Ританна Армени

В бой идут «ночные ведьмы»

Посвящаю Констанции, моей маленькой ведьмочке

Ritanna Armeni

UNA DONNA PUÒ TUTTO

1941: volano le Streghe della notte

Ританна Армени

при участии

Элеоноры Манчини

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Перевод с итальянского Наталии Колесовой

Copyright © 2018 Adriano Salani Editore s.u.r.l., Milano Gruppo editoriale Mauri Spagnol

© Limbus Press Publishing House, 2018

© ООО ТД «Современная интеллектуальная книга», макет, 2019

© А. Веселов, оформление, 2019

Предисловие переводчика

Вы держите в руках новую книгу Ританны Армени, итальянской журналистки, телеведущей и писательницы.

Ее предыдущая книга, «Об этой любви никто не должен знать» (2017, Лимбус Пресс), посвящена непростым отношениям между В. И. Лениным и Инессой Арманд, о которых так долго умалчивала советская историография.

В этой книге вы также встретите немало упоминаний о малоизвестных фактах и событиях, касающихся другой страницы нашей истории – Великой Отечественной войны. Как случилось, что итальянскую журналистку столь сильно увлекла тема роли женщин в одной из самых жестоких войн прошлого столетия? Собирая материалы для своей книги о Ленине и Инессе Арманд, Ританна много работала в архивах Москвы. Именно тогда, волею судьбы, ей посчастливилось познакомиться с удивительной женщиной, Ириной Ракобольской. Ирина Вячеславовна была последней из остававшихся в живых легендарных «ночных ведьм» – так немцы прозвали отважных летчиц из женского авиаполка ночных бомбардировщиков. Мы помним фильм «В бой идут одни “старики”»: незабываемые женские образы «списаны» с отважных девушек, которые в самом начале войны добились права служить в авиационном полку, а в основу любовной линии кинокартины была положена реальная история одной из летчиц полка.

Всегда интересно взглянуть на историю своей страны глазами иностранцев: будь то «Записки Астольфа де Кюстина» (1843), «Путевые впечатления» Александра Дюма (1861) или «Простаки за границей» Марка Твена (1867). «Россия во мгле» Герберта Уэллса (1920) полна точных замечаний и предсказаний. Весьма субъективен и немного наивен наш современник Фредерик Бегбедер, часто бывающий в России: его «Идеаль» (2010) – вывернутый наизнанку роман-исповедь «в русском стиле».

Еще интереснее читать книгу, написанную женщиной-иностранкой о женщинах русских, причем со слов женщины-героя Великой Отечественной войны.

О легендарных летчицах написано немало книг, в том числе – самими участницами тех событий. Но вспомним время, когда они издавались: пятидесятые – восьмидесятые годы прошлого века. Не обо всем можно было сказать открыто, многое осталось «за кадром». Особенностью книги итальянской писательницы является предельная искренность очень пожилой свидетельницы сложной и яркой эпохи: Ирине Вячеславовне было уже 96 лет, на дворе стоял 2016 год, она могла позволить себе откровенность. Особо щемящее чувство вызывают ее размышления о феврале 1945 года, когда их полк вступил на немецкую землю: советские солдаты были переполнены ненавистью, и ими владело единственное желание – отомстить врагу.

Ританна Армени как бы пропускает через себя события, о которых неторопливо рассказывает ее собеседница. Она негодует из-за того, что девушкам не дают разрешения вступить в ряды армии, с мягкой улыбкой описывает, как они примеряли большие солдатские шинели и сапоги, горюет по молодым летчицам, погибшим в бою. Она искренне радуется, когда выясняется, что полк, состоявший из одних только девушек, сбил больше вражеских самолетов, чем соседний, мужской.

Конечно, вы не раз улыбнетесь некоторой наивности итальянской писательницы, изумленной силой духа и мужеством героинь своего рассказа: мы-то отлично знаем об ужасах той войны и о беспримерной храбрости наших воинов – мужчин и женщин! Иногда в книге проскальзывают забавные стереотипы в отношении Советского Союза и России, сложившиеся в Западной Европе; нам кажется, что и они будут интересны нашему читателю.

Книга «Ночные ведьмы» издана в Италии в 2018 году. Автор назвала ее «Женщина может все». Надо сказать, что Ританну Армени давно интересует идея равенства мужчин и женщин. На многочисленных презентациях в Италии (там книга имеет огромный успех) автор всегда подчеркивает важную для нее мысль: девушки, о которых говорится в книге, родились после революции, и идея равенства была для них аксиомой. И вот в июне 1941 года, когда Германия вероломно напала на Советский Союз, многим молодым женщинам было непонятно, почему их не принимают в ряды защитников страны наравне с мужчинами. Положение изменила Герой Советского Союза летчица Марина Раскова: она, старший лейтенант госбезопасности, пользуясь своим положением и личными контактами со Сталиным, добилась у него разрешения на формирование женских боевых частей. Первыми ее «ласточками» стали парашютистки, подготовленные аэроклубами страны: немедленно были сформированы три женских авиаполка: 586-й истребительный (Як-1), 587-й бомбардировочный (Пе-2) и 588-й ночной бомбардировочный (По-2); последний и носил неофициальное название – «Ночные ведьмы». В книге очень живо воссоздаются страницы жизни этого полка: повседневный быт девушек, страшные бои, обидная, а иногда и нелепая гибель летчиц, ставших нам по мере повествования родными и близкими: про каждую свою боевую подругу Ирина Ракобольская рассказывает подробно, с любовью и нежностью.

Подвиги «ночных ведьм» уникальны: на счету их бомбардировщиков тысячи вылетов и десятки тонн сброшенных на вражеские позиции бомб. И все это на деревянных бипланах, которые создавались вовсе не для военных целей! Причем в авиаполку все должности занимали исключительно женщины: от механиков до штурманов и пилотов. Воистину, женщины могут всё.

Читая книгу, невольно ловишь себя на мысли: а ведь у бесстрашных летчиц было все для счастливой и плодотворной жизни – молодость, хорошее образование, стремления, мечты. И все они – красавицы!

Сама Ирина Вячеславовна прожила долгую яркую жизнь: после войны стала физиком – профессором кафедры космических лучей и физики космоса физического факультета МГУ; оба ее сына – ученые: Николай – психолог, Андрей – физик, как и родители.

Другая летчица, Евгения Жигуленко, после войны посвятила себя кино. В 1981 году в прокат вышла ее режиссерская работа – фильм «В небе “ночные ведьмы”». Евгения долго жила в Сочи: депутат горсовета, начальник Управления культуры города, – благодаря ей в Сочи был открыт выставочный зал изобразительного искусства и КТЗ «Фестивальный».

Еще одна «ночная ведьма», Наталья Меклин, после войны закончила Военный институт иностранных языков и служила старшим референтом-переводчиком в Министерстве обороны СССР.

После окончания войны девушки договорились ежегодно 2 мая в 12 часов встречаться в Москве в сквере около Большого театра. Так и было, пока в 2013 году не умерла последняя боевая подруга Ирины – Надежда Попова. Ракобольская с грустью признается итальянской собеседнице: «В этом году не будет никакого праздника. Какой смысл? Моих подруг больше нет, я осталась одна».

Ританна очень хотела, чтобы Ирина Вячеславовна увидела книгу, подержала ее в руках. Она очень торопилась. Но в сентябре 2016 года Ирины Ракобольской, последней из «ночных ведьм», не стало.

Роман итальянской писательницы – еще одно свидетельство уважения и восхищения «безумством храбрых».

Наталия Колесова

Проклятые крошки-самолеты

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Анна Ахматова

Эти проклятые крошечные самолеты. Они появляются под покровом ночи, бесшумно подлетают к цели, пикируют, сбрасывают бомбы и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, стремительно взмывают ввысь. За несколько минут они успевают посеять на земле хаос и панику. Их пытаются поймать лучами прожекторов, но они ускользают от зенитной артиллерии – не успеют навести на них орудие, как они скрываются за облаками.

Альфред – пилот новейшего истребителя-бомбардировщика «Юнкерс», гордости Люфтваффе. Весь день он рассекает небо, пикирует вниз с пронзительным ревом, наводящим больше страха, чем стрекот пулеметов, грохот бомб или рушащихся зданий. Сейчас, после бессонной ночи, он смотрит на небо: оно понемногу светлеет. Альфред закуривает.

На рассвете все стихнет, тогда займутся ранеными, похоронят убитых, оценят потери и станут готовиться к следующему дню. И все же привычные порядок и дисциплина, пришедшие на смену ночному ужасу, не могут снять напряжение, царящее здесь повсюду. Никто не знает, откуда ведется этот адский огонь. Кто сбрасывает бомбы? Они сыплются – Альфред успел это увидеть – с крохотных маневренных самолетов, которые зенитная артиллерия поразить не может: они летят неслышно, прожекторам их не поймать, их маневры смелы, виражи невероятны, смены курса неожиданны. Неужели у русских появились какие-то особые эскадрильи?

Пока он не может дать ответ на этот вопрос. И, насколько известно, этого не знают и в других инстанциях. Наступили тяжелые времена: вермахт прорывается к Кавказу, солдаты увязают на раскисших дорогах, а через несколько недель придет зима и все заметет снегом; земля под ногами становится все более зыбкой, война затягивается, а приказы командования делаются все противоречивее. Альфред думал, что их дивизию пошлют на север для поддержки с воздуха войск, стоящих на пороге Москвы или Ленинграда. Он уже мысленно входил в Северную столицу русских, куда не сумел войти даже Наполеон, но неожиданно они получают приказ отправляться на юг: надо взять под контроль нефтеносные районы Кавказа. Нужно пополнить истощившиеся в войсках запасы топлива – оно необходимо всем: автомобилям, танкам, кораблям, самолетам и подводным лодкам.

«До определенного момента все шло неплохо, – думает Альфред, выбрасывая окурок. – Все полагали, что к концу лета цель будет достигнута, но в последнее время что-то пошло не так. Враг отступает, но он не разгромлен. Сталинград окружен, разрушен бомбардировками, но не сдается. Дойти до нефтяных скважин оказалось не так просто».

А теперь еще и эти проклятые крошки-самолеты. Они усиливают тягостное предчувствие. Пехота с орудиями и тяжелой техникой ежедневно проходит более сорока километров. Когда объявляют привал, солдаты падают в изнеможении, они ждут наступления ночи как дара небес: наконец-то можно вытянуть ноги и немного поспать. Но с наступлением темноты, едва солдаты закрывают глаза, с неба пикируют эти жуткие самолеты и бросают бомбы. И так, с поразительной методичностью, до самого утра.

Каждую ночь после таких налетов санитары подсчитывают убитых и раненых – их множество. Это вносит панику в уставшие войска. Но еще страшнее непонимание – откуда берутся эти самолеты? Откуда этот град бомб, сыплющийся на уставших от бессонных ночей солдат?

Впрочем, Альфред знает нечто, чего не знают другие и что предпочитает замалчивать высшее руководство. Недавно один из этих маленьких самолетов упал. То ли заблудился в тумане, то ли потерял управление – рухнул на землю. Подойдя к обломкам, солдаты увидели в разбитом биплане двух женщин. Они погибли сразу, на месте. Их обыскали в надежде найти хоть какие-то документы, чтобы понять, кто они и к какому авиационному полку приписаны. Но ничего не нашли. Те, кто ими руководил, приняли меры, чтобы в руки врага не попало никаких сведений. Солдаты ушли ни с чем, предоставив хоронить тела местным жителям. Неужели этими едва ли не игрушечными самолетиками, вносящими сумятицу в войска противника, управляют женщины? Неужели это они ночами сеют смерть? Руководство предпочитает не распространять это известие – мужчинам не следует знать, что ужас на них наводят советские девушки, которые сидят за штурвалами маленьких бипланов. Они этого не перенесут. Альфред и сам с трудом это пережил. Неужели это и вправду женщины? Смелые, хорошо обученные и безжалостные? Столь безразличные к опасности? Они появляются неожиданно, ночью, сеют ужас и исчезают в небе. Загадочные, неуловимые, стремительные. Как ведьмы. Nachthexen, ночные ведьмы.

Я хотела познакомиться с кем-нибудь из «ночных ведьм»

Я хотела познакомиться с кем-нибудь из «ночных ведьм». Мне сказали, что одна из них еще здравствует и живет в Москве.

Первая попытка знакомства провалилась – закончилась вежливым и решительным «нет». Встреча оказалась невозможной по очень банальным, но на тот момент непреодолимым причинам: у «ведьмы» не так много свободного времени, да и тот, кто должен был организовать встречу, тоже оказался занят.

Я поняла, что настаивать бессмысленно. Это «нет» исходило от представителя дирекции Музея Великой Отечественной войны, весьма необычного музея.

В просторных залах представлено стрелковое оружие, пушки, снаряды, амуниция, фотографии, документы, знамена, здесь можно увидеть диарамы сражений, петлицы, погоны, ордена и медали под стеклом выставочных стендов, портреты генералов, кинокадры парада Победы на Красной площади, строгий профиль Сталина – здесь сделано все, чтобы отдать дань уважения славной истории. Но тут не только прославляется героический отпор русского народа немецкому нашествию. В этих залах и сегодняшняя Россия – значение победы в той войне для ее судьбы неоценимо, поскольку величие ее прошлого вдохновляет и ее сегодняшний день. Эта потрясающая экспозиция с первого раза произвела на меня сильное впечатление, вызвав массу эмоций, а местами и просто ошеломив.

Представитель дирекции, к которой я обратилась, была влиятельным человеком, она принадлежала, как бы это сказали раньше, к административной номенклатуре и исполняла роль, если можно так выразиться, жрицы исторической памяти. От нее исходили практически все инициативы крупных мероприятий с участием ветеранов Второй мировой войны, которые проводятся и сегодня, поскольку ветеранов в путинской России уважают как ни в какой другой стране. Именно она инициировала большую часть проектов, проводимых в школах и посвященных героизму советских солдат, сражавшихся с немецкими захватчиками. Она же имела самые близкие отношения с «ночными ведьмами», организовывала им встречи с журналистами.

К этому стражу исторической памяти я попала благодаря ветерану Ивану Мартынушкину, одному из первых советских солдат, вошедших в Освенцим. Я брала у него интервью, и совершенно случайно он обмолвился о «ночных ведьмах». От него я узнала о девушках, которые во время войны на маленьких хрупких самолетах ночью атаковали немцев и наводили на них такой страх, что заслужили прозвище Nachthexen. Когда он рассказывал мне об этом, видимо, на моем лице отразились такие удивление и интерес, что ветеран тут же добавил: если у меня есть желание, я могу познакомиться с кем-нибудь из них. Он направил меня к нужному человеку. Но что-то здесь не сработало.

Моя подруга Элеонора старалась меня утешить: не стоит падать духом от этого «нет». Она утверждала, что тут сработал старый советский рефлекс, едва ли не вошедший в кровь и плоть русского национального характера. Но если не унывать и сохранять доброжелательность, настаивала Элеонора, русские обычно меняются – становятся любезными, дружелюбными и готовыми к сотрудничеству. Если настойчиво идти к своей цели, то так или иначе мы увидимся с «ведьмами».

Разумеется, Элеонора оказалась права, впрочем, я и не собиралась отступать. Наоборот, после первого отказа, мое любопытство по отношению к этим отважным загадочным женщинам только возросло, как растет интерес к любому запретному плоду. Если солдаты вермахта, занявшие большую часть европейской России, подступившие к Москве и Ленинграду, зажавшие в тиски Сталинград и разорившие Кавказ, боялись молодых девушек, управлявших легкими фанерными самолетами, то эти женщины действительно должны быть необыкновенными. Познакомиться хотя бы с одной из них – огромная удача.

В ожидании момента, когда «нет» превратится в «да», я решила обратиться к книгам. В двух шагах от Красной площади находится величественная Библиотека имени Ленина, перед ней с задумчивым взглядом сидит бронзовый Достоевский. Среди сорока четырех миллионов томов я, конечно же, найду необходимую информации о тех, кого мы с Элеонорой отныне называли «нашими ведьмами».

После нескольких «нет», на этот раз, впрочем, весьма незначительных, огромная библиотека открыла перед нами свои двери. Очень милые и профессиональные библиотекари проявили доброжелательность по отношению к двум экстравагантным итальянкам, желающим получить информацию о Nachthexen. Они предоставили нам много документов: биографии, стихи, рассказы, учебники и даже детские книги. Лихорадочно листая книгу за книгой, мы с удивлением узнали, что «ночные ведьмы» входили в состав сугубо женских полков: механики, техники, вооруженцы – все вспомогательные службы тоже состояли исключительно из женщин. Как это было возможно? В самый разгар войны Красная армия имела смелость сформировать авиационные полки, в состав которых входили только женщины? От пилотов бомбардировщиков до техников? Так решил Сталин в октябре 1941 года, – читаем мы. Вот это да! Не знала, что Иосиф Сталин был таким ярым сторонником феминизма, раз в военное время доверил самолеты женщинам и даже согласился на то, чтобы в их коллектив не был допущен ни один мужчина! Эта история казалась нам невероятной – к любопытству теперь примешивались чувства, понятные тем, кто хоть раз приближался к тайне, к уникальной истории, до сей поры никому практически не известной.

Когда мы вышли из библиотеки, держа в руках записи и ксерокопии, нам показалось, что Федор Достоевский на высоте своего пьедестала стал менее задумчивым и на губах его заиграла улыбка.

В тот вечер мы решили отпраздновать начало нашего приключения и заверить самих себя, что никакие «нет» нас уже не остановят: мы поужинали в кафе «Пушкинъ».

В Риме, на вилле Боргезе, напротив Национальной Галереи современного искусства, стоит памятник Гоголю работы Зураба Церетели. На мраморе выбита надпись: «О России я могу писать только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей своей громаде»[1]. Мне показал ее один мой знакомый, когда узнал, что, сидя в кафе Галереи, я читала материалы о «ведьмах», которые смогла раздобыть в России. Гоголь был влюблен в Рим начала девятнадцатого века, именно там он начал писать «Мертвые души». Надпись на его памятнике показалась мне символичной. Сидя за столиком бара в римском парке, я читала и делала записи. И тут мне пришло в голову, что было бы неплохо снова поехать в Москву, погрузиться в тему и, вернувшись, написать о «ночных ведьмах». Эта русская история кому-то могла бы показаться незначительной, но именно отсюда, из Рима, она открылась мне «во всей своей громаде». Теперь, прочитав о них и увидев столько фотографий, я многое для себя открыла. Я подпала под очарование этих девушек с улыбающимися лицами, одетых в мужские гимнастерки. Я смотрела на их простодушные и невинные лица, и у меня возникали все новые вопросы. Мне хотелось понять, какие внутренние мотивы заставили их столь решительно отправиться на войну и взять на себя роль, до тех пор не ведомую ни одной женщине? Я хотела докопаться до сути этой необыкновенной эмансипации.

По меньшей мере миллион женщин в СССР приняли участие в войне наравне с мужчинами: медсестры, связистки, повара и даже солдаты, кстати, – женщины были отличными снайперами. О них хорошо пишет писательница Светлана Алексиевич (которую я очень люблю) в книге «У войны не женское лицо». Если вы ее прочтете, вас, как и меня, непременно поразят чувства, воспоминания, тревоги, которыми жили женщины во время войны. Эти переживания еще более трагичны оттого, что они не свойственны женщинам, ибо диктуются Великой Историей, в которой в отличие от многих мужчин они свое участие полностью не осознавали; напротив, они упрямо противопоставляли ей свое скорбное бремя. В историях, рассказанных Алексиевич, со всей возможной достоверностью показаны женщины, испытавшие тяготы жизни, угнетенные обстоятельствами и судьбой, не им предназначенными.

А у себя в заметках я явственно видела именно женское лицо войны: женщины здесь не были жертвами моральных и материальных бедствий, обусловленных войной, – это не было лишь страданием, принуждением и повиновением. «Ведьмы», как мне представлялось из книг, содержавших их воспоминания, из документальных фильмов с их интервью, не были жертвами Истории, напротив, им была отведена роль первого плана, война открыла им путь к эмансипации, расширила сферу свободы. Им недостаточно было равенства в школе и на рабочем месте, дарованного социалистическими преобразованиями, недостаточно плакатов на стенах, призывающих женщину сесть на трактор, работать на стройке и управлять самолетами. Они претендовали также на трагическое и жестокое равенство перед лицом смерти. Чтобы добиться его, им пришлось вступить в бой с теми, кто не собирался признавать за ними подобное право. Похоже, из этого боя они вышли победителями. Все «ночные ведьмы» в своих рассказах с гордостью повторяли: они доказали, что ничуть не хуже мужчин.

Вскоре я вернулась в Москву. В моем распоряжении было всего несколько дней. Хотя я по-прежнему мечтала встретиться с одной из «ведьм», я не была уверена, что добьюсь успеха в этот раз. Я подумала, что лучше пока забыть об этом и насладиться красотой оживленного города, готовящегося встретить Новый год, тем более что зима выдалась на редкость мягкой.

«Ведьма» нашла меня сама. Когда я прогуливалась по Измайловскому рынку среди матрешек, вышитых салфеточек и целых тонн реликвий – медалей, флагов, книг, домашней утвари, портретов, гербов, вещей времен Великой Отечественной войны и прочих мелочей, – на прилавке с филателией мое внимание привлекла одна марка. На ней изображался не Ленин и Сталин с добрыми улыбками, а молодая женщина с очками на шлеме пилота. Кто эта женщина, в советское время удостоившаяся права быть изображенной на марке? Не успела я сформулировать вопрос, как получила ответ. «Это Марина Раскова», – сказал мне продавец, немного удивившись, что я ее не узнала. И в самом деле, нет ни одной книги о «ночных ведьмах», где бы она не была упомянута. Именно эта женщина уговорила Сталина сформировать авиационные полки, состоящие только из женщин. И вот она передо мной, то есть на марке. Я ее покупаю, осторожно вкладываю в тетрадку и снова испытываю чувство горечи. На этот раз «ведьмы» посылают мне сообщение, а я не могу ответить. Это выглядит как неисполнение обязательств, о чем я когда-нибудь сильно пожалею.

В тот момент, погрузивший меня в уныние и пессимизм, я даже не оценила упорства Элеоноры, которая, прекрасно владея русским языком и своим всемогущим мобильником, решила обойти представителя дирекции музея на повороте, и шквал смс и звонков полетел в общества ветеранов и чиновникам Министерства обороны. Уж они-то должны знать, где можно найти последних «ведьм». Я смотрела на Элеонору невидящим взглядом и думала, что она просто увлеклась коллекционированием неизменных «нет». Однако уже во второй половине дня она с триумфом объявляет: «Мне удалось поговорить с Владимиром Александровичем Наумкиным!» – «А кто это?» – недоверчиво спросила я. «Он из Общества ветеранов при Министерстве обороны. Человек очень любезный, но живет по старинке, – сообщает мне Элеонора. – Он не пользуется ни сотовым телефоном, ни электронной почтой, поэтому связаться с ним очень сложно, но в конце концов он ответил по городскому телефону. Я попросила его познакомить нас с кем-нибудь из “ночных ведьм”», – заключила Элеонора. «Он ответил “нет”?» – «В том-то и дело! Он сказал “хорошо”!»

И вот мы встречаемся с Владимиром Александровичем Наумкиным на станции метро «Университет». На нем тяжелое пальто, вокруг шеи завязан шарф, на голове – внушительная меховая шапка. У него светлые, серьезные глаза, проницательный взгляд отставного военного, а предупредительное поведение и подтянутый вид напоминают о манерах русских офицеров прошлых времен. В руках у него пластиковый пакет с двумя книгами о Второй мировой войне, что свидетельствует о том, насколько ему дорога память о ней.

Мы заходим в кафе неподалеку от метро. Он рассказывает о своей любви к небу: в возрасте семнадцати лет он записался в один из многочисленных аэроклубов страны, а потом продолжил учебу в авиационном училище в Грозном. Так он стал военным летчиком, специализирующимся на пилотировании вертолетов. Долгие годы он работал в команде, отвечающей за доставку космонавтов со спускаемых космических аппаратов. В 1969 году, рассказывает он нам с гордостью, в тяжелых условиях, при температуре минус тридцать восемь, он встречал космонавта Волынова, а потом – экипаж советско-американского корабля «Союз – Аполлон».

Он рассказывает о своем участии в афганской войне, на которой был советником авиации при Генеральном штабе, о том, как рисковал жизнью и был награжден, а многие его товарищи погибли. До недавнего времени он был замдиректора Центрального дома авиации – московского музея, посвященного самым знаменитым советским пилотам и космонавтам. И конечно, он знает всех героев и героинь, прославивших Россию в небе во все времена. И разумеется, он знает последнюю оставшуюся в живых «ночную ведьму» – Ирину Ракобольскую. Ей девяносто шесть лет, она была заместителем командира и начальником штаба 588-го ночного легкобомбардировочного авиаполка.

Владимир Александрович рассказывает о ней с удивительной теплотой и уважением, используя при этом слова и выражения, которые сейчас редко кто употребляет. Если мы хотим с ней познакомиться, говорит он нам, он будет счастлив нас ей представить, к ней можно отправиться завтра днем. Хотим ли мы? Мы с Элеонорой на седьмом небе от счастья. Отменяем другую встречу, отказываемся от бани – мы в любой момент готовы ехать к «ведьме», у нас уже готов длинный список вопросов. Мы очень много прочитали, но нам столько еще хочется узнать.

Ирина живет в университетском квартале, в доме рядом с небоскребом МГУ, одной из семи высоток – символов сталинской архитектуры. Демобилизовавшись после окончания Великой Отечественной войны, она продолжила учебу, потом преподавала физику в этом огромном великолепном здании и стала известным ученым – как большинство преподавателей, она так и живет в ведомственной квартире.

Главное здание МГУ поистине величественно – огромная лестница, колонны, башни с зубцами, – это символ эпохи, в которую оно было построено. Я очарована двумя скульптурными группами по сторонам огромной лестницы перед входом: одна представляет собой нерушимый союз труда и культуры, вторая – равенство между мужчиной и женщиной, утверждаемое социализмом. С одной стороны – рабочий-строитель с мастерком в руке стоит рядом со студенткой. С другой – студент с книгой в руках представлен вместе с колхозницей, держащей серп и колосья.

Я вхожу в подъезд дома, где живет Ирина, – огромного и запущенного, с узнаваемым запахом супа, с ковром на полу и облупленными стенами, и чувствую, как меня охватывает волнение; а при виде хмурой консьержки за длинным столом, прямо-таки сошедшей со страниц книги «Слепящая тьма»[2], у меня появляется страх перед очередным «нет», отменяющим встречу. Но Элеонора, улыбаясь, здоровается, а Владимир Александрович уверенно сообщает: «Мы идем к Ирине Ракобольской». После этого мы поднимаемся на второй этаж и звоним в ее дверь.

Вот она, «ночная ведьма», – сидит в кресле, на плечах – два тончайших оренбургских платка, седые волосы под шерстяной шапочкой, на глазах очки с толстыми стеклами, на нас устремлен живой, полный доброжелательности взгляд, столь свойственный русским людям. Не тратя времени на церемонии, она предлагает нам сесть. Ирина готова к беседе. Только делает одно замечание: говорит, что о «ведьмах» есть много выдумок, и одна особенно ее возмущает. «Где-то писали, что в нашем полку были и мужчины. Это неправда, у нас были только женщины, и так было до самого конца. Не слушайте тех, кто говорит неправду». После этого она начинает свой рассказ.

Мы провели много вечеров с Ириной. После той нашей встречи мы еще раз приехали в Москву, чтобы поговорить с ней. И Ирина уделяла нам свое время, показывала книги, фотографии, географические карты. Она угощала нас чаем, пирожными и фруктами. Рассказывала о своих детях. Она призналась, что сейчас, в этом возрасте, она любит только сладости и цветы. После наших разговоров я выходила с ощущением переполненной головы, души и желудка. Ей не надо было задавать вопросы. Перед приходом к ней я сделала заметки, о чем хотела бы ее спросить, – десятки страниц, но во время нашего разговора я ни разу в них не заглянула. Она сама решала, что ей рассказывать, и сама выбирала для этого нужный момент. Она сама решала, когда надо остановиться, чтобы перевести дух, и тогда мы шли на кухню пить чай. Или когда стоит прерваться, чтобы показать нам фотографию либо нужный документ. Тогда она, опираясь на трость, вставала с кресла, открывала шкаф и искала нужную вещь в ящике. Однажды она показала нам свою коллекцию шерстяных шапочек. При каждой нашей встрече на ней была новая шапочка. А однажды она показала нам плюшевого медвежонка, в животе у которого была целая коллекция шоколадных конфет. Она ни разу не предложила их нам. «Она и вправду сладкоежка», – подумалось мне. И еще я заметила, что она часто улыбается: сама себе и своим воспоминаниям.

Полет

К счастью, на небе ни облачка. До последней минуты Ирина опасалась, что небо затянет облаками, как это нередко бывает здесь на Северном Кавказе, окруженном тремя морями. Но обошлось – можно отправляться в полет.

Ирина – штурман, перед вылетом она изучила карту, которая лежит теперь у нее на коленях, и смотрит вниз, ориентируясь на местности. Вот она, река, рядом – фруктовый сад, потом – несколько домов, жители которых покинули прифронтовую полосу, дальше – большое темное пятно. Это лес. Согласно разведданным, враг расположился лагерем рядом с домами. Офицеры, скорее всего, разместились в самих домах – рядом видны огоньки, скорее всего, это костры: после долгого пути немцы греются у огня.

Лариса – прекрасный пилот, один из самых опытных в полку. В ранней юности она записалась в саратовский аэроклуб, потом, в 1940 году, двадцатилетней девушкой отправилась в Москву поступать в Институт авиации. Когда началась война, у нее уже был опыт, она была знакома со знаменитой Мариной Расковой, именно та и позвала ее в полк. Это приглашение походило на чудо: Лариса, с детства мечтавшая летать, будет рядом со своим кумиром!

Она спокойно управляет самолетом, летящим со скоростью сто двадцать километров в час. До цели – немногим больше получаса. Ирина, сидящая позади Ларисы, внимательно следит за местностью и уверенными действиями пилота. Даже сам могучий Кавказ, кажется, ничуть не волнует Ларису: она невозмутимо смотрит на гряды гор, бастионами вздымающиеся перед ними, – крошечные самолетики рядом с ними кажутся такими хрупкими и беззащитными. Ее не пугают ни влажные ветры, дующие с Черного моря и подбрасывающие самолет, как на кочках, ни тучи на горизонте, ни быстро поднимающийся из расщелин туман, ни коварные скалы.

Вот и добрались до места. Девушки сидят друг за другом, Ирина даже может коснуться Ларисы рукой, но переговариваются они через резиновую трубку – голоса перекрывает шум мотора.

Ирина снова сверяется с картой, смотрит на компас: ошибиться нельзя.

«Начинай спускаться, – говорит она пилоту, – отсюда плохо видно». Лариса спускается ниже. Они на высоте семисот метров. Еще ниже. Они рискуют быть замеченными – это опасно.

Теперь отчетливо видны дома и деревья в садах. Лариса заглушает мотор, чтобы не выдать себя ревом двигателя. «Интересно, жители успели собрать яблоки?» – думает Ирина, сжимая в руке шнур, освобождающий запор расположенного под брюхом биплана бомбового короба. Когда через несколько секунд она дернет его, крышка распахнется, и бомбы посыплются на вражеский лагерь.

Они уже на высоте пятисот метров, в распоряжении у них всего несколько секунд – именно столько нужно, чтобы сбросить огненные факелы, которые должны осветить землю. Они называются САБ[3] к ним прикреплены маленькие парашюты, и, летя вниз, САБы освещают цель. Нужно торопиться, времени мало. После САБов Ларисе надо спикировать вниз, но не ниже четырехсот метров, давая возможность Ирине накрыть бомбами цель, а потом, вновь запустив мотор, быстро набрать высоту и взмыть в небо. Вот САБ осветил землю: Ирина ясно увидела картину и поняла – момент настал. Она дергает шнур, который все время держит в руках, и короб с бомбами, расположенный под фюзеляжем, распахивается. Проходит еще несколько секунд – раздается грохот, снизу вспыхивает яркий свет, но девушки не увидят ни огня, ни дыма – они снова взмывают вверх. Шестьсот метров, семьсот… Они летят на предельной скорости, им надо стать невидимками. Лучи света полосуют небо – на земле враг включил прожекторы, и, если их увидят, Ларисе и Ирине конец: немецким зениткам будет трудно промахнуться по такой тихоходной цели. Прошлой ночью биплану после бомбометания едва удалось скрыться в облаках, и теперь они боятся худшего. Если в них попадут, им не спастись: у них нет парашютов, они сами от них отказались. Хотя приземлиться на вражеской территории и попасть в руки вермахта – это хуже, чем смерть. Остается только уклоняться от огня. К счастью, их самолет У-2, пусть и не очень быстрый, но маленький и маневренный, может резко уходить в сторону и быстро взмывать вверх.

Они снова на высоте тысячи метров, здесь можно чувствовать себя в относительной безопасности. Это понимают и на земле, там, где горят прожектора. Теперь враг знает: другие самолеты будут прилетать и сбрасывать бомбы с регулярностью в пять – десять минут – бомбардировка продлится всю ночь, стремительная и неизбежная.

Лариса сосредоточилась на панели управления, на ее лице не отражается ни усталости, ничего – она лишь подала знак рукой: «Готово». Ирина чувствует напряжение, сковавшее тело подруги. «Отдохни, Лариса. Я поведу самолет», – говорит она. Мозг должен работать быстро и четко: нужно рассчитать маршрут до аэродрома. Но сегодня небо чистое, и светит луна – внизу блестит лента реки, указывающая путь к базе, к дому. Можно лететь по видимым ориентирам, такое ночью не всегда возможно. Совершив уверенный вираж, Ирина замечает изгиб реки, повторяет его линию и ведет послушный У-2 на базу. Еще двадцать минут, и они уже приземляются на маленьком аэродроме среди полей, откуда недавно взлетели.

Мария, вооруженец, устанавливавшая им бомбы, бежит навстречу, она заглядывает в пустой короб под фюзеляжем и приветствует девушек. Новый груз уже готов. Спускаясь на землю, Лариса и Ирина слышат гудение другого биплана: он готовится к вылету. В нем сидят Надя и Валентина. Потом настанет черед Дины и Евгении – они уже стоят на взлетной полосе. Евгения машет им рукой, на ее лице радостная улыбка. Всякий раз, когда наступает ее черед лететь, лицо ее светится, потому что, как сама она говорит, ей нравится летать к звездам. Там она чувствует себя лучше, чем на земле. Ирина видит, как Соня прикрепляет под брюхо самолета бомбы: на этот раз они меньше по размеру, и их больше, а Ольга проверяет топливо. Ирина и Лариса будут ждать своей очереди на вылет, а пока им можно немного отдохнуть. Если получится. Голова гудит, в ногах еще не унялась дрожь, а желудок стиснуло, как в тисках. И все-таки им надо поспать хотя бы час до следующего полета. Осень в разгаре, ночи длинные – каждый самолет может сделать шесть-семь боевых вылетов. На временном аэродроме, у взлетной полосы, стоит ряд У-2, ожидающих вылета, а домики, где девушек ждет постель, много дальше, идти так далеко не хочется. Ирина берет из кабины покрывало и расстилает его под крыльями самолета. Лариса вынимает маленькую подушку, на которой вышито синими нитками «Не забывай обо мне». Она кладет ее под голову и тотчас засыпает.

___

В комнате на Ленинских горах горит свет, за окном сгущается вечер. Ирина только что закончила рассказ об одном из двадцати трех тысяч боевых вылетов, совершенных «ночными ведьмами» в течение без малого четырех лет Великой Отечественной войны[4]. В руках она держит маленькую деревянную модель По-2[5], «Поликарпова», – обычно она стоит рядом с ее кроватью, вместе с лекарствами и бутылкой воды. Во время своего рассказа Ирина играет с ним как ребенок, то заставляя его взмывать вверх, то пикировать вниз, как бы изображая ночной полет.

Она в подробностях описывала боевые ночи: что должна была делать она и что – подруга. Я внимательно на нее смотрела: ее лицо ничуть не напоминало лицо старой женщины, вспоминающей самые яркие впечатления прожитой жизни, скорее, это было лицо преподавателя, желающего что-то объяснить студентам, объяснить так, чтобы они поняли, и, главное, поняли правильно. Мы с Владимиром Александровичем во время ее рассказа сидели неподвижно и безмолвно. Элеонора переводила, голос ее то и дело срывался от волнения. Я так ни разу и не открыла тетрадь, в которой собиралась делать записи. Когда пожилая женщина закончила свою историю, взгляд ее выражал удовлетворение. У нее получилось – ей хотелось произвести сильное впечатление, и ей это удалось.

Жил-был когда-то…

Когда я вернулась в Рим, у меня в руках, можно сказать, была прекрасная история, достойная того, чтобы ее рассказать. История, сама по себе необыкновенная, в устах Ирины оказалась и вовсе потрясающей – о таком я и не мечтала. Теперь мне надо подумать, как рассказать ее, а это оказалось не так просто. Мне предстоит написать о войне, священной для советской истории. О любой войне, а тем более об Отечественной, можно рассказать двумя способами. Например, так, как это сделали Василий Гроссман в книге «Жизнь и судьба» и Григорий Бакланов в повести «Пядь земли» и романе «Июль 41 года»: они описали ужас, кровь, грязь, отчаяние, предательство, отречение, ненависть, страх, боль, кошмар. Второй способ – отбросив все это в сторону, сосредоточить внимание на строгом порядке событий, анализе сражений, на тактике и стратегии, самоотверженности и, конечно же, на победе. Так построены мемуары выдающихся людей – государственных деятелей или великих полководцев, а еще – рассказы ветеранов войны, бывших солдат, которые много лет спустя вспоминают свою фронтовую жизнь и боевую молодость.

