Джоди Пиколт

Новое сердце

Пусть эти страницы вместят в себя мою любовь и мое безграничное восхищение

Моему деду Хэлу Френду, у которого всегда хватало смелости интересоваться нашей верой…

И моей бабушке Бесс Френд, не перестававшей верить в меня

© И. В. Иванченко, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство АЗБУКА®

Алиса рассмеялась.

– Это не поможет! – сказала она. – Нельзя поверить в невозможное!

– Просто у тебя мало опыта, – заметила Королева. – В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день. В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Пролог

1996 год

Джун

Поначалу я поверила во второй шанс. Иначе как еще объяснить тот факт, что после аварии, когда дым рассеялся и автомобиль, перестав кувыркаться, приземлился вверх колесами в канаву, я выжила и услышала плач моей крошки Элизабет? Полицейский вытащил нас из машины и отвез в больницу, где мне наложили гипсовую повязку на сломанную ногу, а Элизабет – совершенно невредимая, о чудо! – все время сидела у него на коленях. Он держал меня за руку на процедуре опознания тела моего мужа Джека. Полицейский присутствовал на похоронах. Он наведался ко мне домой, чтобы лично сообщить об аресте пьяного водителя, столкнувшего нас с дороги.

Полицейского звали Курт Нилон. Он долго еще продолжал навещать меня после суда и вынесения приговора, чтобы удостовериться, что у нас с Элизабет все хорошо. Он приносил игрушки на ее день рождения и Рождество. Прочищал засорившиеся трубы в ванной на втором этаже. После дежурства приезжал стричь траву в саванне, возникшей на месте нашей лужайки.

Джек был любовью всей моей жизни, и, выходя замуж, я собиралась остаться с ним навсегда. Но это было до того, как какой-то мужик с уровнем алкоголя в крови 0,22 промилле разрушил это «навсегда». Меня тогда удивило, что Курт понимал: можно и не полюбить так же сильно, как в первый раз, – но еще больше удивило, когда оказалось, что полюбить все-таки можно.

Через пять лет я, узнав, что у нас с Куртом будет ребенок, почти пожалела об этом. Чувство было сродни тому, как, стоя в прекрасный летний день под необъятными голубыми небесами, предвидишь, что никакое возможное будущее уже не сравнится с этим моментом. Когда умер Джек, Элизабет было два года, и она считала Курта своим отцом. У них сложились особенные отношения, и подчас я ощущала себя третьей лишней, как если бы Элизабет была принцессой, а Курт – ее рыцарем.

С приближением появления маленькой сестренки (странно, но все мы представляли себе только девочку) у Курта и Элизабет развилось состояние крайнего возбуждения. Элизабет рисовала подробные эскизы детской комнаты. Курт нанял подрядчика для сооружения пристройки. Но потом у матери строителя случился удар, и ему пришлось неожиданно переехать во Флориду. Ни одна другая бригада не успевала выполнить наш заказ до рождения ребенка. В стене дома зияла дыра, потолок чердака протекал, на подошвах обуви росла плесень.

Как-то раз, на седьмом месяце беременности, я спустилась в гостиную и увидела, что Элизабет играет в ворохе листьев, занесенных в комнату из-под пластиковой завесы. Мое смятение – то ли разреветься, то ли убрать листья с ковра – прервал звонок в дверь.

Стоявший на пороге незнакомец держал в руках холщовую сумку с инструментами – она всегда была при нем, как у некоторых всегда с собой бумажник. Его спутанные волосы падали на плечи. От замызганной одежды веяло снегом, хотя для этого еще не настала пора. Шэй Борн возник неожиданно, как рекламная листовка с летнего карнавала, подхваченная зимним ветром, что вызывает лишь недоумение, где она таилась все это время.

Заговорил он сумбурно, сбиваясь с мысли. Ему даже пришлось замолчать, чтобы подобрать нужные слова и сказать то, что собирался.

– Я хочу… – начал он, но смутился и попытался снова: – У вас… есть здесь, потому что… – От напряжения у него на лбу выступили мелкие капельки пота, наконец он произнес: – Есть тут у вас какая-нибудь работа?

В этот момент ко мне подбежала Элизабет, и я стала закрывать дверь, инстинктивно защищая дочь.

Уходи, подумала я, а вслух выпалила:

– Пожалуй, нет…

Элизабет взяла меня за руку и, подняв взгляд на мужчину, заявила:

– Много всего надо починить.

Присев на корточки, он свободно заговорил с моей дочерью. Слова, минуту назад дававшиеся ему с большим трудом, теперь лились потоком.

– Я могу вам помочь, – заверил он.

Курт всегда предостерегал меня, что люди на самом деле не такие, какими кажутся, что, прежде чем давать обещания, необходимо выяснить все данные о человеке. На это я обычно отвечала, что он чересчур подозрителен, что он коп до мозга костей. В конце концов, самого Курта я впустила в свою жизнь просто потому, что у него добрые глаза и щедрое сердце, – и даже он сам не оспаривал результат.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Шэй. Шэй Борн.

– Вы наняты, мистер Борн, – сказала я, и это стало началом конца.

Семь месяцев спустя

Майкл

Шэй Борн совершенно не походил на человека, которого я ожидал увидеть.

Я полагал, что встречу неуклюжего верзилу с мясистыми кулаками, короткой шеей и глазами-щелочками. Это же было преступление века – двойное убийство, приковавшее к себе внимание обывателей от Нашуа до деревушки Диксвилл-Нотч; преступление еще более ужасное из-за его жертв: маленькой девочки и полицейского, ее отчима. Оно заставляло задуматься: а безопасно ли находиться в собственном доме, не нападут ли на тебя в любой момент те, кому ты доверял? Вероятно, по этой причине прокуроры Нью-Гэмпшира впервые за пятьдесят восемь лет добивались вынесения смертного приговора.

Поскольку СМИ проводили массированную кампанию, то поговаривали даже, что вряд ли найдутся двенадцать присяжных, не успевших составить мнение об этом преступлении, но суду удалось разыскать нас. Меня раскопали в читальном зале Университета Нью-Гэмпшира, где я писал дипломную работу с отличием по математике. Я месяц жил впроголодь и не следил за новостями, так что оказался идеальным кандидатом для дела Шэя Борна, совершившего тяжкое убийство.

В первый раз, когда мы вышли гуськом из «загона» для присяжных – комнатушки в здании главного суда первой инстанции, которая вскоре стала нам чем-то вроде родного дома, – я подумал, что судебный пристав по ошибке привел нас не в тот зал. Обвиняемый был невысок ростом и имел хрупкое телосложение. Таких парней обычно донимают шутками в старших классах. На нем был твидовый пиджак, в котором он совершенно утонул, а узел галстука оттопыривался от шеи под прямым углом, словно под действием магнита. Руки в наручниках свернулись на коленях наподобие маленьких зверьков, голова была выбрита почти наголо. Он уставился на свои ноги и не поднял взгляд, даже когда судья произнес его имя, прошелестевшее, как пар из радиатора.

Пока адвокаты готовились к заседанию, в зал влетела муха. Я заметил ее по двум причинам: в марте в Нью-Гэмпшире мухи – редкость, и еще я подумал, как же прихлопнуть ее в наручниках и с цепью на поясе. Увидев перед собой насекомое, застывшее на странице желтого блокнота, Шэй Борн поднял руки и с металлическим звоном шмякнул ими по столу. Потом один за другим веером раскрыл пальцы, и муха взмыла вверх, намереваясь докучать кому-то другому.

Он перевел взгляд на меня, и я понял два факта:

1. Он напуган.

2. Он примерно одного со мной возраста.

Этот убийца-монстр напомнил мне капитана команды по водному поло, с кем в прошлом семестре я сидел рядом на семинарах по экономике. Он напомнил мне также курьера из ресторана, где выпекали пиццу с тонкой корочкой, какую я обожаю. Он даже напомнил мне недавнего прохожего, которого я увидел из машины по дороге в суд. Валил снег, и поэтому я, опустив стекло, предложил парню подвезти его. Иначе говоря, в облике осужденного не было ничего от убийцы. На его месте мог быть любой двадцатилетний юноша. На его месте мог быть я.

Разница состояла в том, что он сидел в десяти футах от меня с закованными в железо запястьями и лодыжками, а в мою задачу входило решить, заслуживает он жизни или нет.

Месяц спустя я мог бы сказать, что работа в коллегии присяжных совершенно не похожа на то, что показывают по телевизору. Мы без конца шествовали гуськом из совещательной комнаты в зал суда и обратно; ели на ланч какую-то дрянь из местного гастронома. Некоторые адвокаты упивались собственными речами, и, поверьте мне, ни один из окружных прокуроров не выступал с такой горячностью, как та девушка из сериала «Закон и порядок. Специальный корпус». Даже четыре недели спустя войти в зал суда для меня было все равно что приехать в чужую страну без путеводителя… хотя и не годилось оправдывать свое невежество тем, что я турист. От меня ждали беглого общения на иностранном языке.

Первая часть процесса завершилась: мы осудили Борна. Сторона обвинения предоставила гору улик, доказывающих, что Курт Нилон был застрелен при исполнении служебных обязанностей, когда пытался арестовать Шэя Борна, которого застал со своей падчерицей, причем в кармане последнего лежали трусики девочки. Джун Нилон, вернувшись домой после посещения гинеколога, обнаружила трупы мужа и дочери. Невнятные аргументы, предложенные защитой, – что Курт неправильно понял косноязычного Борна, что пистолет выстрелил случайно, – не шли ни в какое сравнение с бесспорными уликами обвинения. Более того, Борн ни разу не выступил в свою защиту, что могло объясняться его неумением владеть речью… или тем, что он, будучи виновен во всех грехах, был темной лошадкой и ему не доверяли собственные адвокаты.

Мы уже почти закончили со второй частью судебного процесса – стадией вынесения приговора, – то есть с тем, что отличало данное разбирательство от любого другого дела об убийстве в Нью-Гэмпшире за последние полвека. Теперь, когда было доказано, что Борн совершил преступление, нам предстояло решить, заслуживает ли он смертной казни.

Эта часть чем-то напоминала сжатый, как в «Ридерз дайджесте», вариант первой части. Сторона обвинения подвела итог свидетельским показаниям, представленным в ходе уголовного процесса, а затем защита получила возможность попытаться вызвать сочувствие к убийце. Мы узнали, что Борна воспитали приемные родители, а когда ему было шестнадцать, он поджег их дом, за что провел два года под стражей в исправительном учреждении для несовершеннолетних правонарушителей. У него был маниакально-депрессивный психоз, который никогда не лечили, центральное нарушение обработки слуховой информации, он не выносил сенсорные перегрузки, испытывал сложности с чтением, письмом и речевыми навыками. Правда, все это мы уже слышали от свидетелей. И опять Шэй Борн ни разу не предстал перед судом, чтобы попросить о снисхождении.

По завершении прений сторон я заметил, как прокурор поправил полосатый галстук, прежде чем выйти вперед. Огромное различие между обычным процессом и этапом вынесения приговора с высшей мерой наказания состоит в том, кому предоставляется заключительное слово. Сам я этого не знал, но Морин, очень симпатичная пожилая присяжная – мне бы такую бабушку! – не пропустила ни одной серии «Закона и порядка» и в результате заработала себе место в управлении юстиции. В большинстве судебных процессов сторона обвинения выступала последней, и все только что сказанное жужжало у тебя в голове, когда ты шел совещаться в комнату присяжных. Однако на этапе вынесения смертного приговора сначала выступало обвинение, а потом защита использовала последний шанс изменить твое мнение.

Речь ведь действительно шла о жизни и смерти.

Прокурор остановился перед скамьей присяжных и обратился к нам:

– В истории штата Нью-Гэмпшир минуло пятьдесят восемь лет, с тех пор как юристу моего ведомства пришлось просить присяжных вынести столь же сложное и серьезное решение, как то, что предстоит принять вам, двенадцати гражданам. Это решение никому из нас не дается легко и выносится на основе установленных фактов по делу. Это решение призвано воздать должное памяти Курта Нилона и Элизабет Нилон, которых лишили жизни так трагично и подло.

Он взял в руки огромную фотографию и поднял ее как раз передо мной. Элизабет была одной из тех девочек, которые словно созданы из чего-то более воздушного, чем плоть, с бархатистой кожей и белокурыми локонами; из тех, что могли бы парить в воздухе, если бы не кроссовки на ногах. Но снимок был сделан уже после того, как ее застрелили. Забрызганные кровью лицо и волосы, широко открытые глаза. Под платьем, задравшимся при падении, – нагое тело.

– Элизабет Нилон никогда не научится делить столбиком, или скакать верхом, или выполнять переворот назад. Она никогда не поедет в лагерь с ночевкой, не пойдет на бал учащихся предпоследнего класса или выпускной вечер. Она никогда не примерит первую пару туфель на высоком каблуке, у нее никогда не будет первого поцелуя. Она никогда не пригласит домой парня знакомиться с матерью, никогда отчим не поведет ее под венец, она никогда не узнает свою сестру Клэр. Она пропустит все эти моменты и тысячу других – не из-за такой трагедии, как автомобильная авария или детская лейкемия, – а потому, что Шэй Борн решил, что она не заслуживает ничего из этого.

