чем это закончится. Как сработает и сработает ли вообще. Но в эту секунду она поклялась себе, что никогда не станет жалеть о случившемся. Ни сейчас, ни после. Она никогда не шла по проторенным дорожкам, никогда не беспокоилась о том, что скажут или подумают другие. И пусть она была одна, ее хватало на нескольких. Мия Корвере была из тех, кто брал, что захочет, – а что бы между ними ни произошло, она этого хотела. И она устроилась поудобнее между своими возлюбленными. Затем взяла их за руки и по очереди прижала к своим губам.

И выдохнула:

– И я вас.

Примечания

1

Ох уж эти подростковые гормоны, дорогие друзья. Что-то с чем-то, да?

2

Из трех видов драков, которые водятся в итрейских водах, – белого, шашечного и штормового, – последний, безусловно, считается самым глупым. Эти звери едят практически все, что помещается в пасть, включая других штормовых драков и собственное потомство. Полный список странных вещей, обнаруженных в их брюхах, хранится в зоологическом архиве Железной Коллегии и включает в себя, в произвольном порядке, следующее:

• Цельные доспехи

• Кожаную кушетку

• Двухметровую пилу для лесоматериалов

• Семейство (предположительно, страшно недовольное) дикобразов

Из-за привычки поглощать все, что представляет хоть какой-то интерес, итрейские рыбаки дали им прозвище «морская канализация», поскольку, поймав и разрезав одного из них, вы, вероятно, обнаружите много разных диковин…

В общем, да.

Мысль вы уловили.

3

Сто тридцать сантиметров.

4

Как вы, наверное, помните, дорогие друзья, даже смертоносные ублюдки Красной Церкви руководствуются своеобразным кодексом, известным как Красная клятва. Его пять правил таковы:

• Неизбежность – ни одно жертвоприношение, принятое Церковью, не остается незавершенным.

• Неприкосновенность – нынешний заказчик Церкви не может быть выбран ее целью.

• Конфиденциальность – Церковь не раскрывает личности своих заказчиков.

• Верность – Клинок обязан служить одновременно только одному заказчику.

• Иерархия – все подношения должны быть одобрены Лордом/Леди Клинков или Достопочтенным Отцом/Матерью.

Стоит отметить, что с момента ее принятия Красная клятва ни разу не нарушалась церковным Клинком. Последователи культа Матери Священного Убийства считают это Очень-Ответственным-Делом и пойдут на все, чтобы его принципы оставались незыблемыми. В одной популярной истории о самоотверженности рассказывается о Клинке, известной только как Форд, которую наняли убить Агвальда III, короля Ваана.

Агвальд получал больше удовольствия от транжирства, чем от управления королевством. Часто пуская шапку по кругу, его придворным какое-то время удавалось наскрести нужную сумму, чтобы он мог делать это с размахом. А в неночь тридцатилетия короля Форд проникла в его спальню и стала дожидаться в темноте свою цель.

Агвальд решил отметить круглую дату с шиком. После долгой пьянки с придворными король удалился в свою комнату с шестью наложницами и целым поросенком. Во время последовавшего разврата Агвальд решил съесть порцию ребрышек, пока его обслуживали одновременно три фаворитки. К сожалению, этот подвиг требовал куда большей координации, чем он думал, и, в отличие от своих наложниц, славный король вдохнул, когда следовало бы сглотнуть.

Схватившись за горло и медленно синея, Агвальд рухнул на пол. Но тут, под изумленными взглядами королевских наложниц, Клинок вышла из тени и начала стучать Агвальду по спине, пока, откашливаясь, он не выплюнул злополучное ребрышко. Форд принесла благодарному королю стакан воды и успокоила его нервы. И как только государь полностью расслабился, пронзила его сердце шесть раз и перерезала горло от уха до уха.

«Зачем? – вскрикнула испуганная наложница. – Зачем было спасать ему жизнь, лишь чтобы убить потом?»

Клинок посмотрела на свиное ребрышко и пожала плечами.

«Я обещала».

5

Как вы помните, последователи Матери Священного Убийства делятся на две основные категории: Клинки, которые служат ее ассасинами в республике, и Десницы, выполняющие почти все остальное. Хотя многие присоединяются к ордену Темной Матери, стремясь совершать кровавые убийства во имя ее, увы, мало кто обладает уникальным сочетанием навыков, черствости и фанатизма, чтобы стать профессиональным убийцей.