В первом случае, когда о войне рассказывают, вспоминая все ее ужасы, перед нами предстают люди, покорившиеся судьбе, оказавшейся сильнее их; эти люди подвластны ходу истории, она давит на них, лишая свободы дыхания. Во втором случае – по крайней мере, так кажется со стороны, – герои и авторы книг сами управляют событиями и определяют ход войны. И даже если они не совершают подвигов, не занимают командные должности, даже если они тоже страдают и умирают – их судьба все равно слита воедино с общей судьбой страны, озаряется ее светом и делает их не жертвами, а участниками Истории.

Иван Мартынушкин, рассказывая мне о своей службе в Красной армии и о том, как в 1945 году он вошел в Освенцим, приводил массу подробностей, упоминая и о военной подготовке, и о фронтовых буднях, но всячески избегал кровавых подробностей и ужасов того времени. Когда я, пытаясь придать разговору более сильную эмоциональную окраску, спросила, что он почувствовал, войдя в концентрационный лагерь, он ответил мне с обезоруживающей искренностью: «Я пришел из России, я прошел через земли, оккупированные немцами, я видел ужасные вещи, неслыханные страдания. За воротами этого лагеря я увидел то же… я увидел ужас. Но мы были солдатами, и, если бы боль овладела нашими мыслями, мы не могли бы идти дальше. У нас была общая задача: мы должны были изгнать из нашей страны гитлеровских захватчиков, разбить фашистов, уничтоживших наши города, наши дома. Мы были полны сострадания, но мы старались заглушить боль, терзавшую наши сердца. Мы старались не допускать ее в душу».

Рассказ Ирины выпадает как из первой, так и из второй схемы. В Риме, просматривая записи и прослушивая диктофон, я замечаю, насколько он выверен и гармоничен. В нем есть чувства, живое переживание и горе, но в нем есть и Родина, социализм, дисциплина и победа. Рассказ весьма патриотичен, и в то же время он полон иронии, в нем соседствуют ненависть и мудрость. Здесь есть дружба. И еще здесь есть откровенное стремление к равенству с мужчинами – оно так сильно (и это не просто риторика), что достигается ценой жизни.

Я чувствую, что, записывая ее историю, очень легко потерять равновесие, не донести мудрость «ночной ведьмы» – задать ее рассказу неправильный алгоритм. Здесь есть все составляющие, чтобы сделать из этой истории агиографический[6] рассказ. Стоит лишь поставить акцент на героизме и патриотизме. Но здесь есть и все составляющие для того, чтобы получить историю страдания, горя и человеческой жестокости. Тогда Ирина и ее подруги окажутся невольными участницами событий, навязанных им другими людьми, жертвами обстоятельств – чьей-то направленной жестокости: женщины, по натуре своей мягкие и милосердные, были вынуждены стать безжалостными и неумолимыми. Но это не так.

Два месяца я билась над вопросом, который (я это понимаю) кому-то может показаться несущественным. Но все не так просто – этот вопрос смыкается с другим, не менее важным. Я слушала, как умная, тонкая, пребывающая в здравом рассудке женщина рассказывает о войне, о своей войне. Когда она говорила, меня не покидала мысль: если ее не станет, никто уже не сможет услышать эту историю из первых уст. Мы с Элеонорой, возможно, – последние, кому удалось воспользоваться такой привилегией. При этом я понимала, что память, даже самая крепкая, избирательна – она что-то вычеркивает, а что-то сохраняет и расцвечивает.

И снова у меня перед глазами встает опыт двух писательниц. Кэтрин Мерридэйл, английский историк, написавшая книгу «Иванова война»[7], взяла интервью у двухсот солдат Красной армии и показала, насколько сильно могут влиять на память внутренняя цензура, с одной стороны, и идеология – с другой. Память хранит только то, что хочет или может. Или то, что помогает жить. Вторая писательница – все та же Светлана Алексиевич. Исследуя женские воспоминания о войне, она также отмечала избирательность памяти – ее страхи и отрешения. Мне казалось, что Ирина абсолютно уверена в своих воспоминаниях – в ее рассказах так гармонично сочетались страдание и патриотизм, самоотверженность и трезвая оценка событий! Но один вопрос так и остался для меня открытым: если память избирательна, и это общее правило, то какими бессознательными или осознанными механизмами она производила свой отбор в данном случае? Сколько всего утаила, или задвинула в дальний угол, или посчитала несущественным? Теперь это мое дело – уважительно и осторожно восполнить части рассказа последней «ночной ведьмы», восстановить события, происходившие не только с ней, а с целой группой девушек. Восстановить, взяв за основу захватывающее повествование, хранимое памятью Ирины.

Рискованная и трудная задача.

Звонит телефон. Это Констанция, моя четырехлетняя внучка. Она кричит в трубку, подобно глуховатым старушкам, не понимающим, что с трубкой в руке они могут говорить, не напрягая голос. «Алло, бабушка? Ну, так ты расскажешь мне историю “ночных ведьм”?» – говорит она капризным тоном.

Она любит ведьм: это ее любимые сказочные персонажи. Разумеется, я ни разу не говорила с внучкой о «ночных ведьмах». По странной случайности (бывает же такое!), гуляя однажды по Риму, она услышала песню, где как раз говорилось о них. Песню Джанпьеро Миланетти, автора фотоальбома, посвященного Nachthexen. Эта песня ей очень понравилась, а ее мама сказала, что бабушка тоже пишет сейчас о ведьмах. Вот она и обиделась, заподозрив, что я утаила от нее какую-то удивительную историю. «Конечно, расскажу, – отвечаю я и сразу же приступаю к исполнению обещанного: – Так вот, “ночные ведьмы” – это были…» – «Нет, нет! – В голосе внучки звучит раздражение. – Сказки начинаются так: жил-был когда-то…» Ну да, конечно, она права, так начинаются все достойные уважения сказки. Я растерялась и совсем забыла о ритуалах, а Констанция не терпит, когда отступают от правил. Итак, я начинаю все сначала: «Жил-был когда-то один очень злой король, который убивал всех, кто ему не нравился. И этот король, которого звали Адольф, будучи столь злым, решил завоевать соседнюю страну, которая была очень богата…» И я рассказываю о победах Адольфа, о поражениях другого короля, Иосифа, тоже не слишком доброго. О солдатах, которые всеми силами пытались не позволить Адольфу завоевать их прекрасную страну. «Злой Адольф, – продолжаю я, в то время как на другом конце провода – полная тишина, – уже совсем было вошел в королевский дворец, когда вдруг группа девушек, красивых и храбрых, увидев, что сил для защиты у их короля и солдат не хватает, решила вступить в бой, чтобы защитить свою страну и прогнать Адольфа. Мужчины стали над ними смеяться: у вас ничего не получится! Вы не умеете сражаться! Вы слишком молоды! Но они тайком сели на самолеты, такие малюсенькие, как игрушечные, и ночью, когда Адольф и его солдаты спали, начали стрелять и бросать в них сверху бомбы. Они летали в небе, пикируя вниз и взмывая вверх. Адольф и его солдаты очень их боялись, потому что девушки были ловкими и храбрыми. Храбрее солдат с их пулеметами и пушками. Они прилетали, когда их никто не ждал. Совсем как ведьмы». Я заканчиваю историю со счастливым концом, который, к радости Констанции, состоит в том, что хорошие получают шоколадное мороженое, а плохие только облизываются. Теперь она довольна, и я неожиданно для себя тоже успокаиваюсь.

Я до сих пор не знаю, что же на самом деле произошло. Виновата ли сила любви к внучке-фантазерке, или предельное упрощение, на которое меня натолкнула Констанция, но мне вдруг стала ясна канва рассказа. Сама того не понимая, я решила проблему, не дававшую мне покоя ни днем, ни ночью. Мне нужно рассказать сказку – жестокую, ужасную, жуткую, как все сказки, – о группе молодых девушек, желавших во что бы то ни стало встать вровень с мужчинами, что казалось невозможным, и в конце концов этого добившихся – эмансипация за гранью возможного. Их послание своей стране и Истории звучит так: «Женщины могут все». Они были так сильны, что в глазах врагов выглядели чем-то волшебным и загадочным, как ведьмы. Да, теперь я поняла: невозможно рассказать правду без таких слов: «Жил-был когда-то…»

Бегите скорее сюда! Сейчас будет говорить Молотов!

«Скорее включите радио, через несколько минут будет говорить товарищ Молотов». Июнь в Москве – волшебное время. Уже давно просохла весенняя хлябь, солнце слепит глаза, воздух пропитан запахом цветущей сирени и ландышей, которые продаются маленькими букетиками на каждом углу. Ночи короткие (правда, не такие, как в Северной столице), и москвичи уже забыли про теплую одежду, от которой так устали за зиму.

Июнь 1941 года был для Ирины особенно счастливым. Она закончила третий курс физфака и защитила курсовую работу, еще немного – и она завершит учебу, не будет больше сидеть на шее у матери, пойдет работать туда, куда направит комсомол и партия, и жизнь изменится.

В то утро она отправилась со своей подругой Еленой в Институт медицинской патологии, чтобы предложить для ознакомления известному профессору свою курсовую на тему взаимодействия физики и медицины. Профессор принял ее благожелательно: тема смелая и очень интересная, – сказал он, и у подруг поднялось настроение. Беседа могла бы продолжиться, и работу рассмотрели бы более детально, если бы в коридоре неожиданно не раздались крики. Потом захлопали двери, все куда-то побежали, послышались громкие голоса. Ирина переглянулась с Еленой, они извинились перед профессором и, выбежав из института, помчались на Моховую улицу, к главному зданию университета, воздвигнутому некогда по повелению императрицы Елизаветы. Когда они добрались до Моховой, улица была уже заполнена толпой, направляющейся к памятнику Ломоносову, чье имя носит университет. Здесь девушки и услышат из громкоговорителей речь Молотова.

Люди толпятся в садике перед входом в университет: Молотов – одно из главных лиц в Кремле, народный комиссар иностранных дел СССР, два года назад подписавший договор о дружбе и границе между СССР и Германией. Если он решил обратиться к народу, должно было случиться что-то чрезвычайно важное.

Из громкоговорителей несется ровный, глубокий голос Юрия Левитана, самого известного советского диктора: он объявляет «важное сообщение народного комиссара иностранных дел товарища Молотова». Вокруг памятника Ломоносову повисает пронзительная тишина. Она распространяется на улицы и площади Москвы. Город сосредоточенно застыл, жители останавливаются и прислушиваются к ближайшему громкоговорителю или усиливают звук радио в квартире, все настроены на одну волну.

«Сегодня, в четыре часа утра, – начинает народный комиссар иностранных дел, – без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковав наши границы во многих местах и подвергнув бомбежке со своих самолетов наши города…» Голос товарища Молотова звучит официально, нарочито спокойно, но слова падают словно камни. «На нас напали немцы, началась война», – понимают юноши и девушки, стоящие в нескольких сотнях метров от Красной площади. Они потрясены, не могут собраться с мыслями: а как же пакт о ненападении?

Ни Сталин, ни Молотов не верили в возможность такого вероломства со стороны Германии. Еще неделю назад тот, кого люди только что слушали по радио, произносил совсем другую речь. Непререкаемым тоном он утверждал, что слухи о разрыве пакта с Германией совершенно необоснованны. Вплоть до сегодняшнего заявления любой человек, ставящий под сомнение добросовестное исполнение обязательств, взятых на себя Третьим рейхом, считался провокатором.

И вдруг все изменилось. Ирина и ее товарищи чувствуют, как растет напряжение. Они не знают, что и самых высоких руководителей страны известие о том, что сегодня ранним утром немецкая артиллерия обрушила на наши заставы шквал огня, а следом за тем немецкие танки перешли границу, застало врасплох. Не знают, что Сталин приказал оказывать активное сопротивление противнику с большим опозданием и что Люфтваффе уже уничтожили на земле более тысячи восьмисот советских самолетов.

Оцепенение студентов длится недолго. Пусть многие из них никогда всерьез не думали о близости войны, но с самого детства их учили не доверять западным странам – им говорили, что на их родину в любой момент может быть совершено нападение, они привыкли к мысли о враждебном окружении, они готовились дать отпор. Почти все – и мужчины, и женщины – ходили на стрелковые курсы, учились прыгать с парашютом, летать на самолетах и перевязывать раны. Теперь то, что казалось лишь возможным будущим, стало неизбежным настоящим, и им не оставалось ничего другого, как собраться с силами и дать ответ.

Ирина смотрит на Елену, громкоговоритель замолчал – из динамика не доносится больше ни звука. Они решают идти в университетский комитет комсомола: там наверняка лучше знают обстановку, там скажут, что делать. Самый длинный день в году, день летнего солнцестояния, больше не блистает, его окрасили мрачные цвета. И их жизнь – Ирина сразу это почувствовала – уже никогда не будет прежней.

Жизнь студентки физического факультета и до сей поры не была легкой, но трудности учебы – радостные трудности. Теперь пришел черед совсем других испытаний.

Отец Ирины – преподаватель физики в университете. Он умер, когда она была совсем маленькой. Мать, школьная учительница, с трудом содержала их с сестрой. На день она выдавала Ирине один рубль – на обед с этими деньгами можно было позволить себе лишь тарелку овощного супа. Ей ужасно надоел этот суп, она видеть его не могла, но прекрасно понимала, что мать не может выделить ей больше. Вместе со своей подругой Еленой, тоже дочерью университетского преподавателя, они частенько отказывались от этого скудного обеда, чтобы на следующий день позволить себе съесть мороженое. Мороженое да пара обуви, перепавшая от тети, – вот что придавало ей уверенности в том, что в будущем жизнь станет лучше.

Ирина помнит комсомольское собрание в университете, прошедшее сразу же после известия о начале войны. Только призывы к строгой дисциплине смогли унять возбуждение, смирить волнение и смятение, сдержать яростное желание действовать. Все студенты единодушно выражают готовность исполнить все, что прикажет партия. И уже пару недель спустя они отправляются в колхозы на сельскохозяйственные работы вместо ушедших на фронт крестьян, роют траншеи и окопы, чтобы защитить город от приближающегося врага, и внимательно следят за фронтовыми сводками: их регулярно сообщают радио и партийные кураторы.

И вот однажды в начале июля, когда Ирина вместе с Еленой работала на колхозных полях, по радио передали еще одно сообщение, на этот раз – Сталина. Работа была остановлена: все хотели услышать голос вождя. «Братья и сестры!» – так Сталин обратился к своему народу, и уже этого было достаточно, чтобы понять всю серьезность положения. Ирина и Елена догадываются: то, о чем говорили лишь шепотом, – правда. «Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, – говорит Сталин, – продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность».

Вождь страны призывает к борьбе с врагом и уверенно говорит о победе, хотя и не скрывает тяжести момента.

В конце лета Ирина, как и многие ее товарищи, возвращается в Москву. В столице царит волнение и страх. Немецкие войска подходят все ближе – с начала войны прошло всего лишь два с небольшим месяца, а они уже в шестидесяти километрах от Кремля. Кажется, ничто и никто не может их остановить: гитлеровцы сделали ставку на молниеносную войну и скорую победу.

Москва организует оборону. Студенты, вернувшиеся в город, обучаются владеть оружием, студентки ходят на курсы медсестер. Ирина все меньше думает об учебе. Ей кажется, что с того дня, когда она беседовала с профессором кафедры медицинской патологии, прошло не три месяца, а три года. С начала занятий она посещает лекции, но каждый раз, отправляясь в университет, задает себе вопрос: «Зачем сегодня нужны физики и математики?»

Подобные мысли приходили в начале той осени на ум не ей одной: немцы заняли уже столько русских городов, нет никакого смысла учиться в час таких тяжких испытаний для Родины – так думали студенты университета. Они осаждают призывные пункты и просят отправить их добровольцами на фронт.

Однажды недалеко от Библиотеки Ленина Ирина встречает Евгению Рудневу, студентку астрономического отделения физического факультета, с которой одно время ходила на лекции. Женя – невысокая девушка со светлыми волосами, хрупкая и беззащитная на вид, над ней часто посмеивались подружки: она вечно витала в облаках, точнее, в созвездиях. При этом она упорно занималась спортом, хотя и без заметного результата. Зато она была активной комсомолкой: деятельной и трудолюбивой – она не отказывалась даже от скучной пропагандистской работы. Женя сказала, что решила прекратить учебу, хотя и будет очень скучать по своим звездам, – она уже написала заявление в деканат. «Если моя Родина потеряет свободу, – написала она, – ее наука тоже не сможет быть свободной». Сейчас она делает все, что от нее зависит, чтобы ее направили на фронт. «Хотя, – признается она со вздохом, – как спортсменка я никуда не гожусь».

Магнитофон включен, Ирина продолжает свой рассказ, мы с Элеонорой молча слушаем. Хоть она и не говорит об этом прямо, но становится ясно: именно эта встреча с Женей Рудневой окажется поворотной – после разговора с подругой она тоже оставит университет. С той встречи прошло три четверти века, а напряжение, беспокойство тех осенних дней вновь витают в квартире Ирины. «Москва, – продолжает пожилая женщина, – погрузилась в темноту, в небе светились лишь разрывы зенитных снарядов. Заводы и фабрики опустели, опустел и университет. Жители тысячами покидали город: в нем не хватало провизии, медикаментов, топлива. Те, кто оставался, понимали, что им предстоит тяжелейшее испытание».

Каждый день по радио москвичам рекомендовали уезжать; поговаривали, что даже Сталин собирается покинуть город. И что тогда будет? Гитлер сумеет сделать то, что не удалось Наполеону, – взять столицу России?

Ирине нравится создавать интригу. Сразу видно, что в юности она увлекалась театром и в нашем лице находит внимательных зрителей, готовых, при необходимости, стать и участниками действия. Я постоянно жду в ее рассказе какого-нибудь неожиданного поворота, новой интриги. В самом деле – ее история увлекает меня, но совсем не в том направлении, в каком я ожидала.

Московский Трюффо

Ирина, Дмитрий и Михаил проводят вместе большую часть дня. Они похожи на трех персонажей из знаменитого фильма Трюффо «Жюль и Джим»[8], только их жизнь проходит не на парижском Монпарнасе, а на улицах Москвы, находящейся под прицелом вермахта. Все трое образованны, страстно увлечены своей будущей профессией, комсомольцы, студенты, или точнее, бывшие студенты физфака. Сейчас у них одно желание: как можно скорее отправиться на фронт.

Они уже потрудились в пригородах Москвы на строительстве оборонительных сооружений – копали траншеи и противотанковые рвы – и теперь ждут следующих поручений. Осенью 1941 года в Москве очень много дел. Новая задача – «маскировка» города: с утра до вечера они закрывают мешками с песком городские памятники, закрашивают в серый цвет золотые купола церквей. Они делают все, чтобы скрыть от вражеского взгляда наиболее значимые объекты, а кроме того, обустраивают бомбоубежища.

Дружба между Ириной, Дмитрием и Михаилом не ограничивается рабочими часами. У них много общего, они симпатизируют друг другу и, гуляя по московским улицам, говорят обо всем на свете, смеются, шутят, строят планы на будущее. У них критический склад ума, и они храбро рассуждают о плохой организации обороны, о слишком медленных действиях властей в деле формирования народного ополчения. Осуждают стратегию военачальников и членов правительства. С возмущением комментируют новости с фронта, сопоставляя факты: им известно больше, чем сообщают официальные сводки. Например, они знают (Ирина горячится больше всех), что существует приказ, по которому солдат Красной армии, попавших в немецкий плен, следует считать предателями – за то, что они предпочли фашистскую неволю героической смерти на поле боя. «Разве это во всех случаях справедливо? А если ранение или контузия?» – допытывалась Ирина у своих товарищей.

Они разговаривают, обсуждают новости, спорят и чувствуют, что их тянет друг к другу. Точно так же как Жюль и Джим влюблены в Катрин, Дмитрий и Михаил влюблены в Ирину. Они любуются ее длинной косой, карими глазами, гибким телом, быстрой походкой. Им нравится ее увлечение театром и парашютным спортом, бесстрашие, с которым она высказывается на самые острые темы, ироничные наблюдения, где достается и преподавателям, и политикам. Но ни тот ни другой не смеют признаться ей в своей любви.

Что до Ирины, ей нравятся оба, она думает, что она влюблена, но никак не может понять, в кого именно из двоих. И тот и другой кажутся ей прекрасными парнями. Ей нравятся темные глаза Дмитрия – ее волнует его молчаливый испытующий взгляд, – его высокий лоб, его сдержанность и вежливость. Когда он молчит, трудно понять, о чем он думает. Тогда ей кажется, что она его не до конца понимает, – кажется, что он прикрывается вежливыми словами, стараясь скрыть от нее что-то важное. И Ирина, хотя и не робкого десятка, в такие минуты испытывает неловкость. Но стоит ему сказать ей теплое искреннее слово, и неловкость проходит.

С Михаилом все гораздо проще. Михаил – экстраверт, остроумный, сыплющий шутками. Он ироничен до предела – все критикует, никого не стесняясь. В эти дни он много работает на строительстве оборонительных сооружений на подступах к Москве, но нещадно критикует всех, в том числе и шишек из правительства. Почему Сталин до последней минуты доверял немцам и что делали эти горе-полководцы, казавшиеся такими выдающимися стратегами? «Они не слушали тех, – твердит он своим друзьям, – кто не верил союзу с Германией и давно предупреждал о нападении».

Ирину притягивает магнетизм его светлых глаз, которые даже под толстыми очками (он близорук) светятся иронией, ее забавляют его резкие суждения. Его она понимает сразу – достаточно слова или взгляда.

И надо же было случиться, что именно Михаил нарушил это равновесие, казавшееся всем троим таким естественным и нерушимым. Нет, не признанием в любви, как это можно было бы предположить, и не романтическим поцелуем, а одной неуместной фразой, которая привела к необратимым последствиям.

Ирина и Михаил идут по набережной Москвы-реки. Они направляются в Третьяковскую галерею. Немцы бомбят город все чаще и чаще, и ребром встал вопрос о сохранении сокровищ русского искусства, хранящихся в музее. Они ждут Дмитрия, он опаздывает. И тогда, просто чтобы заполнить паузу, Михаил сообщает Ирине, что их общему другу не нравится ни одна девушка на физическом факультете. Он ему как-то сказал: «Там нет ни одной девушки, в которую я мог бы влюбиться и на которой хотел бы жениться. Ни одной симпатичной девушки». – «А Ирина?» – спросил его Михаил. «В нее тоже трудно влюбиться», – сухо ответил Дмитрий.

На этом разговор Дмитрия и Михаила тогда закончился, и разговор Михаила и Ирины здесь, у входа в Третьяковку, тоже оборвался на этом же. Слова Михаила можно было бы расценить как обычную шутку, немного провокационную и недобрую. Между ними тремя всегда было полное доверие, и оба друга, даже в присутствии Ирины, частенько подшучивали над характером своей подруги – ее решительным нравом, ее упрямством. Они смеялись над тем, что она два дня подряд ничего не ест, чтобы полакомиться мороженым, а не ненавистным овощным супом, над ее решением отправиться на фронт, где, как она полагала, она будет не менее полезна, чем многие мужчины. Они смотрели на нее с удивлением и восхищением, когда на комсомольских собраниях она просила направить ее на самую трудную работу. Они мирились с ее упреками, брошенными им в лицо, касающимися их лени или беспечности. Именно она толкала их на то, чтобы они оставили учебу и все силы бросили на оборону Москвы. В конце концов они согласились, что это было самое верное решение.

И тем не менее после того легкого и шутливого разговора все переменилось – та гармония, что царила в их отношениях и лежала в основе их дружбы, развеялась бесследно.

Ирина с улыбкой выслушала рассказ Михаила, а когда пришел Дмитрий, обняла его, но в глубине души затаила обиду.

С тех пор она по-другому смотрела на юношу, шагающего рядом и изредка непринужденно берущего ее под руку.

Ирина знает, что она привлекательна; даже в эти мрачные дни, когда все вокруг охвачены тревогой за свою судьбу и судьбу страны, за ней ухаживало много молодых людей, некоторые даже менялись направлениями на работы, чтобы быть рядом с ней, и постоянно оказывали ей знаки внимания. Но Ирина, как давно уже поняли Михаил и Дмитрий, не попадется на удочку случайного ухажера. Она выбрала дружбу двух молодых людей, которые ей нравятся больше всех, и с ними проводит все дни напролет. И вот теперь, как ей кажется, ее предали.

Горечь обиды длится недолго. Ирина – не тот человек, который готов без конца предаваться унынию. Ко всему ей свойственно чувство соперничества. Два ее друга, сами того не подозревая, бросили ей вызов. Итак, Дмитрий полагает, что в нее невозможно влюбиться. Что ж, посмотрим.

Теперь их отношения изменились. Внешне все оставалось по-прежнему: та же дружба связывала их троих, но что-то трансформировалось в той загадочной химии, которая определяет человеческие чувства. Отныне Ирина стремилась остаться наедине с Дмитрием, спрашивала его совета по всевозможным поводам, на комсомольских собраниях всегда садилась рядом с ним, а когда они гуляли, сжимала его локоть немного сильнее, чем обычно. Короче, теперь она откровенно кокетничала с ним, не обращая внимания на Михаила, который, впрочем, ничего не замечал.

Вскоре их тройственный союз немного изменил конфигурацию. Взгляды Дмитрия и Ирины становились все пристальнее, и роль Михаила теперь сводилась к роли близкого друга состоявшейся пары.

Однажды ночью, когда на спящий город в очередной раз посыпались бомбы и все трое спрятались в метро, служившем теперь бомбоубежищем, обсуждая друг с другом, сколько это продлится и хорошо ли они укрепили маскировочную сетку на порученных им объектах, рука Дмитрия крепко сжала руку Ирины, и она, неожиданно почувствовав себя счастливой, улыбнулась ему.

Она, эта пожилая женщина в смешной шапочке, и сейчас улыбается, рассказывая историю московских Жюля и Джима, и взгляд ее останавливается на большой фотографии, стоящей на полке книжного шкафа. Эта фотография гораздо крупнее других, на ней – мужчина тридцати – сорока лет, темноволосый, очень красивый, с задумчивым взглядом. Это Дмитрий. Фотография сделана через несколько лет после войны, когда он стал преподавателем физики. Ирина вышла за него замуж, родила двоих детей. Десять лет назад Дмитрия не стало. В общем и в целом, прикидываю я, они прожили вместе больше шестидесяти лет.

На фронт! На фронт!

Ирине предстоит длинный день дежурства в университете. Октябрь 1941 года, уже холодно, а впереди, по прогнозам, ждет суровая зима, и это не улучшает ее настроение. Она пытается читать книгу, которую взяла с собой, но ничего не получается – слова проскальзывают мимо сознания. Она ходит по длинным коридорам, пытаясь согреть замерзшие ноги, кутается в шерстяной шарф и прислушивается к голосам в аудиториях, где еще читаются лекции.

С тех пор, как распалась их троица, Ирину не покидает чувство оставленности и собственной ненужности. Дмитрия призвали в армию и отправили на фронт, но она не знает, где он, и не может ему написать. А Михаил сильно изменился, отношения с ним усложнились, и теперь они практически не встречаются. Узнав, что из-за сильной близорукости его не возьмут на фронт, он стал еще более желчным и циничным, в нем появилась злость, которой прежде Ирина не замечала. По преимуществу он общался теперь с молодыми людьми, которых, как и его, отказались брать в действующую армию; он все чаще терял меру, и после пары лишних рюмок его критические замечания, когда-то весьма остроумные, превращались в оскорбительные выпады и провокации. Поведение его становилось опасным, вызывающим раздражение и подозрение – иногда Ирина боялась за него. Рано или поздно Михаила могли обвинить в пораженчестве, и кто знает, к каким последствиям это приведет.

Но не только отсутствие друзей угнетает Ирину. Ее тревога имеет более глубокие корни, и она это хорошо понимает. Комсомольские собрания, дежурства, работы на оборонных сооружениях города кажутся ей слишком мелкими делами – ничтожными, недостаточными по сравнению с тем, что происходит сейчас на фронте, с опасностью, подступающей все ближе. Уже всего несколько десятков километров отделяют немецкую армию от Москвы, а Ленинград полтора месяца находится в блокаде. «Городу Петра, городу Ленина, городу Пушкина, Достоевского и Блока, городу великой культуры и труда враг грозит смертью и позором» – так недавно по радио сказала Анна Ахматова. Слова великой поэтессы, ее печальный призыв вызвали у Ирины слезы. Ей было известно, что Сталин не любит Ахматову, что он вынудил ее замолчать как поэта, однако в ссылку отправить не посмел. Должно быть, вождь партии, прекрасно знавший о любви к ней русских людей и понимавший, насколько ее голос будет весомым и убедительным, попросил ее обратиться к ленинградцам со словами поддержки в один из самых драматических моментов блокады. И это свидетельствовало о серьезности положения.

Анна Ахматова в своей печальной и патриотической речи говорила о женщинах, которые просто и мужественно защищают Ленинград и поддерживают его обычную, человеческую жизнь… «Наши потомки, – говорила она, – отдадут должное каждой матери эпохи Отечественной войны, но с особой силой взоры их прикует ленинградская женщина, стоявшая во время бомбежки на крыше с багром и щипцами в руках, чтобы защитить город от огня; ленинградская дружинница, оказывающая помощь раненым среди еще горящих обломков здания…»

«Все, и женщины в том числе, – думает Ирина, слушая эти слова, – должны совершить неимоверное усилие». Она хочет сражаться, но военкомат ее не призывает. Она делится своими мыслями с подругами, такими же, как и она, студентками, – они тоже разочарованы и огорчены. Они хорошо учились в университете, но сейчас время действовать. Если бы не война, они бы и дальше с увлечением учились на инженеров, физиков, математиков. Но они, так же как и юноши, ходили на курсы артиллеристов, парашютистов и пилотов. Девушкам тоже рассказывали, что враг не дремлет, что в любой момент может начаться война, и они должны быть готовы защищать Родину. Совсем недавно на полях и на заводах они работали бок о бок со своими товарищами, заменяя ушедших на войну рабочих и крестьян. Женщины тоже готовы отправиться на фронт, но на призывных пунктах их отправляют домой, на их заявления о готовности добровольцами идти на фронт никто не отвечает, их протесты никто не слышит. Равенство с мужчинами, которое им обещала коммунистическая партия и в которое они так верили, отступило перед лицом войны – им позволено быть лишь женами, матерями, сестрами бойцов или, в крайнем случае, медсестрами и связистками. Это несправедливо, Ирина не может этого вынести.

Однажды ей, терзаемой тревогой и сомнениями, попало в руки письмо из комитета комсомола. Оно было адресовано не ей, а секретарю комсомольской ячейки, занимавшейся в одной из аудиторий отбором студентов в батальон лыжников. Секретарь, не желая отрываться от работы, кивком просит: вскрой сама.

Ирина разрывает конверт, и на мгновение сердце ее останавливается. Это письмо не содержит обычных призывов к бдительности или распоряжений по организации дежурств. В письме – сообщение о внеочередном собрании: Красная армия призывает женщин-добровольцев на фронт. Поразительно – никогда раньше женщин не привлекали к участию в боевых действиях. Ирина точно знает: она хочет быть среди этих женщин-добровольцев. Она прекрасно стреляет, умеет прыгать с парашютом. Как же ее могут не взять? Это письмо Ирина расценивает как обращенное лично к ней приглашение.

С этого момента время словно бы ускорилось. По распоряжению секретаря Ирина распространяет информацию о женском призыве – она всегда точно исполняла поручения комсомола. В глубине души она взволнована. Она не задумывается, что вынудило высокое командование прийти к этому решению и насколько опасное положение сейчас сложилось на фронте. Она не задает вопросов. Из этого письма она узнала, что теперь женщины могут идти на передовую – ей этого достаточно.

На призыв комсомола откликаются сотни и сотни девушек. После строгого отбора им сообщают, что они будут нести службу в авиации, в группе под командованием Марины Расковой. Можно идти домой – собирать вещмешки и прощаться с родными. Ирина – среди избранных, и молодого физика это не удивляет. Иначе и быть не могло.

На следующее утро множество молодых женщин с вещмешками переполняют вагоны метро, идущие в сторону станции «Динамо».

Сегодня в нескольких сотнях метров от этой станции стоят огромные кресты. «Вы наверняка их видели, когда ехали из аэропорта, – говорит нам с Элеонорой Ирина. – Они стоят на месте, где колонну немецких мотоциклистов остановило и уничтожило московское ополчение. Мотоциклы с колясками ехали бесконечной чередой, в колясках сидели солдаты в серых шинелях и строчили из пулеметов. Жители Москвы не пустили их к городу».

На станции «Динамо» наши девушки выходят из поезда, поднимаются наверх и переходят улицу. Впереди – Академия имени Жуковского. Дорога петляет среди деревьев, за ними виднеется неоклассический профиль Петровского дворца, где располагается Академия. Шаги замедляются, голоса стихают.

Девушки подходят к ограде внушительного здания с затаенным дыханием: это особое место, здесь вершилась история страны, здесь и поныне чувствуется царственное величие – ведь это путевой дворец Екатерины Великой, где она отдыхала после долгого переезда из Санкт-Петербурга.

Здесь в 1812 году, когда в Москве полыхал пожар, укрывался Наполеон. Созерцая пылающий город, французский император уже предвидел свое поражение и отдал армии приказ об отступлении.

И наконец, именно здесь, на Ходынском поле вблизи дворца, в 1896 году во время празднования по случаю коронации Николая II в давке погибло без малого тысяча четыреста человек, пришедших сюда, чтобы получить обещанные «царские гостинцы».

После революции большой кирпичный дворец, расположенный в десяти километрах от Кремля, построенный в псевдоготическом стиле и окруженный парком, был передан Академии Воздушного флота. Академия носит имя Николая Жуковского, инженера и ученого, который облек в математические формулы основные законы аэродинамики и механики полета.

В этом огромном великолепном здании теперь располагались авиационные курсы. По соседству находился и аэродром, где проводились практические занятия и испытывались новые самолеты.

Взволнованные девушки робко подходят к воротам. Слышится шум голосов: они разговаривают, знакомятся, здороваются друг с другом. Многие пришли в нарядных платьях, а кое-кто даже в туфлях на каблуке. Возможно, подспудно они понимают, что переживают сейчас исключительно важный момент своей жизни: им позволено перейти ту границу, которая до сих пор оставалась для женщин закрытой. Скоро им предстоит выдержать важный экзамен, и им хочется произвести хорошее впечатление.

И в этот миг с неба посыпался первый снег: это было похоже на хорошее предзнаменование.

В книгах, которые мы с Элеонорой просматривали в Библиотеке имени Ленина, мы читали имена девушек, которые в тот октябрьский день вошли в Академию Жуковского. Среди них было много студенток, но были и работницы фабрик, колхозницы, продавщицы, кондитеры, архивистки, учительницы. В этих книгах мы видели много фотографий: лица серьезные, улыбающиеся, задумчивые – и все очень молодые. Без всякого сомнения, у этих девушек были мечты и жизненные планы, которые перечеркнула война. Должно быть, на лицо мое легла тень печали, наверное, на нем отразилось сочувствие… «Все мы хотели идти на войну, – глядя на меня, резко сказала Ирина. – Мы хотели спасти Родину. Ни о чем другом мы не думали. В Академии с нами проводили собеседование, чтобы определить наши склонности и способности, но отбор производился быстро – времени было в обрез».

У входа их встречает солдат, которому приказано проводить их в огромное здание. Ирина замечает его насмешливый взгляд: «Товарищи, куда вы? – спрашивает он участливо и в то же время с юмором. – Сейчас на вас наденут сапоги, солдатскую шинель, вы станете некрасивыми, и ни один парень не пригласит вас в кино».

Девушки ему не отвечают. Ирина тоже проходит молча, хотя знает, что сказать. Их ждет новая жизнь, они горят желанием вступить в новый мир. Им нужно быть внимательными, хорошо учиться и действовать так, чтобы никто не мог отнестись к ним со снисхождением. Слова молодого солдата падают в пустоту.

Но вот с формальностями покончено, и они получают первые распоряжения. Ирина снова встречает Женю. Она очень удивлена. Ей известно, что Женя – единственный ребенок в семье, и ее родители очень к ней привязаны. Как ей удалось убедить их отпустить ее? «Я их обманула, – спокойно отвечает подруга. – Сказала, что записалась на курсы пулеметчиков, и они поверили». Ирина обнимает ее, ей тоже пришлось сказать неправду. Собирая вещмешок, она схитрила, заявив, что отправляется преподавать физику в военное училище. «А кого-нибудь более квалифицированного они не могли найти?» – последовал вопрос.

Стальная женщина

В это невозможно поверить. Молодые, празднично одетые женщины, только что вошедшие в великолепное здание Академии Воздушного флота имени Жуковского, едва справляются с переполняющими их чувствами. Глаза блестят, щеки раскраснелись, они обмениваются заговорщицкими взглядами: им сказали, что они увидятся с Мариной Расковой, самой известной советской женщиной-авиатором. Именно под ее началом они будут обучаться военному делу.

Советские девушки, нетерпеливо ждущие встречи с Мариной Расковой в 1941 году, сродни группе американских подростков, собравшихся на встречу с любимой голливудской звездой, или, если брать семидесятые годы, молодым европейцам, собирающимся поужинать с Джоном Ленноном.