Прокурор достал еще одну фотографию и показал нам. Курт Нилон был убит выстрелом в живот. Голубая форменная рубашка пропиталась его багровой кровью и кровью Элизабет. Во время судебного процесса нам рассказывали, что, когда к нему подошли парамедики «скорой помощи», он не хотел выпускать девочку из рук, хотя сам истекал кровью.

– Шэю Борну мало было отнять жизнь у Элизабет. Он лишил жизни и Курта Нилона. И он не просто забрал отца Клэр и мужа Джун – он забрал офицера Нилона, служившего в полиции Линли. Он забрал тренера команды Малой лиги округа Графтон. Он забрал учредителя Дня безопасного велосипеда в начальной школе Линли. Шэй Борн забрал государственного служащего, который в момент смерти защищал не только свою дочь, но и каждого гражданина и общество в целом. Общество, которое состоит из отдельных личностей – из всех нас. – Прокурор положил фотографии на стол изображением вниз. – Есть причина, дамы и господа, по которой в Нью-Гэмпшире пятьдесят восемь лет не применялась смертная казнь. Это потому, что из множества дел, рассмотренных ранее, ни одно не соответствовало такому приговору. Однако существует причина, почему добропорядочные граждане нашего штата оставили возможность смертной казни, вместо того чтобы отменить ее, как сделали многие другие штаты. И эта причина сегодня сидит в зале суда.

Мой взгляд проследовал за прокурорским и остановился на Шэе Борне.

– Если за последние пятьдесят восемь лет по какому-то делу и могло быть назначено исключительное наказание, – заключил прокурор, – так это именно оно.

В колледже ты словно под огромным колпаком. Поступаешь туда на четыре года, забывая, что, помимо курсовых работ, промежуточных экзаменов и чемпионатов по бирпонгу, существует реальный внешний мир. Газет ты не читаешь – читаешь учебники. Новости не смотришь – смотришь шоу Леттермана. Но тем не менее до тебя доносятся отголоски внешнего мира: мать, запершая детей в машине и пустившая ее под откос в озеро, чтобы они утонули; разлюбленный муж, застреливший жену на глазах у детей; серийный насильник, месяц продержавший девочку-подростка привязанной в подвале, а затем перерезавший ей горло. Убийство Курта и Элизабет Нилон было ужасным, это верно, но разве другие были менее ужасны?

Поднялся адвокат:

– Вы признали моего клиента Шэя Борна виновным по двум пунктам тяжкого убийства, и он этого не оспаривает. Мы принимаем ваш вердикт, мы уважаем ваш вердикт. Однако в данный момент штат просит вас завершить это дело – о смерти двух человек – смертью третьего…

Я почувствовал, как между лопатками потек пот.

– …Убив Шэя Борна, вы не сделаете ничью жизнь более безопасной. Но если вы решите не казнить его, он никуда не денется. Он будет отбывать два пожизненных срока без права на условно-досрочное освобождение. – Адвокат положил руку на плечо подсудимого. – Вы слышали рассказ о детстве Шэя Борна. Откуда ему было знать, что люди берут пример со своих близких? Как он мог научиться отличать правду от неправды, хорошее от плохого? Если уж на то пошло, где он мог узнать цвета и числа? Кто должен был читать ему сказки на ночь, как делали это родители Элизабет Нилон? – Адвокат подошел к нам. – Вы слышали, что Шэй Борн страдает маниакально-депрессивным психозом и его не лечили. Вы слышали, что у него нарушена обучаемость, поэтому простые для нас задачи представляют для него невероятную сложность. Вы видели, как трудно ему выразить свои мысли. Все это привело к тому, что Шэй сделал неправильный выбор – с чем вы, без сомнения, согласны. – Он по очереди взглянул на каждого из нас. – Шэй Борн сделал плохой выбор, – повторил адвокат, – но не усугубляйте этого своим неверным выбором.

Джун

Все зависело от присяжных. Опять.

Странная идея – отдать правосудие в руки двенадцати чужих человек. Во время вынесения приговора я наблюдала за их лицами. Там были матери – я ловила их взгляды и улыбалась, когда могла. Несколько мужчин по виду напоминали бывших военных. Был среди них и молодой парень, возможно еще не брившийся, – где уж ему принять правильное решение!

Мне хотелось посидеть рядом с каждым из них. Хотелось показать записку, оставленную Куртом после нашего первого официального свидания. Хотелось дать им прикоснуться к мягкому чепчику, в котором новорожденную Элизабет привезли домой из больницы. Хотелось, чтобы они прослушали автоответчик, – я никак не могла стереть эти записи с дорогими мне голосами, хотя всякий раз при их воспроизведении чувствовала, что с меня живьем сдирают кожу. Хотелось привести их в спальню Элизабет, где висели ночник с феей Динь-Динь и нарядные детские платья. Хотелось, чтобы они зарылись лицом в подушку Курта, вдохнули его запах. И я бы очень хотела, чтобы они пожили моей жизнью, потому что только тогда они бы поняли, что я потеряла.

В тот вечер, вернувшись домой после заключительного слова в суде, я, убаюкав Клэр, сама заснула с ней на руках. Мне приснилось, что она плачет наверху, вдали от меня. Я поднялась по лестнице в детскую, хранившую запах свежего дерева и подсыхающей краски, и открыла дверь. «Иду», – сказала я и, переступив порог, поняла, что эта комната так и не была закончена, что ребенка нет и я падаю в пустоту.

Майкл

Далеко не каждый может оказаться в составе суда присяжных. Матери с маленькими детьми, бухгалтеры с их срочными отчетами, доктора наук, уезжающие на конференции, и подобные им люди исключаются. Остаются пенсионеры, домохозяйки, инвалиды и студенты вроде меня, потому что никто из нас не привязан к определенному месту и времени.

Старшина присяжных, пожилой мужчина Тед, напоминал мне моего деда. Не внешностью и не манерой говорить, а своим даром заставлять нас выполнять задачи. Мой дед был таким же. Рядом с ним хотелось показать себя с лучшей стороны, и не потому, что он этого требовал, а потому, что ничто не могло сравниться с его одобрительной улыбкой.

Именно из-за деда меня выбрали в присяжные. Пусть мой личный опыт не содержал и намека на убийство, однако я знал, каково это – потерять любимого человека. Нельзя отмахнуться от горя, ты детально проживаешь его – и я просто понимал чувства Джун Нилон больше, чем она могла себе представить. Этой зимой, четыре года спустя после смерти деда, кто-то влез ко мне в комнату и украл компьютер, велосипед и единственную фотографию, на которой нас с дедом сняли вместе. Вор почему-то забыл серебряную рамку. Я заявил о краже в полицию, но больше всего мне было обидно из-за этой фотографии.

Тед подождал, когда Морин подкрасит губы, Джек сходит в туалет, в общем, каждый закончит свои дела, а потом мы принялись за совместную работу.

– Что ж, – начал он, положив перед собой руки на стол, – пора приступать к делу.

Однако, знаете ли, гораздо проще заявить, что человек заслуживает смерти за содеянное, чем взять на себя ответственность за осуществление этого.

– Скажу прямо, – вздохнула Вай, – я понятия не имею, чего от нас хочет судья.

Перед дачей свидетельских показаний судья почти час устно инструктировал нас. Я думал, нам раздадут листовки с тезисами, но ошибся.

– Могу объяснить, – сказал я. – Это похоже на меню в китайском ресторане. Существует целый перечень признаков, по которым за преступление может быть назначена смертная казнь. В целом нам надо найти один признак из столбца А и один или больше признаков из столбца В, чтобы каждое убийство подпадало под смертный приговор. Если мы отметим один признак из графы А, но ни одного из графы В, тогда суд автоматически приговаривает виновного к пожизненному сроку без условно-досрочного освобождения.

– Но я не понимаю, что находится в графе А или В, – сказала Морин.

– Мне никогда не нравилась китайская еда, – добавил Марк.

Я встал перед лекционной доской и, взяв в руки легкостираемый маркер, написал:

ГРАФА А – НАМЕРЕНИЕ.

– Первое, что мы должны установить: намеревался ли Борн убить своих жертв. – Я повернулся к присяжным. – Полагаю, мы в основном ответили на этот вопрос, приговорив его за убийство. А вот «ГРАФА В» – задачка посложнее. В этом списке целый набор факторов.

Я принялся читать и переносить на доску свои сумбурные записи, сделанные в ходе инструктажа судьи.

Обвиняемый прежде был один раз осужден за убийство.

Обвиняемый был осужден за одно или более различных правонарушений, за которые отбыл срок более года, – «закон трех ошибок».

Обвиняемый был осужден за два или более преступления, связанных с распространением наркотиков.

В ходе тяжкого убийства обвиняемый рискнул убить еще кого-то, помимо жертв.

Обвиняемый совершил запланированное преднамеренное преступление.

Жертва была уязвимой вследствие преклонного возраста, юного возраста, немощи.

Обвиняемый совершил преступление особо гнусным, жестоким или порочным способом, с применением пыток и физического насилия над жертвой.

Убийство было совершено с целью избежать законного ареста.

Пока я писал то, что смог вспомнить, Тед внимательно смотрел на доску.

– Значит, если мы обнаружим один фактор из графы А и один из графы В, то должны приговорить его к смерти? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – потому что есть еще графа С.

«СМЯГЧАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА», – написал я.

– Это те факторы, которые защита рассматривает в качестве оправдания.

Способность обвиняемого оценивать свои действия была ошибочной, противоправной или замедленной.

На обвиняемого оказывали сильное давление.

Обвиняемый наказан как соучастник преступления, совершенного другим человеком.

Обвиняемый был молодым, но старше восемнадцати лет.

Досье правонарушений обвиняемого невелико.

Обвиняемый совершил преступление в состоянии сильного психического и эмоционального расстройства.

Другой обвиняемый, в равной мере заслуживающий наказания, не будет приговорен к высшей мере.

Жертва дала согласие на криминальное поведение, приведшее к смерти.

Другие факторы в биографии обвиняемого предполагают смягчение смертного приговора.

Под графами я написал большими красными буквами:

(А + В) – С = ПРИГОВОР.

Мэрилин всплеснула руками:

– Я перестала помогать сыну с домашней работой по математике в шестом классе.

– Нет, это легко, – сказал я. – Следует согласиться, что, взяв тот пистолет, Борн намеревался убить каждую жертву. Это графа А. Затем надо посмотреть, есть ли отягчающие обстоятельства из графы В, например юный возраст жертвы, то есть Элизабет. – Люди, сидящие вокруг стола, закивали, и я продолжил: – Имея А и В, мы учтем жизнь в приемных семьях, психическое расстройство и прочее. Это немудреная математика. Если А плюс В перевешивает все, сказанное защитой, то мы приговариваем его к смерти. Если же А плюс В меньше того, что сказала защита, то не приговариваем. – Я обвел уравнение. – Нужно только посмотреть, как суммируются составляющие.

При подобном подходе от нас вообще ничего не зависело. Оставалось лишь подставить переменные в уравнение и оценить результат. При подобном подходе задача намного упрощалась.

13 часов 12 минут

– Разумеется, Борн все спланировал, – сказал Джек. – Он нанялся к ним на работу, чтобы быть ближе к девочке. Он намеренно выбрал эту семью и получил доступ в дом.

– Он собирался уйти к себе на весь день, – напомнил Джим. – Зачем ему понадобилось вернуться, если он там был не нужен?

– Инструменты, – ответила Морин. – Он забыл их, а они были его ценным имуществом. Помните, что сказал психоаналитик? Борн выкрал их у кого-то из гаража и не понимал, почему это плохо, поскольку они были ему нужны.

– Возможно, он нарочно оставил их, – предположил Тед. – Если уж он так ими дорожил, то почему не забрал с собой?

Похоже, большинство придерживалось такого же мнения.

– Мы согласны с тем, что преступление было основательно спланировано? – спросил Тед. – Прошу проголосовать.

Половина присутствующих, включая меня, сразу подняли руки. Еще несколько человек медленно присоединились. Последней была Морин, и как только она подняла руку, я отметил этот фактор на доске.

– Это два пункта из графы В, – сказал Тед.

– Кстати говоря, а где ланч? – спросил Джек. – Разве его не должны были уже принести?

Он действительно хотел есть?! Что можно заказать из меню, когда пытаешься решить, стоит ли лишать человека жизни?

– По-моему, – вздохнула Мэрилин, – нам следует обсудить тот факт, что несчастную девочку нашли без трусиков.

– Думаю, не нужно, – возразила Морин. – Помните, заслушав вердикт, мы спросили судью, приставал ли Борн к Элизабет? Судья ответил, что, поскольку это не вменялось Борну как содеянное, мы не вправе считать его виновным. Раз уж нельзя было поднять эту тему тогда, то можно ли сейчас?