Большинство людей, присоединяющихся к Церкви, в итоге занимаются снабжением и помогают управлять, что не очень-то романтично. Едва ли подходящий материал для масштабного эпического фэнтези. Но зато средняя продолжительность жизни Клинка – примерно двадцать пять лет, а большинство Десниц доживает до пенсии.

Что бы вы предпочли, дорогие друзья: прожить так ярко, чтобы о вас писали книги, или прожить так долго, чтобы прочесть книги о других?

Нам редко предоставляется и та, и другая возможность.

6

По легенде, раньше мертвых отправляли на попечение Наи, и она вечно держала их в своих теплых объятиях. Но когда Черная Мать впала в немилость, было решено, что опекой над праведными мертвецами займется ее дочь Кеф. Чтобы согреть их, Цана, Богиня Огня, создала во владениях сестры великий очаг. И там они пребывают в свете и счастье, пока не наступит конец мира.

Однако злым душам отказывают в месте у очага. Их называют безочажными, они часто упоминаются в итрейском фольклоре и обвиняются во всех мирских бедах. Пропала овца? Должно быть, это безочажные. Не можешь найти ключи? Проклятые безочажные. Кто-то съел последний кусок торта? Это не я, милая, это безочажные!

Зачем люди вечно винят сверхъестественные силы, вместо того чтобы признать собственные ошибки, – одна из величайших загадок жизни.

И все же из них вышла неплохая страшилка.

7

Могильная кость – очень любопытный материал, который можно найти лишь в одном месте во всей республике – в Ребрах и Хребте в центре Годсгрейва. Он легкий, как дерево, и при этом прочнее стали, но секрет его добычи утерян – или, по крайней мере, строго охраняется Железной Коллегией. Даже если бы у предприимчивого вора найдутся инструменты, чтобы отсечь кусочек, ничего не выйдет: порча любой части Ребер и Хребта карается распятием.

В результате оружие и броня из могильной кости считаются очень ценным имуществом. Обладание любым предметом, сделанным из этого чудесного материала, – это признак престижа и богатства, и итрейская знать славится своими коллекциями. До мятежа, свергнувшего ее мужа, королева Изабелла, жена Франциско XV, страстно собирала могильные артефакты – говорили, что она копила безделушки в надежде открыть музей для «маленьких людей», как она ласково называла граждан Годсгрейва.

Ее коллекция мелочей из могильной кости включала в себя канцелярские ножи, рожки для обуви, зубные кольца, множество расчесок, гребешков и булавок, обеденный сервиз из семидесяти четырех предметов и дюжину «военных пожертвований», сделанных по меньшей мере семью разными итрейскими королевами.

И кто сказал, что счастье не в деньгах?

8

Whisper – в переводе с англ. шепот (прим. пер.).

9

Иллюстрации не прилагались. Все планы относительно второго, иллюстрированного издания «Толкового словаря» вылетели в трубу, когда жена Фиорлини сбежала с прибылью от первого издания вместе со своим лиизианским слугой Лоренцо и их собакой Кексиком.

10

Начальник порта Годсгрейва – одна из самых завидных должностей во всем городе. Ее ввели много лет назад городские администраты, но прибыль, получаемая за счет контроля над тем, что приходит и уходит из Годсгрейва по морю, не ускользнула от внимания местных браавов – воров, вымогателей и головорезов, которые составляют организованную преступность столицы.

Убийства следовали одно за другим, начальники порта исчезали быстрее, чем панталоны жениха в день свадьбы. И тогда ни кто иной, как Юлий Скаева предложил назначать на должность самих бандитов – гениальная политическая идея, благодаря которой он получил благосклонность и местных торговцев (просто желавших, чтобы их гребаные поставки приходили вовремя), и браавов (уставших от необходимости убивать новых начальников каждые пару недель) и администратов (у которых на том этапе уже начались проблемы с поиском кого-то достаточно тупого, кто бы согласился на эту работу).

После недолгого обсуждения вопроса бандами начальник порта был выбран, убийства прекратились, и все вернулись к сбору денежных урожаев – включая Юлия Скаеву, который, вновь проявив свою гениальность, рассудил, что начальник порта должен жертвовать один процент от всей прибыли в консульскую казну.