Марина – это легендарная личность. Она, как и все ее ровесницы, – дочь революции. В ее детских воспоминаниях есть следы от пуль на стенах домов, голод, холод, но есть и уверенность, что она живет в эпоху строительства нового мира справедливости и прогресса. Она убеждена, что коммунистическая партия даст все необходимое тем, кто сумеет показать свои способности. Даже если ты из бедной семьи или родом из безвестной глубинки, даже если ты женщина.

С детства Марину готовили к карьере оперной певицы. Об этом мечтали ее родители. И в самом деле, единственная запись ее голоса, хранящаяся в фонотеке московского радио, подтверждает основательность их надежд. У нее такой тембр, что нет никакого сомнения – она могла бы стать великолепным сопрано. Да и внешность у нее подходящая: черные глаза, длинные густые волосы, правильные черты лица – она очень женственна, несмотря на резковатые манеры, которые свидетельствуют о темпераменте, решительности и смелости.

Удивительно, но, когда пришло время определяться с будущей профессией, Марина неожиданно бросила музыку и выбрала химию – точная наука оказалась ей больше по душе. Ее принимают в штат лаборатории Академии Воздушного флота, где она работает бок о бок с Александром Беляковым и Иваном Спириным – основателями советской аэронавигации, конструкторами бортового оборудования.

Именно этой важной теме – разработке современного авиаоборудования – она предалась со всей страстью: лихорадочная и бурная исследовательская работа способна занять все жизненное пространство и утолить самые честолюбивые замыслы. Речь идет об обновлении советской авиации – необходимо оснастить ее самыми новейшими приборами, чтобы вывести на ведущие мировые позиции. Самолеты должны летать, точно придерживаясь курса, днем и ночью, в темноте, в тумане и в снегопад – одних человеческих способностей для этого явно недостаточно. Нужны буссоли, анемометры, секстанты, точнейшие компасы, таблицы для расчета координат по скорости, направлению ветра и звездам.

Марина собирает и разбирает сложные устройства, совершенствует их детали, обучает студентов использованию оборудования. Ее очень любят и ценят на работе.

Но и ей придется испить горькую чашу мужского недоверия. Когда она уходит из лаборатории и поступает на курсы пилотирования, инструкторы посматривают на нее несколько высокомерно, если не сказать с насмешкой. Вот когда наша героиня показывает свой характер.

Девушки, пришедшие в Академию Жуковского, знают, что Марина Раскова, попав в мир авиации, куда до сих пор вход был открыт только мужчинам, не растерялась и, закончив обучение и безупречно выполнив все задания, получила диплом пилота и штурмана. Когда Беляков отправился в очередной полет, она заняла его место – стала заведовать обучением пилотов, которые, несмотря на большой стаж, не владели достаточными знаниями в области современных технологий.

Ей было нелегко преодолеть недоверие опытных летчиков, но в конце концов им пришлось признать: да, Марина – женщина, к тому же молодая, но она просто молодец. По окончании курсов, вручая ей огромный букет цветов, они говорят ей то, что укрепляет ее уверенность в сделанном выборе, который вскоре изменит ее жизнь: «Мы вынуждены признать, что женщина может управлять самолетом не хуже мужчины. Женщины могут все».

Марина преодолевает и множество других испытаний, в результате чего ее награждают звездой Героя Советского Союза. Как хотелось бы девушкам, собравшимся тем холодным осенним утром перед Академией, быть похожими на нее!

То, чему они научатся в последующие дни в аудиториях Академии Жуковского, только укрепит их любовь и восхищение. Сам факт того, что они учатся здесь, – целиком заслуга ее авторитета и силы убеждения. Они будут летать, отправятся на фронт, их жизнь полностью изменится – всем этим они обязаны только ей.

Не так давно Марина выступала по радио. «Советские женщины, – сказала она, – сотни и тысячи из вас водят грузовики и трактора, вы управляете самолетами, в любой момент вы готовы сесть в боевую машину и вступить в сражение… Дорогие сестры, настал час оправдать доверие: вступить в ряды борцов за свободу».

Советские девушки, желавшие отправиться на фронт, чувствовали в ее словах поддержку и понимание и все же не верили, что их надежды реализуются так быстро. Они собрались здесь, в большом зале Академии Жуковского, и слушают ее речь, прямолинейную и спокойную: «Девушки, которых я выберу, без всякого сомнения должны понимать, что они будут сражаться против мужчин, и они должны сражаться, как мужчины. Если вы пройдете отбор и окажетесь на фронте, вас могут не просто убить – вы можете заживо сгореть в самолете, так что даже родная мать вас не узнает. Вы можете остаться слепыми, потерять руку или ногу, можете потерять своих друзей, вас могут взять в плен немцы. Вы готовы ко всему этому?» Да, они готовы. Они стараются понять: как Марине удалось убедить командующих Красной армией позволить им служить в военной авиации? Как ей удалось убедить самого Иосифа Виссарионовича Сталина послать женщин на фронт?

Впоследствии кто-то пустил по Академии слух о том, как именно это произошло, и за короткое время он оброс мельчайшими подробностями.

Случилось все следующим образом.

Марина Раскова легким и уверенным шагом идет по Кремлю, направляясь в кабинет Сталина. Главнокомандующий, обычно не расположенный обсуждать вопросы, не являющиеся безотлагательными и идущие вразрез с его приказами, не смог отказать Расковой и принял ее. Женщина, пожелавшая поговорить с ним в частном порядке, могла рассчитывать на поддержку. Вождь хорошо знает Марину, известную летчицу, ставшую кумиром советских девушек. Отказать ей невозможно. Легенда гласила также, что Сталин имел особую расположенность к этой красивой и решительной женщине.

Марина не любит попусту терять время, к тому же она знает, что и Сталин не сторонник пустословия. Войдя в кабинет руководителя государства, с длинным столом, затянутым сукном, с портретом вождя пролетариата и географическими картами на стенах, она сразу же в нескольких словах излагает свою идею. Она просит, чтобы женщины были допущены в военную авиацию, чтобы их отправили на фронт пилотами и штурманами. Она аргументированно объясняет, что женщины способны на это и сгорают от нетерпения приступить к делу. Она показывает Сталину пачки писем, полученных ею за последние недели, – все они содержат одну и ту же просьбу, один и тот же протест: женщинам отказывают в праве защищать Родину, в то время как они стремятся участвовать в борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Марина напоминает вождю, что девушки наравне с юношами занимались в аэроклубах, учились летать и прыгать с парашютом, усваивали обращение со стрелковым оружием. Почему же они должны оставаться дома, вместо того чтобы пустить в дело свои знания? Почему в Красной армии женщинам дозволена лишь роль медсестер и телефонисток?

Марина продолжает пламенную речь, затрагивая тему, которая, как она знает, особенно чувствительна для Сталина. Социалистическое отечество в опасности: вот уже несколько месяцев вражеская армия неуклонно продвигается вперед и почти подошла к воротам Москвы.

Немцы еще в самом начале войны прямо на аэродромах уничтожили огромное количество советских самолетов – советская авиация наполовину выведена из строя. Предпринимаются невероятные усилия, чтобы восстановить воздушный флот. Женщины с их самоотверженностью могли бы стать символом и воплощением тех усилий, которые готова предпринять вся страна.

Сталин слушает внимательно, но он не согласен с Мариной. Он смотрит на пачку писем, которые держит в руках товарищ Раскова, просит секретаря принести ей стакан чая, а потом говорит категорично, но без жесткости, что ее идея нереальна. Народ, скорее всего, не одобрит ее, а военачальники – тем более.

Послать на фронт молодых женщин, возможно, чьих-то жен и матерей? И это тогда, когда в тылу остается все меньше и меньше мужчин? Не лучше ли женщинам рожать детей и вставать у станков на заводах и фабриках? И во время войны промышленность должна работать на полную мощность, а женские руки, благодаря социалистическому равенству, столь же эффективны в работе, как и мужские. А может, и эффективнее.

И потом, что могут подумать мужчины, если они увидят женщин, ведущих воздушные бои? Сталин предлагает Марине взглянуть на вещи реально: это правда – Красная армия переживает тяжелый период, она отступает, настроение подавленное, вместо дисциплины и порядка повсеместно царит хаос, а если такое важное и ответственное дело, как военная авиация, доверить женщинам, это и вовсе может обернуться бедой, и тут уже недалеко до неминуемого разгрома.

И наконец, говорит Сталин своим спокойным негромким голосом, есть еще третий мотив, который Марина Раскова не может недооценивать. Совместное проживание мужчин и женщин, выполняющих одни и те же задачи (ведь она предложила посадить женщин за штурвал как бомбардировщиков, так и истребителей – на все самолеты советской авиации), может привести к известному беспорядку и отвлечь летный состав от исполнения своих прямых обязанностей. Мужчины и женщины должны будут жить вместе, размещаться в одних полевых лагерях и казармах. «Нет, об этом не может быть и речи», – заключает вождь. Заметно, что ему нелегко отказывать Марине. Дабы окончательно убедить эту решительную женщину в ее неправоте, он добавляет, что ни в одной армии мира женщины не воюют в небе. Да, в Америке, Англии и Франции есть женщины-пилоты, но в их обязанности входит лишь техосмотр и испытание самолетов перед отправкой их на фронт – там машины переходят в распоряжение пилотов-мужчин.

Конечно, Марине известны эти возражения. Она их уже слышала от военкомов, к которым обращалась перед визитом к Сталину. Заместитель командующего Военно-воздушными силами Петров[9] с которым она разговаривала, прежде чем отправиться в Кремль, решительно отверг ее предложение. Поэтому она и решилась на последнюю отчаянную попытку.

С этого момента рассказ обретает фантастические черты. Спокойная и сдержанная женщина, Герой Советского Союза, тоже имеет стальные нервы и, когда чего-то хочет добиться, способна ударить кулаком по столу. Получив отказ от главнокомандующего, она решается и обрушивает кулак на стол. «Никто, кроме нее, не смог бы такого себе позволить», – шепчутся между собой восхищенные девушки, вновь и вновь переживая этот легендарный момент. В ответ на сомнения в способностях женщин пилотировать самолеты и сбрасывать бомбы на врага Марина восклицает: «Женщина может все!»

Это небылица? Может быть. Но вот факт: 8 октября 1941 года, то есть через несколько дней после той знаменательной встречи, вышел приказ № 0099 о формировании трех женских авиационных полков. Первый – истребительный авиационный полк, второй – полк бомбардировочной авиации и наконец, третий – ночной легкобомбардировочный авиационный полк, оснащенный самолетами конструкции Поликарпова У-2.

Марина проявила упорство, уверены девушки, и она победила, потому что осмелилась на «ход конем», как это называется у шахматистов.

Так значит, авиации не нужны женщины? И главная загвоздка в том, что их присутствие рядом с мужчинами нежелательно? Хорошо, тогда мы сформируем чисто женские подразделения – с пилотами, механиками, техниками и вооруженцами.

«Женщина может все». Марина Раскова, как мантру, повторяла эту фразу всем, кто высказывал ей свои возражения, и вот теперь она победила.

Она собирает письма и прошения, которые разложила на столе главнокомандующего, прощается со Сталиным и, довольная, выходит из кабинета. Она прекрасно понимает, что сейчас произойдет, и с трудом сдерживает улыбку. Сталин вызовет военкомов и отдаст приказания, которым никто не посмеет перечить. Приказы вождя не подлежат обсуждению. А она немедленно отправится в Академию имени Жуковского. Ведь у нее впереди столько работы: надо отобрать и обучить девушек, которые будут управлять самолетами, нужно организовать ускоренные курсы, надо мобилизовать инструкторов. Идя по парку, окружающему Академию, она улыбается. Сегодня вечером, придя домой, она расскажет своей одиннадцатилетней дочке, что женщины будут сражаться с врагом в небе наравне с мужчинами. И ей это тоже понравится.

В тайге

Простимся на время с рассказом Ирины и ее квартирой на Ленинских горах. Мне придется покинуть девушек, только что вошедших в Академию Жуковского, – мы оставим их, полных простодушного энтузиазма, и сделаем несколько шагов назад во времени, вернемся к середине тридцатых годов. Именно тогда Марина Раскова стала кумиром советских женщин и девушек, готовых сегодня отправиться на фронт, именно тогда она снискала их любовь.

Это были годы Большой чистки, время массовых репрессий, когда людей тысячами отправляли в ГУЛАГ, и велось преследование «социально чуждых элементов». Это было время, когда за шпионаж и заговор против Советского государства могли осудить даже самых старых членов партии.

Но в эти же годы небывалыми темпами развивалась промышленность: ни в одном государстве мира никогда не было ничего подобного. Одновременно росла занятость населения. В СССР в то время производят огромное количество чугуна, угля, стали, выпускают грузовики и легковые автомобили, строят новые железнодорожные пути и вокзалы. Население в городах растет с поразительной быстротой, а семьи, хотя и живут в тесных коммунальных квартирах, больше не страдают от голода и имеют возможность дать своим детям образование. В этот же период в Союзе Советских Социалистических Республик почти полностью ликвидируется безграмотность, а женщины получают равное с мужчинами образование и равные права.

Одновременно СССР чувствует угрозу со стороны враждебного Западного мира, и именно в тридцатые годы ему удается продемонстрировать недругам, что социалистический уклад в условиях мобилизации государства гораздо эффективнее капиталистического.

В частности, и развитие советской авиации дало возможность консолидировать общество, бросить вызов западным врагам и укрепить тот загадочный сплав государственного террора, стремительной индустриализации и радужных надежд, основой которого была вера советских людей в непогрешимость Сталина.

Чтобы сократить гигантские расстояния и собственные размеры из недостатка обратить в достоинство, бескрайний Союз Советских Социалистических Республик делает ставку на авиацию. Один за другим побиваются рекорды на дальность полетов, и тем самым перед всем миром демонстрируется мощь страны, ее модернизация и технические успехи. В результате пилоты, сумевшие преодолеть огромные расстояния и поставившие рекорды, о которых до сих пор никто не мог и мечтать, приобрели исключительное значение в стране – они стали настоящими звездами. О них писали газеты, сочиняли книги, снимали фильмы и ставили спектакли. Обласканные властью, они стали народными героями. Впрочем, хоть и с меньшим размахом, так происходило и в других странах. С одним отличием: советские авиаторы летали не ради личного успеха, а ради коллективного успеха своего народа. За каждым их рекордом, каждым поступком, выходящим за рамки обычного, с восхищением следила вся страна – об этом рассказывали на страницах газет и журналов, героев всенародно чествовали. Когда летчики возвращались из полетов, их встречали руководители государства, их забрасывали цветами и торжественно везли по улицам Москвы. Даже неудачи оборачивались достижениями, потому что Советское государство тут же мобилизовывало все силы для спасения отважных испытателей и исследователей, прославляя порывы социалистического героизма.

В 1938 году репрессии и успехи в авиации настолько шли рука об руку, что слава авиаторов и осуждение предателей слились в одно – в едином патриотическом порыве народ прославлял одних и презирал других.

В феврале завершилась масштабная полярная экспедиция. В загадочной Арктике советские специалисты на своей полярной станции провели почти девять месяцев: в их задачи входило изучение атмосферных явлений. Когда льдина, на которой был разбит лагерь, начала разрушаться и постепенно сократилась до нескольких сотен метров, для спасения полярников была проведена впечатляющая операция, о которой ежедневно рассказывало радио и писали газеты.

Через несколько дней после возвращения героев-летчиков со спасенными героями-полярниками закончился «Процесс двадцати одного», в результате которого «правотроцкистам» Бухарину и Рыкову был вынесен смертный приговор. Они, в противоположность героям авиации, участвовали в заговоре против Родины и плели интриги с целью уничтожения первого в мире социалистического государства. Те же самые газеты, что следили за героическими действиями пилотов, изо дня в день сообщали о «процессе над правотроцкистской антисоветской группировкой», подробно освещая ход расследования и признания врагов народа в их ужасных преступлениях.

Именно в этот момент имя Марины Расковой начинает греметь по всей стране – она принимает участие в героическом полете, который навсегда останется в сердцах молодых советских женщин: в 1938 году она побьет рекорд по дальности перелета на самолете, управляемом женским экипажем, продемонстрировав профессиональные знания и проявив мужество.

Это было нелегкое испытание. С двумя подругами, Полиной Осипенко и Валентиной Гризодубовой, Марина должна была пролететь шесть тысяч пятьсот километров и пересечь Россию, включая бесконечную холодную Сибирь, от Москвы до Комсомольска-на-Амуре. Такого перелета еще не бывало, и он выглядел тем более необычным, что экипаж самолета состоял из трех женщин.

К полету тщательно готовились. Сталину очень нужен рекорд, и рекорд именно женский. Несколько лет назад американка Амелия Эрхарт преодолела на самолете Атлантику и стала легендой. Советские женщины непременно обойдут американок. Они не только побьют рекорд расстояния, установленный Амелией Эрхарт, но и покажут, что в социалистическом государстве женщины, подобные им, не являются исключением – напротив, они, скорее, правило.

Да и сама цель полета – Комсомольск-на-Амуре – имеет большое символическое значение. Это совершенно новый город: лишь в 1932 году было подписано распоряжение о начале его строительстве на том месте, где до тех пор было лишь небольшое нанайское поселение.

Глава СССР очень хочет построить город в этой отдаленной, но стратегически чрезвычайно важной местности – на то у него есть особые причины.

Японцы уже давно имеют виды на Маньчжурию – территорию, граничащую с СССР. От богатейшей Сибири ее отделяет только река Амур. Сибирь, эта «спящая страна», огромная и негостеприимная, полна неисчерпаемых ресурсов, и ее надо защищать любой ценой. В планах Сталина – создание в Сибири промышленности, способной выпускать танки, корабли и самолеты, которые смогут противостоять любой опасности. Место, где будет разворачиваться производство, должно быть надежно защищено, иметь хорошие транспортные связи и речной порт, куда будут доставляться все необходимые грузы. Остается проблема рабочих рук – нужны люди, готовые переселиться на столь далекую и малообжитую территорию. Сталин обращается к советской молодежи и благословляет строительство нового города с таким звонким названием: Комсомольск.

«Приезжай строить Комсомольск! – призывают пропагандистские лозунги. – Это город комсомола, советский аванпост на Дальнем Востоке! Это город восходящего солнца будущего!»

Надо отметить, что советская молодежь в массе своей не торопилась на эту стройку, однако небольшая группа энтузиастов все же отправилась возводить новый город на Амуре. Добровольцев было немного, но и этого оказалось достаточно для пропагандистских целей и создания мифа.

Сегодня известно, что в действительности Комсомольск строили зеки – их отправляли в эти дикие места, чтобы ударным трудом они искупили свою вину перед государством.

Задание Марины Расковой и ее подруг готовилось очень тщательно, к этому была привлечена вся технологическая мощь советского авиастроения и весь огромный пропагандистский аппарат. Даже в Кремле проводились заседания, на которых обсуждался этот полет. В них участвовали Сталин, Молотов и другие высокопоставленные руководители Советского государства: они рассматривали полет во всех подробностях – нужно было продумать мельчайшие детали, ничто не должно было остаться без внимания.

Последние решения принимались за несколько недель до полета на даче Молотова. На самолете Су АНТ-37бис с названием «Родина» должны лететь три девушки. Полина и Валентина за штурвалом – в течение долгого полета они будут менять друг друга, – Марина в качестве штурмана отвечает за точное следование маршруту и навигационное оборудование.

Пропагандистская машина запущена. По радио в прямом эфире будут передаваться сообщения о полете в течение примерно тридцати часов. Советский народ должен знать о нем все до малейших нюансов, он будет сопереживать, надеяться, радоваться и в конце одержит победу вместе с тремя хрупкими героическими женщинами.

Но произошло непредвиденное. В тот сентябрьский день, согласно прогнозам, над Сибирью должна была стоять ясная, солнечная погода, однако вопреки обещаниям метеорологов налетел резкий холодный ветер. Связь пропала, ветер принес снежный заряд, крылья самолета начали обледеневать. Чтобы избежать зоны турбулентности, девушкам пришлось поднять самолет на высоту семь с половиной тысяч метров, но вскоре пришлось снизиться, чтобы «отогреть» обледенелые крылья. Такая высота не была предусмотрена графиком полета – моторы пережигали горючее. В Кремле растет напряжение, на лице вождя читается досада.

В те часы неизменно верным остается лишь одно – поведение трех героинь-пилотов. Они знают, что поставлено на карту, и понимают, что сейчас каждая секунда решает исход задания. Они сражаются до конца.

После почти двадцати пяти часов полета становится ясно, что до Комсомольска самолет не дотянет – не хватит топлива, – стало быть, надо искать место для рискованной аварийной посадки.

Когда они пролетают над болотной равниной – полузаросшими травой озерами бассейна реки Амгунь, – загорается сигнальная лампочка, сообщающая о том, что топлива в баках больше нет, и вскоре моторы начинают глохнуть. Надо срочно сажать самолет. Валентина Гризодубова как командир экипажа приказывает Марине прыгать с парашютом – в кабине штурмана при вынужденной посадке находиться опасно.

Раскова не хочет, она предпочла бы рискнуть до конца, бросить вызов судьбе, сделать ставку на успех дела, но Валентина категорична: «Прыгай, не теряй время». Ничего не поделаешь, она обязана подчиниться. Уже повиснув на стропах парашюта, Раскова слышит вой сирены, предупреждающий пилотов о том, что они идут на посадку, не выпустив шасси. Значит, Валентина решила сажать самолет в болото на брюхо.

Среди книг, которые мы с Элеонорой просмотрели в Библиотеке им. Ленина, была одна под названием «Записки штурмана», ее автор – сама Марина Раскова. Книга вышла в 1941 году в детской серии. Мы делаем ксерокс этой книги: так мы напрямую узнаем, чему учились советские дети. Сидя в кафе на Тверской, напротив только что отреставрированного здания Музея современной истории России, мы читаем книгу Марины. Это захватывающая история. Марина прекрасно знает, чем увлечь своих молодых соотечественников, как удовлетворить их страсть к приключениям и невероятным событиям.

Она прыгает с высоты две тысячи триста метров, но не сразу открывает купол парашюта. Сначала летит вниз как камень, не теряя при этом контроля: она старается осмотреться и запомнить территорию: где река, где озеро, где начинается лес. Земля приближается. Неужели она упадет в болото? Нет, она приземляется на сосну. Это опасно, но, дорогие мои ребята, она знает, как это правильно сделать, и объяснит вам. Нужно вытянуть ноги, закрыть лицо руками, чтобы не поцарапаться о ветки, потом, повиснув на стропах, перерезать их и спуститься с дерева.

А тем временем «Родина», рассказывает в своей книге Раскова, продолжает полет в поисках места для вынужденной посадки. Марина слышит шум мотора, но вскоре он стихает, и долгое время ничто не нарушает тишину. И вдруг – звук далекого выстрела. Это сигнал, о котором они договорились – это значит, что Полина и Валентина живы. Марина отмечает направление, откуда был слышен выстрел. Потом – несколько часов сна, и на следующее утро, ориентируясь по компасу, она отправляется в ту сторону, где вчера прозвучал выстрел. Это нелегко: болото и густые заросли не позволяют идти по прямой, вынуждают петлять, а иногда и поворачивать обратно. В итоге Марина оказалась там, откуда отправилась в путь, – надо все начинать с самого начала. Раскова делает пометки на обертке от шоколада, где еще вчера по памяти набросала план местности, открывшейся ей с высоты. Скоро на обертке не остается свободного места, заканчивается и сам шоколад. Марина, обессиленная, но сохраняющая ясный ум, собирает грибы и ягоды. Она пробует разжечь костер, но невзначай сжигает весь коробок спичек. Марина не сдается: в небе пролетают самолеты, ее ищут – пытаясь привлечь внимание, она раскладывает на земле одежду и ложится на нее. Но нет – ее не заметили. Поблизости раздается рычание – это медведь, и он где-то совсем рядом. У Марины только три патрона, и она прекрасно понимает, что их нельзя тратить впустую. Когда опускается ночь, она ощущает навалившуюся усталость: очень хочется спать, но медведь начеку – темно-бурый, мохнатый, выглядит он куда бодрее, чем она. Марина стреляет, медведь убегает. Она так никогда не узнает: ранила ли она его и если ранила, то насколько тяжело.

Пошел снег, ночной заморозок покрыл воду коркой льда. В небе больше не слышно шума ищущих ее самолетов. В тайге, среди елей и лиственниц нет другого пути к спасению, кроме одного: добраться до подруг и их самолета. Марина идет без передышки, она ни на минуту не сомневается, что сможет добраться до цели.

А в это время в Приамурье разворачивается масштабная спасательная операция. Предстоит обследовать две тысячи квадратных километров, но в Кремле не скупятся на затраты. Социалистическое государство должно показать народу, что оно не бросает в беде своих сыновей и дочерей. Самолет «Родина» вместе с Валентиной и Полиной был найден через восемь дней после вынужденного приземления. Обе девушки истощены, но здоровы. А Марина? Она пропала. Прошло уже больше недели – сомнительно, что она еще жива. Трудно поверить, что женщина способна в одиночку выжить в холодной тайге, – к такому заключению пришли спасатели. Они уже готовы прекратить поиски, но Валентина с Полиной и слышать не хотят о том, чтобы вернуться без Марины. Они ни на миг не могут допустить, что их подруги нет в живых. Они ждут ее, и на девятый день вдали показывается темная фигурка, бредущая по заснеженному болоту. Это Марина – усталая, измученная, но живая. Первое, что она делает, едва успев обнять подруг, – спешит осмотреть самолет. Увидев, что он практически цел, она шепчет Валентине: «Ну, что я тебе говорила? У тебя все получится».

На этом заканчивается рассказ героини.

За судьбу девушек переживала вся страна. Этот полет – успех всего экипажа, но главный успех – ее, Марины, выжившей в заснеженной тайге. Не было в Советском Союзе ни одного человека, который в глубине души не молился бы за нее, кто не связывал бы этот необыкновенный полет с ее именем. Кремль тоже остался доволен: там опасались худшего. Храбрость и сила характера трех женщин совершили чудо. «Родина» пролетела пять тысяч девятьсот сорок семь километров меньше чем за двадцать шесть часов. Побит женский рекорд беспосадочного полета. Социалистическое государство показало всему миру свою мощь.

Когда Марина, Валентина и Полина возвращаются в Москву, их приветствуют десятки тысяч людей. Ими восхищаются, им аплодируют, они утопают в цветах и всеобщей любви. На Белорусском вокзале их встречает Никита Сергеевич Хрущев, в то время первый секретарь ЦК компартии Украины, и Лазарь Моисеевич Каганович, нарком путей сообщения и тяжелой промышленности. Марина выходит из поезда, на плече у нее белочка – это подарок дочке. Кортеж направляется в Кремль, их принимает Сталин, они приглашены на обед. Наверняка вождь произнес торжественный тост за отвагу трех девушек, которые «рассчитались с вековым женским притеснением». Летчиц наградили орденами Ленина.

Марина Раскова, в одиночку выжившая в тайге, не отчаявшаяся, не потерявшая волю к жизни, нашла в сердцах советских женщин любовь и восхищение. Она стала символом, иконой, и, как всякий настоящий лидер, сознавала ответственность за эти любовь и преданность. Она никогда не разочарует своих поклонниц. Она всегда спокойна, скромна, дисциплинированна, тактична – не повышает голоса и не прерывает говорящего. Девушки Советского Союза обожают ее и полностью ей доверяют. Пойти следом за ней на фронт означает осуществить свою мечту. Рядом с ней они готовы на все.

Сорок третий размер

В одном из залов Академии Жуковского собрано военное обмундирование: на вешалках висят шинели, в углу сложены штаны, гимнастерки, береты, ремни. В центре выстроились сапоги. Все размещено (насколько это возможно) аккуратно, правда, без указания размера. Девушки, только что поступившие в Академию, входят в зал и нерешительно оглядываются по сторонам. В этой горе амуниции им нужно подобрать себе форму.

Девушек сопровождают четверо военных. Проведя их в зал, они с ироничными улыбками предлагают: «Ну вот, выбирайте обновки!»

Мужчины готовятся к пикантному зрелищу – ведь девушки будут раздеваться, – одно удовольствие смотреть, как они станут примерять форменную амуницию: весело будет!

Ирина не знает, что делать, да и подруги ее смущены. Кто начнет? Саша подходит к шинелям и накидывает одну на плечи. Она огромная, рассчитана на высокого мужчину ростом под метр восемьдесят, к тому же плотного телосложения. Саша берет другую: ей показалось, что она меньшего размера. Накидывает шинель на себя. Нет – всем становится ясно, что в ней поместятся, по крайней мере, еще две девушки. Валентина прикладывает к бедру штаны – на полу загибается часть брючины. Придется затянуть их ремнем на шее, чтобы подошли по длине.

Сопровождающие стараются сохранять серьезный вид, но в глазах их светится детское веселье. Они ничего не предпринимают, чтобы помочь девушкам выйти из затруднительного положения. Может быть, им следовало бы выйти и закрыть за собой двери, но, похоже, им этого совсем не хочется. И тут, глядя на их насмешливые лица, Наташа вскидывает голову и говорит: «Нечего здесь смотреть. Что вы тут делаете, уходите! Не видите – нам надо переодеться! Если не хотите уходить, повернитесь к стене и стойте так, пока мы не закончим!»

Солдаты не ожидали такого отпора, да и девушки-новобранцы оценили окрик подруги. Они знают про Наташу только то, что она не из университета, не студентка, что она замужем и у нее двое детей, которых она оставила на попечение родителей. Муж ушел на фронт, а следом и она решила идти воевать. Закончила артиллеристские курсы и была отобрана в Академию Жуковского. Она на несколько лет старше большинства девушек, очень рвется к знаниям и явно неробкого десятка – характер у нее решительный. Такое впечатление, что она лучше других знает жизнь – ее с самого начала не смущали шутки сопровождающих.

Наташины слова вызвали цепную реакцию, и вот уже все девушки кричат солдатам, чтобы те оставили их в покое. Им не нужны охранники! С лиц солдат исчезают улыбки – столь ожидаемое зрелище испорчено, им ничего не остается, как уйти.

После этого начинается ритуал переодевания: зеркал здесь нет, и отражение свое девушки могут увидеть лишь в глазах подруг, их мнению они доверяют.

Штаны приходится укорачивать, к счастью, у многих в вещмешках есть нитки и иголки. Ремни совсем не годятся – лучше затянуть штаны веревкой, потом ее закроет гимнастерка.

Но и с гимнастерками – тоже проблема. Они длинные и широкие, их приходится ушивать. Ольга, студентка истфака из Рязани, говорит, что ее мама – портниха, она научила ее шить. Под ее руководством девушки подгоняют гимнастерки и штаны, подшивают шинели. Постепенно в просторном зале устанавливается непринужденная обстановка, а примерка одежды становится все веселее. Изящные ручки торчат из длинных рукавов, долгополые шинели волочатся по паркету, затрудняя движения, тонкие шеи торчат из воротников мешковатых гимнастерок. В итоге выходит, что теперь на девушках далеко не та строгая военная форма, ладная и аккуратная, которую носят военные. И сам зал больше похож на театральную костюмерную: все говорит о том, что здесь ставят комедию. А что делать с прядками волос и с кудряшками, выбивающимися из-под беретов?

Настала очередь сапог. Самый маленький размер – сорок третий. У девушек самый большой – тридцать седьмой. Ирина примеряет сапоги. Проходит в них по залу, волоча ноги. А вот Евгении и Татьяне и вовсе шагу не ступить: у них тридцать шестой размер, сапоги сваливаются с ног. В углу – стопки портянок, ими солдаты обворачивают ступни, чтобы не натереть мозолей и не замерзнуть зимой. Ну что ж, девушкам они тоже могут пригодиться! С накрученными портянками становится лучше – сапоги не спадают с ног.

Людмила искоса смотрит на Ирину, которая наконец-то выбрала себе сапоги, и прыскает в ладонь: «Ты похожа на кота в сапогах!»

И тут наступает общее веселье: девушки смеются, глядя друг на друга, как в школе, их смех заразителен. Потом они маршируют по залу, пытаясь изобразить строевой шаг, и снова смеются. Наконец, выбрав форму, они берут ее домой, чтобы там не спеша подогнать по фигуре. Девушки разбирают фляжки и противогазы, а также пустые кобуры. Сапоги по-прежнему то и дело предательски соскальзывают с ног.

На следующий день, затянутые в новенькую форму, девушки идут колонной к вокзалу – там ждет поезд, который повезет их в Энгельс, город на Волге. Именно там располагается центр подготовки военных пилотов. Там начнется их обучение.

Им нужно пройти несколько километров пешком – трамваи остановились, метро не работает: этой ночью во время немецкой бомбардировки подземка стала для москвичей бомбоубежищем.

Девушки идут, стараясь держать шаг; моросит дождь, сапоги скользят по мостовой. Вокруг – пустынные улицы, покинутые жителями дома, остановившиеся трамваи. Девушки здороваются с редкими прохожими, те с удивлением смотрят на них. Какая-то старушка поднимает руку, желая их перекрестить. Лица девушек, еще вчера веселившихся, стали серьезными: они гордятся тем, что именно их выбрала Марина Раскова. С грустью смотрят они на свой город, пустой и печальный в эти утренние часы. Они уверены: война скоро закончится, враг будет разбит, но понимают и то, что еще долго не увидятся с теми, кого любят, кто им близок и дорог. Они осознают свою молодость и неопытность, будущее тревожит их.

И снова Наташа берет инициативу на себя – она запевает песню, и серость октябрьского утра стремительно рассеивается. Потом девушки хором затягивают вторую, третью песню – и к ним возвращается хорошее настроение.

На вокзале им приходится потрудиться – они грузят в вагон оборудование, мешки, чемоданы. Потом садятся в вагон и ждут. В целях безопасности поезд отправится только под вечер, когда стемнеет. Слышится шум приближающихся немецких бомбардировщиков, потом – сирены и первые взрывы.

Местность, куда они держат путь, до недавнего времени была заселена немецкой общиной: в свое время Екатерина Великая пригласила немцев на плодородные, но малолюдные здешние земли, и они приняли ее приглашение. Эта община, сохранившая свой язык и традиции, разделила судьбу Российской империи, – она пережила жестокие преследования (в Гражданскую войну поволжские немцы примкнули к Белой армии), но в конце концов Советское государство дало ей автономию, и заселенная немцами территория стала называться Автономной Социалистической Советской Республикой Немцев Поволжья со столицей в городе Энгельс. Сейчас такой республики нет. Когда началась война, все изменилось. Сталин, опасаясь, как бы при приближении вражеских войск поволжские немцы не перешли на их сторону, в августе 1941 года отдал приказ депортировать население немецкой автономии в Казахстан и в другие области Средней Азии.

Железнодорожный мост между Саратовом и Энгельсом протяженностью почти два километра был гордостью советских людей. Он соединял два берега Волги и в итоге связывал Москву с Кавказом, что было чрезвычайно важно не только для развития промышленности, но и для перевозки вооружения и снабжения армии в южном направлении в целом и в направлении Сталинграда в частности.

В Энгельсе, как знали девушки, они станут настоящими солдатами. Они хотят этого. И тем не менее, когда поезд тронулся, девушки не могли удержаться от грустных мыслей. Все думают об одном и том же: вернемся ли мы?

Холодное зимнее московское солнце скрылось, наступил февральский вечер. Москва освещена огнями, снег сверкает на крыше огромного здания университета, рядом с которым находится дом Ирины. Фары автомобилей горят на заснеженных улицах города.

Пора уходить, думаю я, Ирина, наверное, устала. Завтра, сказала она, по случаю Дня защитника Отечества, к ней придут ученики и коллеги. Они принесут ей пирожные и цветы, будут тосты и поздравления. В путинской России День защитника Отечества – большой праздник, как и День Победы, – его отмечают на работе, в школах и дома. Ирине надо отдохнуть, чтобы быть в форме. Но мне кажется, она не торопится прощаться, ей в голову пришло новое воспоминание, на это раз веселое. «Вы будете смеяться, – говорит она с лукавой улыбкой. – В вагоне, рядом с тазом с водой для умывания, стояла огромная белая ночная ваза: это был наш туалет. Мы называли его "Сережей" и без конца над ним шутили. Не забывайте: мы ехали в Энгельс под строжайшим секретом. Мы не должны были никому говорить, что призваны в авиацию и едем в Энгельс. Поэтому в письмах мы не могли об этом писать ни семьям, ни друзьям, ни женихам. Я раздобыла адрес Дмитрия и писала ему. Я не сообщала, где я, что делаю, но, чтобы его успокоить, написала, что я в группе девушек, здесь нет ни одного мужчины, кроме… Сережи. Он очень важен для нас, он нам необходим, писала я, он с нами повсюду. И так в нескольких письмах. Дмитрий ничего не понимал и ревновал. "Если он тебе так нравится, – ответил он мне, – оставайся с ним. Ты должна сама решить, кого тебе выбрать"».

Ковер из кос

Они выстроились в шеренгу.

Нельзя сказать, что форма сидит на девушках идеально, да и сапоги то и дело норовят слететь с ног, но взгляд у курсанток строгий, сосредоточенный, осанка – прямая, они равняются на свою любимицу – Марину Раскову.

И все же строевой подготовкой они занимались в спешке, да и из поезда высыпали как попало, так что встречающие увидели на перроне обычных девушек с полудетским взглядом. Девушки ехали долго и спали мало, волосы у них растрепались, они едва успели ополоснуть водой лица. Одежда тоже не отличалась свежестью. Армия не снабжает солдат нижним женским бельем – то, что они захватили из дома, давно уже ждет стирки. К тому же девушки голодны – почти неделю их рацион состоял из хлеба с селедкой и чуть сладкого чая. И потом, их утомила дорога с частыми и долгими остановками. За эту неделю они преодолели расстояние всего в восемьсот с небольшим километров.