– Это другое, – возразила Вай. – Он уже признан виновным.

– Он собирался изнасиловать девочку, – сказала Мэрилин. – Я считаю это жестоким гнусным поступком.

– Понимаете, нет доказательств, что это произошло, – заметил Марк.

– Неужели? – подняла брови Мэрилин. – Девочку нашли без трусиков. Семилетние дети не бегают голышом. Кроме того, ее трусы были обнаружены у Борна в кармане. Как они там оказались?

– Разве это имеет значение? Мы уже сошлись на том, что была убита маленькая девочка. Из графы В нам больше ничего не нужно, – заключила Морин и нахмурилась. – Я в растерянности.

Элисон, жена врача, мало говорившая во время обсуждения, взглянула на нее:

– Когда я начинаю сомневаться, то вспоминаю офицера, который давал показания. Он заявил, что слышал крики девочки, пока бежал вверх по лестнице. «Не стреляй!» – просила она. Она умоляла сохранить ей жизнь. – Элисон вздохнула. – Это вроде все упрощает?

Мы замолчали. Тед предложил проголосовать за смертную казнь Шэя Борна.

– Нет, – не согласился я. – Нам все же придется учесть другие части уравнения. – Я ткнул пальцем в графу С. – Нам придется подумать о том, что сказала защита.

– Единственное, о чем я могу сейчас думать, так это о ланче, – признался Джек.

Голоса разделились – 8:4, и я был в меньшинстве.

15 часов 6 минут

Я оглядел комнату. На этот раз руку подняли девять человек. Не проголосовали за смертную казнь Морин, Вай и я.

– Что удерживает вас от принятия этого решения? – спросил Тед.

– Его возраст, – ответила Вай и пояснила: – Моему сыну двадцать четыре, и меня очень волнует, что он не всегда поступает правильно. Он еще не повзрослел.

Джек повернулся ко мне:

– Вам столько же лет, сколько Борну. Чем вы планируете заняться в жизни?

Я почувствовал, что краснею:

– Гм… возможно, поступлю в магистратуру. Пока точно не знаю.

– Зато вы точно никого не убили. – Сказав это, Джек поднялся. – Давайте сделаем короткий перерыв, – предложил он, и все обрадовались случаю отдохнуть друг от друга.

Я бросил маркер на стол и подошел к окну. На уличных скамейках судебные служащие ели принесенные с собой сэндвичи. В изогнутых ветвях деревьев запутались облака. У здания стояли телевизионные микроавтобусы со спутниковыми антеннами на крышах, репортеры ждали наших комментариев.

Рядом со мной уселся Джим и задал вопрос:

– Вы религиозны?

– Когда-то посещал приходскую школу.

Я повернулся к нему и увидел, что он держит Библию.

– Там ведь есть слова о том, что надо подставить другую щеку? – спросил я.

Джим облизнул губы и прочитал вслух:

– «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»[1]. От одного порченого яблока целый воз загнивает. – Он передал Библию мне. – Взгляните сами.

Прочитав цитату, я закрыл книгу. В отличие от Джима, я мало что понимал в религии, но подумал: не имеет значения, что хотел сказать Иисус в этом отрывке, но Он наверняка взял бы свои слова назад, будь Он приговорен к смерти. По сути, у меня мелькнула мысль, что, окажись сейчас Иисус в этой комнате присяжных, Ему тоже пришлось бы туго, как и мне.

16 часов 2 минуты

Тед попросил меня написать на доске «ДА» и «НЕТ», а затем опросил всех по одному, а я вносил имена в ту или иную графу.

Джим?

Да.

Элисон?

Да.

Мэрилин?

Да.

Вай?

Нет.

Поколебавшись, я написал свое имя под именем Вай.

– Вы согласились голосовать за смертный приговор, если придется, – сказал Марк. – Прежде чем выбрать присяжных, каждого из нас спросили, можем ли мы это сделать.

– Знаю.

Я действительно согласился проголосовать за смертный приговор, если дело того потребует. Я просто не представлял себе, что это будет так трудно.

Вай закрыла лицо ладонями:

– Когда мой сын бил младшего брата, я не шлепала его и не говорила: «Не дерись». Тогда мне это казалось лицемерным. И сейчас кажется.

– Вай, – тихо обратилась к ней Мэрилин, – а если бы убили твоего семилетнего мальчугана?

Потянувшись к столу со стенограммами и с уликами, она достала ту самую фотографию Элизабет Нилон, которую прокурор показал нам во время заключительного слова. Молча положила снимок перед Вай и разгладила глянцевую поверхность.

Выждав минуту, Вай тяжело поднялась и взяла у меня из руки маркер. Она стерла себя из графы «НЕТ» и вписала под именем Мэрилин, примкнув к десяти другим присяжным, проголосовавшим «за».

– Майкл? – обратился ко мне Тед, и я сглотнул. – Что вы еще хотите увидеть или услышать? – спросил он. – Мы поможем вам найти это.

Он посмотрел на коробку, в которой лежали пули, прошедшие баллистическую экспертизу, одежда убитых, отчеты о вскрытии. Его пальцы перебирали снимки с места преступления: там было столько крови, что с трудом удавалось разглядеть жертву.

– Майкл, – повторил Тед, – посчитайте-ка.

Я повернулся к лекционной доске, не в силах выдержать их горящие взгляды. Рядом со списком имен, в котором мое стояло особняком, было исходное уравнение, выведенное мной, когда мы только вошли в комнату присяжных:

(А + В) – С = ПРИГОВОР.

Что мне нравилось в математике, так это ее надежность. Всегда существовал верный ответ, даже если он был воображаемым.

Правда, в этом уравнении математика не сработала. Потому что факторы А + В, приведшие к смерти Курта и Элизабет Нилон, всегда перевешивали С. Этих людей уже ничто не могло воскресить, и никакой душещипательной истории было не под силу стереть эту правду.

В промежутке между «да» и «нет» заключена целая жизнь. Это различие между путем, по которому идешь, и тем, что оставляешь за спиной. Это разрыв между тем, кем ты мог стать, и тем, кем являешься на самом деле. Это пространство для лжи, которой будешь утешать себя в будущем.

Я стер с доски свое имя. Взял маркер и вписал себя в другую графу, становясь двенадцатым и последним присяжным, приговорившим Шэя Борна к смерти.

Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать.

Вольтер. За и против

Одиннадцать лет спустя

Люций

Не имею понятия, где они держали Шэя Борна, перед тем как перевести к нам. Я знал, что он был заключенным в тюрьме штата в Конкорде. Припоминаю, что смотрел по телевизору новости в тот день, когда был объявлен его приговор. Я внимательно вглядывался в окружающий мир, начавший меркнуть в моем сознании: грубый камень тюремных стен, позолоченный купол административного здания, даже очертания двери, сделанной не из металла и проволочной сетки. Его приговор тогда широко обсуждался: где можно содержать осужденного на смерть заключенного, если в вашем штате целую вечность не было таких преступников?

Ходили слухи, что фактически в тюрьме все-таки есть пара камер для смертников – неподалеку от моего скромного обиталища в специально изолированной камере на первом ярусе. Крэш Витале, имеющий мнение по любому вопросу – хотя обычно никто его не слушал, – рассказал нам, что старые камеры смертников забиты поролоновыми плитами, служащими здесь матрасами. Мне стало интересно, куда же подевались все эти лишние матрасы после появления Шэя. Одно ясно: никто не предложил их нам.

Перевод заключенных из камеры в камеру – общепринятая практика. В тюрьме не любят, когда ты чересчур к чему-то привязываешься. За пятнадцать лет моего пребывания здесь меня переводили восемь раз. Разумеется, все камеры выглядят одинаково – разница в том, что меняются соседи. Вот почему появление Шэя на первом ярусе сильно нас заинтриговало.

Это само по себе было редкостью. Шестеро заключенных нашего яруса радикально отличались друг от друга, и ничего удивительного не было в том, что один человек вызвал всеобщее любопытство. В камере номер один сидел педофил Джои Кунц, занимавший нижнюю ступень неофициальной иерархии. В камере номер два находился Кэллоуэй Рис, полноправный член «Арийского братства». В камере номер три был я, Люций Дефрен. Четвертая и пятая камеры пустовали, поэтому мы знали, что нового заключенного поместят в одну из них. Вопрос был в том, окажется он ближе ко мне или к парням из трех последних камер: Тексасу Райделлу, Поджи Симмонсу и Крэшу, самозваному лидеру первого яруса.

Пока Шэя Борна вели в сопровождении фаланги из шести тюремных охранников в шлемах, бронежилетах и защитных масках, мы все прильнули к дверям наших камер. Надзиратели прошли мимо душевой, расположенной в начале галереи, прошаркали мимо камер Джои и Кэллоуэя и задержались прямо напротив меня, так что мне удалось хорошо рассмотреть Борна. Он был маленьким и щуплым, с коротко остриженными темно-русыми волосами и глазами цвета Карибского моря. Я знал о Карибах, потому что провел там последний отпуск с Адамом. Хорошо, что у меня не такие глаза. Не хотелось бы каждый день, глядя в зеркало, вспоминать о месте, которое никогда больше не увижу.

И вот Шэй Борн повернулся ко мне.

Может, сейчас самое время рассказать, что из-за моей внешности надзиратели старались не смотреть на меня и поэтому я иногда прятался в глубине камеры. Все мое лицо ото лба до подбородка было покрыто красно-фиолетовыми шелушащимися язвами. Большинство людей при встрече со мной вздрагивали. Даже воспитанные, как восьмидесятилетний проповедник, раз в месяц приносивший нам буклеты. Сначала он отводил глаза, а потом весь обращался в зрение, словно мой облик был еще хуже, чем ему запомнилось. Но Шэй просто встретился со мной взглядом и кивнул, как будто я не отличался от любого другого.

Я услышал, как захлопнулась дверь соседней камеры, как загремели цепи, когда Шэй просунул руки сквозь проем в двери, чтобы ему сняли наручники. Надзиратель ушел с галереи, и почти сразу раздался голос Крэша.

– Салют, смертник! – завопил он.

Из камеры Шэя Борна ответа не последовало.

– Эй, отвечай, когда с тобой говорит Крэш!

– Оставь его в покое, Крэш, – вздохнул я. – Дай бедняге время сообразить, какой ты болван.

– О-о, смертник, берегись! – протянул Кэллоуэй. – К тебе подмазывается Люций, а его последний бойфренд уже отдал Богу душу.

Послышался щелчок и звуки из телевизора, а затем Шэй, вероятно, подключил наушники, которые нам предписывалось иметь, чтобы мы не цапались из-за громкости. Я немного удивился, что смертник в состоянии купить в лавке телевизор, такой же, как у нас. Видимо, экран у этого телика был тринадцать дюймов по диагонали и корпус из прозрачного пластика, чтобы надзиратели сразу заметили, если кто-то вынет детали для изготовления оружия.

Пока Кэллоуэй и Крэш, как обычно, на пару изводили меня, я достал собственные наушники и тоже включил телик. Было пять часов, и мне не хотелось пропустить шоу Опры Уинфри. Но когда я попытался поменять каналы, ничего не вышло. Экран мигал, как будто настраиваясь на двадцать второй, но тот не отличался от третьего, пятого, Си-эн-эн или кулинарного канала.

– Эй! – принялся колотить в дверь Крэш. – Слушайте, кабель накрылся! У нас есть свои права, вы, там…

Иногда наушники не спасают.

Я прибавил громкость и стал смотреть местные новости. Показывали акцию по сбору денег для детской больницы неподалеку от Дартмутского колледжа. Там были клоуны, воздушные шарики и даже два игрока команды «Ред сокс», раздающие автографы. Камера остановилась на девочке с белокурыми волосами сказочной принцессы и голубыми полумесяцами под глазами – как раз таких детей показывают по телевидению, чтобы заставить вас раскошелиться.

– Клэр Нилон, – произнес за кадром голос репортера, – ожидает донорское сердце.

О-го-го! – подумал я. У всех свои проблемы.

Я снял наушники. Если нельзя смотреть шоу Опры, не хочу ничего другого.

Вот почему я услышал самое первое слово Шэя Борна, произнесенное на нашем ярусе.

– Да, – сказал он, и неожиданно кабель снова врубился.

Вы, вероятно, успели заметить, что я дам сто очков вперед любому кретину с первого яруса, а все потому, что на самом деле я здесь не на месте. Это было преступление на почве страсти. Вот только противоречие состоит в том, что я сфокусировался на страсти, а суд – на преступлении. Но ответьте мне, что бы сделали вы, если бы любовь всей вашей жизни нашла себе новую любовь своей жизни: кого-то моложе, стройнее, привлекательнее?