Согласитесь, у этого мужика стальные яйца.

11

Сестринство Огня – ответвление духовенства Аа, поклоняющееся Цане, Леди Огня. Состоит исключительно из женщин. Сестры дают обеты целомудрия, смирения, бедности, трезвости, и обычно проводят свою жизнь в благочестивых размышлениях, сидя в храмах за высокими стенами.

Однако следует отметить, что Леди Цана является покровительницей не только женщин, но и воинов, и потому, помимо искусств освещения, травничества и акушерства, сестры осваивают умение орудовать луком, щитом и мечом.

Так что, дорогие друзья, обет целомудрия не единственная причина, по которой до сестер не стоит доебываться.

12

Всего два медных бедняка в обычном прибрежном борделе, включая эль, если трактирщик расщедрится.

Заботьтесь о себе, дорогие друзья. Заботьтесь.

13

«Чартум либерии» – смысл существования любого раба в Итрейской республике. Также известные как «алые документы» за красный пергамент, на котором их пишут. Они означают, что предъявитель бумаг, путем самовыкупа и благодаря милосердному господину или же правительственному указу, заслужил свою свободу.

Алые документы почти невозможно подделать из-за аркимических процессов, проводимых в Железной Коллегии, и посему они считаются невероятно ценным товаром. Вокруг их приобретения и перепродажи возник процветающий черный рынок, и смекалистые поставщики алых документов могут рассчитывать на очень быстрое обогащение. Правда, менее смекалистые поставщики могут рассчитывать также на то, что их продадут в пожизненное рабство вместе с родичами, друзьями, коллегами, семьей, домашними питомцами и людьми, которые должны им денег. В конце концов, вся республика работает на топливе рабства.

Если уж решили выебать систему, дорогие друзья, будьте готовы, что она выебет вас.

14

Пять, как оказалось. Шесть, если считать ту, что залезла ему на спину.

15

Садовые лабиринты Уайткипа были построены королем Франциско III в угоду многочисленным любовницам (и чтобы скрыть свои интрижки от невесты Аннализы), и считаются одним из городских достояний. Они простираются на многие запутанные мили, и в годы после падения монархии стали привычным местом встреч возлюбленных для совокупления.

Один печально известный священник духовенства Аа, Марк Свитоний, попытался внедриться в Сенат с идеей «нравственной реформы». Громко жалуясь, что «в лабиринтах и камня не бросить, чтобы не убить какого-нибудь прелюбодея», он поклялся положить конец любовным утехам, которые так энергично там происходили. К сожалению, его кампания за «возвращение к семейным ценностям» потерпела крах, когда самого Марка застукали за сношением с проститутом в тех самых лабиринтах, которые он предлагал очистить, и по сию перемену они остаются прибежищем, где каждый житель республики может потрахаться до потери пульса с выбранным партнером.

Ах, романтика.

16

Аркимическая соль – это то, из чего делают топливо, которое питает множество чудесных устройств в республике, таких как боевые ходоки и большой механизм под аренами, или более обыденные предметы, как кремневые коробки и аркимические фонарики. В результате сложных процессов соль становится топливом с менее опасными свойствами, но сама по себе соль считается крайне нестабильным веществом – ее производство за пределами Железной Коллегии строго запрещено. Однако ее мощность в пять раз выше, чем у жидкого топлива, а значит, у контрабандистов есть возможность заработать в пять раз больше, если они готовы перевезти бомбу в своем трюме.

С одним кораблем, «Железным Скрягой», случился печально известный инцидент – на гавани в Донспире его загрузили сорока тоннами аркимической соли. Накануне отплытия один пьяный матрос, отчаянно нуждавшийся в табаке, решил нарушить строгий приказ капитана «никакого гребаного курева» и спустился в трюм на быстрый перекур. В результате произошел взрыв, который услышали аж в Стормвотче.

По сию перемену в прибрежной таверне можно услышать фразу «поджечь скрягу», используемую для описания особо дивной лажи.

17

Откровенно говоря, мне этот оборот речи всегда казался странным. Хотя причиндал ослиного размера может быть действительно впечатляющей особенностью для среднестатистического маленького человека, согласно летописи из отдела зоологии Железной Коллегии, пропорции осла просто меркнут в сравнении с некоторыми другими обитателями итрейского животного царства.