Во время поездки они рассказывали друг другу истории, пели, рассуждали о жизни, раскрывали друг другу сердечные тайны. В поезде, несущем их в Энгельс, завязались новые дружеские отношения.

Девушки были уверены, что война продлится недолго. Вопрос нескольких недель, максимум – месяцев. Как только великая советская страна пойдет в атаку, враг будет разбит.

И вот они, выстроившись в шеренгу, стоят под строгими взглядами офицеров. Те внимательно рассматривают каждую из них, как будто перед ними экзотические животные, привезенные бог знает откуда и неожиданно оказавшиеся здесь, на вокзале города Энгельс. Они не улыбаются, не насмехаются, как те, в Академии, но в глазах их читается все то же недоверие. «Эти девочки собираются летать на боевых самолетах?» – громко спрашивает один из военных.

Ирина думает о Марине Расковой, о том, что она сказала перед их отправкой. Командир не скрывала от курсантов суровых условий военного времени, и они были готовы к испытаниям. Сама поездка уже дала им представление о трудностях, но не убавила энтузиазма и воодушевления. Однако они никак не ожидали встретить недоброжелательность командиров, иронию рядовых красноармейцев, скептицизм военачальников. Они не думали, что на их искренний порыв будут смотреть с неприветливой насмешкой.

У одного из командиров в руке желтый конверт. Бросив на курсанток очередной недоверчивый взгляд, он открывает его и читает приказ. Будущим пилотам надлежит немедленно остричь волосы. К военным головным уборам не подходят прекрасные косы, они не годятся для войны и воздушных сражений. Длинные волосы плохо сочетаются с их новым положением.

И это понятно: вы когда-нибудь видели солдата с длинными волосами, заплетенными в косу? А они – солдаты. Они должны остричь волосы «до пол-уха»: так они больше будут похожи на мужчин. И все же этот приказ стал полной неожиданностью и даже показался девушкам чрезмерно строгим.

У Ирины длинная коса. Волосы у нее, как и глаза, темные, и она, как любая русская девушка, гордится ими. Мама учила ее заплетать косу каждое утро и расплетать на ночь. Она, как и все ее новые подруги, проделывала это даже во время переезда из Москвы в Энгельс.

Приказ прочитан. Ирина краешком глаза смотрит на Катю, молодую украинку, механика. У нее две светлые косы, уложенные на голове, как корона. Во время поездки они частенько шутили над этой сложной прической, но Катя не обращала на насмешки внимания и с гордостью отвечала: «Бог наградил меня двумя дарами – умением все чинить и золотыми волосами».

Когда офицер дочитал приказ, девушки, избегая смотреть друг другу в глаза, молчаливым строем отправляются в казарму. У Ирины есть привычка гладить свою косу, лежащую на плече. Но сейчас она удерживается от этого желания. Она смотрит на подруг и замечает, что некоторые плачут. Даже прагматичная Наташа, опытная и умудренная жизнью, обращающаяся с остальными как с неразумными детьми, даже она взволнована. Две девушки, с которыми Ирина еще не успела познакомиться, прошли в конец казармы и, сев на кровать, ножницами состригают свои локоны, складывая их в конверт – наверное, хотят послать их родителям или любимому. Или сохранят их как память. Ирина подумала было сделать то же самое – послать локон Дмитрию. Но сдержалась. Ни одна девушка не стала просить для себя разрешения оставить косу. А ведь офицер, прочитавший приказ, добавил, что, если по каким-то причинам кто-то из них не может остричь волосы, допускается возможность обращения к Марине Расковой. Быть может, она позволит сделать исключение. Вероятно, сама Марина выступила с такой инициативой: у нее остались длинные волосы, расчесанные на прямой пробор и заплетенные в косу, которая сворачивалась и закреплялась на затылке, так что военный берет плотно сидел у нее на голове. Даже с длинными волосами она выглядела аккуратно и опрятно. Но Марина – это Марина, она герой, ей можно то, чего другие позволить себе не могут.

Никто не хочет беспокоить командира такими глупыми просьбами. Даже Катя спокойно как ни в чем не бывало распаковывает свой вещмешок. Ей-то уж точно будет трудно каждый вечер распускать косы и расчесывать волосы.

На следующий день курсантки строевым шагом идут к полковому парикмахеру-брадобрею. Он стрижет солдат-новобранцев. Одна за другой будущие пилоты совершают ритуал, похожий на жертвоприношение. Они не распускают волосы: так стрижка займет больше времени, лишь склоняют голову перед парикмахером, как перед гильотиной. Некоторые невольно зажмуриваются, как будто сейчас им сделают больно. Один решительный взмах ножниц – и коса падает на пол. Затем парикмахер быстро стрижет волосы на висках, оставляя положенные по уставу «до пол-уха». В соседней комнате, где теснятся другие курсантки, – ни звука, ни всхлипа, ни жалоб. Там царит невероятная тишина, невозможная при таком скоплении молодых женщин. Еще один взмах ножниц, потом еще один, еще и еще – и вот ритуал закончен. Девушки дожидаются, пока не упадет последняя коса, и выходят в том же порядке, как пришли: строем. На полу остается ковер из заплетенных кос: светлых, каштановых, черных, рыжих.

Сейчас на голове Ирины красуется очередная шерстяная шапочка, ей нравится быть тепло одетой. Она говорит, что больше не отращивает волосы. Они по-прежнему короткие, как тогда, в военное время. «Вот, посмотрите, – говорит она, снимая шапочку, – это все та же прическа из Энгельса». Конечно, цвет волос уже не тот. Она с трудом встает с дивана, достает фотографию и показывает мне. Вот она молодая, в военной форме, с темными короткими волосами. У нее проницательный, но мягкий взгляд, губы чуть тронуты улыбкой. Эта девушка на фотографии совсем не похожа на пожилую женщину, стоящую передо мной. Время безжалостно. И все же ему не удалось вычеркнуть из ее памяти тот день, когда эта фотография была сделана.

Седьмое ноября 1941 года. Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Девушки-новобранцы, прибыв в Энгельс, едва успели принести присягу, как на Красной площади, в наполовину опустевшей Москве, раскатисто зазвучала речь Сталина.

Обычно годовщину революции отмечали военным парадом, музыкой и речами, но сейчас трудно выдержать торжественную ноту, присущую прошлым празднованиям.

Накануне традиционного парада Сталин созвал членов правительства в широком вестибюле станции метро «Маяковская». Чиновники прибыли в вагоне по секретной линии метро. Собрание в таком необычном месте, под землей, один-единственный вагон, в котором теснятся члены правительства… да одного лишь раскрытия факта существования этой секретной линии достаточно, чтобы понять: слухи о серьезности положения на фронтах – не досужая выдумка. Линия была задумана как путь экстренной эвакуации членов партии и правительства в случае прорыва немцев в Москву.

На строящейся станции «Советская» между «Театральной» и «Маяковской» был устроен оперативный штаб гражданской обороны на случай самого неблагоприятного развития событий – если бои пойдут уже на улицах самой Москвы. Секретные ветки метрополитена проложены также из Кремля в два бункера Сталина – один под стадионом, с залами для заседаний и радиосвязью, по которой можно было передавать официальные сообщения, другой – под его ближней дачей. Из обоих бункеров можно добраться до аэропорта. В общем, все было предусмотрено на случай, если врага под Москвой сдержать не удастся.

Эти факты не были известны нашим девушкам, они узнали о них лишь много лет спустя.

Седьмого ноября 1941 года они, затаив дыхание, слушают речь Сталина: «Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы. Враг рассчитывал на то, что после первого же удара наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена на колени. Но враг жестоко просчитался. Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта, нанося ему тяжелый урон, а наша страна – вся наша страна – организовалась в единый лагерь, чтобы вместе с нашей армией и нашим флотом осуществить разгром немецких захватчиков».

Ирина прекрасно помнит, с какой гордостью она и ее подруги, сфотографировавшиеся вместе с ней в этот торжественный день, переживали свою причастность к этой огромной армии, которая скоро разгромит немецких захватчиков.

Деревянная птица, обшитая перкалью[10]

Издалека он похож на неуклюжую птицу, севшую на проселочную дорогу. Вблизи он кажется очень большой игрушкой. В 588-й ночной легкобомбардировочный авиационный полк прибыл У-2, двухместный самолет-биплан, простой и надежный. Кое-кто из девушек уже познакомился с ним во время летных курсов.

Ирина с удивлением рассматривает самолет: вместе с Катей и Натальей они подходят к нему ближе. Он деревянный, ну прямо как игрушка, крылья обтянуты плотной тканью. В нем две открытые кабины: одна впереди, для пилота, вторая сзади, для штурмана. Когда садишься в кабину, плечи и голова остаются снаружи. Здесь ничего не предусмотрено для защиты от холода, дождя или снега. «Надо будет одеваться теплее», – шепчет Ирине Наталья. И в самом деле, на высоте в несколько сотен метров недолго и замерзнуть. Впрочем, вероятно, перчаток, мехового шлема и ватника будет недостаточно. Они видят два рычага – по одному в каждой кабине перед креслом: для взлета самолета и его посадки; еще два штурвала. Девушки внимательно осматривают биплан, но больше ничего в кабинах нет. Ни механических, ни оптических приборов для навигации и наведения на цель, какие они видели в других самолетах. И потом: где здесь можно разместить бомбы? Их предупреждали: у штурмана будут только компас и карта – при наличии необходимых знаний, опыта и удачи этого достаточно, чтобы добраться до цели, по которой надо нанести удар.

Девушки-новобранцы обескуражены. Они, конечно, не асы и не рассчитывали на самые новейшие машины, но присланный самолет, на котором им предстоит летать над зенитками противника, – старый тихоход, сконструированный еще в конце двадцатых годов, до недавнего времени его использовали для рассеивания химических удобрений на полях. Это обычный мирный сельскохозяйственный самолет – недаром его прозвали «кукурузником». Девушкам известно, что максимальная скорость этого самолета сто пятьдесят километров в час, но лучше не превышать на нем ста двадцати, и что он может подняться максимум на тысячу метров. Это куда как скромные характеристики в сравнении с вражескими самолетами, которые последние месяцы бороздят небо над их страной. Они знают, что у советской авиации есть более современные модели: они могут летать на других скоростях и большей высоте, а им дают такие простенькие, такие примитивные машины, скорее похожие на игрушку: при малейшем дуновении ветра такой самолет упадет, если до этого не вспыхнет от случайно зажженной спички.

И все же, объясняют им, у этой деревянной птички, обитой тканью, масса достоинств. Если знать возможности этого самолета и уметь им управлять, он приобретает неоспоримые преимущества. Благодаря простоте конструкции такой самолет легок в управлении; если что-то ломается, все можно исправить буквально «на коленке». Он довольно маневренный, и ночью его трудно заметить. К тому же он легкий, подвижный, для посадки ему не нужен оборудованный аэродром, достаточно просто небольшой ровной площадки – неважно, будет ли это опушка леса, картофельное поле или проселочная дорога. Короче говоря, если таким самолетом будет управлять рука опытного и храброго пилота, он сможет пролететь там, где у других не получится, при этом У-2 после нанесения удара может быстрым маневром уйти из-под огня. Все его возможности напрямую зависят от опытности, бесстрашия и интуиции пилота. Если девушки отринут страх в собственном сердце, то сумеют посеять страх у врага и с таким самолетом, как У-2.

Курсантки учатся, осваивают теорию и практику без передышки. С фронта приходят тревожные новости: Красная армия еще не оправилась от внезапного удара и не в состоянии дать достойный отпор. Потери огромны. В нескольких местах Южный фронт прорван.

Обучение идет трудно: в мирное время курсантов в училище готовят три года, но на сегодняшний день, учитывая положение на фронте, обучение не может длиться более трех месяцев. Для пилотов и штурманов девичьего курса предусмотрено пятьсот часов учебных полетов – в десять раз больше, чем для мужчин. Девушки занимаются по четырнадцать часов в день. Никакие метеоусловия в расчет не принимаются – пилоты должны быть готовы к любым неожиданностям. Они взлетают и садятся даже при таком ветре, который, кажется, готов разорвать на части их хрупкие бипланы. Бывало, из-за дождя и снега не видно землю, машину бросает вверх-вниз налетевшая буря, руки и ноги заледенели – но это не повод прерывать учебный полет.

Девушки изучают матчасть и науку навигации. Учатся читать географические карты, выполняют задания по выходу на цель и тренируются ускользать от лучей прожекторов и разрывов зенитных снарядов. Они усваивают навыки закрепления и сброса бомб, а на стрельбище – использования пулемета и оружия малого калибра. Девушки-вооруженцы тренируются поднимать и переносить механизмы едва ли не в центнер весом.

Хотя самолет легкий и управлять им не сложно, но ночной полет – особая статья. Девушки понимают, что учебной теории и практики им недостаточно. Надо приобрести особые качества, довести до автоматизма навыки и развить интуицию, которая поможет им летать и чувствовать себя уверенно даже в темноте. А ведь без видимых ориентиров все ощущения могут быть обманчивыми. Ты думаешь, что летишь налево, а на самом деле поворачиваешь направо, думаешь, что поднимаешься, а в действительности заваливаешься вниз. И вот теперь, после того как их никак не хотели принять в ряды Красной армии, перед ними ставят непосильные задачи. И каждая девушка отвечает на этот вызов как умеет.

Ирина в свое время закончила курсы парашютистов и не боится прыгать с высоты в пустоту. Но многим ее подругам учебные прыжки даются тяжелее, чем они предполагали. У Людмилы появляются тошнота и головокружение, Таня и Ольга после приземления едва могут подняться на ноги. Напряжение такое, что некоторых девушек мучает бессонница, и каждый вечер они сомневаются, что на следующее утро найдут в себе силы начать все сначала. Им приходится бороться со слабостью, усталостью и страхом, и они, сжав зубы, продолжают тренировки. Да и ночи тоже трудно назвать спокойными. То и дело Марина Раскова объявляет учебную тревогу, чтобы курсантки научились быстро одеваться и через пять минут быть готовыми к боевому вылету. Как-то одна из девушек попыталась схитрить, надев пилотскую куртку прямо на ночную рубашку, но, когда это обнаружилось, ее заставили маршировать по взлетной полосе на пронизывающем ветру босиком. После этого случая желающих плутовать уже не находилось.

Курсантки формирующегося 588-го авиационного полка смотрят на Марину с нескрываемым обожанием, признавая за ней характер настоящего командира: она всегда рядом, всегда готова оказать поддержку – направить, исправить ошибку. От нее не ускользают минуты девичьей слабости и упадка сил, она всегда готова помочь. Если она видит обессиленную от слишком тяжелого полета девушку, она смотрит ей прямо в глаза и спрашивает: «Ну как? Ты будешь летать?» – «Конечно, буду!» – следует немедленный ответ. Ну а если у кого-то замечает признаки нервного срыва, без обиняков спрашивает: «Ты устала? А мы ведь еще не на фронте. Уверяю тебя, потом будет хуже. Ты уверена, что справишься?» Никаких сомнений, она справится. «Ты боишься идти на фронт? Ты знаешь, что враг будет в тебя стрелять?» – «Нет, я первая в него выстрелю». Под взглядом Марины к девушкам возвращаются сила и мужество.

Женя Руднева, «звездочет», казалась самой хрупкой среди девушек, но во время обучения она словно очутилась в своей стихии: ей доставлял такое удовольствие полет, что она постоянно пребывала в эйфории. Ирина, ожидающая своей очереди на полет, смотрит на нее с удивлением. Женя говорит, захлебываясь: «Когда я первый раз в жизни десять минут провела в кабине пилота в воздухе… Это такое чувство, которое я не берусь описывать – все равно не сумею. Потом, на земле, мне показалось, будто бы я вновь родилась в этот день. А в следующий раз мы с инструктором сделали “бочку” – земля закачалась и вдруг очутилась у меня над головой! Подо мною было голубое небо и облака! И я подумала в это мгновение, что жидкость при вращении стакана из него не выливается… Мне иногда страшно становится – я ведь могла прожить жизнь и ни разу не ощутить этого чувства…»

Ирина восхищена. У нее, наоборот, как и у многих других девушек, проблема в том, что ей часто кажется, будто она не на высоте. Но она держит себя в руках и даже придумала, как бороться с мыслями о собственной несостоятельности: она пишет письма воображаемому другу, поверяя ему свои чувства и страхи. Она так его и называет: «Воображаемый друг». Поскольку в действительности его не существует, она может доверить ему все.

«Если вас интересуют эти письма, – говорит нам Ирина, – вы можете их посмотреть». Она хранит их в ящике письменного стола, некоторые из них опубликованы. Нет, адресатом был не Дмитрий. А впрочем, может быть, и он, только Ирина все равно не могла их ему отправить. Она не знала адреса его новой полевой почты. И вот она читает нам с Элеонорой одно из этих писем.

«Милый мой воображаемый, неизвестный друг!

Я уже писала тебе о том, как я попала в армию, в авиацию, в секретное подразделение М. Расковой. Я приняла единственно верное решение в те жестокие дни. Я уже не могла заниматься физикой, не хотела учиться в школе медсестер, я хотела на фронт, в гущу боя.

И вот мы в Энгельсе, занимаемся в штурманской группе. Спим на двухъярусных кроватях в Доме спорта. Рядом с моей кроватью – кровать Саши Макуниной, она аспирантка географического факультета. Но штурманом ей не быть – у нее высокое давление, она останется при штабе, а пока мы спим рядом, вместе ходим изучать морзянку и шепчемся перед сном "о жизни".

Ранним утром протираю глаза на своем втором этаже и слышу шепот: "А я сегодня маму во сне видела". И тихий вздох: "Везет людям!" И еще: "А я купила крем за одиннадцать рублей. Зачем? Хоть он мне будет напоминать, что я женщина…"»

Я смотрю на Ирину, держащую в руках письма к воображаемому другу, и спрашиваю себя: почему ей захотелось их показать? Слова в письмах такие наивные, не может быть, чтобы их написала эта пожилая женщина с решительным взглядом, что сидит сейчас напротив меня; их не могла написать и та строгая ученая, автор множества научных статей, чья фотография стоит на книжной полке. С некоторым опозданием я понимаю, что здесь нет и следа ностальгии – это, скорее, настойчивое желание объяснить нам, что в огненном аду Южного фронта сражались девушки, едва ли еще не девочки – они чувствовали себя одинокими и потерянными, но все равно настаивали на своем решительном выборе. Мы не должны этого забывать. Именно это делает их жизнь необычайной.

Мужская враждебность

Девушки взяли себе щенка, назвали Бобиком и по очереди гладят его и балуют. Бобик сопровождает их всюду: марширует вместе с ними, ходит в столовую и спать отправляется к ним в казарму. Он ласковый, послушный, но на дух не переносит особ мужского пола. Как только завидит приближающегося мужчину, тут же начинает лаять и угрожающе рычать. Так его научили.

В летном училище много инструкторов, пилотов, курсантов, офицеров, снабженцев – все это мужчины. Здесь есть курсанты, с которыми Ирина и ее подруги были знакомы по учебе в университете. Но девушки не выказывают им дружеского расположения. Наоборот, они демонстративно холодны и равнодушны.

В Энгельсе «девушки Расковой» (так их здесь называют) уже сумели убедиться во враждебном настрое своих товарищей-мужчин. Сначала недоброжелательность казалась им показной, вызванной лишь недоумением, что в таком, до недавнего времени чисто мужском, месте оказались женщины. Но вскоре в процессе учебы неприязнь стала проявляться нагляднее, иногда даже бурно.

Понятно, что девушки еще не вполне уверены в себе. Они и выглядят нелепо, и чувствуют себя неловко: на них мешковатая форма и сапоги сорок третьего размера, которые никто не потрудился заменить. Из-под беретов выбиваются плохо подстриженные волосы. Девушки стараются как могут, много учатся, но пока их усилий недостаточно: они не очень хорошо знают устав, армейскую иерархию, военный этикет и совершают одну ошибку за другой.

Солдаты, офицеры, инструкторы не оказывают им ни малейшего снисхождения, относясь к ним с неоправданным предубеждением. Они считают их легкомысленными капризными дамочками и не скупятся на насмешки, ухмылки и высокомерные взгляды. «Девушки Расковой» страдают от такого отношения и реагируют единственно возможным способом – избегают любого контакта с представителями мужского пола. Бобик, уловив настрой приютивших его курсанток, лает на всех встречных мужчин.

Чтобы чувствовать себя увереннее, девушки держатся вместе – так им легче парировать мужские издевки и дерзости. В столовую они идут строем, не глядя по сторонам, не обращая внимания на мужские взгляды и не отвечая на приветствия, – им помогает в этом строевая песня, которую звонко запевает Катя. Завидев девушек, пилоты, инструкторы и солдаты со смехом кричат им вслед: «Вон идет батальон смерти!» Девушки как ни в чем не бывало продолжают петь, разве что теперь немного громче. «Девочки, смотрите на них свысока!» – советует Вера Ломако, известная летчица, которая вместе с Мариной Расковой совершала первый перелет на гидроплане из Одессы в Архангельск. Ее девушки тоже обожают, обожают до восхищения – Вере достаточно произнести несколько слов, и вот они уже снова обретают уверенность в собственных силах. Они справятся, они будут сильнее этих наглых мужчин! Они вновь и вновь убеждают себя, что Сталин никогда не позволил бы сформировать женский полк, если бы не был уверен в успехе предприятия. Да и Марина Раскова, суровая и строгая, познавшая на себе все тяготы летного дела, твердо верит в правильность своего замысла.

В день присяги Раскова напомнила девушкам о важной странице в истории, которую они скоро откроют. «В прошлом уже были примеры, – сказала Марина, – когда женщины сражались за Родину на поле боя: Жанна д’Арк, Надежда Дурова и партизанка Василиса Кожина, участвовавшие в войне 1812 года. Многие женщины участвовали в революции и Гражданской войне – они сражались рядом с мужчинами или под их командованием. Но мы, – с гордостью добавила Марина, – не просто женщины. Мы – советские женщины, женщины свободной социалистической страны! В нашей конституции написано, что женщины пользуются равными правами с мужчинами во всех областях деятельности. Сегодня мы приносим присягу, мы клянемся защищать свою страну и до последнего дыхания сражаться за нашу любимую Родину!»

Да, думают девушки, у них действительно все по-другому. У них есть важное задание, и они его выполнят, они не свернут с выбранного пути. Именно поэтому здесь, в Энгельсе, они избегают общества мужчин. Только друг с другом, в своем женском кругу, они могут снова обрести силу и мужество, приведшие их сюда.

Но оставаться исключительно в своем кругу нелегко. Если насмешки офицеров можно как-то проигнорировать, если однокурснику, оказавшемуся в Энгельсе на летных курсах и предложившему тебе дружить, можно отказать, то как можно избежать общества инструкторов, с которыми девушки вынуждены проводить по несколько часов в день? Они ведь тоже считают их дамочками, прибывшими сюда по какому-то капризу и затрудняющими их жизнь, мешающими нормальному учебно-летному процессу, где есть место грубому окрику, брани, наказаниям за нерадивость, строгому обращению. С девушками инструкторы не могут позволить себе такие крайности. Их командиры ясно дали им понять: надо сдерживаться, необходимо смягчить свое поведение. И теперь они мелочно мстят. Заставляют девушек заниматься строевой подготовкой дольше, чем ею занимаются мужчины, не спускают им ошибки, ставят им на вид любой недочет, любую невнимательность; самая незначительная оплошность, допущенная «девушками Расковой», раздувается ими до грубой ошибки. Благодаря этому во время обучения в курсантках крепнет обида и разочарование, в отношениях с инструкторами растет напряжение, вот-вот грянет гром.

И случай не заставил себя ждать. Марину Раскову вызвали к начальнику гарнизона: полковник Багаев жалуется ему, что девушки, присланные на обучение, вносят разлад в семейную жизнь инструкторов. Несколько инструкторских жен уже подали жалобы командованию об опасности, нависшей над их семьями. Курсантки, утверждают они, находятся в постоянном контакте с их мужьями и представляют угрозу их супружеским отношениям. Начальник просит Раскову отчитаться по данному вопросу. И она, как потом с гордостью узнают курсантки, не задумываясь, встает на их защиту. Она отвечает начальнику, что ее девушки находятся здесь, чтобы обучиться серьезному делу, все остальное – глупости. И в финале наносит начальнику гарнизона обезоруживающий удар: «Вы командуете сотнями людей, и вы последний, от кого я ожидала участия в распространении женских сплетен».

Долго или коротко, но обучение закончено. Восьмого февраля 1942 года сформирован 588-й ночной легкобомбардировочный авиационный полк. Каждую ночь на У-2 будут летать двести женщин, сбрасывая бомбы на немецкие позиции, – это пилоты и штурманы, а кроме них, но вместе с ними на земле будут работать вооруженцы, техники и механики. Все они – женщины. Среди пилотов, штурманов и технического персонала нет ни одного мужчины. И ни у одного мужчины они не попросят помощи. Такова их негласная договоренность.

Командиром полка назначена Евдокия Бершанская, о которой девушкам пока ничего не известно. «Будет ли она похожа на Марину?» – тихо спрашивает Наталья у своей подруги Ирины, когда им представляют Бершанскую. Наталья – отличный пилот, она дисциплинированна и строга к себе. К тому же она пишет стихи, которые очень нравятся ее подругам. Но самое главное – она крайне наблюдательна, ей удается «увидеть то, на что другие просто смотрят», как сама она однажды выразилась. Ирину удивляет, как ее подруге удается с ходу уловить настроение человека, его чувства, как она правильно оценивает характеры и ситуации. Нередко она ищет во взгляде Натальи подтверждение собственных мыслей, мнений и впечатлений, в которых она не вполне уверена. Глядя на Евдокию Бершанскую, Наталья понимает, что, несмотря на свой суровый вид, командир – человек отзывчивый и приветливый. «У нее застенчивая улыбка доброго человека», – шепчет она Ирине.

И она не ошиблась. Девушки вскоре узнают, что детство Евдокии опалило зарево Гражданской войны, что она рано потеряла мать, что с самой юности она, как и многие из них, жила в бедности и терпела лишения. А еще они узнают о ее страсти к небу. Уже десять лет она летает в гражданской авиации и имеет огромный опыт наставничества. Ей двадцать восемь, она немногим старше девушек, которыми теперь будет командовать. Ей тоже еще не довелось повоевать, что ж, они будут учиться искусству войны вместе.

Между девушками и их командиром быстро устанавливаются взаимопонимание и симпатия. Теперь они будут подчиняться ей, как раньше подчинялись Марине Расковой.

Когда Ирина говорит об отношениях между «ведьмами» и мужчинами, речь ее становится жестче. Прошло семьдесят пять лет с того дня, как они оказались в Энгельсе, но она никак не может забыть враждебность мужчин, она не считает это чем-то второстепенным в череде тех трудностей, с которыми им пришлось столкнуться в начале своего пути. Она снова и снова рассказывает о гордом ответе Марины Расковой начальнику гарнизона. Меня это удивляет. Я разговариваю с Героем Советского Союза, живым символом борьбы с фашизмом, и вдруг слышу от нее слова, которые отсылают меня к радикальному феминизму семидесятых годов. Ведь ее полк осуществил то (возможно, Ирина об этом не догадывается), на тему чего другие женщины будут теоретизировать и на что окажутся способны лишь сорок лет спустя, причем в гораздо менее трагичной ситуации: обособление от мужчин с целью найти самих себя. И чтобы лучше противостоять миру, который казался им враждебным.

Я уверена, что многие, прочитав эти слова, скажут, что я преувеличиваю. «Феминистки? В Советском Союзе? При Сталине? Ты ничего не перепутала? Наша культура – не то же, что ваша. Тогда шла война, до феминизма никому не было дела» – вот что мне скажут.

Ирина прерывает мои мысли. «Не выпить ли нам чайку?» – предлагает она.

Когда мы идем на кухню, манера речи Ирины обычно меняется. Пока мы сидим в ее комнате, она говорит, следуя установленному ею заранее порядку, и никогда не сбивается. А на кухне она предается воспоминаниям, которые спонтанно приходят ей в голову. Сидя на стуле между холодильником и столом, она предоставляет мне и Элеоноре возможность заняться чаем, а сама продолжает говорить. В эти минуты ее воспоминания порой делают неожиданные повороты, поэтому мне так нравятся наши чайные антракты. Однако сегодня мне хотелось бы продолжить разговор о периоде обособления, мне хочется узнать детали, чтобы ответить тем, кто мог бы поставить под сомнение опыт феминизма «ночных ведьм». Меня поразила та давняя злость Ирины, которую она испытывала в отношении мужчин в Энгельсе.

На кухне под чай с печеньем и шоколадом мы разговариваем о ее сыновьях: один – психолог, второй – физик. Оба уже нашли себя, состоялись в выбранных профессиях, и вдруг Ирина, как бы перехватив мои мысли, снова возвращается к тем первым месяцам в Энгельсе. «Однажды группа наших девушек встретила своих бывших однокурсников – студентов матмеха. Поддавшись порыву, они подбежали к ним, чтобы поздороваться и поболтать. Остальные девушки рассердились и сказали, что они нас позорят. Те заплакали и торжественно обещали подругам больше не разговаривать с мужчинами. Вот какие мы были: непримиримые и решительные».

Слезы

Ирина не может сдержать слез. Она вышла из штаба и разрыдалась, как девчонка. Она знает, что так нельзя: за все эти месяцы, проведенные в Энгельсе, она ни разу не плакала, даже во время самых трудных занятий с самыми неприятными инструкторами, даже в самые свои рискованные полеты. Даже в те долгие недели, когда не получала писем от Дмитрия и мамы. А теперь ей не сдержать слез.

Ранним утром ее неожиданно вызвали в штаб. Она удивилась, почему вызвали ее одну, но вопросов не задавала: новобранцам часто были непонятны намерения командиров – она просто повиновалась приказу.

В штабе она получила (непререкаемым начальственным тоном) несколько коротких распоряжений. Девушки, прибывшие в Энгельс, были разделены на три полка, перед отправкой на фронт надо было определиться с командным составом, и Марина Раскова, как обычно, сделала это быстро и решительно. Командиром 588-го авиационного полка, как уже было известно, назначена Евдокия Бершанская, а она, Ирина Ракобольская, станет ее заместителем. Это означает, что теперь ее место при штабе полка, и заниматься ей предстоит организационными вопросами.

Услышав этот приговор, Ирина не смогла вымолвить ни слова – молча отдала честь и удалилась.

А теперь она плачет, потому что боится, что не справится. В армии она только четыре месяца, не нюхала пороха, не имеет никакого опыта, ей надо всему учиться с нуля. Ее не успокаивает и то, что она будет под началом Евдокии Бершанской, у которой так много общего с Мариной Расковой и которая прежде уже командовала отрядом пилотов в Батайской летной школе. За последние недели Евдокия показала себя с самой лучшей стороны: она летала не только днем, но и ночью, в слепом полете, а это умели далеко не все, приказы отдавала без всякого высокомерия, и подчинялись ей беспрекословно. Были в полку и другие незаурядные женщины. Например, Соня Озеркова, начальник технической части: от нее зависело рабочее состояние самолетов. Она была классным специалистом и строго спрашивала с подчиненных: девушки-механики побаивались ее и слушались, не возражая и не жалуясь, хотя подчас она требовала от них невозможного и заставляла делать тяжелую работу. Или Евдокия Рачкевич – комиссар, душа полка. Она была одержима дисциплиной, порядком, строго следовала линии партии и следила за воинским духом и настроением во вверенной ей части. Девушки прозвали ее «мамочкой», но держались на расстоянии и отзывались о ней с иронией. У Ирины комиссар, желавшая все держать под контролем, не вызывала симпатии, и все же ей пришлось признать: она пользовалась авторитетом. Евдокия Бершанская, Соня Озеркова и Евдокия Рачкевич были «начальницами». А она, Ирина?

Она осознает свою неопытность. Каждый раз, взлетая, она чувствует, как напрягаются ее мышцы, а сердце уходит в пятки. Однажды ей показалось, что мотор биплана заглох, – ее чуть не парализовало от страха. Ко всему, по ночам она плохо спит – сильно скучает по маме. И у нее нет никакого авторитета – как она будет отдавать приказы своим подругам?

Ирина быстро идет по летному полю, вытирая на ходу слезы. Она ищет подруг: как рассказать им о своем назначении? Как они это воспримут? Обрадуются или сразу отдалятся от нее? Они вместе работали и учились все эти месяцы, помогая и поддерживая друг друга, у них сложились удивительно доверительные отношения: бывало, когда кто-то получал письмо из дома, его читали и обсуждали всей компанией. Всем хотелось узнать новости о двух малышах Наташи, оставшихся с бабушкой и дедушкой, все были посвящены в сложную любовную историю Людмилы.

В дни их ученичества в Энгельсе жизнь не казалась беспросветно тяжелой – напротив, иногда она выглядела приятной, потому что рядом были заботливые подруги. Ирина вспоминает недавний вечер, когда все заметили, какими грустными стали у Ольги глаза – вот уже несколько недель она не получает вестей от жениха. Чтобы немного утешить ее, да и самим отдохнуть от строгой дисциплины, девушки устроили небольшой праздник – танцевали и пели, пока не охрипли. Потом вдруг заметили котят на взлетной полосе, забрали их, покормили и приласкали. Голодные котята добавили в тот вечер веселья.

И вот теперь ее назначают заместителем командира над своими подругами… Вдруг Ирине приходит в голову мысль: наверное, это ошибка! Она останавливается посреди поля, и слезы у нее сразу высыхают: да, правильно, это какое-то недоразумение, надо поговорить об этом с Мариной. Ирина знает, что та очень занята, даже ночами сидит за рабочим столом: она отвечает не только за обучение, на ней связь с командованием и переговоры с Кремлем. На ней ответственность за три авиационных полка и, главное, за свой собственный. Когда Марина выступила с предложением о его формировании, она сильно рисковала. Девушки понимают ее занятость и, если проблемы не очень срочные, стараются ее не беспокоить. Но этот вопрос, считает Ирина, очень важный, он касается командования полком. Марина должна ее выслушать.

Командир принимает ее без промедления. Раскова сидит за столом, взгляд ее спокоен, но тени под глазами выдают усталость. Ирина по уставу приветствует командира и сразу же, без всяких предисловий, взахлеб начинает говорить, как ребенок, который спешит все высказать взрослому, пока тот вновь не отвлекся на свои дела.

«Я не могу быть начальником, я не способна, у меня нет авторитета».

Раскова отрывает глаза от карт и молча смотрит на Ирину. Лицо ее слегка напряжено. И тут она внезапно улыбается. Внимательно разглядывая девушку, Марина видит следы слез и говорит, не повышая голоса: «Сейчас не время для гражданских разговоров. Мы на войне».

Ирине ничего не остается, как попрощаться, развернуться и покинуть комнату. Встреча длилась буквально несколько секунд.

Как же теперь быть, как выйти из положения? Единственным правильным решением ей видится вот что – немедленно пойти к подругам и все им рассказать. Сначала Ирина делится новостью о своем назначении с Сашей – их кровати стоят рядом. Она просит подругу порепетировать с ней: Ирина хочет потренировать на Саше командный голос. Ирина с серьезным видом делает одну попытку, затем другую, но Саша не выдерживает и смеется: «Не могу тебя слышать, ты такая смешная!» Да уж, результат не слишком обнадеживающий. Ирина входит в «кубрик» – комнату отдыха, где сейчас собрались почти все девушки. Ольга вышивает, Елена пытается в очередной раз ушить штаны, Женя погружена в чтение. С места в карьер Ирина сообщает: «Я – заместитель командира, меня назначила Марина Раскова».

Девушки окружают ее, они удивлены и не сразу понимают, что именно произошло. Ирина стала начальником?

Елена едва сдерживает смех. Женя возбужденно сыплет вопросы. Ирина, которой удалось наконец справиться со слезами, хочет сразу расставить все точки над «Ь> – подруги должны правильно понять, что именно изменилось. Она смотрит на девушек со всей серьезностью, на какую только способна, после чего, набрав в грудь воздуха, говорит: «Что это значит? Это значит, что теперь, когда я вхожу в комнату, вы должны встать и приветствовать меня в соответствии с уставом». Подруги кивают в знак согласия.

В эту ночь Ирина не спит. Ее не могут утешить даже слова Марины Расковой, которые она и ее подруги повторяют как мантру: «Женщина может все». Она считает, что не подходит для новой должности, и никак не может понять, почему выбор пал именно на нее. В штабе ей никто не сказал, что здесь ценят ее волю, работоспособность, ее умение летать – даже после бессонной ночи, – четко выполняя задание. Ей кажется, что она ничем не отличается от других девушек. К счастью, сегодня подруги приняли ее назначение, но что будет завтра? Она станет отдавать приказания и в случае необходимости вынуждена будет отчитывать их. Ее обязанность теперь – организация полетов, ей придется отвечать за работу по техническому обслуживанию самолетов… Как всегда в трудную минуту, Ирина берет бумагу и пишет своему воображаемому другу: «Надо же было случиться такому горю – меня назначили начальником штаба полка. В драмкружке мне часто давали играть начальственные роли, но из этого ничего не получалось. Какой же выйдет из меня штабной работник? Справлюсь ли, смогу ли, и скоро ли смогу, и кто поддержит?.. Очень жду письма от мамы, хочу знать, где она. Сейчас это важнее всего».