Ирония заключалась в том, что никакой приговор, вынесенный судом за убийство, не мог сравниться с тем, что губило меня в заключении. В моем последнем анализе крови, взятом полгода назад, лимфоциты упали до семидесяти пяти клеток на кубический миллиметр крови. У здорового человека, без ВИЧ, нормальное количество Т-клеток составляет тысячу и больше. Вирус проникает в эти белые кровяные тельца, то есть лейкоциты. Для борьбы с инфекцией лейкоциты размножаются, и вирус тоже. Чем слабее моя иммунная система, тем скорее я заболею или подхвачу условно-патогенную заразу вроде токсоплазмоза или цитомегаловирусной инфекции. Врачи говорят, что я умру не от СПИДа – я умру от пневмонии или бактериальной инфекции мозга. Но какая разница, это лишь слова. Все равно – умру.

Я был профессиональным художником, теперь это мое хобби, хотя в подобном месте намного сложнее достать необходимые материалы. Если прежде я предпочитал масляные краски фирмы «Винзор и Ньютон», соболиные кисти и льняной холст, который сам натягивал и покрывал левкасом, то теперь довольствуюсь тем, что окажется под рукой. По моей просьбе племянники присылали мне рисунки карандашом на картоне, я стирал картинки и снова использовал эту плотную бумагу. Я припрятывал еду, из которой можно было извлечь пигмент. Этой ночью я тружусь над портретом Адама – конечно, по памяти, больше у меня ничего не осталось. Я смешал в крышечке от бутылки из-под сока немного красного сиропа, выдавленного из конфетки «Скитлс», с горошинкой зубной пасты, а во второй крышечке – кофе с каплей воды, затем соединил все это и получил нужный оттенок его кожи – глянцевитую черную патоку.

Я заранее набросал черным цветом его черты: широкий лоб, мощная челюсть, орлиный нос. С помощью самодельного ножа я соскоблил черную краску с фотографии угольной шахты из журнала «Нэшнл джиографик» и добавил толику шампуня, чтобы получить светлый тон. Огрызком карандаша перенес цвет на мое импровизированное полотно.

Господи, как он был красив!

Шел уже четвертый час ночи, но, честно говоря, я сплю немного. А когда засыпаю, часто хожу в туалет, хотя теперь я ем совсем мало, пища проскакивает через меня на раз-два. Меня часто тошнит, болит голова. Из-за стоматита трудно глотать. И когда меня одолевает бессонница, я занимаюсь творчеством.

Этой ночью я сильно вспотел. Проснулся весь мокрый и, сняв простыни, не захотел снова ложиться на матрас. Вместо этого достал свою картину и принялся заново создавать Адама. Но меня отвлекали другие его портреты, висевшие на стенах камеры: Адам стоит в той самой позе, впервые поразившей меня, когда он служил моделью в арт-классе, где я преподавал. Лицо Адама, когда он открывает глаза утром. Адам оглядывается через плечо в тот момент, когда я в него стреляю.

– Мне надо это сделать, – сказал Шэй Борн. – Это мой единственный шанс.

С момента своего появления днем на первом ярусе он не проронил ни слова, и я недоумевал, с кем он ведет разговор в этот ночной час. Галерея была пуста. Может быть, ему приснился кошмар?

– Борн? – прошептал я. – Ты в порядке?

– Кто… здесь?

Слова давались ему с трудом – он не заикался, нет, но каждый слог был как камешек, который ему приходилось проталкивать вперед.

– Я Люций, Люций Дефрен, – ответил я. – Ты с кем-то разговариваешь?

Он помедлил с ответом.

– Кажется, я разговариваю с тобой.

– Не спится?

– Я мог бы поспать, – ответил Шэй. – Просто не хочется.

– Значит, тебе повезло больше, чем мне, – заметил я.

Это была шутка, но он воспринял ее по-своему.

– Ты не такой везучий, как я, а я менее невезучий, чем ты, – сказал он.

Что ж, по-своему Шэй Борн был прав. Может, мне не вынесли такой же приговор, как ему, но, как и он, я умру в стенах этой тюрьмы – скорее рано, чем поздно.

– Люций, – позвал он, – чем ты сейчас занимаешься?

– Рисую.

Повисло молчание.

– Что – свою камеру?

– Нет. Портрет.

– Зачем?

– Я художник.

– Однажды в школе учитель рисования сказал, что у меня классические губы, – вспомнил Шэй. – До сих пор не понимаю, что это значит.

– Это отсылка к древним грекам и римлянам, – объяснил я. – А искусство, которое мы видим представленным на…

– Люций, ты видел сегодня по телику… «Ред сокс»?..

У всех обитателей нашего яруса, включая меня, есть свои любимые команды. Каждый из нас ведет дотошный счет очкам в турнирной таблице. Мы обсуждаем справедливость действий рефери, как будто мы судьи из Верховного суда. Иногда надежды наших команд разбиваются, как и у нас самих, а по временам мы смотрим по телику мировые турниры. Но сейчас продолжалось предсезонье, и вечером никаких игр не показывали.

– За столом сидел Шиллинг, – добавил Шэй, с трудом подыскивая нужные слова. – И там была девочка…

– Ты имеешь в виду акцию по сбору средств? Ту, что проводилась в больнице?

– Да, та девочка, – повторил Шэй. – Я хочу отдать ей свое сердце.

Не успел я ответить, как раздался грохот и вслед за ним глухой звук от падения тела на бетонный пол.

– Шэй? – позвал я. – Шэй!

Я прижался лицом к оргстеклу. Мне совсем не видно было Борна, но я слышал какие-то ритмические удары в дверь его камеры.

– Эй! – изо всей мочи завопил я. – Эй, нам тут внизу нужна помощь!

Зэки начали просыпаться, проклиная меня за то, что я нарушил их покой, но вскоре умолкли от изумления. На первый ярус ворвались двое надзирателей в бронежилетах. Один из них, Каппалетти, считал своим долгом всегда кого-нибудь осаживать. Другой, Смайт, относился ко мне сугубо профессионально. Каппалетти остановился перед моей камерой:

– Дефрен, если ты поднял ложную тревогу…

Но Смайт уже опустился на колени перед камерой Шэя:

– По-моему, у Борна припадок. – Он нажал клавишу на рации, и электронные двери раздвинулись, чтобы пропустить других офицеров.

– Дышит? – спросил один.

– Переверните его, на счет «три»…

Прибыли парамедики «скорой помощи» и повезли Шэя мимо моей камеры на каталке – носилках с ремнями на уровне плеч, живота и ног. Их применяли для перевозки зэков вроде Крэша, доставляющих беспокойство, даже если они закованы в цепи на уровне пояса и лодыжек, или для транспортировки больных, не способных дойти до лазарета. Я предполагал, что покину первый ярус на одной из таких каталок. Но в тот момент я понял, что эта каталка очень напоминает стол, к которому однажды пристегнут Шэя для введения ему смертельной инъекции.

Парамедики надели на лицо Шэя маску, запотевавшую все больше с каждым его вдохом. Глаза Шэя закатились, были видны только белки.

– Сделайте все возможное, чтобы привести его в чувство, – инструктировал надзиратель Смайт.

Так я узнал, что штат спасает умирающего, чтобы позже убить его.

Майкл

В церкви мне нравилось очень многое.

Например, чувство, которое я испытывал, когда во время воскресной мессы двести голосов возносились в молитве к стропилам. Или то, что у меня всякий раз дрожали руки, когда я предлагал прихожанину облатку. Мне нравилось недоверчивое выражение лица какого-нибудь тинейджера, когда тот с вожделением смотрел на мотоцикл «триумф-трофи» шестьдесят девятого года, отремонтированный мной, а потом оказывалось, что я священник и что быть крутым и быть католиком – вовсе не взаимоисключающие понятия.

Я служил младшим священником в церкви Святой Екатерины, что была одним из четырех приходов Конкорда, штат Нью-Гэмпшир. Почему-то времени постоянно не хватало. Мы с отцом Уолтером по очереди совершали мессу или выслушивали исповеди. Иногда нас просили провести урок в приходской школе соседнего городка. Всегда находились больные, чем-то обеспокоенные или одинокие прихожане, которые ждали нашего посещения. Всегда надо было читать молитвы. Но мне доставляли радость даже самые обычные дела: подмести вестибюль или вымыть сосуды для евхаристии в приделе, чтобы ни одна капля праведной крови не оказалась в канализации Конкорда.

У меня не было своего кабинета в церкви Святой Екатерины, в отличие от отца Уолтера. Но он столь давно служил в приходе, что воспринимался такой же его частью, как скамьи из палисандрового дерева и плюшевые драпировки у алтаря. Правда, он повторял, что постарается освободить для меня место в чулане, где он дремал после обеда. Но разве я мог позволить себе разбудить человека семидесяти с лишним лет и выпроводить его? Вскоре я перестал просить об этом одолжении, а просто поставил небольшой письменный стол в кладовке, где хранился хозинвентарь.

Сегодня мне предстояло написать проповедь. Я знал, что если уложусь в семь минут, то пожилые прихожане не заснут. Но вместо проповеди мои мысли были заняты одной из наших самых юных членов общины. Ханна Смайт была первым ребенком, которого я крестил. Теперь, всего год спустя, она то и дело попадала в больницу. Неожиданно у нее случился отек горла, и обезумевшие родители срочно везли ее в отделение скорой помощи для интубации, а там порочный круг начинался снова. Я вознес короткую молитву Богу, чтобы врачи вылечили Ханну. Когда я осенял себя крестным знамением, к моему столу подошла миниатюрная женщина с серебристыми волосами:

– Отец Майкл?

– Мэри Лу, как поживаете? – откликнулся я.

– Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Мэри Лу Хакенс обычно не ограничивалась несколькими минутами, а могла говорить час напролет. У нас с отцом Уолтером был неписаный уговор спасать друг друга от ее неумеренных восторгов после мессы.

– Чем могу вам помочь?

– Мне очень неловко, – призналась она. – Просто я хотела узнать, не можете ли вы благословить мой бюст.

Я улыбнулся ей. Прихожане часто просили нас помолиться за предмет поклонения.

– Разумеется. Он у вас с собой?

Она посмотрела на меня как-то странно:

– Ну конечно.

– Отлично! Давайте взглянем на него.

Мэри Лу скрестила руки на груди:

– В этом нет необходимости!

С опозданием уразумев, что именно она просила меня благословить, я почувствовал, как к моим щекам прилила кровь.

– Прошу прощения… – залепетал я. – Я не имел в виду…

Ее глаза наполнились слезами.

– Завтра мне удаляют опухоль молочной железы, отец, и я в ужасе.

Поднявшись, я обнял ее за плечи, подвел к ближайшей скамье и предложил бумажную салфетку.

– Простите, – всхлипнула она, – не знаю, с кем еще можно поговорить. Если я скажу мужу, то, боюсь, он тоже испугается.

– Вы знаете, с кем можно говорить, – мягко произнес я. – И вы знаете, что Он всегда слушает. – Я коснулся ее макушки. – Всемогущий и вечный Боже, бессмертный Спаситель всех верующих, услышь нас от имени Твоего слуги Мэри Лу, для которой мы молим о Твоем милосердии, а после восстановления ее телесного здоровья она воздаст Тебе благодарность в Твоей церкви. Во имя Господа, аминь.

– Аминь, – прошептала Мэри Лу.

Это еще одно, что мне нравится в церкви: никогда не знаешь, чего ждать.

Люций

Шэй Борн вернулся на первый ярус после трех дней в лазарете, и у него появилась миссия. Каждое утро, когда приходили надзиратели, чтобы узнать, кто хочет в душ или на прогулку во двор, Шэй спрашивал разрешения поговорить с начальником тюрьмы Койном.

– Заполни запрос, – снова и снова твердили ему, но, похоже, до него не доходило.

Когда наступала его очередь гулять на плацу, напоминавшем тесную клетку, он вставал в дальнем углу и, глядя в сторону административного корпуса, изо всей мочи выкрикивал свое требование. Когда ему приносили обед, он спрашивал, согласился ли начальник поговорить с ним.

– Знаете, почему его перевели на первый ярус? – спросил однажды Кэллоуэй, когда Шэй вопил из душа, требуя аудиенции у Койна. – Потому что на прежнем месте все от него оглохли.

– Он ведь тормоз, – отозвался Крэш. – Тут уж ничего не попишешь. Верно, Джои?

– Он не умственно отсталый, – сказал я. – Возможно, у него ай-кью в два раза выше, чем у тебя, Крэш.

– Заткнись, ты, мазилка! – приказал Кэллоуэй. – Заткнитесь, все!

Кэллоуэй опустился на колени у двери своей камеры, выуживая что-то с помощью переплетенных нитей, вытянутых из одеяла и привязанных одним концом к свернутому в трубочку журналу. Он забросил удочку в центр узкого перехода – рискованный трюк, поскольку надзиратели могли вернуться в любую минуту. Мы обычно передавали что-нибудь друг другу таким способом: книжку в мягкой обложке, шоколадный батончик. Поначалу мы не могли сообразить, чем он там занят, но вскоре заметили на полу маленький яркий овал. Лишь Господу Богу известно, зачем птице понадобилось свить гнездо в такой дыре, но несколько месяцев назад птаха, залетевшая к нам через прогулочный плац, сделала это. Одно яйцо вывалилось из гнезда и разбилось, недоразвившийся птенец дрозда лежал на боку, его тощая сморщенная грудка ходила ходуном.