К примеру, у белого драка, самого крупного морского хищника в Итрее, средняя длина тела составляет восемь метров, а их хрящ любви достигает в длину почти метра – соотношение 8:1. Лиизианские черные быки ростом около двух метров, а их начальник штаба длиной более одного метра – примерное соотношение 2:1. (Любопытный факт: убивая ненужных самцов, лиизианские фермеры зачастую оставляют их половые органы, которые высушивают и скармливают псам – лакомство, известное как «бычья палка»).

Образ спрута-свежевателя – когтистого кошмара, обитающего в Море Звезд, – делает еще более зловещим тот факт, что его плодоносец и вовсе длиной во все тело (и да, тоже когтистый). Но очевидный победитель в этой вековой войне – владыка мечей, capan de phalli capanni, не кто иной, как скромный моллюск, чей морской адмирал может достигать пятидесятикратной длины собственного тела.

Чтобы вам легче было представить эти пропорции: они равносильны двухметровому мужчине со стометровым фаллосом.

Благодарите своих богов, дамы и господа.

Благодарите своих гребаных богов.

18

На самом деле нет. Как и большинство занятий в республике, пиратство строго регулируется. Военно-морской флот Итреи – это часть внушительной военной машины, дорогие друзья, которая с легкостью могла бы сокрушить любого одинокого корсара. Но Четыре Моря – очень большая территория, и находиться везде одновременно несколько затруднительно.

Правда в том, дорогие друзья, что, чем бы вы ни обладали, всегда найдется какой-нибудь ублюдок, который захочет это стащить. В особенности это касается ребят, склонных напиваться грогом, носить повязку на глазу и заканчивать каждое предложение словом «приятель». После битвы Сиуолла идея о сотрудничестве, мягко говоря, не нравилась итрейским флибустьерам, но вскоре стало ясно, что управление путем безвластия попросту не приживется среди воровских банд ублюдков. Дайте каждому возможность, и все сочтут необходимым высказать свое мнение. И да, формально у каждого есть право на свое мнение, но также формально у каждого есть право сходить посрать раз в день, и это не значит, что я хочу об этом слышать.

Решением проблемы, как ни странно, оказалась монархия. И не монархия в духе «хлеба и зрелищ», а, скорее, в духе «я – король, и все ребята согласны с этим, так что либо ты делаешь, как я говорю, либо дорогие тебе люди будут порезаны на кусочки и скормлены дракам».

Но с централизованной властью пришла и четкая договоренность с итрейским флотом. Они согласились с тем, что ежегодно будет грабиться определенное количество судов, но при превышении квоты пираты сами будут разбираться со своими и избавят военно-морской флот от надобности охотиться по всем Четырем Морям за нарушителями.

Как по мне, довольно разумное решение, приятели.

19

Солнцесталь – это традиционное оружие легиона люминатов, которое выдается всем, кто получил звание Второго Копья или выше. Тайна его изготовления тщательно охраняется; кузнецы люминатов верно служат легиону в течение двадцати лет, прежде чем их обучают этому искусству.

Теоретически только набожные легионеры Аа могут воспламенить сталь, но на деле далеко не каждый люминат является богобоязненным глупцом без чувства юмора. Если вы планируете присоединиться к легиону, дорогие друзья, можете не сомневаться: вы обнарудите неисчислимое количество забав с мечом, загорающимся по команде.

Просто следите, чтобы старший офицер не застукал вас за тем, как вы сушите им белье или прикуриваете донне сигариллу, и все будет в порядке.

20

Ладно, кроме шуток, Эйнар «Кожевник» Вальдир, Черный Волк Ваана, Бич Четырех Морей – 107-й король, занявший трон Мерзавцев, и, несомненно, самый жестокий ублюдок в истории Итрейской республики.

Его первое убийство – старшего брата Хакона – было совершено сковородкой в нежном возрасте двенадцати лет, но следует отметить, что в десять лет он ужасно покалечил своего младшего брата Яри, кинув его на растерзание стае собак. Еще, как сообщалось, он обезглавил собственного отца в ту же перемену, когда отрезал язык матери, но единственный человек, рискнувший выяснить, правдив ли этот слух, – его бывший старший помощник Олуф Дальман, – три месяца подвергался беспрестанным пыткам (во время пиршеств Эйнар избивал его раскаленными цепями для «развлечения» гостей), и с тех пор никто не осмеливался задавать об этом вопросы.