«Евдокия Рачкевич, комиссар, не вызывала у меня симпатий». В конце рассказа Ирина снова вспоминает «начальницу». Так иногда бывает с ней (нечасто): мысли прерываются, она не заканчивает рассказ, который планировала завершить сегодня, возвращаясь к какой-то детали или к персонажу, упомянутым прежде. «Я встретила ее через несколько лет после войны, случайно: она сидела на скамейке. Я знала, что она продолжала заниматься нашим полком: выезжала на места, где были сбиты наши девушки, разыскала за несколько лет всех без вести пропавших летчиц, участвовала в захоронении их останков. Только тогда, спустя годы, я поняла, насколько мы, девчонки, были важны для нее. А как несправедливо мы обвиняли ее за то, что она все время стремилась нас контролировать… Это ведь было вызвано не только "линией партии" – она продолжала участвовать в нашей судьбе и после войны, хотела найти тех, кого с нами уже не было. В тот день я присела рядом с ней на скамейку, и мы наконец поговорили по душам. "Знаешь, Дуся, мы не очень дружили с тобой во время войны, уж больно разные мы люди, но теперь я хочу признаться, что мое отношение к тебе совершенно изменилось. Ты делаешь святое дело, и я тебя благодарю за это". И Евдокия в ответ молча обняла меня».

«Дунькин полк»

Мы рассматриваем вместе с Ириной фотографии, на которых запечатлены «ведьмы» во время войны. Она называет имена, описывает характеры, рассказывает о ситуациях, при которых были сделаны снимки.

Автор многих из них – Евгений Ананьевич Халдей. Это один из самых известных военных фотокорреспондентов, автор знаменитого снимка «Знамя Победы над Рейхстагом».

Халдей делал и портретную съемку «ведьм», и фотографировал их в повседневной военно-полевой жизни: вот они под крылом У-2 – салютуют перед полетом, вот идут строем перед офицерами полка, вот они изучают карту или сжимают в руках штурвал. Снимал он их и во время отдыха, когда девушки танцуют или курят папиросы.

Эти «мирные» фотографии очень непосредственные и подчас веселые – в глазах девушек горит задор. Фотокорреспондент не отражает на снимках неприятные моменты, он не щелкает затвором камеры в миг тревоги или страха – он рассказывает о дружбе, любви, товариществе. Перед его объективом лица женщин озарены горделивыми улыбками, как лица людей, которым выпало заниматься каким-то особенным, необыкновенным и очень важным делом.

Когда Ирина разглядывает фотографии, ее охватывает благодушие – она вспоминает веселые истории, ее голос становится звонче, и все же… есть что-то в ее словах, что диссонирует с кадрами, сделанными известным фотографом. Тоном вполне доверительным, а подчас и ироничным бывшая «ночная ведьма» рассказывает о том, о чем умалчивают снимки: поначалу для девушек-новобранцев 588-го авиационного полка в воинской службе не было ничего возвышенного и героического. Конечно, они были молоды, жизнерадостны, веселы и улыбчивы, конечно, они хотели защищать Родину и во всем стать равными мужчинам, но это давалось им нелегко – нередко служба оборачивалась к ним печальной, тяжелой, болезненной и даже унизительной стороной.

В марте 1942 года «ночные ведьмы», пока еще не заслужившие этого прозвища, готовы к отправке на фронт. Наконец-то они смогут лицом к лицу встретиться с врагом. За месяцы, проведенные в Энгельсе, девушки многому научились, им не терпится продемонстрировать полученные навыки. И вот в один пасмурный вечер в воздух поднимаются несколько самолетов. Они следуют курсом по направлению к полигону. Старт выглядит очень праздничным, все пребывают в приподнятом настроении – это что-то вроде генеральной репетиции перед фронтовыми буднями.

А потом случилось то, что в России нередко случается в марте: неожиданно подул ветер, температура упала, пошел снег, и пропала всякая видимость – не было возможности разглядеть ни световые сигналы, ни огни аэродрома. Все произошло в мгновение ока: земля скрылась из виду, горизонт растворился в снежной круговерти и пропал. Несколько секунд – и уже совершенно непонятно, куда держать путь. На У-2 нет никаких приборов, которые помогли бы ориентироваться при внезапной потере видимости. «Мы летели, как в молоке», – рассказывала Евдокия Бершанская, когда она наконец добралась до базы.

В снежной круговерти случилась трагедия. Пропали два самолета – четырех девушек, четырех их подруг поглотила буря. Надя, Лиля, Аня и Марина – это были одни из самых прилежных учениц, подготовленных Расковой. Они потеряли курс и разбились. Подруги ждут их, не теряя надежды, смотрят на небо – они же еще не на фронте, они еще не думают о смерти. Небо тем временем прояснилось. При вынужденной посадке потерпел аварию и третий самолет, Иры и Руфины, но они спаслись – отделались несколькими царапинами и сами сумели добраться до аэродрома.

Два дня спустя – прощание. Ошеломленные девушки стоят перед останками подруг в зале, где совсем недавно они танцевали. У Марины Расковой и Евдокии Бершанской напряженные потемневшие лица, в глазах – боль. Раскова кладет в гробы цветы, и слова ее проникают в сердца девушек: «Спите спокойно, дорогие наши подруги. Мы исполним ваши мечты».

К душевной боли примешивается чувство униженности. Это был показательный полет, они должны были продемонстрировать то, чему научились, показать, что они могут воевать – находить цель, сбрасывать бомбы и возвращаться на базу. Но все пошло вкривь и вкось – четыре девушки погибли.

Эти четыре смерти повлекли за собой вердикт командования: 588-й авиационный полк не выдержал экзамен. Личный состав не готов к отправке на фронт, ему предстоит учиться еще два месяца.

Девушкам ничего не остается, как смиренно принять этот суровый приговор. Они вновь усердно работают, и в конце мая приходит долгожданный приказ: им предписывается покинуть учебный центр в Энгельсе и отправиться на Южный фронт – участок между Ворошиловградом[11] и Ростовом-на-Дону. Наконец-то они готовы – на этот раз, несмотря на первый горький опыт, они чувствуют себя увереннее. Ирина и Ольга отправляются к месту дислокации первыми, чтобы подготовить базу к прибытию остальных. Наконец самолеты с аэродрома в Энгельсе одновременно взмывают в воздух; под руководством Марины Расковой У-2 выстраиваются в фигуру в виде латинской цифры V, четко прорисованную в синем небе. Именно в таком порядке, подтверждающем их мастерство, они должны приземлиться в аэропорту назначения и предстать перед командирами 4-й воздушной армии генерала Константина Вершинина. На этот раз все должно пройти как надо.

И все же в последние полчаса полета происходит непредвиденное. Девушки, управляющие У-2, вдруг замечают несколько самолетов, летящих им навстречу. Кто это? Похоже, советские истребители, на борту – красная звезда. Но что они делают в небе? Почему летят прямо на них? Сначала самолеты облетают группу У-2 справа, потом слева, каждый раз оказываясь все ближе и ближе, будто таким образом пытаются вынудить их лететь в обратном направлении. Нет ни радио, ни связи с командованием – невозможно понять, что происходит, остается только гадать и следить за развитием событий. Некоторые из девушек-пилотов начинают сомневаться: а звезды ли на боках у истребителей? Может, это свастика? Да, должно быть, это свастика – это немецкие самолеты, невесть откуда появившиеся здесь. Ведь немецкие войска совсем рядом, и они быстро продвигаются вперед. Ничего удивительного, что здесь появились самолеты Люфтваффе.

Порядок построения, установленный Мариной Расковой, нарушается. Два биплана, к которым истребители подобрались ближе всего, опасаются атаки и пытаются от нее уклониться. Они набирают высоту и, заметив, что их преследуют, вновь опускаются. Этот маневр двух самолетов разваливает общий строй. Спустя несколько минут страха и сомнений происходит очередное необъяснимое событие – истребители исчезли так же неожиданно, как появились.

Только теперь девушки догадываются, что стали жертвами дурацкой шутки: несколько летчиков из 4-й воздушной армии, зная об их прибытии, решили посмеяться над ними, спровоцировать и показать, насколько они еще не готовы столкнуться лицом к лицу с врагом. Девушки, не ожидая встретить в небе другие самолеты, и в самом деле поддались панике и потеряли над собой контроль. Злая шутка удалась: их прибытие на фронт выглядело унизительно. Прекрасно выстроенный Мариной ряд распался, девушки приземляются как попало и, спускаясь из кабины на землю, видят смеющиеся лица офицеров. «Вот глупые! Не могут отличить красных звезд от свастики!» – таковы были самые благожелательные комментарии.

И снова им на помощь приходит Раскова. Командир, сопроводив их на фронт, должна улететь обратно в Энгельс. Но перед этим Марина произносит напутственное слово. Собрав девушек на летном поле, она говорит, как бы обращаясь к каждой из них в отдельности и тем поддерживая упавший дух своих воспитанниц: «Что ж, недоверие вполне понятно. Да ведь и в самом деле, никогда еще такого не было, чтобы женщины служили в бомбардировочной авиации. И то, что ни вы, ни я не находим в этом ничего странного, всегда будет поражать мужчин». Она уверена: девушки будут прекрасно сражаться и еще заслужат медали и ордена, какие полагаются настоящим героям.

Подчиненные Расковой снова чувствуют себя уверенно и, когда командир пожелала им успеха, отвечают громким «ура».

На следующий день они стоят перед полковником Дмитрием Поповым, командиром 218-й ночной бомбардировочной авиационной дивизии, и ждут приказа. Девушки прекрасно понимают, что подтвердили самые худшие предубеждения на свой счет: они плаксивы, пугливы и неопытны – им нипочем не ускользнуть от прожекторов и зенитных орудий противника. Они знают, что их полк уже прозвали «Дунькиным». Но вот чего они не знают (к своему счастью, иначе их боевой дух упал бы ниже некуда), так это того, что в верхах решили использовать их для выполнения боевых заданий как можно реже. «А то еще в бою расплачутся и начнут звать мамочку», – сказал на заседании один высокопоставленный командующий. Так или иначе, Попов решил отложить на две недели их первый боевой вылет.

Стоя в шеренге на построении, девушки думают: «Неужели военкомы, терпя в эти дни неудачу за неудачей, считают, что фронту не нужны их знания, их готовность противостоять врагу, их искренний патриотизм?» Девушки стараются не показывать виду, но они раздражены и обескуражены. Лицо у полковника хмурое, должно быть, и до него дошли слухи о позорном прибытии нового полка. Он смотрит на девушек холодным непроницаемым взглядом, потом его внимание привлекают самолеты У-2, стоящие на летном поле. Похоже, они его интересуют больше, чем прибывшие на них пилоты и штурманы, терпеливо ждущие приказа. Выражение лица полковника смягчается, или, лучше сказать, меняется, сделавшись по-человечески обеспокоенным. Дмитрий Попов явно разочарован. Даже авторитет Марины Расковой не способен изменить его мнение.

Несколько часов спустя он звонит генералу, командующему 4-й воздушной армией Константину Вершинину: «Я произвел смотр ста двенадцати принцессок. И что, по-вашему, я должен с ними делать?»

Люба и Вера больше не вернутся

Восьмое июня 1942 года – день их первого боевого вылета. Им нужно добраться до расположения немецкой дивизии, закрепившейся недалеко от Ворошиловграда, и сбросить бомбы на ее позиции. Это в получасе лета от полевого аэродрома, где базируется их полк. Девушки должны уничтожить склад боеприпасов и топлива, а также технику и живую силу противника.

Войска вермахта быстро продвигаются по Украине. Еще осенью был сдан Харьков, крупный промышленный центр. Красная армия несет значительные потери, а враг продолжает наступать на Южном фронте, планируя захват Воронежа, Ростова-на-Дону, Сталинграда, Северного Кавказа.

Перед вылетом Евдокия, как всегда, спокойна. Она отдает распоряжения Ирине, которая, в свою очередь, тоже изо всех сил старается выглядеть спокойной. Но у нее не получается. Накануне ночью она не сомкнула глаз, и, как видно, не она одна – большинство девушек явно взволнованы.

На задание вылетают три самолета: экипаж самой Евдокии, второй биплан пилотирует Люба, а третий – Аня. Подступающая ночь тиха, дует легкий ветерок. Ирина проверила наличие карт у штурманов, сняла показания с метеорологических приборов, бывших в их распоряжении. Ничто не препятствует полету. Немецкие солдаты устали за день, и ночной налет застанет их врасплох.

Все продумано до мелочей. Первым вылетит самолет Евдокии, через пятнадцать минут поднимется Люба, и третьей полетит Аня. Евдокия сама выбрала состав первого боевого полета и сделала это с командирской твердостью. Она знает, что каждая из девушек хотела бы участвовать в задании, но дает понять, что решение остается за ней.

Техники в последний раз проверяют состояние моторов и бомбовые комплекты. В предзакатную минуту на взлетную полосу вышли не только те, кто отправляется в полет, а весь состав 588-го ночного легкобомбардировочного авиационного полка. Девушки пришли пожелать подругам удачи и посмотреть на подготовку полета. Лица у всех взволнованные, взгляд внимательный, улыбки даются с трудом. Они еще не знают, как будет реагировать противник на появившиеся в ночном небе У-2. Но от исхода первой операции зависит многое: по ней будут судить об их подготовке, опыте, храбрости. А от судей, как все понимают, не стоит ждать особой благожелательности.

Взлетает первый самолет, примерно через четверть часа поднимается второй и, наконец, третий. Когда вдали затихает рокот мотора самолета, которым управляет Аня, наступает тишина. Теперь остается ждать. Можно подсчитывать в уме – все девушки сейчас этим заняты – время, которое потребуется самолетам, чтобы долететь до цели, сбросить бомбы и вернуться обратно. На все это уйдет примерно час. Девушки перекидываются редкими фразами, их взоры устремлены в небо.

В отсутствие Евдокии Бершанской отвечает за все Ирина. Она чувствует ответственность и старается не выказывать ни малейшей тревоги – вид у нее озабоченный, но уверенный.

Проходит немногим более часа. Послышался долгожданный гул мотора, и три луча разрезают небо. Один самолет вернулся – как все и ожидали, это самолет Евдокии. Командир долетела до расположения немцев и выполнила задачу, точно поразив цель. Видно, что Евдокия довольна. Проходит еще десять минут, и показался второй У-2 – это Аня. Вообще-то второй должна была вернуться Люба, но пока нет повода волноваться – топлива у нее хватит еще на час полета. Пилот и штурман быстро спускаются из кабин, они улыбаются, лица у всех возбужденные, девушки окружают подруг, расспрашивают их о подробностях выполненного задания. Ирина, сидя на краю летного поля за маленьким столиком, начинает передавать первые рапорты. Вскоре все взгляды снова устремляются в небо. Девушки ждут самолет Любы и Веры, но в ночном небе лишь тихо сверкают звезды. Постепенно нарастает беспокойство. Евдокия успокаивает девушек, во всяком случае, пытается это сделать. Наверное, у экипажа поломка, возможно, самолет совершил вынужденную посадку – через пару часов Люба с Верой наверняка вернутся. Но никто не верит ее словам, а она сама – и подавно.

Проходят медленные минуты – небо по-прежнему молчит. Поднимается луна. Взгляды девушек грустнеют, на глазах появляются слезы. На восходе солнца все слова становятся лишними.

Так в жизнь девушек 588-го авиационного полка ворвалась война: смерть прошлась косой по их рядам. Враг убил двух их подруг, и это отразилось на всех: где те наивные и веселые девушки, прибывшие в Академию Жуковского с одной-единственной мыслью – попасть на фронт ради защиты и спасения Родины? Теперь их энтузиазм, патриотизм и чувство товарищества приобретают иную, более трагическую окраску. Теперь «девушки Расковой» не только хотят защищать свою страну, они готовы мстить, и сердца их полны ненависти к тем, кто убил их подруг.

На следующую ночь в небо вновь взмывают маленькие дерзкие самолетики. Тишину над немецкими позициями прерывает тихий гул моторов и разрывы бомб.

Самолеты вылетают один за другим, потом возвращаются, чтобы пополнить боекомплект и запасы горючего, после чего снова летят бомбить врага. Позиции вермахта близ Ворошиловграда разбиты, техника, склады горючего и боеприпасов горят. Зенитные расчеты врага сбиты с толку… Пилоты, штурманы, вооруженцы и механики – все девушки 588-го авиационного полка работают, не зная усталости. Они усовершенствовали способ доставки бомб – раньше штурманы держали их на коленях, теперь под фюзеляжем монтируют специальные короба, открывающиеся с помощью шнура – когда штурман дергает шнур, бомбы падают вниз. Так можно взять с собой более тяжелый боезапас. Придумано отлично, надо немного доработать и усовершенствовать этот способ, тогда самолет получит более грозное оснащение, и Люба с Верой будут отмщены.

В эту вторую ночь количество боевых вылетов девушек 588-го полка почти сравнялось с количеством подобных вылетов в мужских полках, и наряду с непреходящей болью в сердцах отважных летчиц впервые рождается сознание своей силы, и именно оно толкает их на подвиг.

Однажды в 1965 году, через двадцать три года после описываемых событий, Ирине на университетскую кафедру позвонила Наталья Федоровна Меклин, ее подруга, писательница, командир звена самолетов, ставшая во время войны одним из самых известных пилотов 588-го ночного легкобомбардировочного авиационного полка, на счету которой было девятьсот восемьдесят боевых вылетов. Ирина и Наталья остались подругами на всю жизнь. У Натальи дрожит голос. «Нашли тела Любы и Веры», – выдыхает она. Их разыскала комиссар их полка Евдокия Рачкевич, «мамочка».

Недалеко от одной украинской деревни нашли каркас самолета. Две старушки, жившие там, рассказали, что это был У-2, сбитый много лет назад немецкими зенитками и рухнувший на землю. Никто из жителей деревни не рискнул тогда подойти к месту, где упал самолет, – в деревне располагались немцы, и все боялись наказания. Поэтому первыми к самолету подошли гитлеровцы. Они обнаружили на борту маленького биплана тела двух девушек, погибших при падении. Солдаты забрали у них оружие, какие-то личные вещи и ушли. Только тогда несколько местных жителей осмелились подойти к разбившемуся самолету. Они увидели девушку с каштановыми волосами, лицо ее было сильно изранено о стекло, а позади нее – другую, с бледным лицом и маленьким сломанным носиком. Они забрали тела и тайно их похоронили.

Бегство

«Прибыв на фронт, мы увидели отступающую Красную армию-это было похоже на бегство». Когда Ирина начинает рассказывать о лете 1942 года, слова ее полны отчаяния. Владимир Александрович, чиновник Министерства обороны, познакомивший нас с «ночной ведьмой» и изредка присутствовавший на наших встречах, в этом месте вздрогнул, что нас с Элеонорой немало удивило. Обычно он относился к Ирине как верующий к своему святому покровителю. Он слушал ее рассказы со смешанным чувством восхищения, благодарности и почтительности – каждый раз как будто впервые. В тот день Россия праздновала День защитника Отечества, и по этому поводу он принес Ирине огромный букет белых тюльпанов. В уважении, почти преклонении министерского чиновника перед «ведьмой» не было ничего удивительного: сидящая перед нами пожилая женщина в очках с толстыми стеклами и в смешной шапочке была иконой, одним из живых символов Великой Отечественной войны, опорой, на которой держится образ России Владимира Путина. Должно быть, последние слова «ведьмы» о Южном фронте сильно его покоробили, если он, не сумев скрыть свое недовольство, вступил в разговор.

«Мы не бежали, Ирина Вячеславовна. Вы, наверное, хотите сказать, что в тот момент командованием было принято решение об отступлении».

Ирина смотрит на него строгим вопросительным взглядом – так преподаватель смотрит на студента, осмелившегося прервать лекцию.

«Нет, Владимир Александрович, я хотела сказать именно то, что сказала: летом 1942 года на Южном фронте мы бежали перед лицом наступающего неприятеля».

Почтительный чиновник бросил на нас взгляд, напоминающий снисходительный взгляд сообщника: мол, понятное дело, героине, профессору физики, ученому с бесспорным авторитетом все же уже девяносто шесть лет, у нее могут быть временные провалы памяти, она может неверно использовать слова, надо это понимать. Разумеется, в 1942 году советские войска отступали, они оставляли врагу свои территории, но все это в рамках военной стратегии, допускающей подобные маневры: то отступление, то наступление. Порой было необходимо отойти, чтобы потом нанести удар – шаг назад, два вперед.

Он снова вежливо пытается поправить хозяйку: «Ирина Вячеславовна, вы, наверное, хотели сказать, что мы тогда отходили…»

«Ведьма» теряет терпение, она фыркает и, сделав нетерпеливое движение рукой, четко произносит: «Нет, Владимир Александрович, мы бежали, просто бежали. Немцы продвигались вперед, они рвались к Северному Кавказу – еще немного, и они завладеют нашими нефтяными месторождениями, и мы никак не могли их остановить. Вот что мы застали на фронте в 1942 году».

Владимиру Александровичу ничего не остается, как прикусить язык. «Ночная ведьма» показала когти и парой фраз заставила его умолкнуть. Она будет рассказывать историю так, как видела и как пережила ее сама, и в ее рассказе нет места благостным песнопениям – она не принимает в расчет официальную версию тех событий.

В ту ночь она спала на кровати – на настоящей кровати, с подушкой под головой. Впервые за несколько недель она спала спокойно. Полк расположился лагерем недалеко от деревни, где еще оставались жители. Сюда немцы пока не добрались, более того, согласно разведданным, они были довольно далеко. Через несколько часов сюда доставят все, что необходимо их полку: провизию, горючее, бомбы. И вновь возобновятся регулярные ночные полеты.

А пока девушки 588-го авиационного полка отдыхают. Они остановились здесь на несколько дней и могут надеяться на то, что им сюда доставят почту. У Ирины есть время изучить карты и продумать порядок полетов. Прежде чем заснуть, она видит, как Наталья достает из мешка тетрадку, в которую записывает стихи. Она делает это только тогда, когда впереди у нее есть несколько спокойных часов.

Внезапно Ирина просыпается от громкого шума: голоса, крики – слов не разобрать. Она еще не совсем пришла в себя, когда над ней раздается крик Натальи: «Они здесь, надо уходить!» Не слышно ни самолетов, ни танков – если бы не эти крики, если бы не беспорядочная беготня девушек, вокруг стояла бы полнейшая тишина. Ирина понимает: деревня, в которой, как они думали, были только местные жители, уже занята немцами: еще немного – и их бы обнаружили, а затем уничтожили. Девушки немедленно должны взлетать и искать другое место, где можно было бы устроить временный аэродром.

В эти ужасные и беспорядочные месяцы войны часто случалось так, что лагерь приходилось сворачивать раньше, чем было предусмотрено, – самолетам следовало быстро подниматься в воздух, чтобы не попасть в руки врага. Это могло случиться и среди бела дня – такие моменты были опаснее ночных битв. Ведь в небе, где летали немецкие истребители, У-2, не имевшие никакого специального стрелкового вооружения, были особенно уязвимы.

Самым ужасным в этот период войны для девушек 588-го авиационного полка была не ожесточенность схватки, а сумятица, неорганизованность, нерешительность командования, хаос, который вражеским войскам удавалось вносить в боевые подразделения советской армии. Когда они днем пролетают над землей, им видно то, что было скрыто от глаз ночью. Колонны отступающих солдат, тянущих за собой артиллерийские орудия. Сельские жители – женщины, старики, дети – с телегами, груженными всем, что только можно увезти, – они бегут от оккупантов на восток. Девушки видят отчаяние и разгром и спрашивают себя: где же нам приземлиться?

Это не простой вопрос. Едва ли не бесполезным становится то, что каждый день пытаются делать Евдокия и Ирина: высчитать расстояние до линии фронта, построить планы операций, определить наиболее безопасные места под полевые аэродромы. Все чаще им приходится садиться на случайно выбранные площадки: поля, сады, огороды на задворках покинутых деревень. Когда не удается быстро найти подходящую площадку, девушки вынуждены подолгу кружить в воздухе, пока кто-то не обнаружит подходящее место. Но и тогда дело нельзя считать решенным, ведь надо еще сообщить об этом другим пилотам, а как это сделать, если радиосвязи у них нет? И девушки выходят из положения, как могут. Обычно Евдокия приземляется первой и сразу зажигает костер на полосе. Это сигнал: можно следовать ее примеру. Но и здесь нужно действовать с максимальной осторожностью – горящие сигнальные огни не должны быть слишком яркими, чтобы не привлечь внимание противника. Евдокия обычно разводит небольшой костер или использует керосиновую лампу.

«Скоро, чтобы сесть, мы будем ориентироваться на огонек папиросы командира», – шутит Евгения. К счастью, она никогда не теряет чувство юмора.

Дело в том, что девушки Бершанской прибыли на фронт несколькими неделями раньше – 30 июня 1942 года, когда, в соответствии с планом «Блау»[12], Гитлер направил свои войска на юг и восток Советского Союза. Двигаясь со стороны оккупированной Украины, немецкие дивизии шли на Донбасс и далее – на юг к Кавказу и на восток к Сталинграду. Кавказская нефть поддержит военную машину вермахта, которая начинает испытывать трудности с горючим, и таким образом обеспечит продолжение войны. Заняв Сталинград, Германия получит контроль над железнодорожной и речной транспортной сетью страны, но главное – падет город-символ сталинской власти. Это будет важнейший идеологический и пропагандистский удар, равный по масштабу взятию Москвы.

Когда 388-й авиационный полк приступает к ночным бомбардировкам, многим кажется, что фашистов уже ничем не сдержать. На южном направлении Красная армия практически разбита, и с каждым днем положение становится все хуже. Чувствуется драматическое отсутствие четкой военной стратегии. Вермахт занял Ростов-на-Дону, Воронеж и Ворошиловград, 6-я армия генерала фон Паулюса вплотную подступила к Сталинграду, немцы готовятся к походу на Кубань и дальше – на Батуми. В глазах советских солдат враг выглядит непобедимым: у него танки, быстрые истребители, железная дисциплина и блестяще продуманная стратегия. Девушки знают, что, если немцы дойдут до нефтяных месторождений Кавказа до наступления зимы, их напор только усилится. Тогда Красная армия потерпит сокрушительное поражение. Но если замедлить это стремительное движение, тогда есть надежда (весьма обоснованная), что снега и холода встанут естественной и непреодолимой для врага преградой, и ему не поможет даже его превосходная экипировка.

Но зима еще далеко, а Кремль молчит.

Ни шагу назад!

Лицо Ирины почернело от пыли. Она читает своим подругам приказ из Москвы. На листе бумаги, который она держит в руках, – слова, посланные на фронт товарищем Сталиным.

Девушки только что вернулись из непредвиденного полета. Стоял поздний июльский вечер. Евдокия неустанно твердила, что в те недолгие часы, пока в небе темно, им надо стараться сделать как можно больше вылетов. Однако вместо этого, в который раз, они были вынуждены срочно покинуть базу – приближались немецкие танки, нельзя было терять ни минуты. Поднимаясь в воздух, они даже не представляли толком, куда летят. «Неважно, – ободряла их командир, – с земли нам покажут зелеными ракетами, куда приземляться».

Это было страшно. Прежде чем подняться в кабину, Наталья подала знак Евдокии, указав на небо. В суматохе никто не обратил внимания на надвигающиеся свинцовые тучи, на вспышки молний на горизонте, на отдаленные раскаты грома. Впрочем, «ведьмы» привыкли летать во время грозы. Они прекрасно знают: выбора у них нет. Между грозой и танками вермахта они отдадут предпочтение первой.

Прошло время – топливо заканчивается, а буря и не думает стихать. Всего за несколько минут до восхода девушки заметили долгожданные зеленые ракеты. Под ними было широкое бахчевое поле. Самолеты приземлились один за другим, подняв облака пыли. На бахчах лежали арбузы. Уставшие и голодные девушки набросились на них, заодно невольно умывая лицо их соком. Неважно, главное – они на земле, они утолили голод, и теперь все будет хорошо.

И только тут Наталья заметила, что Ирины среди них нет. Должно быть, подумала Наталья, она отправилась обустраивать лагерь.

Но нет – вот она, Ирина, стоит с листом бумаги в руках. Наталья замечает, что под слоем пыли лицо подруги бледно. Рядом с ней – командир и комиссар. Они тоже взволнованы. Взгляд Ирины устремлен на бумагу, она зачитывает текст ровным голосом. «Без всякого выражения, – замечает Наталья, – читает так, как будто сдерживает сильное чувство – боль или гнев».

Ирина четко и бесстрастно произносит каждое слово приказа Народного комиссариата обороны Союза ССР № 227: «Враг бросает на фронт все новые силы… лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население… Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток».

Нарком обороны предупреждает, что в стране «нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба» и что «отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину».

Заключение четкое: «Пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности… Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило».

Приказ, прочитанный Ириной утром 28 июля, еще не опубликован в газетах, его передали во все штабы, в полки, в каждое подразделение Красной армии, растянутой по всей длине линии фронта. Он обращен к каждому солдату, и в нем не только слова осуждения и увещевания. В последней части даны четкие указания, как вести себя с трусами, паникерами, дезертирами и предателями. Ирина зачитывает приказ в полной тишине. Любой советский солдат, находящийся на линии фронта, будет считаться трусом и предателем, если самовольно покинет позиции, любой генерал, поставивший под сомнение приказ свыше, будет жестоко наказан. У командиров, допустивших самовольный отход частей без приказа, отберут ордена и медали, а самих их предадут военному суду. Для наказания виновных создадут штрафные батальоны: туда отправятся те, кто нарушил дисциплину и отказался повиноваться приказу командира, а также дезертиры – они будут поставлены на самые трудные участки фронта, чтобы иметь возможность искупить кровью свои преступления против Родины. Кроме того, сформируют специальные заградительные отряды, которые будут судить предателей и трусов на месте.

Итак – ни шагу назад! В любых обстоятельствах давать отпор неприятелю. Несмотря на сумятицу, пораженческие настроения, растерянность. Вот какой приказ отдает Сталин войскам, ставя в пример меры немецкого командования в зимний период войны, когда дивизии вермахта под напором Красной армии вынуждены были остановить наступление.

Ирина понимает важность значения строк, которые читает своим товарищам. Несмотря на то, что слова вождя могут показаться девушкам обидными, ведь они добровольно пошли на фронт, они сами просили отправить их сражаться за Родину. Сердца их никогда не знали сомнения.

Солнце уже взошло, небо порозовело, но кажется, что грозовая атмосфера только сгущается. Ирина дочитывает приказ до конца. Слова Сталина падают на усталых девушек, как тяжелые камни. Они стоят в строю и внимательно слушают. «Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором», – говорит вождь. «Южный фронт покрыл свои знамена позором, – с тревогой думает Наталья, – а Южный фронт – это и мы». Она ищет взгляд Ирины, но подруга быстро складывает листы и уходит.

Случается, что, когда немцы подходят близко и они вынуждены быстро менять лагерь, несколько самолетов стоят на ремонте и не могут сняться с места. В таких случаях механики, которые до последнего стараются запустить мотор, последними покидают базу. Если же им так и не удается починить самолет, у них есть приказ: уничтожить его – самолеты не должны попасть в руки врага.

Соня Озеркова – самый лучший механик, она командует техническими службами полка. Строгая, требовательная – ее боятся, она может решить задачи, которые кажутся невыполнимыми. Соня работает без передышки: налаживает, исправляет, чинит, восстанавливает. Все сходятся в одном: она творит чудеса.

Но однажды чуда не происходит. Объявлена тревога, все улетели, а Соня осталась на поле с Ириной Кашириной: они пытались завести неисправный У-2. Время шло, но мотор не заводился – как назло не было необходимых запасных частей. Они до последнего надеялись, что им не придется уничтожать самолет, и, когда последний биплан взлетел без них, девушки остались на поле вдвоем. Если придет враг, они сожгут У-2, а сами скроются в лесу. В какой-то момент они понимают, что немцы уже совсем рядом и у них уже нет выбора. Расстроенные, девушки поджигают самолет и бросаются бежать.

По дорогам бредут беженцы – бегущие от немцев старики, женщины, дети, в их телегах – нехитрый скарб. Наступают фашисты быстро, каждую ночь с места снимаются целые села.

Соня и Ирина должны добраться до своих подруг, пройдя через территории, уже занятые фашистами. Они обходят стороной населенные пункты, выбирая более безопасные окружные пути. Ночуют под деревом или в стоге сена.

Однажды утром их будит деревенская старуха. «Вы, бабоньки, военные? И чего ж вы не скинете форму?» – спрашивает она. И добавляет, что немцы еще не вошли в деревню, но с минуты на минуту могут быть здесь – лучше переодеться. Она предлагает им одежду: юбки, старые рубашки, платки на голову. Соня и Ирина голодны и измотаны, но им придает силы уверенность, что их товарищи где-то недалеко. Идя по пустынной дороге, они встречают двух немецких мотоциклистов. Те не подозревают, кто перед ними, и заводят разговор с красивыми девушками. Они наглые и отчаянные, но они никак не ожидали, что у Сони и Ирины с собой пистолеты, и были вынуждены бежать. Только недалеко от Моздока девушки догнали солдат Красной армии и увидели, как вдали садится У-2. Добрались. Наконец-то кругом свои.

В пути Ирина подхватила тиф, и ее отправили в госпиталь. Соня возвращается в расположение полка, где ее с радостью встречают «ночные ведьмы». Однако она не успевает приступить к работе, как ее вызывают на допрос особисты. По идее, допрос должен бы быть формальностью, но все не так просто. И Соня это понимает – до войны она работала в военном училище и в годы репрессий видела много несправедливо осужденных, отправленных в лагеря. Она понимает, что оказалась во вражеском тылу, и знает, что каждый, кто выбрался оттуда, попадает под подозрение. Особисты задают вопрос: «Как вам удалось выйти с вражеской территории?» Соня прекрасно понимает значение этого вопроса. А еще страшнее звучит вопрос: «Где ваш партбилет?» Именно в эту минуту она осознает, что попала в безвыходное положение. Сказать правду она не может. Правда заключается в том, что, боясь попасть в плен к немцам, она собственноручно уничтожила все документы. Но сейчас такое время, и она это знает, когда утрата партбилета куда страшнее, чем утрата жизни.

Военный трибунал приговаривает ее к расстрелу как изменницу Родины. С нее срывают погоны, стригут наголо и сажают под замок – у входа стоит часовой с винтовкой, как будто она опасный преступник. У Сони осталась одна надежда на спасение: просить о помиловании. Но она этого не делает.

У этой истории счастливый конец. Соней Озерковой лично заинтересовался командующий фронтом, обвинения снимаются, Соню освобождают, и она может вернуться в свой полк, к подругам. Она остается в строю до последнего дня войны и честно, как и раньше, выполняет свою работу. И все же то, что с ней случилось, оставляет в ее жизни и в жизни ее однополчан мрачный след – неприятное ощущение недоверия и страха. Законы военного времени могут погубить человека, погубить несправедливо: не только враг способен принести смерть, и их патриотизм – не панацея. «Девушки Марины Расковой», обнимая Соню, выпущенную из-под стражи, одновременно прощаются со своей наивностью.

Мы с Элеонорой нашли историю Сони в книге Натальи Меклин, подаренную Ириной. Заглянуть в нее мы смогли, лишь вернувшись из России в Италию. Ирина тоже упоминала о приказе № 227, но не очень об этом распространялась – говорила скупо и сухо, как говорила обо всем, не имеющем прямого отношения к делу. Ей хотелось рассказать нам о своих подругах, а все остальное было частью истории, которую можно найти в документах и книгах. О растерянности в глазах Ирины, читающей приказ Сталина, рассказала Наталья. И она же поведала историю Сони. Пересказывая эту историю, я использовала ее собственные слова: сдержанные и резкие.

А мы выдержим?

Полина, одна из «ночных ведьм», – девушка особенная. Невысокая, тоненькая, форма висит на ней, как на вешалке, – она долго не могла научиться надевать ее в положенное по уставу время. Если бы не терпение ее подруги Гали, которая в течение многих недель учила ее быстро одеваться и раздеваться, она так бы и не освоила эту премудрость.

Полину очень любят подруги, потому что она – сгусток воли, живой символ лозунга «Женщина может все», подаренного полку Мариной Расковой. Всю свою жизнь Полина ставила перед собой невыполнимые задачи; ей, несмотря на, казалось бы, непреодолимые преграды, даже удалась отчаянная попытка попасть в авиационный женский полк.

Вначале летные школы ей отказывали: Полина была такая маленькая, что в кабине самолета не доставала ногами до педалей. Она смирилась и, когда началась война, с тяжелым сердцем отказалась от мысли попасть на фронт. Она училась на третьем курсе исторического факультета Московского университета и, как многие другие студенты, желая служить Родине, записалась на курсы медсестер и рыла противотанковые рвы. Потом, в октябре 1941 года, она снова решила себя проверить и явилась в комитет комсомола, набиравший добровольцев. Ее приняли в авиацию, но, к ее глубокому разочарованию, допустили только к вспомогательной работе – складывать парашюты.

Кто угодно мог бы пасть духом, но только не Полина, готовая одолевать любые препятствия. И наконец – победа, медкомиссия дает ей разрешение – она может летать в полках Марины Расковой. С этой минуты она становится одним из самых ярких и предприимчивых пилотов в составе 588-го авиационного полка. Эта «ведьма» никогда не уставала, она дисциплинированна и смела, она способна самостоятельно принимать решения и находить выход из любой ситуации, даже тогда, когда командиры терялись и не знали, что делать.

Однажды ночью после вылета, во время которого она с подругами бомбила немецкие тылы, по собственной инициативе она взорвала три цистерны, стоявшие на железнодорожной станции, уничтожив тысячи тонн горючего. В другой раз она сбросила бомбы прямо на прожекторы противовоздушной обороны, и другие самолеты смогли беспрепятственно бомбить вражеские позиции.