Кэллоуэй дюйм за дюймом смотал бечевку.

– Он не выживет, – заметил Крэш. – Маме он уже не нужен.

– Ну а мне – нужен, – сказал Кэллоуэй.

– Положи его в теплое место, – предложил я. – Заверни в полотенце или типа того.

– Или в футболку, – добавил Джои.

– Не нуждаюсь в советах чмо, – заявил Кэллоуэй, но секунду спустя спросил: – Думаешь, футболка подойдет?

Пока Шэй вопил, призывая начальника, все слушали прямой репортаж Кэллоуэя. Дрозда завернули в футболку. Дрозда засунули в кед. Дрозд повеселел. Дрозд на полсекунды приоткрыл левый глаз.

Мы все успели позабыть, каково это – сильно любить что-то или кого-то и очень бояться это потерять. В первый год, попав сюда, я представлял себе, что полная луна – мой домашний любимец, что она раз в месяц приходит именно ко мне. А прошлым летом Крэш занимался тем, что обмазывал джемом решетку вентиляционной трубы, чтобы привлечь колонию пчел, но делал это не из любви к пчеловодству, а потому, что ошибочно полагал, будто может выдрессировать их для нападения на спящего Джои.

– Ковбои идут, – предупредил Крэш о приближении надзирателей к галерее.

Через минуту двери с лязгом открылись. Офицеры стояли перед камерой с душем, ожидая, когда Шэй просунет руки в проем, чтобы надеть ему наручники для перемещения на двадцать футов обратно в камеру.

– Они не знают, что это может быть, – сказал надзиратель Смайт. – Они исключили легочные проблемы и астму. Говорят, похоже на аллергию, но мы все убрали из ее комнаты, Рик, так что детская теперь голая, как камера.

Иногда надзиратели болтали при нас друг с другом. Они никогда не посвящали заключенных в свою жизнь, и это, по сути, было хорошо. Мы не хотели знать, что у парня, который подвергает нас полному личному досмотру, есть сын, забивший победный гол в футбольном матче в прошлый четверг. Лучше обойтись без сантиментов.

– Врачи говорят, – продолжал Смайт, – что ее сердечко не выдержит такого стресса. И я тоже не выдержу. Представь, каково это – видеть свою крошку со всеми этими подключенными трубками и мешочками?

Второй надзиратель, Уитакер, был католиком. Он любил подбрасывать на мой обеденный поднос написанные от руки цитаты из Библии, осуждавшие гомосексуализм.

– Отец Уолтер в воскресенье читал молитву за Ханну. Он сказал, что с радостью навестит тебя в больнице.

– Нет ничего такого, что я хотел бы услышать из уст священника, – пробормотал Смайт. – Что это за Бог, который творит подобное с ребенком?

Руки Шэя проскользнули через окошко в душевой камере, на них надели наручники, и дверь открылась.

– Начальник говорил, что примет меня?

– Угу, – пробубнил Смайт, ведя Шэя в камеру. – Он приглашает тебя на крутое чаепитие!

– Мне просто надо поговорить с ним пять минут…

– Не у тебя одного проблемы, – огрызнулся Смайт. – Заполни запрос.

– Не могу, – ответил Шэй.

Я откашлялся:

– Офицер, можно мне тоже бланк запроса, пожалуйста?

Он запер камеру Шэя, вынул бланк из кармана и просунул его в окошко моей камеры.

Когда надзиратели выходили с галереи, послышалось тонкое невнятное чириканье.

– Шэй? – спросил я. – Почему ты не хочешь сделать запрос?

– Не могу найти правильные слова.

– Уверен, начальнику наплевать на грамматику.

– Нет, когда я пробую писать, то путаю буквы.

– Так скажи мне, и я напишу за тебя.

Наступила пауза.

– Ты сделаешь это для меня?

– Вы оба, завязывайте с мыльной оперой! – вмешался Крэш. – Меня от вас тошнит.

– Скажи начальнику, – начал диктовать Шэй, – что я хочу пожертвовать свое сердце, после того как он меня прикончит. Я хочу отдать его девочке, которой оно нужно больше, чем мне.

Я приложил бланк к стене и написал все это карандашом, поставив подпись Шэя. Привязав запрос к своей удочке, я забросил листок в узкую щель под дверью его камеры.

– Отдай это надзирателю, который будет делать обход завтра утром.

– Эй, Борн, – вмешался Крэш, – не представляю, что бы я с тобой сделал. С одной стороны, ты подонок, убивший ребенка. За то, что ты сотворил с этой девчушкой, я бы пожелал тебе стать грибковой паршой, покрывающей Джои. Но с другой стороны, ты завалил копа, и я благодарен тебе за то, что на свете стало одной свиньей меньше. И что я, по-твоему, должен испытывать? Ненавидеть тебя или уважать?

– Ни то ни другое, – сказал Шэй. – То и другое.

– Знаешь, что я думаю? Убийство ребенка перевешивает все добро, что ты мог совершить.

Крэш встал перед дверью своей камеры и принялся молотить по оргстеклу металлической кофейной кружкой:

– Вышвырните его! Вон! Вон!

Джои, привыкший довольствоваться положением пешки, первым подхватил эти выкрики. Вскоре к ним присоединились Тексас и Поджи, поскольку они всегда слушались Крэша.

– Вышвырните его!

– Вышвырните его!

Из громкоговорителя зазвучал голос Уитакера:

– У тебя проблемы, Витале?

– У меня проблем нет. Проблемы есть у этого гаденыша, убившего ребенка. Вот что я скажу, офицер. Выпустите меня на пять минут, и я освобожу прилежных налогоплательщиков Нью-Гэмпшира от необходимости избавиться от него…

– Крэш, – тихо произнес Шэй, – остынь.

Меня отвлек свистящий шум, что вдруг стал доноситься из моей крошечной раковины. Только когда вода хлынула из крана, я встал посмотреть. Происходящее было примечательно в двух отношениях: обычно вода текла тоненькой струйкой, даже в душе. К тому же жидкость, которая сейчас выплескивалась из металлической раковины, была густого красного оттенка.

– Мать твою! – заорал Крэш. – Меня затопило!

– Чувак, это похоже на кровь, – в ужасе произнес Поджи. – Я не стану этим умываться.

– В унитазе то же самое, – добавил Тексас.

Все мы знали, что трубы в наших камерах соединяются. Это означало, что буквально невозможно было отделаться от дерьма, приносимого от соседей. Однако ты мог фактически отправить по трубам свое послание вдоль всего коридора. Перед тем как попасть в канализацию, оно ненадолго появлялось в раковине соседней камеры. Я обернулся и заглянул в свой унитаз. Вода была темной, как рубин.

– Чтоб мне провалиться, – проронил Крэш. – Это не кровь. Это вино.

Он загоготал как помешанный:

– Угощайтесь, дамы. Выпивка за счет заведения.

Я выжидал. Я не пил там воду из-под крана. И без того меня не покидало чувство, что мои препараты от СПИДа могли быть частью какого-то государственного эксперимента, проводимого над обреченными узниками… Я не был готов пить из системы водоочистки, контролируемой той же администрацией. Но потом я услышал смех Джои и причмокивание, с каким Кэллоуэй пил из крана, и пьяные песни Тексаса и Поджи. Действительно, настрой всего яруса радикально изменился, и вскоре мы услышали по интеркому рокочущий голос Уитакера, явно смущенного картинками на мониторах.

– Что там у вас происходит? – спросил он. – Утечка в водопроводе?

– Можно и так сказать, – ответил Крэш. – Или можно сказать, нас одолела сильная жажда.

– Присоединяйтесь, офицер, – добавил Поджи. – Поставим еще выпивку.

Всем это вроде казалось смешным, но они уже успели приговорить примерно полгаллона этого непонятного пойла. Я опустил палец в темный поток, продолжавший бить из моей раковины. Это могла быть вода с примесью железа или марганца, но на самом деле эта липкая жидкость пахла сахаром. Я нагнул голову к крану и начал осторожно пить.

Мы с Адамом были тайными сомелье и ездили на виноградники Калифорнии. На мой день рождения в том последнем году Адам подарил мне бутылку «Каберне-Совиньон» две тысячи первого года производства «Доминус Эстейт». Мы собирались распить ее в канун Нового года. Несколько недель спустя, когда я вошел в комнату и увидел их, переплетенных, как тропические лианы, эта бутылка тоже была там – опрокинувшись, она упала с тумбочки и запятнала ковер спальни, как и пролитая перед тем кровь.

Если бы вы просидели в тюрьме с мое, то испробовали бы много всяких инновационных способов кайфануть. Я пил крепкое пойло, полученное перегонкой из фруктового сока, хлеба и леденцов. Я вдыхал дезодорант-спрей и курил высушенную банановую кожуру, завернутую в страничку из Библии. Но это было нечто новое. Настоящее вино, клянусь Богом!

Я расхохотался. Но потом зарыдал, оплакивая то, что потерял, – то, что теперь буквально утекало у меня сквозь пальцы. Вам может недоставать только того, о чем вы помните. Прошло много времени с момента, когда земные блага перестали быть частью моей повседневной жизни. Я налил вина в пластмассовую кружку и выпил его. Я делал это снова и снова, постепенно забывая, что все необыкновенное в жизни кончается. Учитывая мою историю, я мог бы читать лекции на эту тему.

Наконец надзиратели сообразили, что с водопроводом случилась какая-то заваруха. Двое из них, кипя от злости, поднялись на наш ярус и задержались перед моей дверью.

– Ты! – скомандовал Уитакер. – Наручники.

Вся эта кутерьма с заковыванием моих запястий в наручники через открытое окошко камеры затевалась ради того, чтобы Уитакер мог отпереть дверь и обследовать камеру, пока Смайт сторожит меня. Я смотрел через плечо, как Уитакер опускает мизинец в поток вина и подносит его к языку.

– Люций, что это такое? – удивился он.

– Сначала я подумал, каберне, офицер, – ответил я. – Но теперь склоняюсь к дешевому мерло.

– Вода поступает из городского резервуара, – сказал Смайт. – Заключенным нельзя туда лезть.

– Может, это чудо, – пропел Крэш. – Вы же все знаете о чудесах, так ведь, офицер, фанатик веры?

Дверь моей камеры закрыли и освободили мне руки. Уитакер вышел на мостик яруса.

– Кто это сделал? – спросил он, но мы его не слушали. – Кто несет за это ответственность?

– Какая разница? – откликнулся Крэш.

– Так помогите мне. Если ни один из вас не сознается, я попрошу, чтобы сантехники на всю неделю отключили вам воду, – начал угрожать Уитакер.

– Уит, – рассмеялся Крэш, – Американский союз защиты гражданских свобод нуждается в живом примере.

Под наш хохот надзиратели стремительно ретировались с яруса. Смешными становились совсем не забавные вещи, я даже был не против послушать Крэша. В какой-то момент вино потекло тонкой струйкой и потом иссякло, но Поджи уже вырубился, а Тексас и Джои стройно пели балладу «Дэнни-бой», я же быстро отключался. Фактически последнее, что я помнил, – это как Шэй спрашивает Кэллоуэя, как тот назовет свою птичку, и его ответ: Бэтмен-Робин. И еще Кэллоуэй подбивал Шэя на состязание по выпивке, но Шэй говорил, что воздержится. И что он вообще не пьет.

После превращения в вино водопроводной воды на нашем ярусе в камеры два дня кряду шел непрерывный поток сантехников, научных работников и тюремных администраторов. Очевидно, мы были единственным блоком в тюрьме, где такое случилось. Представители власти поверили этому, потому что после обыска надзиратели конфисковали из наших камер флаконы с шампунем, молочную тару и даже пластиковые пакеты, которые мы находчиво использовали для хранения излишков вина. Кроме того, на стенках труб было обнаружено соответствующее вещество. Хотя никто не собирался показывать нам результаты лабораторных анализов, ходили слухи, что исследуемая жидкость явно не водопроводная вода.

Наши прогулки и душ отменили на неделю, как будто мы были виноваты в случившемся. Только через сорок три часа ко мне пустили тюремную медсестру Алму, от которой всегда пахло лимонами и постельным бельем, а на ее голове в виде башни кольцами была уложена коса. Я все думал, к каким ухищрениям она прибегает, когда ложится спать. Обычно она приходила дважды в день и приносила мне полный стаканчик ярких и больших, как стрекозы, пилюль. Она также смазывала кремом зараженные грибком ступни заключенных, проверяла зубы, испорченные кристаллическим метамфетамином, – вообще, делала все то, что не требовало посещения лазарета. Признаюсь, несколько раз я симулировал болезнь, чтобы Алма измерила мне температуру или кровяное давление. Иногда на протяжении многих недель она была единственным человеком, прикасавшимся ко мне.

– Итак, – начала она, когда ее впустил в мою камеру надзиратель Смайт, – я слышала, у вас тут творится всякое. Расскажешь, что произошло?