В шестнадцать лет Эйнара продали в рабство, и он два года сражался, не зная поражений, на ваанианских гладиатских аренах за Волков Тацита, за что и получил прозвище «Черный Волк». Эйнар как раз плыл на «Венатус Магни», чтобы выступить от коллегии сына Тацита, Августа, когда на их корабль напал лиизианский корсар по имени Джанкарли. Во время атаки он убил шестнадцать пиратов и тем самым произвел на корсара столь сильное впечатление, что Джанкарли предложил рабу место в команде. Эйнар согласился, перерезал бывшему хозяину глотку и, как поговаривают, трахал его в рану все то время, что Август захлебывался собственной кровью.

Да, вы все верно прочли.

В течение следующих двенадцати месяцев Вальдир убил Джанкарли и захватил его корабль. Свою дурную славу он заработал тем, что потопил три триремы итрейского морского флота и обрел репутацию кровожадного бойца, который предпочитал абордаж пушкам. Примерно в это время он начал свежевать лица убитых капитанов, сшивая их в кожаный плащ, который, как говорят, ныне такой длинный, что Эйнара всюду сопровождают носильщики. Именно благодаря этому хобби у него появилась вторая кличка – «Кожевник».

После пяти лет пиратства, в зрелом возрасте двадцати трех лет, Эйнар убил 106-го короля, Солеплюя из клана Морепиков, дабы воссесть на трон Мерзавцев и присвоить титул себе. Последние пять лет он безоговорочно правит итрейскими пиратами. Одного вида угольных парусов его корабля, «Черной Банши», вполне достаточно, чтобы среднестатистический торговец высрал от страха свои кишки. По недавним оценкам, число погибших от его руки составляет около 423-х мужчин, женщин и детей.

Прошу прощения, дорогие друзья: обычно я пытаюсь добавить немного юмора в эти сноски. Но поверьте, этот ублюдок – не тема для шуток.

21

Да, я знаю, что это всего три запаха. Используйте воображение, умники.

22

Одна из самых успешных таверн в Лиизе, а то и во всей Итрейской республике. Первоначальный владелец «Паба», Алый Джованни, был корсаром, который разумно потратил свои нечестно заработанные сбережения на открытие пивной (вместо того, чтобы пропить их в чужой пивнушке), еще в те времена, когда Амай состоял из двух гнилых причалов и хлипкой конюшни. Он также отмечен в летописях Железной Коллегии как гений, придумавший величайшую маркетинговую кампанию всех времен.

Джованни пришел к выводу, что ему не нужны танцовщицы, хороший эль или изысканный декор, чтобы справиться с конкуренцией, – достаточно простого названия, которое не забудут даже самые обоссанные, кривоногие, расхлябанные пьяницы.

Если испытываете сомнения, всегда выбирайте примитивную простоту.

23

Классика пивных заведений, известная как «Рог охотника», в которой браконьер по имени Эрнио получает несколько уроков от разных юным дам о том, в чем состоят преимущества обладания огромным…

Ай, неважно.

24

В котором Эрнио узнает, что дуть в собственный рог практически полностью…

Ай, неважно.

25

Гарантированно заставит вас улыбаться от уха до уха, дорогие друзья!

26

От аутоэротического удушья, если вам любопытно.

27

Черносталь, также известная как «железный враг» – это чудесный металл, сотворенный ашкахскими колдунами до падения империи. Говорят, что он выкован из осколков самих звезд, чье падение иногда можно было увидеть в ночном небе над Ашкахом. Хитрые колдуны охотились за этими звездными фрагментами и выковывали из содержащихся в них металлов бесподобное оружие.

Черносталь никогда не тускнеет и не ржавеет и может быть заточена до невозможной остроты. Кусочек этого материала стоит целое состояние и ценнее могильной кости.

Как Маузер заполучил целый меч из черностали – остается лишь догадываться, но если бы я был азартным человеком, то поспорил бы, что купчей у него не осталось.

28

Последний том в необычайно популярной и сказочно безнравственной серии «Шесть роз», в которой рассказывается о жизни, времени и потрясающих постельных шалостях шести куртизанок при дворе Франциско X. Серия была биографической, поэтому в ней фигурировалимногие высокопоставленные подданные, наряду с самим королем.