А сейчас она с подругами сбросила бомбы на продвигавшуюся по дороге танковую колонну и заблокировала ее. Теперь можно возвращаться назад. «Все прилетели, какое счастье», – думает Ирина, глядя на самолеты, садящиеся друг за другом. Пересчитывая их, она, как всегда, чувствует подступающий к горлу комок.

Лицо у Полины озабоченное, взгляд растерянный, она поспешно вылезает из кабины и бежит в лес. Она не хочет показывать свои эмоции, и это отнюдь не из-за усталости. Обычно она не пасует перед трудностями.

В то утро самая бесстрашная в полку «ведьма» не в силах сдержать слезы – она плачет от злости, рассказывая подругам про охваченные пламенем огромные поля пшеницы, которые видела из кабины самолета. Крестьяне покинули свои дома, не дождавшись сбора урожая, и немецкие солдаты подожгли поля. «Наша страна горит», – говорит отважная девушка сквозь всхлипы и рыдания.

Все разделяют чувства Полины. Горят неубранные поля, а в стране не хватает хлеба… Пылающая земля – эта картина страшнее, чем вид разрушенных городов. Девушки чувствуют беспомощность и растерянность, которые пытаются заглушить дисциплиной и боевой решительностью, но иногда переживания вырываются наружу.

А мы выдержим? Все чаще девушки задают себе этот вопрос, подавляя отчаяние, в которое повергает их реальность, кажущаяся им безнадежной.

Ирина тоже чувствует себя слабой и растерянной. Каждое утро, когда самолеты возвращаются с боевого задания, она всматривается в лица подруг, которых считает сильнее себя: Евдокии, Евгении или Наташи – она ищет у них поддержку. Евдокия, командир, – всегда спокойна и улыбчива. Ничто в ее поведении не выдает сомнений или страха. Евгению отличает кротость, за которую ее так любят подруги. Войне не удалось поколебать ее внутренний мир любви и фантазий. Наташа всегда погружена в работу с полной отдачей, она прекрасно владеет собой и в любой момент готова прийти на помощь подругам, если у тех возникают какие-то бытовые проблемы: находит мыло, помогает постелить белье, делает массаж шеи, снимающий онемение, вызванное напряжением в долгие часы полетов. Она по-прежнему чувствует себя самой старшей и опытной, хотя всего на несколько лет старше их, – ей нравится находиться в этой роли. «Они сильные женщины, – думает Ирина, – но им тоже порой кажется, что они не выдержат». Она боится, что энтузиазма, энергии и самоотверженности недостаточно, чтобы остановить такого сильного и упорного врага.

Каждый день приходят тревожные вести. Фельдмаршал Фридрих Паулюс и его 6-я армия блокировали Сталинград, враг занял Краснодар, фашисты охотятся за партизанами и расправляются с евреями. Немецкие горные егеря достигли вершины Эльбруса – самой высокой вершины Кавказе и всей Европы.

«Мы полны энтузиазма, мы отважны и готовы на все. В отличие от многих мужчин мы пришли на фронт не по принуждению, а по зову сердца, – думает Ирина. – Мы пока еще так мало знаем о войне, о воздушном бое и самолетах противника. Даже Евдокия, великолепный командир и пилот, не имеет серьезного боевого опыта. Как в этой ситуации можно остановить и отбросить столь сильного врага? Ведь это правда: мы терпим поражение за поражением, и наши солдаты бегут при виде надвигающихся немецких танков…»

Однако каждую ночь, невзирая на положение на фронте, «ведьмы» летят на задание и бомбят позиции врага. Без передышки, забыв об усталости и жалости к себе. Они пересиливают страх и не сдаются в самые тяжелые моменты, когда их ослепляют прожекторы, закладывает уши от грохота разрывов зенитных снарядов, а вокруг – лишь слепая тьма, и невозможно понять – где небо, где земля и куда следует направить самолет. Если потерять ориентацию, если на помощь не придут опыт и чувство самосохранения, если не будет понимания и взаимного доверия между пилотом и штурманом, на таком легком, лишенном приборов навигации самолете, как У-2, в темноте можно легко разбиться или залететь во вражеский тыл.

Девушки понимают, что им недостаточно тех знаний, которые они получили в Энгельсе. Им нужен практический опыт, чтобы на его основе вырабатывать наилучшую тактику. Они придумывают различные хитрости. Первый самолет отвлекает на себя внимание противника, который наводит на него прожекторы и начинает обстреливать из зениток. Пилот и штурман делают все, на что способны, чтобы уклониться: свечой взмывают вверх, пикируют вниз, закладывают виражи, бросают самолет из стороны в сторону, входят в облака и выходят из них. Это танец со смертью, вызов, тут следует забыть об осторожности, потому что задача первого самолета – привлечь к себе все внимание. Он должен быть на виду, чтобы враг начал за ним охоту, его задача – увести немцев от самолета, летящего следом. Если огонь врага сконцентрируется на первом самолете, следующие могут бомбить беспрепятственно и с большей точностью. И если они сделают это быстро, зенитки не успеют переключиться на них. Все дело в дерзости и стремительности. Конечно, такая тактика ведения боя сродни самоубийству, и тем не менее… «Это ужасно, – говорит Тамара Ирине, когда они подходят к своему самолету, – что Катя и Галина должны рисковать жизнью ради меня». Но она тут же машет им рукой и вместе с подругой запрыгивает в свой биплан.

В штабе полка анализируют скопившийся опыт боевых вылетов: сколько их можно сделать за ночь? Сколько часов ночной темноты сегодня в их распоряжении? Они делают больше или меньше вылетов, чем мужские полки? Они по-прежнему недостаточно подготовленны и опытны?

Ирина плохо спит. Слишком много работы – приходится все время что-то подготавливать, проверять и решать. За последние недели она с трудом урывает три-четыре часа сна в сутки. Ирина знает, что не одна такая, – отдых нужен всем. У механиков дело обстоит не лучше – ночью они готовят и проверяют состояние самолетов перед вылетом, днем чинят их. Им тоже удается поспать лишь несколько часов, завернувшись в одеяло рядом с самолетом. Когда экипаж отправляется на задание, пилот и штурман (штурвал есть в кабине у каждого) договариваются между собой: по пути туда спит одна из них, на обратном пути – другая. Этих пятнадцати – двадцати минут достаточно, чтобы передохнуть и продержаться всю ночь.

Ирина, занятая организацией полетов, сама летает меньше других, но очень хочет, чтобы это было почаще: время, проведенное на боевом задании, самое тяжелое, но все же это своего рода облегчение. В полете ей не приходится часами смотреть в небо и тревожиться из-за каждого опоздания, из-за каждого гула, не похожего на тот, который она ждет. И ей не надо постоянно думать о том, не ошиблась ли она в чем-нибудь, что может стоить жизни одной из ее подруг. Непосредственная опасность не так страшна, как ответственность, давящая на твои плечи. Ирина – заместитель командира и должна выглядеть сильной и решительной даже тогда, когда на душе у нее скребут кошки или она валится с ног от недосыпа. А не спится ей еще и потому, что Ирине кажется, будто в часы сна могут воплотиться в действительность самые ужасные опасения, может случиться то, чего она боится.

В первые месяцы участия в реальных боевых действиях Ирину охватывал страх, что она не справится. Единственным ее утешением оставались письма, которые она писала воображаемому другу – тот сейчас в ее представлении сражается в Сталинграде. Теперь, когда она, сидя на диване, рассказывает нам о войне, она по-прежнему с нежностью называет его «воображаемым другом». Этим письмам она доверяет свои страхи, свою потаенную слабость.

В девяносто шесть лет Ирина все еще с трепетным чувством говорит о своей девичьей фантазии, о письмах, которые так для нее важны, что она бережно хранит их по сию пору. «Я еще не решила, – пишет она в один из самых тяжелых для себя дней, – люблю ли я тебя сейчас. Наверное, нет. Сейчас не до этого. Я работаю и собой недовольна. Я немногое умею, и у меня не все получается. Нежеланием вникать в дело глубже не могу объяснить свое неудовлетворение, напротив, мне даже кажется, что я полюбила свою штабную работу. Правда. Это тяжело видеть, что многое выходит плохо, и не знать, как сделать это хорошо. С тобой так не должно быть. И со мной скоро не будет. Мы обязаны, нам необходимо погнать немца назад. А значит, и мне следует для этого работать лучше. Потому что все, вся страна, должны работать ради этого изо всех сил… Я ложусь спать. Скажи, а у тебя тоже все привычное и любимое в мирное время ушло из жизни? Это общий закон?»

В небе барышни

Однажды Ирина преподносит нам сюрприз: достает из ящика полковую стенгазету «ночных ведьм», она хранила ее семьдесят лет. Передо мной вовсе не то, что я полагала увидеть – статью, призывающую к борьбе не на жизнь, а на смерть, и портрет любимого вождя. Нет там и фотографий идущих в атаку солдат и танков. Ирина показывает нам большие листы ватмана, пожелтевшие, слегка помятые, а на них – рисунки: мужчины и женщины, похожие на кукол – ручки, ножки, огуречик, – какие-то помещения, нарисованные словно бы детской рукой, цветные наброски каких-то сценок. Ирина объясняет, что на этих листках – история их полка. Что-то вроде «графических новелл». На первой странице маленькая девочка с темной косичкой смотрит на трех здоровенных мужчин в военной форме, сидящих за письменным столом, и с гордостью восклицает: «Женщина может все!» Второй рисунок двойной, на нем несколько девочек с веселыми лицами купаются в речке, другие сидят на берегу и читают, а рядом стоит У-2, и на его крыльях сохнет их нижнее белье. Это «ведьмы», их самолет, но где они и что делают? Что это за место, нарисованное с такими детальными подробностями?

На Северном Кавказе есть станица Ассиновская, стоящая на берегу реки Асса. На другом берегу – огромный яблоневый сад, ветки яблонь гнутся под тяжестью плодов. Сад прекрасно подходит для того, чтобы спрятать среди раскидистых деревьев маленькие бипланы, и «ведьмы» устраивают там лагерь, откуда ночью будут вылетать на задания. Недалеко от станицы расположились и мужские авиационные полки. Мужчины, в отличие от девушек, разместившихся в саду, предпочитают останавливаться в удобных сельских домах.

Однажды солнечным утром Ирина сидела под яблоней, разложив карты, и думала, как организовать ночные вылеты. Участок фронта, где они сейчас оказались, был одним из самых жарких – враг дошел до Северного Кавказа и теперь был на подступах к нефтеносным районам. Тем не менее открывающийся в эту минуту перед замкомандира полка пейзаж скорее походил на буколический, чем на прифронтовой. Светит яркое солнце, подруги Ирины, воспользовавшись хорошей погодой, постирали белье и развесили его на крыльях своих У-2. Наташа пишет письмо детям, Ольга и Полина плещутся в воде, Катя вышивает голубые незабудки на своей наволочке, Евгения болтает с Диной – эта пара не разлей вода, они и летают вместе, и в спокойные часы им всегда есть что рассказать друг другу. Наталья дремлет на траве: на коленях лежит тетрадь, в которую она записывает стихи. Евдокия отложила в сторону планшет и подставила лицо солнечным лучам. Только Ирина работает: именно ей доставляют сообщения о целях, которые надо поразить сегодня ночью, и она рассчитывает маршруты подлета, утверждает порядок вылетов и принимает рапорты экипажей. У нее много дел, и все же на душе у нее спокойно: внизу весело шумит река, в воздухе разлито тепло, вокруг звонко и беспечно звучат голоса подруг.

Идиллия нарушается с появлением командира соседнего мужского полка. Командование нуждается в координации действий соседей и обмене информацией. Впрочем, девушки подозревают, что мужчины просто хотят контролировать ситуацию. Приход соседа в целом не меняет обстановку – девушки продолжают заниматься своими делами. Гость оглядывается по сторонам, и взгляд его выражает недовольство. Из-за чего? Ясно же, что для раздражения нет никакой причины: и в мужских лагерях все пользуются моментами затишья, чтобы побриться, помыться, написать письмо домой. Но сосед раздосадован. «Почему вы развесили белье на крыльях самолетов?» – спрашивает он Ирину, склонившуюся над картами. Оторвавшись от работы, замкомандира, расслабленная мирной минутой, говорит первое, что приходит в голову: «А где нам его развешивать?» – но тут же берет себя в руки: такой ответ может показаться дерзким. Поняв, что совершила ошибку, Ирина бросает вопросительный взгляд на Евдокию. Та полностью на стороне коллеги, но с места не двигается – по-прежнему сидит под солнечными лучами и с заговорщицким видом посматривает на Ирину. Совершенно ясно, что она не намерена лишать своих подруг столь редкой возможности для мирной передышки, и ей совсем не хочется ругать Ирину. Гостю ничего не остается, как, щелкнув каблуками, отправиться в свой полк. Со стороны реки доносится смех девушек, слышавших весь разговор, – две подруги, Евгения и Дина, принимаются цветными карандашами рисовать эту сцену на листах ватмана.

С наступлением вечера в лагере все меняется: начинается инструктаж и подготовка к вылетам. Под ветками яблонь в вечерних сумерках стихают голоса, гаснут шутки, девушки надевают летную форму и сапоги. Сегодняшняя ночь под станицей Ассиновская важнее многих других – впервые «ведьмы» попытаются сделать боевых вылетов больше, чем делают в мужских авиаполках. Именно поэтому девушки отказались от отдыха в мягких постелях сельских домов, где могли бы прекрасно выспаться, а остались в саду. Погода стоит теплая, да и сад располагает к отдыху. Некоторые девушки хотели было завернуться в одеяло и под самолетом ждать своего вылета, но передумали и заранее выкатили свои машины поближе к взлетной полосе, устроенной днем.

Экипажи запрыгивают в бипланы, пилот – вперед, штурман – назад, с картой на коленях и компасом под рукой. Бомбы, как всегда, загружены в короб под брюхом самолета. Кто-то из девушек заваривает чай и несет кружку прямо в кабину. В эту ночь Ирина тоже полетит. Когда она соглашалась стать заместителем командира, она поставила условие – не отстранять ее от ночных полетов, и мудрая Евдокия согласилась.

Отряд готов. Едва на землю опускается ночь, барышни (так их иронично называют) на самолетах с подвешенными к фюзеляжу бомбами, с запрятанным в самую глубину души страхом, вооружившись четкими инструкциями, одна за другой с равным интервалом взлетают ввысь. Пока мужчины в уютных домах ждут сигнала готовиться к вылету и бежать к самолетам, женщины уже у цели – они готовы вернуться на базу, пополнить боезапас и вновь лететь на задание. И так, без передышки, до самого рассвета, когда озаривший горизонт солнечный луч уже не позволит У-2 оставаться невидимыми для врагов. Девушки уверены: сегодня они сделали больше вылетов, чем мужчины, – они улыбаются, делясь друг с другом этой новостью.

Действительно, они становятся все смелее и смелее. Однажды ночью, достигнув цели, Людмила и Ольга замечают, что бомбы не выходят из короба. Запор не срабатывает – наверное, защемило трос. Задание под угрозой срыва, полет может пройти зря, да и приземляться с бомбами под фюзеляжем опасно. Людмила и Ольга одни из самых молодых в полку. Они впервые летят вместе.

Раньше обе летали с более опытными пилотами, но в этот раз командир решила отправить их в самостоятельный полет, и они были этому рады. Сидя друг за другом, девушки даже взглядами не могут обменяться. Тогда Ольга, штурман, кладет руку на плечо Людмилы, и та все понимает. Они, не раздумывая, приняли одно и то же решение. Людмила продолжает управлять бипланом, стараясь держать его ровно, она знает: пока противник не слышит их, его прожекторы выключены. Ольга вылезает из кабины, цепляется за крыло и, распластавшись на нем, ползет к коробу с бомбами. Открывает запор и освобождает их. Прошло четыре, пять секунд, и Ольга запрыгивает обратно в кабину. Им надо набрать высоту, прежде чем бомбы достигнут земли и немцы откроют огонь из зениток. Людмила тянет на себя штурвал. Ольга, уже сидя в задней кабине, опять кладет ей руку на плечо: все сделано.

Узнав об этом случае, командующий дивизией верит в него с трудом. Немногие мужчины сумели бы справиться с такой рискованной и смелой операцией так быстро и хладнокровно.

Схема боевых вылетов, которую «ночные ведьмы» опробовали в яблоневом саду под станицей Ассиновской, – все самолеты у взлетной полосы, а экипажи в кабинах, – становится правилом для 588-го авиаполка – так девушки стали работать еще более эффективно, особенно с наступлением осени и зимы, когда подниматься в воздух труднее, чем летом.

До этого было так: в те ночи, когда стояла нелетная погода, экипажи оставались на земле, а один самолет дежурил на взлетной полосе, и, когда туман рассеивался, экипаж сообщал об этом остальным. И только тогда пилоты, штурманы, вооруженцы и механики начинали готовиться к вылету и бежали к самолетам. Но Евдокия подсчитала, что так они всякий раз теряют тридцать – сорок минут: шесть – восемь вылетов. Это слишком много, учитывая скорость продвижения врага. Если же экипажи будут наготове и выстроятся у взлетной полосы, то стартовать можно будет, не теряя ни минуты.

Эта схема оказывается весьма действенной, когда окрестности заволакивает туман. Такое случается здесь часто, на этой земле между тремя морями. Сидя в кабинах, девушки ждут, когда ветер разгонит пелену. Никто не жалуется, в конце концов в кабине можно и вздремнуть, – напротив, они гордятся своей организованностью. «Я не могу заснуть, если не чувствую локтем борт своего самолета», – посмеиваясь, скажет однажды Лариса командиру. Евдокия улыбается – она тоже гордится этим нововведением.

Как и предполагали Ирина и Наталья, командир Евдокия Бершанская оказалась необыкновенной женщиной. Ирина восхищается ею, как и многие другие, куда более опытные, чем она. Бочаров, командир мужского авиаполка легких бомбардировщиков, чаще других контактирующий с 588-м полком, выказывает по отношению к Евдокии едва ли не почтение. Его бесконечно поражает тот результат, какого Бершанской удается добиться от своих девушек.

Евдокия ведет себя особым образом, не так, как предписано в армейской табели о рангах. Но именно то обстоятельство, что она отходит от строгих начальственных канонов (подчас неэффективных), причем делает это не напоказ, а совершенно естественно, позволяет ей быстро принимать смелые решения – она всегда открыта для любых тактических нововведений. Евдокия подолгу разговаривает с девушками и внимательно выслушивает их пожелания и предложения. Точно так же, как и Марина Раскова, она убедительна и авторитетна.

Ей не составляет труда убедить «ведьм» в необходимости очередного организационного новшества: надо покончить с разделением экипажей на пилотов и штурманов. Штурман всегда должен быть готов взять на себя обязанности пилота. Это пригодится, если что-то случится в небе, да и просто даст возможность отдохнуть пилоту на обратном пути с задания. И еще: механики могут выучиться на штурмана. Кроме того, и другие девушки, только что прибывшие на фронт и пока не имеющие боевого опыта, могут стать вооруженцами – достаточно просто организовать ускоренные курсы обучения. Совсем необязательно приглашать инструкторов со стороны: среди «ночных ведьм» есть те, кто может обучить ополченцев. Таким образом, все станут взаимозаменяемыми. Женю назначают вести курс штурманов.

Нововведения на этом не заканчиваются. Евдокия считает нерациональным то, что к каждому самолету прикреплен свой механик и вооруженец – всю ночь они заняты отправлением и снаряжением только одного самолета. Лучше так организовать работу, чтобы технический персонал по очереди занимался всеми самолетами: так будет эффективнее, так можно меньшими силами обеспечить большее число вылетов.

Под руководством своего командира девушки 588-го авиаполка показывают пример изобретательности и новаторства. Ведь именно они придумали устроить под фюзеляжем самолета короб, открывающийся с помощью троса, вместо того чтобы держать бомбы на коленях. Так У-2 может взять на борт не одну или две бомбы, а значительно больше. Все эти маленькие новшества сделали работу девушек эффективнее и превратили их в легенду. Но самое главное, благодаря их инициативности рассеялись опасения, что полк может перестать быть исключительно женским.

Через год с небольшим после начала войны в 586-м истребительном женском авиационном полку и в 587-м бомбардировочном женском авиаполку произошли некоторые изменения. На вооружении в этих полках стояли современные технологичные самолеты Як-1 и Пе-2, там требовались пилоты особой квалификации, и в случае смерти экипажа необходимую замену проще было подыскать среди мужчин. А У-2 – это самолет, легкий в освоении, здесь нужны только храбрые летчики, способные управлять им в экстремальных ситуациях. Пилотам потребуется выносливость, но обладать специальными техническими знаниями им необязательно. И все же даже здесь военная обстановка требует порой принимать быстрые решения. Так что Бершанская вполне своевременно позаботилась о готовности к внутренней взаимозаменяемости и распорядилась о курсах по обучению вновь прибывших девушек.

Молчаливый соревновательный вызов мужчинам, не объявленный, но всеми «ведьмами» вполне осознаваемый, продолжается. И мужчины проигрывают. Девушки Бершанской раньше взлетают, совершают больше боевых вылетов, умудряются подолгу не спать и с каждой ночью все больше и больше опережают по показателям эффективности мужские бомбардировочные полки. Даже в короткие летние ночи каждый У-2 успевает сделать по шесть-семь вылетов, а всего по полку – более восьмидесяти вылетов за ночь.

Для Ирины, теперь пожилой женщины, очень важна точность. Она долгие годы преподавала физику, для нее цифры имеют особое значение. «Мы делали максимум триста двадцать пять вылетов за одну ночь, и нам все время хотелось сделать больше. Двадцать три тысячи за всю войну. Да, конечно, мы делали это из желания нещадно бить врага, но вместе с тем мы хотели превзойти мужчин». Глаза за толстыми стеклами очков смеются. «Мужчины сражались, потому что были призваны на фронт, они безоговорочно подчинялись приказам. Мы не хотели быть такими, мы хотели быть иными – делать больше и лучше. Поэтому мы постоянно наращивали количество вылетов. Наши девочки плакали, если их отстраняли от полета». Им, нацеленным на победу, была чужда присказка мужчин: «Меньше летаем, дольше проживем».

Все бесполезно?

Девушки 587-го бомбардировочного авиационного полка ждут своего командира Марину Раскову. Они прилетели в Карабидаевку, хутор, расположенный недалеко от Сталинграда, на самолетах Пе-2 – это пикирующие бомбардировщики, новые современные самолеты советской авиации. Сейчас они замаскированы в укрытиях, устроенных близ хутора.

В Сталинграде и вокруг него не прекращается битва, бои идут за каждую улицу, за каждый дом. Но даже здесь случаются передышки, и наступают минуты тишины. Девушки 587-го полка наслаждаются как раз таким моментом.

Блиндаж едва освещен. Пахнет супом, табачным дымом и сохнущей одеждой. Хорошо, что после долгих дней боев наконец-то есть возможность отдохнуть. Не в кабинах самолетов, а в приятной атмосфере: можно расслабиться и поболтать с молодыми офицерами, которые их с радостью принимают. Достаточно кусочка шоколада, папиросы, стопочки водки – и война на какое-то время отступает.

Марина прибудет с минуту на минуту. Девушки знают, что никакая непогода ее не остановит.

Неожиданно дверь в блиндаж распахивается, врывается холодный воздух, и входит командир мужского полка. Вид его, серьезный и мрачный, не предвещает ничего хорошего. Девушкам ясно: он принес какое-то дурное известие. Они только что прибыли на этот участок фронта и знают, что находятся сейчас в самой горячей точке. Неужели враг где-то прорвал оборону? Командир смотрит на девушек, не произнося ни слова. У него такой вид, будто он хочет что-то сказать, но никак не может решиться. Он роется в кармане и вынимает оттуда листок бумаги. Разворачивает и читает. Марина Раскова погибла. Вчера ее самолет разбился на берегу Волги. Члены экипажа погибли вместе с ней.

Наступает долгое, полное боли и тоски молчание. Вдруг кто-то из девушек закричал, громко, безудержно, затем крик перешел в рыдания, полные отчаяния и горя. Девушки из полка Марины Расковой, убитые потерей, не думают об уставном поведении, требующем выдержанности и хладнокровия. Командир выходит, все еще держа в руках листок бумаги. Он не знает, что еще сказать.

Вот так это было.

Сталинград. Здесь, в городе, носящем имя вождя, идет самое длительное и кровопролитное сражение с начала немецкого нашествия. Именно оно может решить исход войны. Здесь Красная армия, до того терпевшая поражение за поражением, намеревается перейти в контратаку и отбросить армию фельдмаршала Паулюса. Марина знала это, поэтому так стремилась в Сталинград.

Она не думала, что ее пошлют именно сюда. С 587-м авиаполком она вылетела из Энгельса, чтобы соединиться с 8-й воздушной армией, но ее неожиданно вызвали в Москву. Ей предписали отправиться на юг. Фронт нуждается в ее полке пикирующих бомбардировщиков Пе-2 – современных боевых машинах, на которых, кроме пилота и штурмана, есть еще стрелок-пулеметчик. Против них немцы бросили свои самые быстрые истребители.

Марина радовалась этому. Она уже устала убеждать верхи, что ее девушки смогут управлять даже такими сложными самолетами. И вот наконец ее услышали и решили отправить на самый важный участок, где, возможно, решается исход всей войны. Как всегда, она действовала быстро: передала приказ эскадрильям, и те, не дожидаясь ее возвращения из Москвы, сразу же отправились из Киржача на юг, где Раскова должна была к ним присоединиться.

Летать в те декабрьские дни было нелегко. Погода, как и враг, не давала никакой передышки. Снежные заряды налетали один за другим, метель мела, не переставая, шквальный ветер делал невозможными ни взлет, ни посадку. Ничего, они справятся, думает Марина, а сама она догонит полк через несколько дней. По пути из Москвы она заберет два самолета, задержавшиеся из-за ремонта, и присоединится к остальным. Ей надо спешить: в Москве ей сказали, что теперь в Сталинграде они могут и должны победить – там сейчас идет битва не просто за город, а за весь Советский Союз. И ее полк очень нужен для нанесения решающего удара.

До определенного момента все шло, как Марина и задумывала. Метель не помешала большей части полка достичь Сталинграда, но командир, вылетевшая позже и возглавившая звено из трех самолетов, была вынуждена приземлиться на небольшом аэродроме. Она рассчитывает провести там какую-то пару часов, но непогода усиливается, и экипажи вынуждены остаться до 4 января. Когда наконец в тучах появляется просвет, Марина дает приказ взлетать. Но погодные условия снова ухудшаются, к ним приближается буря и делает невозможным посадку. Три самолета, которые согласно приказу не должны разделяться, летят вместе, хотя видимость почти нулевая и топлива в обрез. Они пытаются приземлиться на полевом аэродроме под селом Разбойщина, что близ Саратова, но видимости никакой, и они летят дальше. Чтобы хоть что-то увидеть, надо снизиться до четырехсот метров и лететь под тучами, ориентируясь по руслу Волги.

И тут происходит то, чего Марина так опасалась: выходя из гряды туч, пилоты двух самолетов теряют из виду ее самолет. Они продолжают полет без Расковой и пытаются сесть на правом берегу Волги. Посадка оказалась такой жесткой, что оба самолета получили серьезные повреждения. Но экипажи целы. А Марина продолжает полет. Она летит низко, над самой рекой, ни на минуту не сомневаясь в своей счастливой звезде. Не сомневается она даже тогда, когда решает почти вслепую сесть прямо на берегу Волги. Крепко сжимая штурвал, Марина идет на посадку. Решение правильное: на степных берегах Волги приземлиться вполне возможно, но место она выбрала неудачно, не заметив в метели заснеженный утес. А когда поняла свою ошибку, маневрировать было уже поздно. Самолет разбит, Марина погибает на месте. С нею погибают штурман и стрелок-радист.

Нет больше Марины Расковой, женщины, которая впервые в истории сформировала три женских авиационных полка и сама командовала одним из них. Ей было тридцать лет, у нее осталась двенадцатилетняя дочь. Это были тяжелые дни, дни траура. Когда в женских авиаполках узнали о гибели Расковой, все были в отчаянии. Редко кому в жизни удавалось заслужить такие уважение и любовь, какие заслужила она.

Прах Марины Расковой был торжественно захоронен у Кремлевской стены. На церемонии присутствовал сам Сталин. Газеты прославляли ее жизнь и ее героизм, публиковали речи вождей и письма скорбящих. Но девушкам это казалось уже неважным – ничто не могло избыть боль их утраты. Что теперь? Будет ли дальше продолжено то дело, в которое Марина Раскова вложила всю себя, свои сердце и душу? Или все зря – теперь их отзовут с фронта, и окажется, что все их усилия были бесполезны?

Но так сложилось, что именно сейчас, в эти первые недели января, война поменяла свой ход. И первым вестником перемен стал Сталинград.

Нет юбкам!

В истории каждой эмансипации, личной или коллективной, есть момент, когда отчетливо слышится щелчок какого-то внутреннего переключателя. Речь идет о едва ощутимом, но очевидном движении ума или души, вызванным каким-нибудь незначительным фактом или эпизодом: словом, жестом, событием. Любая женщина, вставшая на путь достижения равенства, даже по прошествии долгого времени может указать точку начала движения. И довольно отчетливо можно увидеть эту точку в коллективных событиях, которые порой в истории человечества знаменуют перемены в области равенства полов.

Когда Ирина рассказывала историю «ночных ведьм», мне показалось, что я услышала этот щелчок, уловила момент, в который девушки поняли, что справились с брошенным ими же вызовом. Мне сказали об этом глаза Ирины – в определенный момент ее рассказа они засияли другим светом. Да и тон голоса изменился. «Вскоре мы узнали, что немцы называли нас “ночными ведьмами” – Nachthexen! – говорит пожилая женщина. – Это можно перевести и как “ночные волшебницы”, но нам нравилось, что они называли нас именно “ведьмами”, потому что не могли нас победить». Щелчок.

Мария и Ольга в веселом настроении возвращаются в лагерь из соседней деревни, куда отправились за овощами в надежде, что кто-нибудь из жителей сохранил свой огород и поделится с ними кочаном капусты. Или им посчастливится найти покинутое поле и набрать свеклы.

Немцы досюда еще не дошли, но близость фронта чувствуется: большая часть местного населения покинула свои дома, и теперь в деревне царит неестественная тишина. Девушкам встретилась лишь одна старушка, не пожелавшая оставить свой дом и упрямо ухаживающая за возделанными грядками. Увидев советскую форму, старушка улыбается и машет девушкам рукой. «Это вы “ночные ведьмы”?» – неожиданно спрашивает она. Девушки удивлены. «Ведьмы?» Да, она слышала от солдат, конвоировавших пленных немцев, что фашисты так называют советских летчиц. Девушки со смехом рассказывают подругам о своем открытии: они, девушки 588-го авиаполка, наводят на немцев мистический ужас своими дерзкими ночными бомбардировками. Этот рассказ изрядно веселит весь лагерь.

В начале 1943 года девушки 588-го авиаполка – это уже не хрупкие застенчивые создания, только что закончившие авиационные курсы. У них есть боевой опыт, к ним пришло осознание своей силы, они гордятся налаженной организацией, которую сумели учредить у себя в полку. После первого боевого вылета у них практически не было потерь, и они всегда точно поражают цели. А теперь они узнали, что враг их боится, что их ночные полеты вызывают ужас, и им одновременно удивительно и приятно, что их приравняли к сказочным персонажам, злым и всемогущим ведьмам, – это забавляет и очень веселит их. Из вчерашних девочек с дрожащими после полета коленками они превратились в Nachthexen, наводящих на врагов панический страх.

Не только немцы, но и бойцы Красной армии смотрят на них теперь другими глазами. Мужчины, еще недавно недоверчивые и недоброжелательные, всегда готовые съязвить в их адрес, стали относиться к ним с уважением и даже с любовью. Они называют девушек «сестренками» и восхищаются их выносливостью, ведь каждая бомба весит десятки килограммов. Они воздают должное мастерству, с которым девушки управляют У-2, и смелости, с которой они совершают свои рискованные вылеты. Некоторые пилоты из соседних полков даже делают несколько кругов над взлетной полосой, чтобы их поприветствовать, – дружеский и озорной жест в честь отважных девушек. Даже начальство восхищается ими. Многие «ведьмы» награждены медалями и орденами. Теперь даже на их оплошности смотрят сквозь пальцы, если только эти оплошности не противоречат воинскому уставу. «Вы самые замечательные девушки в мире! – сказал однажды Ирине генерал Вершинин. – и тот факт, что немцы называют вас “ночными ведьмами”, делает вас еще замечательнее».

Некоторое время спустя после смерти Марины Расковой, именно в тот момент, когда девушки боялись, что теперь все поменяется, что их боевая жизнь закончится, полковник Дмитрий Попов, тот, который когда-то назвал их «принцессками» и спрашивал начальство, что ему с ними делать, на торжественной церемонии присвоил 588-му полку звание 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка. Это очень важное признание. «Ведьмы» стали символическими «часовыми Родины».

Во время торжественной церемонии идет снег и дует пронзительный ветер. Девушки стоят в строю, вытянулись в струнку, щеки их покраснели, на глазах блестят слезы – от ветра и от избытка чувств. Даже обычно сдержанная Евдокия растрогана. Когда Дмитрий Попов разворачивает знамя с вышитым золотыми нитями названием 46-го гвардейского полка, у девушек вырывается крик радости. Потом, как это требуется по уставу, каждая выходит из строя и, преклонив колено, целует знамя.

Вечером закатили праздник. Из-за плохой погоды летать было нельзя, и «ведьмы» решили устроить торжество по случаю присвоения их полку звания гвардейского. Они танцуют, поют. В какой-то момент Наталья исчезает, но вскоре вновь появляется, держа в руках листок бумаги, на котором – сочиненные ею слова нового полкового марша:

На фронте встать в ряды передовые

Была для нас задача нелегка.

Боритесь, девушки, подруги боевые,

За славу женского гвардейского полка.

Голосом, дрожащим от волнения, Наталья читает:

Вперед лети

С огнем в груди.

Пусть знамя гвардии алеет впереди.

Врага найди,

В цель попади —

Фашистам от расплаты не уйти.

Мелодией, объясняет она, должен быть «Интернационал». Ирина очень хочет, чтобы песню исполнили тут же. И все вслед за ней запевают.

На следующий день – еще одна новость. Девушкам сообщают, что у них изменится форма. Они больше не будут носить мешковатые мужские штаны, им не придется больше их укорачивать и сужать на талии. У них будут юбки, настоящие юбки, со складками и ремешком. Синие юбки и коричневые гимнастерки – хорошее сочетание цветов. И еще – их обуют в американские красные сапоги. Но и это не все. Им выдадут нижнее белье! Генерал Вершинин сам этим занялся. «Это не по уставу, но вещь необходимая», – объяснил он.

«Сапоги, – рассказывает Ирина, – впитывали влагу, как промокашка. А юбки эти были ужасно неудобными. Представьте себе девушку в юбке, залезающую в У-2, а потом вылезающую из кабины… Мы пару раз их надели, а потом снова перешли на старую форму. Юбки мы хранили для особых случаев – для парада или если надо было пройти перед важными гостями. Только тогда мы и надевали то, что в шутку называли "парадной формой"».

Факелы в небе

Но однажды тон рассказа нашей «ведьмы» поменялся. В тот день Ирина показала нам географическую карту. Это была карта бывшего Советского Союза – его границы уже не соответствовали границам нынешней России. Черная линия, разделяющая СССР на две части, обозначала линию фронта 1943 года. Досюда немец дошел, и его надо было изгнать.

Ирина провела пальцем с северо-запада на юго-восток, из Крыма на Кавказ, в Краснодарский край. «Мы были здесь», – говорит она и указывает на небольшой выступ между Черным и Азовским морями: это Таманский полуостров. Две тысячи квадратных километров: в феврале 1943 года этот клочок земли имел важнейшее стратегическое значение. Отступающие немцы не хотели оставлять полуостров, позволявший контролировать проход между Азовским морем и Черным. Задача Красной армии состояла в том, чтобы выбить врага с Тамани. В решении этой задачи участвовали и «ночные ведьмы», летавшие ночами из-за реки Кубань бомбить позиции фашистов.

«Что было нового, – говорит Ирина, – так это то, что теперь мы наконец-то шли вперед – закончился долгий период нашего отступления». Она объясняет нам это несколько раз, повторяясь, как будто опасается, что мы не осознаём перемены, которая произошла на фронте в первые месяцы 1943 года. Показывает нам черные стрелочки на карте: они обращены на запад – туда, откуда пришел враг и куда его теперь гнали. «Вы уверены, что поняли, о чем я вам толкую?» – «Да, Ирина, все понятно», – отвечаем мы ей. Палец «ведьмы» по-прежнему указывает на Тамань – немцы держались там до октября, не желая сдавать этот плацдарм у ворот Кавказа с его нефтяными скважинами.

Ирина складывает карту. Теперь она может рассказать нам, что это был за год, теперь мы точно все поймем. Потому что начало контрнаступления – это один из самых драматичных и тяжелых моментов войны, когда все усилия, все помыслы были направлены на победу, когда жизнь приобрела единственную цель, когда смерть постоянно была рядом, как верная подруга. «Столько девочек погибло в эти месяцы, – говорит Ирина, – немцы сбивали наши самолеты чуть ли не каждую ночь».

В Сталинграде течение войны поменяло направление. Как будто какая-то неодолимая стена сначала остановила ее движение, а потом заставила повернуть вспять. Отныне ветер войны дует не с запада на восток, а из Азии в сторону Европы.