– Рассказал бы, если бы мог, – ответил я, покосившись на сопровождающего ее охранника. – А может, и нет.

– Мне на ум приходит только один человек, во время оно превративший воду в вино, – сказала она. – И мой пастор уверит тебя, что этого не было в тюрьме штата в минувший понедельник.

– Возможно, твой пастор предположит это в следующий раз, когда Иисус наполнит тела прекрасным вином «Шираз».

Рассмеявшись, Алма сунула мне в рот термометр. Поверх ее спины я рассматривал Смайта. Покрасневшими глазами он в задумчивости уставился на стену, вместо того чтобы следить за мной и не дать мне совершить какую-нибудь глупость, например взять Алму в заложники.

Запикал термометр.

– У тебя по-прежнему повышенная температура.

– Скажи мне что-то, чего я не знаю, – ответил я, нащупав кровь у себя под языком, сочащуюся из язв – неотъемлемых при этой ужасной болезни.

– Принимаешь лекарства?

– Ты же видишь, как я каждый день запихиваю их себе в рот, – пожал я плечами.

Алма знала, что любой заключенный может придумать свой способ убить себя.

– Только не умирай при мне, Юпитер, – сказала она, стирая что-то липкое с красного пятна у меня на лбу, благодаря которому я получил это прозвище. – Кто еще расскажет мне то, что я пропустила в «Главном госпитале»?

– Пустяковый повод околачиваться здесь.

– Я слышала и похуже.

Алма повернулась к надзирателю Смайту:

– Мы закончили.

Она ушла, и по команде с пульта управления дверь плавно закрылась под скрежет металлических зубьев.

– Шэй, – позвал я, – не спишь?

– Не сплю.

– Пожалуй, тебе стоит закрыть уши.

Шэй не успел спросить почему, а Кэллоуэй уже разразился потоком ругательств, что происходило постоянно, когда Алма приближалась к нему на пять футов.

– Проваливай отсюда, черномазая! – завопил он. – Клянусь Богом, что оттрахаю тебя, если только прикоснешься ко мне…

Надзиратель Смайт прижал дебошира к стене камеры.

– Ради всего святого, Рис, – сказал он, – неужели из-за чертова пластыря каждый день должно повторяться одно и то же?

– Да, если его клеит эта черная сука.

Кэллоуэя осудили за то, что он семь лет назад дотла спалил синагогу. У него были повреждения головы, и потребовалась обширная пересадка кожи на руках. Однако он полагал свою миссию выполненной, потому что напуганный раввин покинул город. Пересаженная кожа еще нуждалась в лечении – за прошедший год Рис перенес три операции.

– Знаете что, – сказала Алма, – мне наплевать, даже если руки у него сгниют.

И ей действительно было все равно. Но ей было не все равно, когда ее называли черномазой. Каждый раз, услышав это слово от Кэллоуэя, она сжималась и, выйдя из его камеры, шла по галерее чуть медленнее.

Я прекрасно понимал, что именно она чувствовала. Если ты отличаешься от других, то порой не видишь массу людей, принимающих тебя таким, какой ты есть. Но замечаешь того единственного, который не принимает тебя.

– Из-за тебя я подхватил гепатит С, – проворчал Кэллоуэй, хотя наверняка заразился через лезвие цирюльника, как заражаются в тюрьме другие заключенные. – Из-за тебя и твоих грязных негритянских лап.

Кэллоуэй был сегодня особенно несносным, даже для себя. Поначалу я подумал, что он бесится, как и все мы, оттого что нас лишили наших скудных привилегий. Но потом до меня дошло: Кэллоуэй не хотел впускать к себе Алму, потому что она могла обнаружить птенца. А случись это, Смайт конфисковал бы пичугу.

– Что ты намерена делать? – спросил Смайт у Алмы.

– Не собираюсь с ним спорить, – вздохнула она.

– Вот и правильно! – прокаркал Кэллоуэй. – Ты же знаешь, кто здесь босс. РАХОВА!

При этом выкрике, означающем священную войну против евреев и цветных, все заключенные специально изолированных тюремных камер разразились воплями. В таком белом штате, как Нью-Гэмпшир, обитателями тюрьмы руководило «Арийское братство». Они контролировали торговлю наркотиками за решеткой, они набивали друг другу татуировки в виде трилистника, молнии и свастики. Чтобы быть принятым в банду, надлежало убить кого-то с одобрения «братства» – чернокожего, еврея, гомосексуалиста или любого другого неугодного человека.

Вопли становились оглушительными. Алма прошла мимо моей камеры, Смайт следом за ней.

Когда они проходили мимо Шэя, тот сказал надзирателю:

– Загляните внутрь.

– Я знаю, что там, внутри Риса, – отозвался Смайт. – Двести двадцать фунтов дерьма.

Хотя медсестра и охранник уже ушли, Кэллоуэй продолжал горланить.

– Ты что! – зашипел я на Шэя. – Если они найдут эту дурацкую птицу, то снова обшарят все камеры! Хочешь на две недели остаться без душа?

– Да речь не о том, – сказал Шэй.

Я не ответил, а просто улегся на койку, затолкав в уши мятой туалетной бумаги. И все же услышал, как Кэллоуэй распевает гимны «белой гордости». И все же услышал, как Шэй во второй раз повторяет мне, что говорил не о птичке.

В ту ночь, когда я проснулся весь в поту, чувствуя, как сердце готово выскочить из глотки, Борн снова разговаривал сам с собой.

– Они поднимают простыню, – сказал он.

– Шэй?

Я взял кусочек металла, выпиленный из кромки столика. Не один месяц ушел на то, чтобы вырезать его с помощью самодельной алмазной ленточной пилы – резинки от трусов с добавлением зубной пасты и пищевой соды. И что интересно, этот треугольный кусочек металла совмещал в себе зеркало и ножик. Я просунул руку под дверь, повернув зеркальце так, чтобы увидеть камеру Шэя.

Он лежал на койке с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. Его дыхание почти не ощущалось – грудь еле заметно поднималась и опускалась. Могу поклясться: я чуял запах червей во вскопанной земле. Я слышал, как о заступ могильщика ударяются камешки.

Он репетировал.

Я и сам это делал. Может быть, не совсем так, но и я репетировал собственные похороны. Кто придет. Кто оденется подобающим образом, а кто предстанет в каком-нибудь омерзительном прикиде. Кто будет плакать, а кто – нет.

Благослови, Господь, наших надзирателей! Они поместили Шэя Борна по соседству с тем, кто был обречен на смертный приговор.

Через две недели после прибытия Шэя на первый ярус как-то рано утром к нему в камеру вошли шестеро офицеров и приказали раздеться.

– Наклонись, – услышал я голос Уитакера. – Раздвинь ноги. Подними их. Покашляй.

– Куда мы идем?

– В лазарет. Медосмотр.

Я знал эту процедуру. Они обыщут одежду, чтобы удостовериться в отсутствии спрятанной контрабанды, потом велят снова одеться. После чего Борна выведут с первого яруса за пределы зоны специально изолированных камер.

Час спустя я проснулся от шума открываемой в камеру Шэя двери, когда его сопроводили обратно.

– Я помолюсь за твою душу, – важно произнес Уитакер и ушел с яруса.

– Ну что? – начал я неестественно жизнерадостным голосом. – Здоров как бык?

– Меня не водили в лазарет. Мы были в кабинете начальника тюрьмы.

Я уселся на койке, подняв глаза к отдушине, из которой доносился голос Шэя, и сказал:

– Он наконец-то согласился встретиться с…

– Знаешь, почему они врут? – перебил меня Шэй. – Потому что боятся, что ты взбесишься, если они скажут тебе правду.

– Какую правду?

– Это все управление сознанием. И у нас нет другого выбора, как подчиниться, потому что – а вдруг это единственный раз, когда действительно…

– Шэй, ты разговаривал с начальником или нет?

– Это он разговаривал со мной. Он сказал, что Верховный суд отклонил мою последнюю апелляцию, – ответил Шэй. – Казнь назначена на двадцать третье мая.

Я знал, что до перевода на наш ярус Шэй одиннадцать лет ожидал смертной казни. Вряд ли он сомневался, что это когда-нибудь произойдет. И теперь до этой даты оставалось всего два с половиной месяца.

– Уверен, им не хочется прийти и сказать: привет, мы забираем тебя, чтобы вслух зачитать твой смертный приговор. Чтобы я не взбесился, им проще сделать вид, что меня ведут в лазарет. Спорим, они обсуждали, как придут и заберут меня. Спорим, у них было совещание.

Я стал думать, что бы предпочел, будь это моя смерть, о которой объявили, как о поезде, отбывающем со станции. Захотел бы я услышать от тюремщика правду? Или же я счел бы милосердием быть избавленным от знания неизбежного, пусть даже на эти несколько минут перехода?

Ответ для себя я знал.

Я недоумевал, почему при мысли о казни Шэя Борна у меня в горле застрял комок, хотя мы были знакомы всего две недели.

– Мне очень жаль.

– Угу, – откликнулся он, – угу.

– Поли-ция! – выкрикнул Джои, и секунду спустя вошел надзиратель Смайт, а вслед за ним Уитакер.

Они отвели Крэша в камеру с душем. Расследование истории с нашим пьяным водопроводным краном, очевидно, не выявило ничего убедительного, помимо плесени в трубах, и нам вновь выделили время на личную гигиену. Но потом, вместо того чтобы покинуть первый ярус, Смайт потоптался на мостике и остановился перед камерой Шэя.

– Послушай, – начал Смайт, – на прошлой неделе ты мне кое-что сказал.

– Разве?

– Ты сказал, чтобы я заглянул внутрь. – Он помолчал. – Моя дочь была больна. Очень больна. Вчера врачи велели нам с женой попрощаться с ней. Я был вне себя от горя и ужасно разозлился. Вот я и схватил плюшевого мишку, которого мы брали с собой из дому в больницу, и разодрал его. Внутри он оказался набит скорлупками арахиса, а у нас и мысли не было заглянуть туда. – Смайт покачал головой. – Моя крошка не умирает, она даже не болела. Просто это аллергия. Но откуда ты узнал?

– Я не…

– Не важно.

Смайт засунул руку в карман и достал что-то небольшое, завернутое в фольгу. Это оказалось пышное шоколадное пирожное.

– Я принес его из дому. Моя жена их печет. Она хотела тебя угостить.

– Джон, нельзя давать ему контрабанду, – сказал Уитакер, оглядываясь через плечо на пульт управления.

– Это не контрабанда. Просто я… делюсь своим ланчем.

У меня потекли слюнки. В нашем меню шоколадных пирожных с орехами не было. Был только шоколадный кекс – раз в год как часть рождественского набора, в который входил также чулок с конфетами и двумя апельсинами.

Смайт передал пирожное через окошко в двери камеры. Встретившись с Шэем взглядом, он кивнул и ушел вместе с Уитакером.

– Эй, смертник, – позвал Кэллоуэй, – за половину этого дам тебе три сигареты.

– Меняю на целую пачку кофе, – предложил Джои.

– Он не собирается тратить это на тебя, – возразил Кэллоуэй. – Получишь кофе и четыре сигареты.

Тексас и Поджи тоже присоединились. Они меняются с Шэем на CD-плеер. Журнал «Плейбой». Рулон скотча.

– Одна шестнадцатая унции мета, – объявил Кэллоуэй. – Окончательное предложение.

«Братство» наваривало немало денег на обмене метамфетамина в тюрьме штата Нью-Гэмпшир. Видимо, Кэллоуэю сильно приспичило съесть это пирожное, раз он решил пожертвовать собственной заначкой.

Насколько мне было известно, появившись на нашем ярусе, Шэй ни разу не пил кофе. Я понятия не имел, курит ли он и употребляет ли наркотики.

– Нет, – ответил Шэй. – Всем вам говорю: нет.

Прошло несколько минут.

– Господи, я все еще чую его запах! – простонал Кэллоуэй.

Дайте скажу: я не преувеличиваю, когда говорю, что нам пришлось несколько часов кряду вдыхать этот аромат. Он был восхитительный! В три часа ночи, когда я пробудился из-за привычной для меня бессонницы, запах шоколада был настолько сильным, что могло показаться, будто пирожное находится в моей камере, а не у Шэя.

– Почему бы тебе не съесть эту чертову штуку? – пробубнил я.

– Потому что, – ответил Шэй, бодрствующий, как и я, – тогда мне нечего будет предвкушать.

Мэгги

Было много причин, почему я любила Оливера, но первая и главная заключалась в том, что моя мать терпеть его не могла. Каждый раз, приходя ко мне в гости, она говорила об этом.

Он такой грязный. От него одни неприятности. Мэгги, если ты от него избавишься, сможешь найти Кого-то.

Этот Кто-то был врачом вроде того анестезиолога из Медицинского центра Дартмут-Хичкок. Когда нас познакомили, его интересовало, согласна ли я, что закон против закачки детского порно является посягательством на гражданские права. Кто-то был сыном кантора, при этом уже фактически пять лет состоял в моногамных гомосексуальных отношениях, но до сих пор не удосужился сказать об этом родителям. Кто-то был младшим партнером в бухгалтерской фирме, занимавшейся налогами моего отца. На нашем первом и единственном свидании он спросил, всегда ли я была такой большой девочкой.