Ее содержимое было настолько взрывоопасным и возбуждающим (говорят, кардинал Людовико Альбретти перенес сердечный приступ, читая кульминационную сцену в борделе в третьей части), что публикация пятой книги вызвала крупный бунт на улицах Годсгрейва. Духовенство Аа признало серию незаконной, и, под давлением со стороны королевы Ильзы, король согласился запретить ее – хотя стоит отметить, что Франциско X и сам, можно сказать, был фанатом книг и пошел на это только по супружескому принуждению.

Автор, Лелия Ария, была приговорена к пожизненному заключению в Философском Камне и, к сожалению, так и не завершила серию – отсюда и появление последней книги в библиотеке мертвых.

Сам я пролистал их лишь мельком. Политика описана из рук вон плохо, но постельные сцены – высший класс.

29

Левиафан – грозный хищник итрейских океанов и естественный враг драка. Он обладает щупальцами с крючками, острым клювом и четырьмя большими, как блюдца, глазами. Этих чудищ можно обнаружить на глубине или на мелководье, и в основном на них охотятся ради чернил, которые одновременно являются несмываемым красителем и сильным галлюциногеном. Двеймерцы используют чернила для нанесения татуировок на лицо после ритуала совершеннолетия, в то время как остальное население Итреи использует их, чтобы обдолбаться в хлам.

Чернила можно принимать как психотропное вещество тремя способами: выпить, выкурить или ввести внутривенно. Разница в эффектах кратко описывается в чудесной песенке, которую часто поют дети в Годсгрейве во время игр со скакалкой:

Кури, чтоб заторчать,

Пей, чтобы уснуть,

Игла же для бедняг,

Которым проще сдохнуть.

Жутковатые маленькие засранцы, да?

30

Нечестивость… женских атрибутов Наи является темой многих дискуссий среди богословов. Однако среди обычных людей порочность бессмертных женских органов Наи бесспорна, и их упоминание в ругательствах не просто принимается, но и активно поощряется духовенством церкви Аа.

31

Никогда этого не делайте. Как бы впечатляюще это ни звучало для ваших будущих коллег. Мало того, что сырое мясо труднее усваивается и менее богато питательными веществами, оно также изобилует глистами.

Если вы питаясь плотью своих врагов, дорогие друзья, потрудитесь сперва приготовить ее.

32

Пожалуй, самая старая игра на выпивание в истории Итрейской республики. Изначально она называлась «бедняк». Правила игры просты: в центр стола ставится рюмка, и каждый игрок по очереди пытается закинуть в нее медяк. В случае успеха игрок называет участника, который должен ее опустошить.

Выбранному игроку предоставляется шанс «отомстить», если он закинет монетку нерабочей рукой. Если ему это удается, первый игрок должен выпить дважды. Однако ему тоже предоставляется возможность отомстить, и в случае успеха количество выпивки снова удваивается.

Как вы можете себе представить, у амбидекстров эти матч-реванши приводят к быстрому увеличению количества напитков. Самый долгий матч-реванш был зафиксирован между доном Циско Антолини и только что взошедшим на трон Франциско XI на грандиозном торжестве в честь его коронации. Они успешно закинули медяк двадцать семь раз, но на двадцать восьмой попытке король промахнулся.

Математики среди вас поймут, что к тому времени новый король должен был выпить 67108864 рюмок золотого вина.

Франциско XI не был самым умным королем, когда-либо сидевшем на итрейском троне, но зато он был человеком слова. Не желая порочить свою честь в присутствии придворных, и вопреки совету королевы, только что коронованный монарх решил принять вызов. На пятьдесят седьмой рюмке он потерял сознание и, несмотря на все усилияо лекарей, умер на следующую перемену.

Правление короля Франциско XI было самым коротким в истории итрейской монархии, но, что примечательно, большинство жителей сочли историю его кончины довольно трогательной, и «бедняка» переименовали в «цареубийцу» в его честь.

При выборе правителя между честным идиотом и мудрым лжецом, большинство предпочтет идиота.

33

«О, да ни хрена ж себе!» – подумали вы. Давненько не было сносок, куда они подевались? Может, автору стало стыдно, что их обсирают все персонажи его собственной книги, и он решил воздержаться от них до конца истории?

Что ж, идите-ка в жопу, дорогие друзья.