Именно в Сталинграде решилась судьба мировой войны. Шесть месяцев кровопролитных боев, сотни тысяч погибших и раненых. Теперь уже Красная армия принудила силы противника к отступлению.

В Сталинграде армии поменялись ролями – до сих пор напролом шел вермахт, а теперь стратегическую инициативу перехватил Советский Союз.

Наши девочки на далеком Кавказе знают, что фельдмаршал Паулюс с остатками своей армии был вынужден капитулировать и что Ленинград по-прежнему переживает ужасы блокады. Еще им известно, и это уже из собственного опыта, что немцам так и не удалось выйти к нефтепромыслам – там, докуда они дошли, остались лишь заглушенные скважины. В целом это была еще не победа, но перелом в ходе войны сделался очевиден.

«Настоящая борьба еще только начинается», – говорит Сталин в своем обращении к народу.

Июльские ночи коротки. Не успеет взойти луна, как ее уже гасит утренняя заря. У «ведьм» мало времени на бомбардировку, но они вылетают на задания каждую ночь без исключения.

Отныне они следуют проверенной схеме: сначала взлетает один экипаж, через пять минут – второй, за ним – третий и так далее. Когда от земли отрывается последний самолет, на полевом аэродроме уже слышится гул возвращающегося первого. Передышки у экипажей короткие: пока грузятся бомбы и наполняется бак, пилот и штурман успевают выпить стакан чая, и самолет вновь взлетает. И так до восхода солнца.

Тридцать первое июля. Лариса садится в У-2, у нее две задачи: сбросить мощную бомбу на заданную цель и обучить Надю, которая до сих пор была вооруженцем, а теперь закончила курсы пилотов.

Лариса выглядит уверенной и спокойной. Прежде чем взлететь, она ободряет свою ученицу: «Погода – что надо, ни малейшего ветерка». Путь к станице Крымская будет недолгим, им только остается следовать за самолетом, вылетевшим перед ними. «Видишь, – говорит Лариса в резиновую трубку, – мы почти на месте. Женя и Лена сейчас сбрасывают бомбы… прожекторы немцы еще не включили… нас еще никто не видит, я спущусь, а ты внимательно смотри – как только мы окажемся над целью, дергай шнур и отпускай… не волнуйся, говорю тебе. Надо все делать быстро, очень быстро…» Вдруг Лариса замолкает. Впереди вспыхивает пламя – У-2, летящий перед ними, превратился в факел и падает вниз. Она пытается понять, откуда ведется огонь, смотрит на землю, но зенитки, кажется, пока молчат. Но тут другой самолет вспыхивает, как спичка, и второй горящий факел падает на землю. На этот раз Лариса уверена: огонь ведется не с земли. «Подожди!» – кричит она Наде, ослепленная ярким светом. Неужели стреляют сверху? Над ними немецкие истребители? Такого еще не было. Но вот показался один, второй, третий немецкий «мессер» – последний открывает огонь прямо у них на глазах. Сомнений нет: смерть настигает их сверху. Сердце сжимается, ноги коченеют. Ларисе кажется, что она парализована, и все же она действует, понимая, что надо спешить.

Лариса уводит самолет в пике и падает вниз, еще ниже, ниже четырехсот метров, а это та высота, на которой они становятся видимыми, к тому же разорвавшаяся бомба может задеть осколками того, кто ее сбросил. Только тогда Лариса кричит застывшей от ужаса Наде, чтобы та дергала шнур. Лариса знает, что это смертельный риск, но у нее нет выбора – рука уже сжимает штурвал, она готова взмыть в высоту. Там она закладывает вираж на предельной скорости и видит еще один У-2, летящий следом. Кто за штурвалом? Лариса не помнит имен всех пилотов, не знает очередности вылетов, но надеется, что пилот поняла, что ее сумасшедшие маневры – это сигнал опасности. Но нет, самолет идет по предусмотренной траектории, он по-прежнему летит к цели. Лариса понимает: пилот во что бы то ни стало хочет выполнить задание. Вот и четвертый У-2 превращается в факел и быстро падает на землю.

«Ведьме» удается сделать еще несколько виражей и вернуться на базу, она не в силах говорить с ученицей. Надя смотрит на спину и затылок своего инструктора: Лариса неподвижна, как статуя. В лагере Лариса докладывает командованию о том, что она видела. А потом долго сидит, не говоря ни слова, замкнувшись в себе. В тот вечер задания отменены, все оплакивают потери. Восьми подруг больше нет с ними. В небе Кавказа случилось нечто, чего никто не ожидал и с чем отныне им придется считаться.

______

А меньше чем в восьмидесяти километрах от лагеря «ведьм» с улыбкой на довольном лице стоит перед своим истребителем Йозеф. Он попросил корреспондента Александра, сопровождавшего их эскадрилью, сделать фотографию. Со стороны могло бы показаться, что в кадре обычный спортсмен: форма цвета хаки, свежевыбритое и спокойное лицо, – если бы на шее у Йозефа не висел Рыцарский крест, высший орден фашистской Германии – признание особой храбрости в бою. По-прежнему улыбаясь, он указывает тростью на отметки на борту истребителя: двадцать семь! Ровно столько советских самолетов он сбил.

Это происходит первого августа 1943 года, три последних знака на самолете Йозефа – это три из четырех У-2, сбитых прошлой ночью под станицей Крымская. Фашистский пилот специализируется именно на ночных боях, в том числе и на перехвате маленьких бипланов «ведьм».

В начале 1943 года Nachthexen уже перестали быть загадкой для Люфтваффе. Все знают, кто сеет ночами панику на немецких позициях. О женщинах-летчицах уже не умалчивают ради сохранения морального духа солдат. Для фашистского командования они стали проблемой, которую надо решать – это враг, и его необходимо уничтожить.

В конце прошлого года «ночные ведьмы» разбомбили эшелон с боеприпасами в Ардоне, на Северном Кавказе. В результате взрыва загорелись другие составы и склады с топливом. Немцы понесли большие потери, это была катастрофа.

Затем был налет на аэропорт Армавира, бомбы, сброшенные с У-2, уничтожили шесть самолетов, это были самые современные самолеты – гордость немецкой авиации. Именно тогда в Люфтваффе была сформирована особая группа ночных истребителей.

Ночью первого августа Полина, выбежав на летное поле, нигде не может найти Галину. Полина ловит сначала потухший взгляд Натальи, потом Ирины. Лариса сидит под фюзеляжем У-2, лицо ее потемнело от горя. Когда Евдокия объявляет об отмене вылетов на сегодня, Полина понимает: Галя не вернулась.

Они были давними подругами еще со школы – учились в одном классе в Гомеле. Галя уже тогда отличалась от подруг любовью к литературе и музыке, однако после первого полета страстно полюбила небо. Полина ей завидовала: у подруги был идеальный для пилота рост, а она, такая маленькая, не могла и мечтать об авиации. Но жизнь распорядилась по-другому – они обе были приняты в 588-й авиационный полк, однако Полина каждую ночь летала, а Галю поставили на организационную работу. Она очень от этого страдала – ей хотелось сражаться, а не заниматься штабными делами и снабжением. Галя постоянно упрашивала Евдокию Бершанскую разрешить ей хоть иногда садиться за штурвал самолета и изредка такое разрешение получала. Она радовалась как ребенок, когда ей выпадал такой долгожданный подарок. Вернувшись с задания, она с рвением бралась за хозяйственную работу в надежде, что вскоре ей вновь выпадет возможность сесть за штурвал.

Полина убита горем. Она даже не в силах спросить, что случилось. Она смотрит на скорбные лица подруг, собравшихся на краю поля, и молчит. К ней подходит Наташа и без слов ее обнимает.

Не прерывая рассказа, Ирина подает нам знак. Мы понимаем: пришло время для вечернего чая. Стол, за который она нас приглашает, занимает почти всю кухню; на нем теснятся баночки, вазочки, коробочки, в которых – чай, кофе, мед, печенье, фрукты, шоколад, конфеты, хлеб, сыры, колбасы. Трудно найти место для чашек, но Ирину это не смущает. Она садится, и, пока Элеонора заваривает чай, а я пытаюсь освободить место на столе, Ирина продолжает рассказывать. С августа до ноября 1943 года погибло шестнадцать «ведьм», восемь – в ту ужасную ночь с 31 июля на 1 августа.

В Москве снова идет снег, быстро темнеет, мы включаем свет. Лампа освещает кухню – свет падает на небольшую картину, которую я раньше не замечала. На ней изображен большой яркий попугай. Ирина перехватывает мой взгляд. «Это не картина, а вышивка, – говорит она, – просто очень мелкими стежками». Она вышила этого попугая в 1943 году. В то ужасное время, когда опасность была так велика, что нервное напряжение не давало спать. «Тогда все в полку вышивали», – говорит она.

Было нелегко отыскать нитки и ткань, но выход нашелся – на нитки было распущено нижнее белье голубого цвета, а основой для вышивки служили портянки. И девушки дружно вышивали голубые цветочки на белых портянках. Когда Ирина поняла, как ей помогает расслабиться вышивание, она написала маме и сестре, чтобы те выслали ей иголки и нитки. Так появился на свет этот яркий попугай.

«Да-да, – повторяет Ирина, видя в моих глазах недоверие, – мы вышивали. А как заснешь, когда ноги дрожат, сердце стучит, а легкие забиты дымом? Мы брали иголки и нитки и вышивали – цветы, птиц, инициалы на наволочках и салфеточках. Пригодится, когда вернемся домой».

После войны Ирина больше никогда не вышивала.

Женя

Ночь 9 апреля 1944 года. Луна четко вырисовывается в небе над Керчью, а теплый воздух свидетельствует о наступлении весны. Ирина смотрит на Крым с высоты летящего У-2: израненная земля, развалины, воронки от взорвавшихся бомб и снарядов. В эту ночь Евгения, маленькая Женя с полевого аэродрома, смотрит на небо, на луну, на звезды и думает, что самолеты на фоне ярких звезд достаточно хорошо видны – прекрасная цель для врага, который, оставив Тамань, закрепился на побережье Крымского полуострова.

«Как хорошо, – думает Женя, – что на горизонте собираются тучи».

Женя, опытный пилот и инструктор, только что узнала, что полетит на задание не с Диной, своей закадычной подругой, с которой вот уже несколько месяцев делила один У-2, – на этот раз с ней отправится девушка-новобранец. Женя не очень этим довольна: Дина понимала без слов ее маневры и замыслы. На сегодняшнем ночном задании это понимание очень бы пригодилось. И тем не менее она не ропщет: Женя знает, что иногда экипажи переформировывают, чтобы более опытные пилоты учили вновь прибывших. Она должна подчиниться.

Дина тоже огорчена, но сдерживает свое недовольство внутри и молча садится в самолет с новой напарницей.

Женин У-2 летит перед ее самолетом, как вдруг его выхватывает из темноты свет прожекторов. Проходит секунда-другая, и самолет, не сумевший увернуться от лучей, уже объят пламенем. Дина, отчаянно пытаясь защитить подругу, сбрасывает свои бомбы – прожекторы тут же метнулись в ее сторону, но Дина ускользает от них. Несколько мгновений спустя взрываются сигнальные ракеты в кабине Жени, и ее У-2 устремляется вниз. Дина, вцепившись побелевшими руками в штурвал, видит перед собой огненный шар, от которого отделяется факел и летит по небу, как метеор. Этот факел – горящее тело ее подруги, оно падает вниз и исчезает в темноте.

Здесь мне следует ненадолго остановиться, как остановился в этом месте рассказ Ирины. В комнате на Ленинских горах темно: на Москву спустились сумерки. Ирина молчит – над столом повисла пауза.

В течение этих дней Ирина упоминала о Жене довольно часто и всякий раз с нежностью и любовью. Не терпящая сентиментальности и слезливости Ирина рассказывала нам о страданиях и смерти, не впадая в патетический тон, но, когда она вспоминала свою подругу, она не скрывала своих чувств. Да и в мемуарах других «ночных ведьм» строки, посвященные Жене, неизменно полны нежности и любви.

Я часто думала: почему? Какой была эта девушка, которую Ирина, как и все остальные, так любила? Что в ней было особенного? Почему все рассказы о ней пропитаны болью и состраданием?

«Ведьма» перебирает книги на столе и берет в руки одну из них. У книги светло-зеленая обложка, на ней – фотография девушки: светлые волосы коротко пострижены, взгляд веселый, на губах – застенчивая улыбка. Эта книга – дневниковые записи Жени с 1941 по 1944 год, которые Ирина собрала и откомментировала. Хозяйка протягивает нам книгу: «Здесь вы все найдете».

Мы с Элеонорой берем книгу. Ирина рассчитывала, что мы спокойно прочтем ее в Риме. Но мы в нетерпении открываем ее в тот же вечер. Нам хотелось как можно больше узнать о жизни этой несчастной девушки, понять, почему ее так любили, и кем она была для бойцов 588-го и 46-го гвардейского авиаполков. В гостинице Элеонора переводила мне страницу за страницей, а я делала записи. Вот они.

Женя очень любила своих родителей, но тем не менее обманула их, когда решила идти на фронт. Она была в семье единственным ребенком и не хотела волновать мать с отцом. Только 19 декабря 1941 года, после двух месяцев отсутствия, она частично рассказала им правду.

Послав родителям свою фотографию, просила их не пугаться. Женя недавно обрезала волосы и полагала, что, увидев лицо с мальчишеской стрижкой, ее, возможно, не сразу узнают.

В письмах, написанных родителям за несколько дней до отправки на фронт, Женя – образец спокойствия и выдержки. Она пишет, что ни в чем не нуждается – ей нужны только зубной порошок и гуталин для сапог. Она описывает свою жизнь в радужных красках, легко и весело, как девочка из пионерлагеря. Женя пишет, как ей повезло: у нее мягкие варежки, и она хорошо питается – масло чудесное, одежда теплая, она учит азбуку Морзе. И лишь в феврале она сознается, что скоро будет зачислена в авиационный полк и ее переведут в другое место. «Вы это поймете, когда получите письмо без обратного адреса».

Ради права сражаться за свою Родину Женя отказалась от главной страсти всей своей жизни – астрономии. Она любила ночное небо, ее очаровывали созвездия, и она часами рассказывала о них подругам. «Я смотрю на небо, вижу Орион и Сириус и мечтаю стать астрономом – представляю себя в обсерватории» – так она написала в своем дневнике, когда была еще маленькой девочкой. Женя знала, что впереди у нее долгие годы учебы, но ничто не могло изменить ее мечты. Когда в пятнадцать лет она оказалась в библиотеке, в отделе, посвященном небу и звездам, у нее дух захватило. «У меня глаза разбежались, когда я увидела столько книг по астрономии», – пишет она в дневнике.

Окончив среднюю школу, Женя поступила в МГУ на астрономическое отделение физического факультета.

Со страниц дневника, который нам дала Ирина, перед нами предстает образ усердной, добросовестной студентки, задававшей множество вопросов, порой кажущихся педантичными, но в действительности свидетельствующих о ее неодолимом желании учиться, получать знания. В 1938 году, когда Жене только исполнилось восемнадцать, она стала заведующей отделом Солнца Коллектива наблюдателей МОВАГО[13] вела наблюдения за Солнцем, обрабатывала сообщения, поступавшие из других обсерваторий Советского Союза.

В ее дневнике есть немало слов о любви к Родине: «Как я могу не любить свою Родину, которая дала мне такую счастливую жизнь!» И еще: «Какая радость чувствовать себя частью огромной страны!»

В полку «ночных ведьм» Женя стала штурманом-пилотом, позже ей доверили вести курсы обучения для вооруженцев и механиков, которые тоже хотели управлять самолетами. Она летала, обучала, а когда выдавалась свободная минута, смотрела на звезды, читала романы и стихи.

И разумеется, она влюблялась – в своих подруг. Потому что дисциплинированная и разумная девушка 588-го женского авиаполка, у которой никогда не было молодого человека и которая рассуждала о любви с военной серьезностью, испытывала настоящую любовь к своим боевым подругам. Галя была одной из них. После гибели Гали ее заменила Дина, с которой Женя была неразлучна.

Вот какой была Женя Руднева, прежде чем превратилась в горящий факел, летящий, подобно метеору, в столь любимом ею небе.

Наконец-то я поняла: Женя была чем-то вроде символа полка.

Она олицетворяла для всех «ведьм» невинность их молодости, энтузиазм, не ведающий страха, и полное бескорыстие. «Незадолго до смерти, – рассказывает Ирина, – Женя призналась мне, что ни разу не целовалась ни с одним мальчиком. Она была девственницей, как, впрочем, и большинство из нас».

«Как невинная девочка, – с улыбкой продолжает Ирина, – она ответила одному товарищу по летной школе. Тот, указывая на ее грудь под рубашкой, спросил: "Что это?" – "Рубашка", – спокойно ответила она. "А под ней?" – продолжал тот со смехом. "Сердце", – спокойно ответила Женя, серьезно глядя ему в глаза».

«Последний вылет Жени был у нее шестьсот сорок пятым по счету, она сгорела у меня на глазах. То, что от нее осталось, было найдено двадцать лет спустя неподалеку от Керчи группой студентов, проходивших вместе со своими преподавателями дорогами войны. Ее имя дали одной из малых планет, недавно открытой нашими астрономами. Я была очень этому рада. Маленькая Женя будет сиять среди звезд».

Без парашютов

Татьяна и Вера в летных шлемах и очках улыбаются, позируя возле У-2 перед вылетом на задание. Они сохранят эту фотографию, она будет напоминать им об их фронтовой дружбе. Они давно летают в паре, и им неизменно удавалось возвращаться на базу невредимыми.

До войны Татьяна работала кондитером – пекла пирожные. В сорок первом добровольцем записалась на фронт.

Под ушитой, однако все равно великоватой формой скрывается хрупкое, но сильное тело, армейские сапоги не затрудняют легкий шаг – Татьяна всегда в хорошем настроении. «Она ходит так, будто танцует», – говорит Наталья, глядя, как Татьяна идет по летному полю, вернувшись с задания. Все любуются ее стилем пилотирования. Никто другой не летает с такой грацией и изяществом.

Татьяна встретилась со своей будущей подругой Верой в поезде, везущем их в Энгельс. Вера – пухленькая девушка со строгим взглядом. Она все принимает всерьез и является большим сторонником дисциплины, вплоть до самых жестких форм, которые все остальные девушки переносят с трудом. Вера до войны преподавала в Педагогическом институте в Москве и хотела бы после победы вернуться в Керчь, откуда была родом, и преподавать там.

После первого же совместного полета они остались довольны друг другом. В небе они не нуждались в словах. Чувство товарищества и полное взаимопонимание очень важны в обстоятельствах, где приходится обходиться минимумом жестов и где каждая секунда промедления может стоить жизни. Евдокия, заметившая их дружбу и спаянность, всегда отправляет их на задание вместе.

Подруги с гордостью рассказывают, как однажды отправились бомбить немецкие укрепления на берегу Терека недалеко от станции Хамидие. Все в том полете было против них – они бы ни за что не справились, если бы не было между ними полного взаимопонимания в мыслях и действиях. Когда они взлетали, небо так заволокло облаками, что казалось – они летят в молоке. Потом погода улучшилась, но в тот момент, когда им вот-вот предстояло поразить цель, снова набежали низкие облака, и они огорчились, что вынуждены будут действовать вслепую. Однако небо прояснилось, и вражеские зенитные установки тут же были пущены в ход, так как прожекторы высветили У-2, летевший перед Татьяной и Верой. Сбросив светящуюся бомбу, они отвлекли внимание на себя и дали возможность подругам ускользнуть. «А теперь уходим!» – прокричала Вера, и Татьяна начала маневрировать – в этом деле она была мастерица: сначала самолет накренился на одну сторону, потом на другую, затем стал выписывать зигзаги, уклоняясь от лучей прожекторов, и, наконец, ушел из-под вражеского огня. Инстинкт подсказывал ей, что надо быстро улетать, закладывая виражи, но она этого не делает. Что-то сильнее инстинкта самосохранения останавливает ее. Может быть, это был голос Веры, которая кричала сзади: «Мы на месте!» – указывая на цель. Татьяна направила У-2 на заданную точку, куда надо было сбрасывать бомбы, понимая, что теперь они станут легкой добычей и все решают буквально считанные секунды. Штурман должен был взять цель, а пилот держать скорость, высоту и курс.

Друг друга они понимали без слов. Татьяна сконцентрировалась на полете, а Вера сбросила бомбы именно в тот момент, когда они были над целью. Задание выполнено. Но не успели они перевести дыхание, как немцы открыли по ним огонь – корпус самолета был пробит, машина начала вибрировать и терять высоту, рычаги управления практически не действовали. Татьяна поняла, что им не удастся снова набрать высоту и нужную скорость – возможно, им не удастся перелететь через горы и вернуться на полевой аэродром, возможно, они упадут здесь, в нескольких сотнях метров от врага. Она ничего не сказала Вере, в этом не было нужды. Но тут сама природа пришла им на помощь: неожиданно поток восходящего воздуха подхватил их и перенес через гребень горы, отделявший их от базового лагеря.

Спасены? Еще нет. За горой они попали в туман, и посадочная полоса скрылась из виду. Когда Татьяна и Вера все-таки посадили самолет, они нашли в себе силы отнестись к этим происшествиям с юмором, хотя не скрывали, что в иные моменты едва не впали в отчаяние. Приземлившись, они почувствовали, как дрожат у них колени, – они чудом избежали смерти. Вот к ним уже бежит механик Зина, она улыбается, не замечает ошеломленные лица подруг. Подбежав к самолету, Зина осматривает его и говорит Татьяне: «Не волнуйся, командир, завтра я тебе его сделаю – будет как новенький. Мы его вылечим». И все вместе они рассмеялись.

В июне 1944 года, после четырех лет войны, когда немцы все свои лучшие военные силы сконцентрировали на Восточном фронте, американские и канадские союзники высадились в Нормандии. Летом 1944 года «ночные ведьмы» уже летали в небе над оккупированной Варшавой, но тогда было еще трудно предположить, что война входит в свою заключительную фазу. Открытие второго фронта не облегчило тягот на первом. Немцы отступили перед Красной армией лишь до Вислы. Эта река делит на две части польскую столицу – здесь немцы держатся довольно стойко. Польша в огне. Восстание в Варшаве потоплено в крови.

Двадцать пятого августа Татьяна и Вера в очередной раз садятся в свой самолет – в общей сложности на их счету семьсот совместных боевых вылетов. На этот раз их экипаж хотели разделить, но подруги так этому воспротивились, что в конце концов одержали верх.

Полет был трудным. Вражеские зенитки сразу открыли огонь, так как их самолет попал в перекрестье четырех прожекторов. Тем не менее Вера сбрасывает бомбы на цель, после чего Татьяне удается набрать высоту, уклониться от вражеского огня и повернуть в сторону базы. У нее вырывается вздох облегчения, но она не замечает опасность, грозящую сверху: немецкий истребитель открывает огонь по биплану. Бак пробит, самолет тут же превращается в факел, вспыхнувший в ночном небе. Пилот и штурман не могут двинуться, они зажаты в тесных креслах. Их охватывает пламя.

Недолгое время спустя, когда над полевым аэродромом загорается рассвет, что возвещает об окончании полетов, Ирина начинает перекличку. Татьяны и Веры нет в строю, они не откликаются. Все знают, что значит это молчание. Теперь предстоит найти останки самолета – они должны быть где-то неподалеку. Самолет находят на следующий день. В этот раз судьба не была благосклонна к Татьяне и Вере, дружбы и взаимопонимания оказалось недостаточно, чтобы ускользнуть от смерти. Они сгорели в небе над землей, уже освобожденной Красной армией, – всего в нескольких километрах от аэродрома.

Грузовик везет на полевой аэродром то, что осталось от их тел.

В 1944 году «ночные ведьмы» уже хорошо были знакомы со смертью. Полк потерял и оплакал многих, очень многих. Перед мертвыми телами девушек отброшен стыд и воинская дисциплина.

Татьяна и Вера – то, что от них осталось, – лежат перед однополчанами, их можно распознать по знакам отличия на форме, тоже опаленной в огне.

К внутренней боли примешиваются угрызения совести. Девушки могли бы спастись, если бы у них были парашюты, но их авиационный полк собственным коллективным решением от парашютов отказался. И никто не настоял, чтобы они остались в обязательном комплекте. В узкой кабине парашюты занимали бы много места, затрудняли бы движения и не позволили взять максимум бомб. И потом: прыгать с парашютом на вражескую территорию – значит попасть в плен, а это было хуже, чем сгореть в небе.

Танцплощадка

Ирина встает со стула и сообщает, что приготовила для нас с Элеонорой моченые яблоки в сахаре, и хочет, чтобы мы их попробовали. Она берет трость и направляется к холодильнику. Вынимает оттуда банку и протягивает нам. После чего быстро заканчивает рассказ о Татьяне и Вере. Я не удивляюсь: уже не раз Ирина прерывала рассказ, когда боялась, что не справится с эмоциями. В наши первые встречи я думала, что перерывы в повествовании, которые она устраивала, вызваны усталостью и слабостью, но потом поняла, что это не так. Ирина в свои девяносто шесть лет не ведает усталости или, может быть, просто хорошо умеет распределять свои силы. Она приглашает нас к себе после дневного сна, потому что тогда чувствует себя в форме. Воспоминания семидесятилетней давности, даже самые трагичные, хранятся в глубинах ее памяти в строгом порядке. Наконец-то я поняла – Ирина прерывается, чтобы ее гостьи не чувствовали смущения, когда она рассказывает о боли, смерти, страдании. Она не хочет, чтобы, переживая эти трагедии, мы потеряли нить повествования о ее подругах и о значении Великой Отечественной войны.

И в самом деле, моченые яблоки в сахаре оправдывают свое предназначение: по кухне разносится запах специй, и обстановка снова становится легкой и непринужденной. «Они очень просто готовятся», – заверяет Ирина и обещает дать рецепт. После чего продолжает свой рассказ с того места, на котором остановилась. Поглядывая на холодильник, откуда только что извлекла яблоки, она спрашивает: «А знаете, когда я впервые увидела холодильник? В 1944 году, когда мы пришли в Восточную Пруссию. Конечно, он выглядел не так, как этот, но довольно похоже».

«Ведьмы» вопросительно переглядываются и понять не могут, что это за большой белый ящик, который они встречают в кухнях, – этот предмет удивляет их больше всего в домах той страны, куда они прибыли. Для тех, кто четыре года прожил в полевых лагерях, прусские дома действительно кажутся другим миром: здесь царит порядок, все начищено до блеска. Девушки видят ухоженные садики, натертые мастикой полы, на столах – вышитые салфеточки, в буфете – баночки с вареньем, супницы всех форм и размеров, картины на стенах. Во дворе – аккуратный хлев для скота, садики с фруктовыми деревьями, расчерченные, как по линейке, грядки на огородах. После того, как «ведьмы» увидели разграбленные белорусские и польские деревни, где людям приходилось жить вместе с животными под одной крышей и где царили разруха и нищета, они были поражены солидным благосостоянием прусских жилищ. В домах пусто – ни мужчин, ни женщин, ни детей. Все в страхе бежали. «Ведьмы» ходят по комнатам и в доме своего врага вдруг начинают испытывать неожиданные чувства ностальгии, сожаления, огорчения: столько лет они уже лишены этой уютной домашней безмятежности… Ненависть к немецким захватчикам растворяется в грусти, охватывающей их и распространяющейся на предметы – картины, кресла, чашку, вымытую и оставленную в раковине, на шаль, брошенную в кресле. Ирина видит во дворе игрушечную коляску для кукол. Наверное, какая-то девочка недавно катала ее здесь, – и к грусти примешивается нежность.

Но наступают сумерки, и все меняется. Домашний уют прусских домов, изящество садиков и палисадников тают в темноте, и возвращается тревога. Война продолжается, война жестокая – и уже иные заботы требуют их внимания, их мысли меняют направление, возвращается решимость биться до конца, уничтожить врага в его логове. И вновь начинаются бесконечные бомбардировки. В длинные осенние и зимние ночи 1944 года каждый самолет полка совершает иной раз до шестнадцати вылетов.

Еще с лета 1944 года советская армия переходит в наступление по всем направлениям, демонстрируя свою волю сражаться до победного конца. Операция «Багратион» (название дано ей Сталиным в честь выдающегося русского полководца, участника войны 1812 года) – наступательная операция в Белоруссии и Польше – закончилась разгромом немецкой армии. По человеческим потерям это было самое серьезное поражение вермахта – страшнее того, которое они потерпели под Сталинградом.

Советские войска не дают немцам передышки – гонят их от Белоруссии до Польши, потом до Пруссии, но немецкая армия продолжает оказывать упорное сопротивление. Испытаниям, выпавшим на долю 46-го гвардейского авиаполка (до февраля 1943 года – 588-го ночного легкобомбардировочного авиационного полка), нет конца. Когда в феврале 1945 года стратеги Кремля решают за счет 2-го Белорусского фронта усилить 3-й Белорусский, который вместе с 1-м Белорусским должен продвигаться все дальше на территорию противника, полку «ночных ведьм» для выполнения заданий пришлось напрячь все силы.

В Пруссии на расположение полка обрушиваются дожди. Взлетать невозможно, потому что колеса самолетов вязнут в грязи. Ситуацию спасает находчивость Сони – той самой, несправедливо осужденной. Она придумала соорудить деревянный настил для взлета – полосу в двести метров длиной и тридцать шириной.

Девушки строят настил сами, собственными руками с помощью подручных инструментов. Закончив работу, они увидели, что взлетная полоса очень похожа на танцплощадку. Так они ее и стали называть. Рядом с полосой они соорудили дощатые помосты, на которые поставили самолеты, вытащив их из грязи. Самолеты маленькие, но отнюдь не легкие. Их толкают всем скопом: механики, пилоты, штурманы, вооруженцы. «Раз, два, три! Давай!» Руки напрягаются и сдвигают самолет с места. Потом снова, не разбирая чинов и званий, все вместе, бегут за канистрами и наполняют баки бензином. А потом вооруженцы закрепляют бомбы.

Самолет готов к вылету, но тут начинается самое трудное. По-2[14] должны взлетать со сравнительно короткой полосы. Прежде чем закончится настил, мотору нужно выйти на максимальную мощность. Операция рискованная: если один из самолетов не сможет взлететь до конца полосы, он не позволит взлететь следующим. Все зависит от мастерства пилота и от удачи.

Вот девушки снова собрались вокруг самолета, стоят на «танцплощадке». Ирина крестится, и многие следуют ее примеру. Пилот и штурман садятся в кабину, запускают мотор и ждут, когда тот прогреется и заработает на полную мощность. Остальные крепко держат самолет за крылья – он не должен двинуться с места, пока мотор не наберет обороты. Командир кричит: «Давай!» – и девушки отпускают крылья. По-2 бежит по полосе и поднимается в воздух. Все облегченно вздыхают, еще раз крестятся и выводят на настил следующую машину. И так всю ночь, много ночей.

Наталья смотрит на Ирину растерянным взглядом. Слова им не нужны. Недалеко от места, где расположилась их часть, они видят дома, дощатые заборы, огороды и сады. Двери в домах выбиты, мебель сожжена, все ценное, как можно догадаться, унесено. Внутри почти ничего не осталось из вещей.

«Ведьмам» уже приходилось бывать в прусских деревнях, через которые прошли советские солдаты. В таких же местах, где прежде они замирали от вида ухоженности и порядка, они находят лишь разруху и запах гари. Ирина не переносит этот запах. Она помнит его – когда немцы отступали из Тамани, они жгли села, поля и виноградники. Война повернула свой ход, но осталась войной.

Для солдат Красной армии вступление на землю Пруссии – это не просто акт отмщения, это возмездие. Аккуратные дома, которыми девушки восхищались и которые вызывали в них грусть и ностальгию, в советских солдатах вызывали совсем другие чувства.

Прежде чем дойти до Пруссии, они освобождали земли, оккупированные вермахтом. Они собственными глазами видели пепелища на месте деревень, повсеместное разорение и опустошение. Теперь они мстят. Многие советские солдаты, что были родом из тех мест, где хозяйничали немцы, лишились родного дома, их родные и близкие убиты, сестры изнасилованы. Они хотят вернуть немцам тот страх и ужас, которые пережил их народ, – поэтому они грабят и сжигают покинутые немецкие дома и готовы стрелять в первого встречного немца. Наконец-то можно ответить насилием на насилие.

Ничего удивительного. Призыв «Убей немца!», провозглашенный писателем и поэтом Ильей Эренбургом, сделался лозунгом солдат, входящих в Пруссию.

«Если ты убил одного немца, – писал Эренбург в газете советской армии “Красная звезда”, – убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»

Месть опьяняет, и уже трудно сдержаться. Когда стало понятно, насколько вредна подобная пропаганда, когда Сталин издал указ, в котором говорилось, что население освобожденных от нацистов территорий не должно подвергаться насилию как сексуального, так и иного характера и что нарушители будут расстреляны, остановить волну озлобления уже вряд ли было возможно. Даже «ночных ведьм» предупреждали: не стоит ходить поодиночке – они тоже рисковали, их тоже могли изнасиловать.

Лицо старой женщины помрачнело, таким я его еще не видела. Голос ее стал жестким. Приговор обжалованию не подлежит. В Пруссии солдаты Красной армии насиловали немок. Красноармейцы вели себя здесь, как немцы на русской земле. Это не выдумка и не преувеличение. И ни к чему многочисленные диссертации, написанные за прошедшие годы учеными о количестве этих насилий. «Я видела это собственными глазами и никогда этого не забуду». Прошло семьдесят лет, а Ирина до сих пор злится. На опьяненных местью солдат, на свою страну, на тех, кто позволил совершить эти преступления. На тех, кто их оправдывает.

Крики над Балтикой

Шум, крики, выстрелы неожиданно разорвали тишину на берегу Балтийского моря. Ирина проснулась, не понимая, что происходит. Она не испугалась, что-то подсказало ей, что это не крики ужаса, что никакой опасности нет.

Все предыдущие дни были заполнены военной рутиной. «Ведьмы» совершали боевые вылеты почти каждую ночь. Но в этот вечер они не должны были летать. Поплескавшись в еще холодной воде Балтики, они отправились в расположение части на берегу ждать дальнейших указаний. В эти дни Красная армия добралась до сердца врага, его столицы.

У Ирины в руках фотография. На ней Бранденбургские ворота на фоне берлинских руин, а справа в сером небе летит По-2. «Это Наталья и Ирина Себрова, – говорит она. – Но мы все летали над Берлином, определяли точки, где еще велись сражения. Сдача города была уже близка, война подходила к концу, но мы пока не знали сроков».

А вот другая фотография. На ней стоит дата: 7 мая 1945 г. Снова Бранденбургские ворота, под ними вместе с другими командирами стоит Евдокия Бершанская – в парадной форме, с улыбкой на лице.

Когда они находились под Берлином, пришел приказ: отправляться на север Германии. Задание такое: произвести разведку на побережье вблизи Гамбурга и поразить цель – секретный завод, в котором будто бы производятся особые, невероятно мощные бомбы, с помощью которых немцы могут попытаться нанести неожиданный удар и за несколько минут стереть с лица земли не то что несколько городов – несколько стран.

Ирина, если честно, в этом сомневалась: немецкая пропаганда давно разносила слухи о новом секретном оружии, которое якобы уничтожит Красную армию и ее западных союзников. Тем не менее командование отдало приказ – начались долгие разведывательные полеты, подробное обследование побережья. Берег был пуст – ни укреплений, ни войск, ни одного вражеского самолета в воздухе.

В эти дни Ирина почувствовала какую-то перемену общей атмосферы, непередаваемую, но ощутимую. Война стала иной – не такой, какой она была несколько месяцев назад, когда они бомбили немцев в Польше и Восточной Пруссии. Не только потому, что советская армия дошла до столицы Третьего рейха и окончательное поражение нацистов было не за горами, а потому, что что-то изменилось в душах солдат-победителей, в их отношении к противнику. Эта перемена была словно бы разлита в воздухе, в повседневных делах, в настроении, которое каждый чувствовал в себе и в других, а также в военном быту, по-прежнему строгом и неотменяемом.

Немцы, встречавшиеся в деревнях, уже не были столь агрессивными, как прежде, население стало сговорчивым и даже любезным. Когда девушки оказывались в деревнях, Ирина отмечала меньшую враждебность со стороны жителей, сдержанность и даже любопытство. Видя такое отношение, «ведьмы» стали менее осторожными и недоверчивыми. Возможно, общая усталость от войны возобладала над ненавистью к врагу или просто немцы поняли, что проиграли и хотели избежать стычек и их неприятных последствий. А может быть, страдания, вызванные долгой войной, помогли наконец обрести всем мудрость, способность понять и почувствовать боль других людей.

Совсем недавно, когда Красная армия сжимала кольцо вокруг Берлина и капитуляция вермахта была вопросом нескольких дней, один По-2 упал в поле. Несчастный случай. Из-за сильного тумана самолет задел электропровода, и в результате падения пилот и штурман, раненые и потерявшие сознание, оказались заблокированными в своих креслах. Они бы непременно погибли, если бы на следующее утро немецкие женщины, проходившие неподалеку от места крушения, не вытащили экипаж из-под обломков и не доставили к русским. Ирина была очень удивлена: еще несколько месяцев назад такого бы ни за что не случилось – враг из ненависти или из страха оставил бы русских умирать. Или бы их убил.

Или вот еще случай: однажды, когда «ведьмы» готовили ужин, к ним подошли несколько голодных немцев и попросили хлеба. Девушки их накормили, как будто это было обычным делом. В эту минуту они не видели в немцах врагов и не боялись никакой ловушки.