Оливер, напротив, знал, в чем я нуждаюсь и когда именно. Вот почему стоило мне в то утро встать на напольные весы, как он выскочил из-под кровати, где усердно грыз провод от будильника, и уселся прямо мне на ступни, чтобы я не смогла увидеть показания.

– Эй, отлично придумано, – одобрила я, сходя с весов и стараясь не замечать цифры, мелькнувшие красным цветом, перед тем как исчезнуть.

Наверняка причиной появления там семерки было то, что Оливер сел на весы. Кроме того, задумай я составить официальный протест против этого, то написала бы, что (а) четырнадцатый размер не такой уж большой, (б) четырнадцатый размер в Штатах соответствует шестнадцатому в Лондоне, так что в каком-то смысле я худее, чем была бы, родись я британкой, и (в) вес на самом деле не так уж важен, пока человек здоров.

Ладно, может быть, я недостаточно тренируюсь. Но когда-нибудь начну – по крайней мере, это я сказала матери, королеве фитнеса, – как только все люди, от имени которых я неустанно работаю, будут полностью, безоговорочно спасены. Я сказала ей (и всем прочим, развесившим уши), что главная задача Американского союза защиты гражданских свобод – помочь людям занять четкую позицию по какому-то вопросу. К несчастью, единственными позициями, которые признавала моя мать, были «поза голубя», «воин два» и прочие асаны йоги.

Я влезла в чистые джинсы. Если честно, я стираю их не часто, поскольку они садятся при сушке и мне полдня приходится мучиться, пока они не растянутся до удобного размера. Выбрав свитер, который не обтягивал бы валик жира под бюстгальтером, я повернулась к Оливеру:

– Что скажешь?

Он опустил левое ухо, что можно было бы истолковать так: «Почему тебя это волнует, если ты снимешь все, чтобы надеть купальный халат?»

Как обычно, он был прав. Немного сложно скрыть недостатки, когда на тебе ничего нет.

Он пошел за мной на кухню, где я наполнила нам обоим миски кроличьей едой. Для него в буквальном смысле, а для меня – хлопьями «Спешл-кей». Потом он запрыгал к своему лотку рядом с клеткой, где спал целыми днями.

Я назвала своего кролика в честь Оливера Уэнделла Холмса-младшего, знаменитого в прошлом веке члена Верховного суда, известного как Великий Диссидент. Однажды он сказал: «Даже собака поймет разницу между тем, когда ее пинают или спотыкаются об нее». Так же и кролики. Собственно говоря, и мои клиенты.

– Не делай того, чего не стала бы делать я, – предупредила я Оливера. – В том числе не грызи ножки кухонных табуретов.

Взяв ключи, я направилась к «тойоте-приус». В прошлом году почти все мои сбережения ушли на этот гибридный автомобиль. Говоря по правде, не понимаю, почему производители машин повышают страховой взнос для покупателей с зачатками общественного сознания. Это не полноприводник, а значит – настоящая головная боль зимой в Нью-Гэмпшире. Но я рассудила, что спасение озонового слоя стоит того, чтобы время от времени скатываться с дороги.

Мои родители переехали в Линли, городок в двадцати шести милях от Конкорда, семь лет назад, когда отец получил должность раввина в Темпл-Бет-Ор. Прикол в том, что здания синагоги Темпл-Бет-Ор не существовало: реформистская община отца проводила ночные пятничные службы в кафетерии средней школы, потому что прежняя синагога сгорела дотла. Были планы собрать пожертвования на новую, но отец переоценил численность своей общины в Нью-Гэмпшире. Хотя он и уверял меня, что все склоняются к покупке земельного участка, я считала, что это вряд ли произойдет в обозримом будущем. Во всяком случае, пока его паства приобрела привычку слушать выдержки из Торы, и эти чтения перемежались одобрительными возгласами зрителей, следящими за баскетбольным матчем в спортивном зале, расположенном дальше по коридору.

Самым крупным спонсором, ежегодно отчислявшим взносы в отцовский фонд для постройки нового дома собраний, был «Хуцпа» – оздоровительный центр по гармонизации тела, разума и духа, расположенный в Линли и руководимый моей матерью. Хотя клиентура и не относилась к определенному вероисповеданию, мать приобрела известную репутацию в женских клубах при синагогах. Для того чтобы расслабиться и омолодиться, к ней приезжали постоянные клиенты из таких удаленных штатов, как Нью-Йорк, Коннектикут и даже Мэриленд. Для своих скрабов мать использовала соли Мертвого моря. Кухня на ее спа-курорте была кошерной. О ней писали «Бостон мэгэзин», «Нью-Йорк таймс» и «Лакшери спа-файндер».

В первую субботу каждого месяца я ездила в центр на бесплатный массаж, косметические процедуры для лица или педикюр. Подвох состоял в том, что после этого мне приходилось выдерживать обед с матерью. Мы довели процедуру до автоматизма. К тому времени, как нам приносили ледяной чай с маракуйей, мы успевали покончить с темой «почему ты не звонишь?». Салат сопровождался рассуждениями о том, что «я умру, так и не став бабушкой». Под закуску, соответственно, обсуждался мой вес. Нечего и говорить, что до десерта мы так и не добирались.

«Хуцпа» была белой. Не просто белой, а пугающе белой. Такой белой, что дух захватывало: белые ковры, белая плитка, белые халаты, белые тапочки. Я понятия не имею, как матери удавалось содержать салон в такой чистоте, если учесть, что, когда я росла, в доме всегда был уютный беспорядок.

Отец говорит, что Бог существует, хотя для меня это не бесспорный факт. Это не означает, что я не ценю чудес, как любой другой человек. Например, когда я подошла к конторке, администратор сказала, что моя мать не придет на обед, потому что в последнюю минуту у нее была назначена встреча с оптовым продавцом орхидей.

– Но она сказала, вам тем не менее можно принять процедуры, – пояснила администратор. – Вашим косметологом будет Диди, а ваш шкафчик под номером двести двадцать.

Я взяла халат и шлепанцы, которые мне вручили. Шкафчик номер двести двадцать был среди пятидесяти других, и несколько женщин среднего возраста снимали с себя одежду для занятия йогой. Я зашла в другую зону со шкафчиками, к счастью пустую, и переоделась в халат. Если кто-то пожаловался бы, что я вместо своего воспользовалась шкафчиком номер шестьсот шестьдесят четыре, мама вряд ли отреклась бы от меня. Я ввела код ключа 2358 и, собравшись с духом, постаралась не смотреть в зеркало, когда проходила мимо.

Мне мало что нравится в собственной внешности. В фигуре есть изгибы, но, кажется, не в тех местах. Волосы, копна темных кудряшек, могли бы придать мне сексуальности, но приходится распрямлять их. Я читала, что стилисты в шоу Опры распрямляют гостям такие шевелюры, как у меня, поскольку при съемке на камеру кудри добавляют человеку десять фунтов. А это значит, что даже волосы придают людям вроде меня избыточные размеры. Глаза у меня что надо – коричневатые в обычный день и зеленые, когда я в ударе. Но самое главное, они показывают ту мою часть, которой я горжусь, – мой интеллект. Я могу и не стать девушкой с обложки, но голова у меня хорошо варит.

Проблема в том, что не дождешься, пока кто-нибудь скажет: «Ух ты, зацени мозги у этой крошки!»

Отец всегда заставлял меня почувствовать себя особенной, но, глядя на мать, я удивлялась, почему не унаследовала ее тонкую талию и гладкие волосы. Ребенком я хотела быть похожей на нее, а став взрослой, перестала даже пытаться.

Вздохнув, я вошла в зону с джакузи: белый оазис с белыми плетеными креслами, где в основном белые женщины дожидались вызова от физиотерапевтов, одетых в белое.

Диди, улыбаясь, появилась в безупречной курточке.

– Вы, должно быть, Мэгги, – сказала она. – Я узнала вас по описанию вашей матери.

Я не собиралась клюнуть на это и ответила:

– Приятно познакомиться.

Я не вполне понимала протокол этой части процедуры – здороваешься, а потом сразу же раздеваешься, чтобы к тебе прикасался совершенно чужой человек… и ты еще платишь за эту привилегию. Мне одной так кажется или эти спа-процедуры действительно имеют что-то общее с проституцией?

– Предвкушаете обертывание под Песнь песней?

– Скорее я бы согласилась на пломбирование зубного канала.

Диди ухмыльнулась:

– Ваша мама намекала, что вы скажете что-то в этом роде.

Если вам никогда не делали обертывания, знайте – это нечто необычайное. Вы лежите на подогреваемом столе, под гигантским лоскутом тонкой целлофановой пленки, и вы голая. Совершенно голая. Перед тем как начать скрести вас щеткой, косметолог прикрывает ваши половые органы тряпочкой размером с марлевую повязку. При этом у нее совершенно непроницаемое лицо, и невозможно понять, оценивает ли она своими пальцами индекс массы вашего тела. К вам приходит мучительное осознание своих физических данных, хотя бы просто потому, что кто-то экспериментирует непосредственно на вас.

Я заставила себя закрыть глаза и думать о том, что душ Виши даст мне почувствовать себя королевой, а не инвалидом на больничной койке.

– Диди, как давно вы этим занимаетесь? – спросила я.

Развернув полотенце, она держала его, как ширму, пока я переворачивалась на спину.

– Я работаю в спа уже шесть лет, а сюда устроилась совсем недавно.

– Значит, вы опытная, – сказала я. – Моя мать не нанимает любителей.

Она пожала плечами:

– Мне нравится встречаться с новыми людьми.

Мне тоже нравится встречаться с новыми людьми, но только когда они одеты.

– А чем занимаетесь вы? – поинтересовалась Диди.

– Моя мать вам не сказала?

– Нет… она лишь… – начала Диди, но вдруг замолчала.

– Что? Говорите.

– Она… гм… она велела мне сделать дополнительную обработку скрабом на основе морских водорослей.

– То есть она сказала, что мне потребуется двойная порция.

– Она не…

– Она употребляла слово «цафтиг»?[2] – спросила я.

Диди благоразумно не ответила. Прищурившись, я подняла глаза к неяркой лампе под потолком, прислушалась к нескольким аккордам на фортепиано в записи Янни и вздохнула:

– Я юрист Американского союза защиты гражданских свобод.

– Правда? – Руки Диди замерли на моей ступне. – Вы когда-нибудь беретесь за дела… скажем, бесплатно?

– Как раз это я и делаю.

– Тогда вы должны знать об одном парне, смертнике… Шэе Борне. Я писала ему десять лет, начиная с восьмого класса, и это было частью моего задания по обществознанию. Верховный суд только что отклонил его последнюю апелляцию.

– Знаю, – сказала я. – Я составляла резюме от его имени.

Глаза Диди широко раскрылись.

– Так вы его адвокат?

– Ну… нет.

Я даже не жила в Нью-Гэмпшире, когда был осужден Борн, но в обязанности Американского союза защиты гражданских свобод входило составление благожелательных резюме для осужденных на смертную казнь. Когда у тебя есть своя позиция по определенному делу, но ты не принимаешь непосредственного участия в процессе, суд позволяет тебе законно высказать свои соображения, если это поможет в принятии решения. Мои благожелательные резюме показывали, насколько отвратительна смертная казнь, называли ее жестоким и неконституционным наказанием. Я уверена, что судья, взглянув на мои труды, поскорее отложил их в сторону.

– Неужели больше ничем нельзя помочь ему? – спросила Диди.

Суть состояла в том, что, раз уж последняя апелляция Борна была отклонена Верховным судом, ни один адвокат не смог бы почти ничего сделать, чтобы спасти его.

– А знаете что? Я займусь этим, – пообещала я.

Улыбнувшись, Диди укутала меня подогретыми одеялами, спеленав, как буррито, потом села рядом и запустила пальцы мне в волосы. Пока она массировала мою голову, у меня начали закрываться глаза.

– Они говорят, это не больно, – пробормотала Диди. – Смертельная инъекция.

Они – это правящие круги, законодатели, те, кто краснобайством успокаивает свое чувство вины.

– Это потому, что никто не возвращается, чтобы рассказать, как было на самом деле, – заметила я.

Я подумала о Шэе Борне, которому сообщили новость о его неминуемой смерти, и представила, что лежу на столе вроде этого и меня усыпляют.

Вдруг мне стало трудно дышать. Слишком теплые одеяла, чересчур много крема на коже. Мне захотелось выбраться из этого кокона, и я замолотила руками и ногами.

– Тише-тише, – сказала Диди. – Постойте, я помогу. – Она сняла с меня одеяла и пленку и протянула мне полотенце. – Ваша мама не говорила, что у вас клаустрофобия.

Я приподнялась, дыша полной грудью.

Конечно не говорила, подумала я, потому что именно она меня душит.