Кровавые осы – это летающие насекомые ашкахской пустыни в красно-черную полоску и размером с большой палец. Хоть они и не могут сравниться с истинными кошмарами Пустыни Шепота, блювочервями и песчаными кракенами, эти ублюдки довольно опасны. Их укусы невероятно болезненны, а яд беременной самки, как ни странно, имеет психотропные свойства. Существа, ужаленные будущей матерью, сходят с ума от боли, стремятся причинить себе вред и могут напасть на окружающих в попытках положить конец мукам, вызванным отравой. Стадные животные отделяются от своих или, что бывает чаще, их убивают собратья, и, как известно, даже человеческие жертвы идут на самоубийство, чтобы прекратить эту боль.

После этого кровавая оса берется за работу и откладывает яйца в свежей падали. Затем высиживает сотню молодых особей, которые вылупляются в запекшейся крови и гнилом мясе спустя девять перемен. Отсюда и их прозаичное название.

Так что вот. Еще одна сноска. И их еще полно у меня в запасе, неблагодарные ублюдки.

Раз уж вы такие литературные эксперты, может, сами напишете книгу, а?

34

Всего при императоре Юлии Скаеве насчитывается двадцать восемь итрейских легионов, и, помимо «Кровавой тринадцатки» – знаменитого легиона рабов, – солдаты Семнадцатого, вероятно, самые печально известные из них.

Возглавляемый Гаем «Децимом» Виринием (который и сам выпускник «Кровавой тринадцатки»), Семнадцатый легион служит дальше всех от цивилизации и следовательно – от юрисдикции Годсгрейва. По идее они должны сохранять мир на преимущественно дикой территории, которая принадлежит республике только на словах. В такой большой зоне легион поддерживает порядок в основном за счет репутации, а не физического присутствия. А репутацию они заслужили не потому, что целовали деток и переводили старушек с рыночными корзинками через дорогу.

К примеру, после повышения налогов в Нууваше гражданское население подняло бунт и уничтожило местный маленький гарнизон итрейского войска. Хорошо обученный искусству осады, Семнадцатый легион быстро вернул контроль над городом. Но Нууваш был важным торговым центром, и поскольку солдаты не могли просто вырезать все население, Виридий ввел наказание за «красноту».

Все гражданское население – мужчин, женщин и детей – поделили на группы из ста человек и заставили тянуть лотерейные камешки. Тех, кто достал красный, – десятая часть участников, – отвели в сторону. Остальные 90 процентов под страхом смерти были вынуждены забить их камнями.

Окончательное число погибших неизвестно, но в одном мы точно можем быть уверены – до падения республики жители Нууваша больше никогда не восставали против Итреи.

Content

Джей Кристофф
Темный рассвет

Книга 1. Тьма внутри

Глава 1. Брат

Глава 2. Кладбище

Глава 3. Уголек

Глава 4. Дар

Глава 5. Прозрения

Глава 6. Император

БЫТЬ

Глава 8. Мерзавец

Глава 9. Грезы

Книга 2. Умирающий свет

Глава 10. Неверующие

Глава 11. Поджог

Глава 12. Истина

Глава 13. Заговор

Глава 14. Воссоединения

Глава 15. Изящество

Глава 16. Буря

Глава 17. Отбытия

Глава 18. Истории

Глава 19. Затишье

Книга 3. Логово волков

Глава 20. Разлука

Глава 21. Амай

Глава 22. Гадюки

Глава 23. Война

Глава 24. Величество

Глава 25. Наследование

Глава 26. Обещания

Глава 27. Корм

Глава 28. Ненависть

Глава 29. На плаву

Книга 4. Прах империй

Глава 30. Могло быть

Глава 31. Было

Глава 32. Есть

Глава 33. Источник

Глава 34. Ленты

Глава 35. Пепел

Глава 36. Крещение

Глава 37. В путь

Глава 38. Наступление

Глава 39. Непостижимое

Книга 5. И облачилась она в ночь

Глава 40. Судьба

Глава 41. Все

Глава 42. Карнавал

Глава 43. Багряный

Глава 44. Дочь

Глава 45. Возлюбленная

Глава 46. Отец

Глава 47. Конец

Глава 48. Подношение

Глава 49. Молчание

Глава 50. Серебро

Dicta ultima

Благодарности

Бонус

Глава 35. Вопрос

Глава 36. Трое

Примечания