И вот Ирина слышит крики, шум и гам. Она выходит из дома, в котором расположилась вместе со всем штабом, и понимает, что голоса раздаются из длинного деревянного здания напротив, где разместился остальной летный состав. Ирина видит девушек – пилотов, штурманов, механиков – они, полуодетые, выскочили из здания, обнимаются и целуются. А в небе зажигаются цветные ракеты.

К Ирине подбегает Мария, молодая и крупная девушка-вооруженец, она три года устанавливала тяжелейшие бомбы под фюзеляжи самолетов. Обычно она молчалива и сдержанна, подруги за глаза называют ее «сухарем». Но сейчас она, похоже, забыла всякую субординацию и потеряла над собой контроль. Она обнимает Ирину, приподнимает ее над землей и кричит: «Война закончилась!» И только сейчас Ирина и Евдокия понимают причину этой шумной радости: Германия подписала капитуляцию. Мир.

В следующие минуты в атмосфере радостного возбуждения новость уточняется: после смерти Гитлера фашисты капитулировали. Долгая война, начавшаяся в июне 1941 года, закончена, Красная армия победила. Они победили. Сообщение пока неофициальное, но новость верная. Начальник связи полка услышала ее несколько минут назад по внутренним переговорам. Мир подписан: 8 мая для Европы и уже 9 мая – для Москвы.

Вот и настал долгожданный день, когда можно устроить настоящий праздник: накрыть длинный стол, приготовить давно забытые блюда, не скупясь на продукты и водку. В расположение женского полка приходят и мужчины, летчики соседнего отряда, стоящего неподалеку, их встречают с дружеским весельем. Война закончилась, теперь больше нет места соревнованию между ними.

На самом деле в последнее время в сепаратизме «ночных ведьм» уже наметились кое-какие бреши. И недвусмысленное тому доказательство явилось несколько дней спустя, когда 46-й гвардейский полк был отправлен в Альт-Резе для отдыха. Там были организованы официальные празднования, в которых приняли участие пилоты мужских эскадрилий, высокие чины авиации и сам Константин Константинович Рокоссовский, один из военачальников, взявших в окружение немецкие войска в сталинградском котле. Он командовал 1-ми 2-м Белорусскими фронтами и вошел в Пруссию, заняв Гданьск и Штеттин.

Пока гости поют, танцуют и наполняют бокалы, пока командиры произносят речи и предлагают тосты за победу, за Сталина, за великую советскую страну, – в этот самый момент, в разгар праздника на свет появляется ребенок. Красивый светловолосый мальчик, здоровенький и упитанный. Его мама, Аня – пилот 46-го гвардейского полка, вне всякого сомнения, нарушила воинскую дисциплину и пренебрегла законами женского обособления, царящими в полку. Но самое главное, ей удалось утаить свою беременность вплоть до родов. Никто, даже ее подруги, ничего так и не заподозрили. Только теперь, глядя на спеленатого ребенка, «ведьмы» вспоминают, что Аню часто тошнило, но, несмотря ни на что, – это Ирина помнит очень хорошо, – она наравне с остальными несла службу и участвовала в ночных вылетах. Только за последние недели на ее счету скопилось около сотни дежурных вылетов. Даже когда подруги заметили, что она пополнела, они не догадались о причине и просто заставили ее делать гимнастику, приговаривая: если ты и дальше будешь толстеть, ты не влезешь в кабину По-2. Аня повиновалась – делала гимнастику и продолжала летать.

Евдокия в замешательстве. Впервые за четыре года войны она не знает, как себя вести. Конечно, роженицу с ребенком на руках наказывать нельзя, тем более после долгожданной победы, когда наступил мир. Нельзя взывать к военной дисциплине перед лицом такого чуда, однако и поздравлять, выказывать радость тоже нельзя – в конце концов пилот авиационного полка нарушил устав. И Евдокия с Ириной идут к генералу Вершинину, чтобы доложить о случившемся. Они не знают, с чего начать. После доклада они ждут строгого ответа, внушения, может быть, даже наказания, но услышать громкий смех генерала они никак не ожидали: «Дуры вы, дуры! Она же герой, она с ребенком летала на боевые задания – война окончилась, ее награждать надо, а не осуждать!»

Слова генерала вызвали вздох облегчения. «Ведьмы» принимаются шить подгузники и распашонки. Все спешат навестить белоголового малыша, спокойно лежащего рядом с мамой. Новорожденный – первый мужчина в полку, это хороший знак: знамение наступившего мира.

Ирина могла бы много рассказать о первых радостных минутах, которые наступили после известия об окончании войны, и о переменах в жизни каждой из них. Но она не будет рассказывать о том, о чем другие рассказали лучше, чем она. Можно прочитать, что написала поэтесса Наталья. Элеонора будет мне переводить. Так она сможет послушать звучание итальянской речи, добавила Ирина и принялась разворачивать шоколадку.

В Альт-Резе празднуют свадьбу Маши, девушки-пилота 46-го гвардейского полка с пилотом из мужского авиаполка. В зале полно цветов, один за другим звучат тосты, поздравления, песни.

Случилось то, чего и следовало ожидать. «Война, – рассказывает Наталья, – наложила отпечаток на наши жизни и, подобно буре, преградила нам путь. А потом буря стихла, и жизнь стала постепенно налаживаться». «Девушки Расковой» исполнили свой долг перед Родиной и заслужили счастье.

Сразу после Маши вышли замуж Катя, Лариса и Ирина Себрова. В большинстве случаев эти браки узаконили связи, которые завязались на фронте, но до сих пор из-за войны не могли развиваться в полную силу.

На свадьбе Маши Наталья услышала разговор Евдокии с командиром мужского авиаполка Бочаровым, сидевшим рядом с ней. Между ними давно зародилась симпатия, во время войны они часто решали совместные задачи. Сейчас они веселятся. «Наш полк, – говорит, смеясь, Бочаров Евдокии, – сократил ряды вашего». Евдокия слушает его спокойно, с легкой улыбкой. Майор начинает загибать пальцы: «Мои Михаил и Леонид увели ваших Гашеву и Аронову. Николай Житов украл у вас Раю Южину. Мой Акимов забрал Зою Парфенову. Семиреченский увел Худякову, а Рожин – Бурзаеву. Ну и обособление!» Бочаров от души смеется, перечисляя пары, образованные из двух полков, и пытается раззадорить свою строгую коллегу, всю войну державшую с ним дистанцию. На этот раз Евдокия поддерживает шутку: «Да, вы правы. Но вы уверены, что все обстоит именно так, как вы говорите? Кто может точно сказать, кто кого увел и какой именно полк сократил ряды другого?»

Теперь смеется командир «ночных ведьм» и, подняв бокал, произносит тост: «Надеюсь, никто из них не будет командовать другим. Они выросли на фронте и привыкли сотрудничать на равных».

Состязание между Евдокией и майором Бочаровым, до сих пор молчаливое, во время свадьбы Маши стало озорным и веселым, и ни тот ни другая не заметили, как рухнула разделяющая их стена. Несколько месяцев спустя они поженятся.

Ненужные женщины

Утром Ирина долго гуляет, днем закрывается в маленьком домике, который ей выделили, и несколько часов изучает полковые карты. После объявления мира Ирина и несколько ее подруг остались в Швейднице, небольшом польском городке, бывшим по тем временам немецким. Другие «ведьмы», радостные и счастливые, отправились в столицу, чтобы принять участие в великом Параде Победы. Двадцать четвертого июня 1945 года 46-й гвардейский полк тоже прошел по Красной площади. Никогда еще эта площадь не видела такого грандиозного парада.

Ирина осталась охранять документы, карты и знамя полка. В этих картах – три года войны: все их полеты, час за часом, ночь за ночью, город за городом, бомба за бомбой. На их счету двадцать три тысячи вылетов, тысяча сто боевых ночей. Тут вся документация: имена, прибывшие и убывшие, отметки о заслугах и награды, пилоты, вооруженцы, штурманы, механики. Ирина знает всех по именам. Она смотрит карточку Ирины Себровой: тысяча сто вылетов, «ведьма»-рекордсменка. А вот карточка Полины: до десяти вылетов за одну ночь. А Наталья, ее дорогая Наталья, у нее девятьсот восемьдесят полетов. Столько наград, орденов: в полку двадцать три Героя Советского Союза, хотя это звание было им присвоено только после того, как количество их боевых заданий превысило количество боевых заданий в мужских полках.

На картах, которые она просматривает, жизнь и смерть: многих больше нет в живых. Тридцать две девушки погибли. «Никто не сможет сказать, – думает Ирина, – что война делала женщинам скидки».

Она вспоминает и ждет. «Однажды я обо всем напишу, расскажу о своих подругах и об этой войне», – обещает она себе.

Во время отпуска в Швейднице «ведьмам» было разрешено пригласить в гости родных и близких, чтобы отпраздновать с ними победу. Впервые Ирина почувствовала себя одинокой: у нее не было ни мужа, ни жениха, вот уже несколько месяцев она ничего не знает о судьбе Дмитрия. Отправившись к командиру, она оформила приглашение для мамы. Как только разрешение было получено, мама Ирины, никогда раньше не выезжавшая из Москвы, приехала к дочери, и вместе они побывали в Польше, Чехословакии и Германии. Страна-победитель Советский Союз ни в чем не отказывает своим сыновьям и дочерям, сражавшимся с врагом, не жалея своих жизней.

А потом для Ирины начинается долгий период ожидания – в эти дни будущее кажется ей неясным и неопределенным, и лишь формальные обязанности, которые ей нужно исполнять, спасают ее от тяжелых мыслей.

Она думает о том, какое будущее ожидает «ведьм», хотя подспудно догадывается, что уготовано ей и ее подругам.

Решение о женщинах, сражавшихся на фронте, уже принято. Через два месяца после подписания мира его огласил Михаил Иванович Калинин, председатель Президиума Верховного Совета. На беседе с девушками-воинами он говорил о близкой демобилизации.

Калинин обратился к ним с речью, полной признательности: «Помимо всего, вы сделали еще одно дело. Равноправие женщин в нашей стране существует с первых дней Октябрьской революции. Но вы завоевали равноправие женщины еще в одной области – в непосредственной защите своей Родины с оружием в руках. Вы завоевали равноправие женщины на таком поприще, на котором она до сих пор так непосредственно еще не выступала». И с дипломатичной вежливостью добавил: «Мне, как человеку, умудренному годами, хотелось бы сказать вам: не зазнавайтесь на своей будущей практической работе. Не вы говорите о своих заслугах, а пусть люди о вас говорят – это лучше».

Эти слова относились не только к женщинам-бойцам. Председатель Президиума обращался ко всему народу, прося его забыть то, что пришлось пережить во время войны: к семьям, потерявшим матерей и жен, к мужчинам, вынужденным делить с женщинами опасности и славу, бывшими до сей поры только мужской привилегией.

Наступил момент, когда надо было отрешиться от исключительного и печального для всех опыта, теперь у женщин-воинов была другая задача: служить Родине в роли жен и матерей, а еще в качестве рабочей силы на производстве, где из-за войны теперь не хватает мужских рук.

В социалистическом государстве после победы, в наступившее мирное время необходимо было поднять рождаемость и производство. Мужчины должны были вновь обрести жену, дом, семью. Роли вновь восстанавливались. Советской женщине вменялось в обязанность равенство в работе, которое никоим образом не упраздняло ее древнейшие обязанности в семье.

Разумеется, по окончании войны никто не говорил женщинам, что они должны оставить авиацию или демобилизоваться из армии, потому что они не способны следовать установленным там требованиям. Невозможно отрицать мужество, выказанное ими на поле сражения и подтвержденное многочисленными медалями и орденами, да и для самого социалистического государства не годится замалчивать их патриотическую самоотверженность и героизм. И так, сопровождаемые патетическим покровительством, уважением и любовью, они отправились домой. Женщины-бойцы уже и без того много сделали – Родина не хочет, чтобы они надорвали силы, выполняя задачи, которые всегда считались (и хорошо, что снова станут таковыми) мужскими.

Короче говоря, власти имели в виду следующее: войну, принесшую с собой разрушения и страдания, надо поставить в скобки, поскольку долгожданный мир вернет теперь жизнь к естественному порядку вещей.

Что ж, убедить их было нетрудно. Благодаря иллюзии достигнутого равенства предложение власти в глазах женщин выглядит ясным, последовательным и даже уважительным по отношению к ним. Радость победы, удовлетворение от того, что совершено, усталость, желание вернуться к мирной жизни затуманивают определенный диссонанс и двусмысленность в словах руководителей государства. Необходимость восстановления разрушенной страны, новые задачи мирного строительства подавляют любое возможное возражение.

Так получается, что никто всерьез не задумывается над глубоким смыслом (по сути, дискриминационным) слов Калинина, огласившего решение советских руководителей.

Что касается Ирины, то эта речь не нравится ей с самого начала. Конечно, она тоже хочет вернуться к нормальной жизни, возможно, возобновить учебу, а потом – как знать? Выйти замуж и родить детей. Но ее женский опыт военных лет научил ее смотреть на вещи по-другому. Возможно, единственная из своих подруг она чувствует истинное значение слов председателя Президиума Верховного Совета, ощущая скрытую в них угрозу ущемления их прав. Она сознает (война научила ее видеть реальность в истинном свете), что будущее будет таким, как решат вожди, и такая же участь уготована прошлому. Но она тоже может донести свою правду, может защитить прошлое, сделать так, чтобы память о годах, когда она и ее подруги сражались с врагом, не канула в Лету. Она готова хранить документы и знамя полка «ночных ведьм» до тех времен, пока они не попадут в более надежные руки. Она уже делала это, перевозя архив с одного полевого аэродрома на другой, с Южного фронта на Белорусский, и теперь согласна довести дело до конца.

Невыясненным остается один вопрос, по поводу которого начальство хранит гробовое молчание: что будет со славным 46-м гвардейским ночным бомбардировочным авиационным полком, когда все девушки вернутся домой? Можно демобилизовать и отправить по домам личный состав, но как бесследно упразднить саму воинскую часть, ее имя, ее награды? Полк «ночных ведьм» вполне мог бы остаться в составе Военно-воздушных сил и в мирное время – новые призывницы, если рассуждать теоретически, могли бы занять место демобилизованных летчиц. Другие женщины? Невозможно, ведь исключение в 1941 году сделали именно для них, а теперь в этом больше нет нужды. Тогда, может быть, заменить женщин на мужчин? В этом случае произойдет то, чего в военное время «ведьмы» с завидным упорством не допускали. Нет, это невозможно. Их опыт и их боевая история – они сами это решили – не должны приписываться никому другому. Полк должен навсегда остаться таким, каким был: исключительно женским. Но тогда кому передать знамя 46-го гвардейского полка?

Пятнадцатого октября 1945 года Евдокия Бершанская собирает девушек и зачитывает приказ о расформировании полка. Многие не в силах сдержать слез. Ирина старается скрыть свои эмоции: у нее теперь есть важное дело, которое по общему решению было ей поручено. И вот она укладывает в ящик знамя, печати, карты, документы о полетах – весь небольшой архив, который она хранила. Ирина проверяет, чтобы все было уложено в надлежащем порядке, потом отправляется в Москву и отдает ящик на хранение в Музей Красной армии – там теперь будет храниться их героическое прошлое. Никто не возражает: теперь они навсегда останутся в истории как авиационный полк, состоящий только из женщин.

Впоследствии Ирина никогда не бывала в Музее Красной армии и не видела, как выглядит отдел, посвященный 46-му гвардейскому полку, как использованы в музейной экспозиции документы, которые она так бережно хранила. «Меня это не интересует», – сказала она нам с Элеонорой сухо и решительно, и это кажется странным – ведь именно эта женщина на протяжении многих лет в книгах, статьях, на публичных встречах делала все, чтобы сохранить память о своих товарищах. Я понимаю, что не стоит настаивать, не надо спрашивать ее о причинах этого равнодушия. Есть в ее словах какая-то горечь, боль, с которой она не хочет давать объяснения. Это нужно уважать.

Но мне хотелось знать, что осталось от славного героического прошлого «ночных ведьм», и на следующий день мы с Элеонорой отправились в Музей Вооруженных сил Российской Федерации. Нам любопытно посмотреть, как и где новая Россия разместила экспозицию, рассказывающую о полке, где в годы войны сражалась Ирина.

Мы поднимаемся по лестнице к центральному входу, с двух сторон от лестницы стоят огромные танки; мы несколько раз обращаемся за помощью – к чести сотрудников, все знают, кто такие «ночные ведьмы».

И все же найти экспозицию нелегко. В залах музея прославляется военная мощь, к чему русские, как известно, имеют склонность. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: в этом музее нет отбоя от посетителей.

«Ночным ведьмам» посвящен один стенд в обрамлении двух знамен. На стенде несколько фотографий, среди которых – Марина Раскова, пара летных очков, компас, несколько документов и медалей. Экспозицию трудно опознать: нет названия, только знамя 46-го гвардейского полка указывает, что перед нами то, что мы ищем. Ни слова о том, что это был чисто женский полк. Приходится признать – даже здесь, в музее уравниловка одержала верх над уникальным и необыкновенным. Ничего не попишешь – огромная ракета, высящаяся во всей своей красе и мощи в главном зале, вызывает куда больше интереса как у взрослых, так и у юных посетителей.

В ожидании Дмитрия

«Когда в военное время я готова была рисковать жизнью, авиации я подходила. Теперь, когда наступил мир, во мне больше не нуждаются». Ирина с мамой сидит на кухне в квартире дяди, куда вернулась после демобилизации. Война закончилась лишь несколько месяцев назад, но Ирина уже не похожа на ту девушку, которая недавно взбиралась в кабину По-2, выстраивала маршруты боевых вылетов и с тревогой смотрела в небо, ожидая возвращения подруг.

На ней юбка и свитер, связанный мамой, темные волосы по-прежнему острижены, но взгляд изменился. Он потерял решительность, стал вопросительным и недоверчивым. Как будто домашняя обстановка не умиротворила ее, а напротив – лишила уверенности.

Ирина рассказывает маме, что, гуляя по улицам Москвы (она часто бродила по ним без всякой цели), она решила спуститься в метро и вышла на станции «Динамо». Ей кажется, что она находилась в вынужденном отпуске, а теперь наконец восстановила силы и даже утвердилась в мысли, что могла бы вернуться в Академию Жуковского, чтобы попросить оставить ее в авиации, позволить снова летать. Война закончилась, но защищать страну надо – врагов, помимо тех, с которыми они сражались, по-прежнему много. Ирина знает, что во время войны приобрела бесценный опыт, и теперь готова снова работать. Как в тот раз, четыре года назад, она прошла от метро до великолепного здания Академии. С ней разговаривали сердечно и уважительно: героизм «ночных ведьм» был хорошо известен, и все же, – рассказывает с негодованием Ирина матери, – ей ответили вежливым, но решительным отказом. Все знают и ценят то, что она сделала для Родины, но, к счастью, сейчас не требуется, чтобы женщины жертвовали своей жизнью в составе Военно-воздушных сил – эти времена закончились, Ирина может забыть об ужасах войны и строить новую, мирную жизнь.

«Ведьма» оскорблена. С раздражением говорит она матери, что мужчины больше не хотят видеть женщин в той роли, которую они четыре года исполняли на войне. Несмотря на их самоотверженность в бою, несмотря на то, что многих из них награждали самыми высокими наградами, включая звезды Героев Советского Союза, – теперь это не имеет никакого значения.

Ирина чувствует себя одинокой, будущее представляется ей туманным. Каждый день она думает об одном и том же – что она умеет только воевать: лететь к цели, сбрасывать бомбы, уходить из-под обстрела, отдавать и получать приказы. Четыре года войны изменили ее жизнь – занятия физикой забыты, а ее увлечения, прежде всего театр, остались в прошлом. Что теперь? В Москве у нее есть мама, но на свою учительскую зарплату она не сможет долго ее содержать.

Когда Ирина думает о прежней жизни, а думает она о ней часто, ей приходит на ум один парадокс: во время войны жизнь была суровой и неустроенной, но, по сути, она была проще, чем в мирное время. В те годы у нее было все или почти все: еда, одежда, распорядок дня, подруги, начальство, а самое главное – дело, которое надо выполнять. А нынешняя жизнь полна проблем, причем самых неожиданных – даже простые вещи внезапно усложнились. Трудным делом оказалось вернуться к довоенной одежде: она привыкла к форменным штанам, тяжелым сапогам, к мужским ремням и стрижке – теперь ей как-то не по себе в платьях, юбки кажутся неудобными, она не знает, куда деть открытые коленки. Прежние туфли на небольшом каблуке почему-то не влезают на ногу. Денег у нее немного, но она ловит себя на том, что уже забыла, как с ними обращаться. На фронте их обеспечивали снабженцы, с деньгами Ирина не имела дела – только ведомости, приходные ордера и бланки, – она даже не знает, куда положить мелочь, которую дают на сдачу.

Ирина бродит по улицам, пытается найти прежних подруг, заходит в университет, прогуливается в садике рядом с памятником Ломоносову, где когда-то встречалась с однокурсницами. Возвратившись домой, она, в попытке найти душевный комфорт, снова пишет письма своему воображаемому другу, как делала это на фронте. «Возвращение к миру страшит меня», – признается ему Ирина.

С тревогой ожидает она наступления темноты: еще несколько месяцев назад ночь означала время боя, а дневные часы заполняли ожидание и подготовка к вылетам. «Ведьмы» полноценно жили ночью, когда садились в свои самолеты и поднимались в небо. Сколько раз на фронте Ирина думала: «Когда закончится эта проклятая война, я наконец-то буду спать по ночам. Первые недели проведу в постели, чтобы отоспаться за всю войну, и тогда ночи наконец станут ночами, а дни – днями».

Однако сейчас Ирина понимает, что продолжает жить в военном ритме: утром ни с того ни с сего она чувствует усталость, и стоит ей на минуту присесть, как она погружается в глубокий сон. Когда она приходит в университет и пытается слушать лекции по физике, чтобы понять, сможет ли она снова учиться, голова ее наливается свинцом и клонится к столу. Она понимает, что уже не в состоянии продолжать обучение, что ей надо начинать все сначала и по-другому.

Ночью Ирина не отдыхает, к ней возвращается война со всеми ее страхами, шумом боя и запахами казармы. Ирине снится один и тот же сон: необходимо быстро, очень быстро перебазироваться с одного полевого аэродрома на другой. От волнения она не может дышать: она знает, что враг уже близко, ей нужно поднять девочек по тревоге и организовать вылет самолетов. А еще отправить машины с боеприпасом и топливом, но голос отказывает – она не может отдавать приказы. Потом она обнаруживает, что для переброски не хватает машин, а около У-2, прямо на летном поле, вдруг видит двух маленьких мальчиков – это ее сыновья, она не знает, что с ними делать. Она просыпается с трясущимися руками, сердце выскакивает из груди. Ночная тишина Москвы кажется ей угрожающей, как небо Кавказа.

Она рассказала свой сон Наталье, которая тоже живет в Москве, – они по-прежнему дружат. Наталья улыбнулась и успокоила Ирину: не надо волноваться – не только она боится приближения ночи, с ней тоже такое случается. «Но к счастью, – с иронией добавляет Наталья, – мои сны цветные: лучи прожекторов шарят по лицу, а внизу – костры горящих самолетов».

Ирина снова пишет воображаемому другу: «Москва широким жестом опрокинула весь выстроенный мной за эти годы в армии уклад. Вернула к старому, попыталась сделать меня прежней. И это ей в некоторой степени удалось, поскольку совсем прежней мне стать уже не получится.

Я полагаюсь на верность, на верность прошлому, верю в свое возвращение в Москву.

Пять лет жизни моей прошло, о них осталось только теплое, светлое воспоминание, как о чем-то самом важном.

Теперь все начинается снова. Точнее, все продолжается от начала координат мирного времени. Они ждали меня, мои старые знакомые, они ждали меня, и вот я вернулась.

Прощайте, военные годы мои, мысли мои, боевые подруги мои, прощайте. Попробуем начать снова, по-хорошему, по-правильному, по-старому.

Прощай и ты, мой дорогой воображаемый, мой любимый друг, оставляю тебе все мои чувства, мои юные мечтания. Я стала другой и осталась той же. Мне так много лет сегодня. И это мое последнее признание тебе. Оставляю тебя другой молодой девочке, которая еще не знает, чего она хочет.

А я хочу мира, Москвы и любви».

Теперь она нашла Москву и мир. А скоро найдет и любовь, ждать недолго.

Однажды Ирина встречает Дмитрия.

Она говорит нам об этом неожиданно, под конец одной из наших встреч, перед тем как попрощаться. Когда мы с Элеонорой уже собираемся уходить, «ведьма» встает со своего кресла, берет трость и идет с нами до конца коридора, где в небольшой прихожей мы обычно оставляем одежду. Здесь стоит маленькая табуретка, на которую она садится, наблюдая, как одеваются гости. В московские холода мы закутываемся так, что выглядим неуклюжими толстухами. Ирина смотрит на нас с улыбкой: ее веселит наше отношение к русской зиме. «Завтра увидимся», – говорит она, ей кажется, она рассказала нам все, но если мы хотим… Конечно, хотим – кое-что еще осталось недосказанным: ведь после войны Ирина, закончив физфак, серьезно занялась наукой, у нее был муж и двое детей…

Тогда «ведьма» забывает, что мы находимся в тесной прихожей, что она сидит на неудобной табуретке, что мы стоим в пуховиках, обмотанные шарфами, что магнитофон выключен и вместе с тетрадью лежит в сумке, и снова начинает рассказывать.

Она повстречала своего старого друга в первые дни 1946 года в университете, там, где они расстались четыре года назад. Дмитрий, демобилизовавшись, тоже продолжил учебу на физфаке. Ирина знала, что рано или поздно встретит его, и очень этого ждала. После лекций они решили прогуляться в одном из московских парков. Дмитрий остался прежним, война не изменила и не опустошила его: у него все тот же спокойный взгляд, он так же мягок и предупредителен. Они говорят о Михаиле, старом друге, которого так давно не видели, – его осудили на три года заключения. Им очень его жаль, но его же предупреждали, за него боялись: его пораженческими настроениями обязательно должны были заинтересоваться на Лубянке. Они говорят о войне. Ни Дмитрий, ни Ирина не вспоминают о чувствах, которые они испытывали перед расставанием, не говорят о том, как часто думали друг о друге.

В парке Дмитрий ее целует, и Ирину это не удивляет. Она знала, что это случится. Она берет его за руку, и, когда они оказываются в ее квартире, Ирина знакомит его с мамой и объявляет: «Я выхожу замуж».

Ведьмы тоже умирают

Перед Большим театром есть сквер. Зимой он засыпан снегом, а весной в нем много цветов. Именно здесь каждый год 2 мая, за семь дней до Дня Победы собираются «ночные ведьмы».

Это наша последняя встреча: завтра мы с Элеонорой улетаем в Рим.

«В первые месяцы войны, – рассказывает нам Ирина, – когда мы сражались на Кавказе, недалеко от Терека, Анна Еленина, оперативный работник штаба, с которой мы вместе прокладывали маршруты полетов, призналась мне: "Когда закончится война, когда настанет этот счастливый день, я буду скучать по нашему полку, по девушкам, по сделанной вместе работе, по песням, по дружбе…" Меня тогда поразили ее слова. Слова были правильные, но странно было слышать их от Ани, крупной и сильной девушки, которую издалека можно было принять за мужчину – она была неутомимой в работе и напрочь лишена сентиментальности. Аня была права: уже в первые дни войны в женском полку между бойцами сложились дружеские отношения, крепчавшие с каждым днем. Когда война закончилась, девушки вернулись к своей обычной жизни, к своим семьям, их разбросало по огромной стране, и большинство из них, может быть, никогда больше не встретятся – и это нам не нравилось. Но, как вам уже известно, я люблю решать проблемы, и мне пришла в голову идея, которую я тут же высказала Ане. Когда наступит мир, "ведьмы" будут встречаться в определенный день, один раз в год – весной, когда расцветает земля. Просто чтобы побыть вместе, как когда-то в нашем полку. Будем встречаться второго мая. Ане идея понравилась».

Когда они впервые встретились в этом сквере после победы, они еще были молоды. Некоторые снова отрастили косы, другие так и остались с короткими стрижками. Все были в военной форме и с наградами. Потом в сквере у Большого театра встречались женщины уже более зрелого возраста, получившие профессии, родившие детей. В последнее время тут собирались пожилые женщины с глазами, блестящими от переполняющих их чувств: они снова увиделись и вместе могут вспомнить прошлое. Невозможно было не прийти на встречу, предложенную Ириной и одобренную всеми в тот день, когда был расформирован их полк.

Каждый год их становилось все меньше: «ведьмы» тоже стареют и умирают. Остальные вспоминают ушедших с любовью. В цветущем скверике звучат стихи и зачитываются письма тех, кому не суждено было на этот раз прийти, вспоминают ушедших, поют грустные военные песни и веселые песни молодости. И конечно, они вместе отправляются на праздничный обед и поднимают тосты за прошлое и настоящее.

«Ирина, вы пойдете в этом году на встречу в сквере у Большого?» Задав этот вопрос, я прикусила язык: вопрос не имеет никакого смысла. Я знаю, что Ирина – последняя «ночная ведьма», оставшаяся в живых. К тому же я прекрасно вижу, что она не в состоянии без сопровождения выйти из своей квартиры. К счастью, Ирина не обиделась и спокойно отвечает: «В этом году не будет никакой встречи. Моих подруг больше нет, я осталась одна».

Ирина умерла в сентябре. Я узнала об этом из газеты Guardian и очень огорчилась. В последние месяцы эта старая женщина прочно вошла в мою жизнь.

Я вспоминаю мое посещение Москвы и долгие зимние вечера, проведенные вместе с ней; даже в Риме я оставалась с ощущением ее постоянного присутствия, читая написанные ею книги и статьи, вновь прослушивая записи наших разговоров в квартире на Ленинских горах и рассматривая фотографии. Элеонора без устали переводила мне документы, письма, дневники и снова переживала со мной встречи, наши разговоры с Ириной. Мы много раз вновь испытывали удивление, которое вызывала в нас своими рассказами последняя «ночная ведьма», ее жизнелюбие, ее юмор. День за днем мы восстанавливали ее жизнь и жизнь ее подруг.

Смерть Ирины огорчила меня, но финал был ожидаемым – так сказать, в порядке вещей: 22 декабря 2016 года ей бы исполнилось девяносто семь лет. И все же я не ожидала узнать об этом всего месяц спустя после окончания работы над книгой, да еще из английской газеты.

Некрологи Guardian никогда не бывают формальными, а иной раз оказываются познавательными: там рассказывают о жизни людей, которые, даже если они неизвестны в Великобритании и о них не пишут масс-медиа, прожили жизнь, достойную светлого воспоминания. Несомненно, что для английского ежедневника жизнь Ирины Ракобольской была именно такой: неизвестной за пределами ее страны и вместе с тем необыкновенной. Некролог написал Роджер Марквик, историк, выпустивший книгу «Soviet Women on the Frontline in the Second World War»[15], которую Ирина высоко ценила и часто нам цитировала.

В Москве, как мы узнаем из телефонных звонков друзьям, крупные газеты не отреагировали громкими статьями на смерть «ведьмы», гражданская панихида состоялась в университете, информация об этом была опубликована на сайте МГУ.

Это тоже меня не удивило. Ирина занимала заметное положение в Московском государственном университете, который она считала своим вторым домом, тем более что он располагался совсем недалеко от ее первого дома. Ее отец и муж были физиками, ее старший сын, Андрей Дмитриевич Аинде, – крупный ученый в области теории инфляционной модели Вселенной. Что касается ее самой, она была доктором наук и в 1977 году, в возрасте восьмидесяти лет, получила звание почетного профессора МГУ. У нее более трехсот публикаций, среди них – книги по ядерной физике; она изучала космические лучи. Ирина Ракобольская возглавляла Совет женщин МГУ, а еще она – заслуженный деятель науки РСФСР.

«Похороны были торжественными, при большом стечении народа», – рассказала мне внучка Ирины, Елена, она давно живет в Италии, но приехала в Москву, чтобы проститься с бабушкой.

Елена не ожидала увидеть такое количество людей на похоронах, услышать столько речей, воспоминаний о бабушке, о ее академической и военной жизни, о ее мужестве и доблести.

«Очень многие, – рассказала она, – вспоминали о ее потрясающих организаторских способностях. Кто-то сказал, что она использовала их до последней минуты: ей удалось умереть, когда оба ее сына были с ней в Москве, ровно за три года и три месяца до своего столетнего юбилея».

От сына Андрея мы узнаем, что российское государство удостоило Ирину чести быть похороненной на Новодевичьем кладбище, где покоятся Чехов, Эйзенштейн, Гоголь, Хрущев, Маяковский, Шостакович. Как и ожидалось, ее похоронили с почестями: как ученого и ветерана.

И все же, узнавая подробности похорон, я чувствую горечь и беспокойство, причину которых сама не понимаю. То же самое испытывает Элеонора: она никак не может понять, почему газеты не опубликовали сообщение о смерти последней «ночной ведьмы». «Тут какая-то ошибка, мы плохо ищем, – повторяет она. – Невозможно, чтобы российские газеты не написали о ее смерти».

И лишь несколько дней спустя я понимаю, где следует искать истоки моей горечи. В течение долгих месяцев, работая над этой книгой, я пыталась донести до сегодняшних женщин атмосферу далеких времен, в которую были погружены «ведьмы», и показать жизнь Ирины и ее подруг во всей ее насыщенной полноте, которая неизбежно меркнет, покрываясь патиной времени. Я хотела рассказать историю «ночных ведьм» не для того, чтобы прославить их или отдать должное их героическому прошлому, а чтобы утверждение, проверенное на полях сражений: «Женщины могут все», – имело ценность и в сегодняшней жизни. Да, особенно в сегодняшней жизни.

Известие о похоронах Ирины навеяло на меня грусть. Торжественное прощание с известным ученым и ветераном войны Ириной Ракобольской – это та возможность, которую упустила пресса, чтобы еще раз рассказать о великом подвиге «ночных ведьм». Я не могла удержаться от вопроса, адресованного самой себе: неужели эта необыкновенная история женского авиационного полка со временем превратится всего лишь в один из эпизодов Великой Отечественной войны? Неужели «ночные ведьмы» тоже станут просто «сражавшимися на фронте» и гордость женщин, осознавших, что они «могут все», сведется к гордости за страну?

Вот что огорчало меня больше всего, даже больше, чем смерть последней «ведьмы». Я еще раз уверилась в том, что женщины могут быть преданы Историей, даже если они сами принимали активное участие в ее течении.

Когда я приступала к написанию этой книги, я надеялась, что Ирина успеет ее прочитать. Наверняка она подвергла бы ее суровой критике, она ведь была ученым, но ей было бы приятно узнать, что я рассказала итальянским читателям о Nachthexen. Она бы увидела, насколько их история захватила меня, она оценила бы усилия, которые я предпринимала, чтобы понять их сокровенные помыслы, мечты и желания.

Сейчас, когда Ирины больше нет, мне трудно избавиться от ощущения тревоги. Я могу только надеяться, что эта книга хотя бы отчасти окажется непохожей на книги об Истории, написанные мужчинами. Я непременно отнесу ее на могилу Ирины Ракобольской на Новодевичьем кладбище. Она ведьма, она сумеет ее прочитать.

Примечания

1

Из письма Плетневу от 17 марта 1842 г. (здесь и далее примечания переводчика).

2

«Слепящая тьма» – роман английского писателя Артура Кестлера.

3

САБ – светящаяся авиационная бомба.

4

588-й ночной легкобомбардировочный авиационный полк был сформирован в октябре 1941 г. по приказу НКО СССР № 0099. Первый боевой вылет состоялся 12 июня 1942 г.

5

Самолет У-2 в 1944 году был переименован в честь своего конструктора Н. Н. Поликарпова в По-2.

6

Агиография (греч. «описание святых») – отрасль церковной литературы, содержащая описание жизни святых.

7

Catherine Merridale “Ivan’s war”.

8

Фильм Ф. Трюффо (1962) о двух друзьях, в жизни которых появилась женщина, в центре фильма – любовный треугольник.

9

Иван Федорович Петров (1897–1994) – советский военный и научный деятель, генерал-лейтенант авиации.

10

Перкаль – хлопчатобумажная ткань повышенной прочности из некрученых нитей.

11

Так с 1935 по 1958 год назывался город Луганск.

12

План летне-осенней кампании немецких войск на южном крыле советско-германского фронта в 1942 г., предусматривающий наступление на Сталинград и Ростов-на-Дону.

13

Московское отделение Всесоюзного астрономо-геодезического общества.

14

Как уже упоминалось, в 1944 г. после смерти конструктора самолета У-2 Н. Н. Поликарпова биплан в честь его создателя был переименован в По-2.

15

«Советские женщины на фронтах Второй мировой войны».

Content

Ританна Армени
В бой идут «ночные ведьмы»

Предисловие переводчика

Проклятые крошки-самолеты

Я хотела познакомиться с кем-нибудь из «ночных ведьм»

Полет

Жил-был когда-то…

Бегите скорее сюда! Сейчас будет говорить Молотов!

Московский Трюффо

На фронт! На фронт!

Стальная женщина

В тайге

Сорок третий размер

Ковер из кос

Деревянная птица, обшитая перкалью

Мужская враждебность

Слезы

«Дунькин полк»

Люба и Вера больше не вернутся

Бегство

Ни шагу назад!

А мы выдержим?

В небе барышни

Все бесполезно?

Нет юбкам!

Факелы в небе

Женя

Без парашютов

Танцплощадка

Крики над Балтикой

Ненужные женщины

В ожидании Дмитрия

Ведьмы тоже умирают

Примечания