Люций

Стоял ранний вечер, приближалось время пересменки, и на первом ярусе было относительно спокойно. Я весь день лежал с высокой температурой, то впадая в забытье, то просыпаясь. Кэллоуэй, обычно игравший со мной в шахматы, предложил сегодня партию Шэю.

– Слон идет на A6! – выкрикнул Кэллоуэй.

Фанатичный расист, он играл, как гроссмейстер, лучше всех, кого я встречал.

Весь день Бэтмен-Робин восседал в его нагрудном кармане, крошечный комочек, не больше кулька карамелек. Иногда птенец заползал Кэллоуэю на плечо и клевал шрамы на его бритой голове. В другое время Рис держал Бэтмена внутри книги в мягкой обложке «Противостояние», которую он приспособил в качестве тайника. Начиная с шестой главы Кэллоуэй украденным бритвенным лезвием вырезал в толще страниц квадрат, и получилось углубление, которое он застелил тряпочками, чтобы сделать постельку. Дрозд питался картофельным пюре. Кэллоуэй выменивал лишние порции на драгоценную липкую ленту, бечевку и даже самодельный ключ от наручников.

– Эй! – сказал Кэллоуэй. – Мы не заключили пари на эту игру.

Крэш рассмеялся:

– Даже Борн не такой тупой, чтобы заключать с тобой пари, когда он проигрывает.

– Что у тебя есть такого, что нужно мне? – спросил вдруг Кэллоуэй.

– Интеллект? – предположил я. – Здравый смысл?

– Отвали, чувак. – Кэллоуэй на миг задумался. – Шоколадное пирожное. Хочу это чертово пирожное.

Пирожное пролежало у Шэя уже два дня. Я сомневался, что оно полезет Кэллоуэю в глотку. Больше всего его привлекала возможность отобрать это пирожное.

– Хорошо, – откликнулся Шэй. – Конь на G6.

Я приподнялся на койке:

– Хорошо? Шэй, да он оставит тебя без штанов.

– Как так выходит, Дефрен, что играть ты не можешь, потому что болен, но при этом во все суешь свой нос?! – возмутился Кэллоуэй. – Это между мной и Борном.

– А если выиграю я? – спросил Шэй. – Что я получу?

– Этого не будет, – рассмеялся Кэллоуэй.

– Птичка.

– Я не отдам тебе Бэтмена…

– Тогда я не дам тебе пирожное.

Повисла тишина.

– Отлично, – сказал Кэллоуэй. – Если выиграешь, получишь птицу. Но ты не выиграешь, потому что мой слон идет на D3. Считай, что тебя поимели.

– Ферзь на H7, – отозвался Шэй. – Шах и мат.

– Что?! – вскрикнул Кэллоуэй.

Я внимательно всматривался в воображаемую шахматную доску – ферзь Шэя появился ниоткуда, спрятавшись за конем. Кэллоуэю некуда было идти.

В этот момент дверь на ярус открылась, впуская двоих офицеров в бронежилетах и шлемах. Они направились к камере Кэллоуэя и, выведя его на галерею, пристегнули наручниками к металлической штанге вдоль дальней стены.

Нет ничего хуже обыска в камере. Все, что у нас здесь было, – это наши вещи. И то, что в них копались, являлось грубым вторжением в личное пространство. Когда это случалось, ты легко мог потерять лучшую заначку – будь то наркота, выпивка, шоколад, художественные принадлежности или спираль из канцелярских скрепок, сделанная для нагревания растворимого кофе.

Охранники пришли с фонарями и зеркалами на длинных ручках и принялись систематически все обследовать. Обычно они обшаривали трещины на стенах, вентиляционные трубы, водопровод. Проверяли, не спрятано ли что-то в шариковых дезодорантах. Встряхивали баночки с присыпкой, чтобы по звуку определить, что может быть внутри. Принюхивались к флаконам с шампунем, вскрывали конверты и вынимали из них письма. Срывали с койки простыни и ощупывали матрасы в поисках дыр или вспоротых швов.

А между тем приходилось быть свидетелем всего этого.

Я не видел, что происходило в камере Кэллоуэя, но по его реакции мог о многом догадаться. Когда проверяли его одеяло – нет ли выдернутых нитей, – он закатил глаза. Когда с конверта отодрали марку, под которой оказалась «черная смола», на его скулах заиграли желваки. Но когда осматривали его книжную полку, Кэллоуэй вздрогнул. Я не смог разглядеть небольшой бугорок в его нагрудном кармане, то есть птичку, и понял, что Бэтмен-Робин сейчас где-то в камере.

Надзиратель взял в руки «Противостояние». Зашелестели страницы, хрустнул корешок, книга ударилась о стену камеры.

– Что это? – спросил он, обратив внимание не на дрозда, которого отбросило в дальний угол, а на нежно-голубые лоскутки, опустившиеся у его ног.

– Пшик, – ответил Кэллоуэй, однако офицер не поверил ему на слово.

Поворошив лоскутки и ничего не найдя, надзиратель конфисковал книгу с вырезанным в ней тайником.

Уитакер сказал что-то об отчете, но Кэллоуэй его не слушал. Не припомню, чтобы видел его таким невменяемым.

Едва его впустили в камеру, как он рванулся к птичке. Раздался какой-то первобытный вой – жестокий человек заплакал.

Послышался треск, отвратительный хруст, словно по камере пронесся разрушительный вихрь, – Кэллоуэй Рис расшвыривал все по сторонам.

Наконец, обессилев, он опустился на пол, баюкая мертвого птенца:

– Как же так, как же так…

– Рис, – заговорил Шэй, – мне нужен мой приз.

Я резко повернул голову. Вряд ли Шэй был настолько тупым, чтобы восстанавливать против себя Кэллоуэя.

– Что? – задохнулся Кэллоуэй. – Что ты сказал?

– Мой приз. Я выиграл партию в шахматы.

– Не сейчас, – зашипел я.

– Нет, сейчас, – возразил Шэй. – Уговор так уговор.

Здесь принято держать слово, и Кэллоуэй – с его уязвимостью члена «Арийского братства» – понимал это лучше любого другого.

– Попробуй только высунуться из своей клетки, – процедил он. – Когда представится случай, я так тебя уделаю, что родная мама не узнает.

Но, даже угрожая Шэю, Кэллоуэй осторожно завернул мертвую птичку в лоскуток и прикрепил крошечный сверток к концу своей удочки.

Когда дрозд добрался до меня, я втащил его через трехдюймовый просвет под дверью камеры. Птенец казался полуживым. Голубые глаза под просвечивающими опущенными веками, одно крыло вывихнуто назад, шея свернута набок.

Шэй тоже забросил удочку, с грузилом из расчески. Я видел, как его руки бережно подтянули лоскутный сверток. Фонари на галерее замигали.

Я часто представлял, что же произошло тогда. Взглядом художника мне нравилось рисовать себе Шэя, сидящего на койке с крошечной птичкой в ладонях. Я воображал нежность человека, так сильно тебя любящего, что ему невмоготу видеть, как ты спишь, – и ты просыпаешься от его прикосновения. В конце концов, не имеет большого значения, как Шэй сделал это. Важен результат: мы все услышали тоненькую трель дрозда, потом Шэй подтолкнул воскресшую птичку под дверь своей камеры на галерею, и она поскакала прямо к протянутой руке Кэллоуэя.

Джун

Если ты мать, то, глядя в лицо своего подросшего ребенка, можешь увидеть вместо этого личико младенца в обрамлении кружевного одеяла. Можно смотреть, как одиннадцатилетняя дочь покрывает ногти лаком, и вспоминать, как она, бывало, цеплялась за твою руку, собираясь перейти улицу. Можно выслушивать слова врача о том, что настоящая опасность таится в подростковом возрасте, потому что неизвестно, как отреагирует сердце на резкое увеличение темпов развития, – и можно сделать вид, что до этого еще целая вечность.

– Лучшие два из трех, – сказала Клэр, снова высовывая кулак из складок больничной рубахи.

Я тоже подняла руку:

– Камень-ножницы-бумага, стреляй.

– Бумага, – улыбнулась Клэр. – Я выиграла.

– Вовсе нет, – возразила я. – Эй? Ножницы?

– Забыла сказать, что идет дождь и ножницы заржавели, так что подсунь под них бумагу и унеси прочь.

Я рассмеялась. Клэр слегка пошевелилась, стараясь не сдвинуть трубки и провода.

– Кто покормит Дадли? – спросила она.

Дадли – наш тринадцатилетний спрингер-спаниель; он, как и я, был ниточкой, связывающей Клэр с ее покойной сестрой. Клэр, конечно, не знала Элизабет, но обе они росли, вешая бусы из искусственного жемчуга на шею Дадли, наряжая его, как сестренку, которой у каждой из них никогда не было.

– Не беспокойся о нем, – сказала я. – Если понадобится, я позову миссис Морриси.

Кивнув, Клэр бросила взгляд на часы:

– Думаю, они должны уже были вернуться.

– Знаю, детка.

– Почему, по-твоему, так долго?

На этот вопрос было много ответов, но мне на ум приходил один: что в какой-то другой больнице, за два округа отсюда, другой матери пришлось попрощаться со своим ребенком, чтобы у меня появился шанс спасти своего.

Официально заболевание Клэр называлось «дилатационная кардиомиопатия». Оно поражало двенадцать миллионов детей в год. При этом заболевании полость сердца увеличена и растянута и сердце не в состоянии эффективно качать кровь. Невозможно излечить или остановить эту болезнь, но, если повезет, можно с ней жить. Если же не повезет, то человек умирает от застойной сердечной недостаточности. Семьдесят девять процентов случаев вызваны неизвестной причиной. Одни специалисты объясняют возникновение этого заболевания миокардитом и прочими вирусными инфекциями, перенесенными в младенчестве, другие считают, что оно наследуется от родителя, являющегося носителем дефектного гена. Я всегда полагала, что у Клэр второй случай. Ребенок, появившийся на свет в атмосфере горя, должен был родиться с больным сердцем.

Поначалу я не знала, что дочь больна. Она уставала быстрее других детей, но я сама, все еще находясь в заторможенном состоянии, не замечала этого. И только в пять лет, когда ее госпитализировали с сильным гриппом, был поставлен диагноз. Доктор Ву сообщил, что у Клэр слабая аритмия, которая может пройти. Он назначил ей каптоприл, лазикс, ланоксин и сказал, что нужно подождать.

В первый день учебы в пятом классе Клэр пожаловалась, что у нее ощущение, будто она проглотила колибри. Я предположила, что это волнение по поводу начала занятий. Но пару часов спустя, подойдя к классной доске, чтобы решить задачу по математике, она потеряла сознание. Прогрессирующая аритмия заставила сердце учащенно биться, и оно не смогло выталкивать кровь. А эти баскетболисты, кажущиеся такими здоровыми и падающие замертво на площадке? Это была фибрилляция желудочков, и она произошла у Клэр. Ей сделали операцию и вживили кардиостимулятор – крошечную скорую помощь, размещенную прямо на сердце и устраняющую возможные аритмии электрошоком. Клэр включили в список на трансплантацию.

Трансплантация – мудреная вещь. Ты получаешь сердце, и начинается отсчет времени, но, вопреки общему мнению, это не означает хеппи-энда. Ждать трансплантата слишком долго, когда начнут отказывать другие системы организма, никому не хочется. Но даже сам трансплантат не является чудом – большинство реципиентов выдерживают новое сердце всего десять-пятнадцать лет, а потом начинаются осложнения или происходит полное отторжение. И все же, по словам доктора Ву, через пятнадцать лет мы сможем приобрести сердце, готовое к эксплуатации, по лучшей цене… Суть его изречения состояла в том, чтобы продлить Клэр жизнь и она смогла бы воспользоваться медицинскими инновациями.

В то утро пейджер, который мы постоянно носили с собой, завибрировал.

«У нас есть сердце, – сказал доктор Ву, когда я позвонила. – Встретимся в больнице».

Последние шесть часов Клэр отмывали, кололи, обследовали, то есть готовили к операции, чтобы к тому моменту, как в изотермическом контейнере доставят чудесный орган, она смогла сразу попасть в операционную. Наступил момент, которого я ждала и страшилась всю жизнь.

Что, если… Я даже не позволяла себе произнести эти слова.

Я просто взяла Клэр за руку и переплела наши пальцы.

Бумага и ножницы, подумала я. Мы сейчас между молотом и наковальней.

Я посмотрела на веер ее ангельских волос на подушке, на бледно-голубой оттенок кожи – на мою девочку, для которой даже ее худенькое тело казалось непосильной ношей. Иногда, глядя на нее, я видела не ее – мне казалось, она…

– Какая она, по-твоему?

Вздрогнув, я заморгала:

– Кто?

– Девочка. Та, что умерла.

– Клэр, давай не будем об этом говорить.

– Почему? Разве мы не должны все о ней знать, если она будет частью меня?

Я прикоснулась к ее голове:

– Мы не знаем даже, девочка ли это.

– Конечно девочка, – откликнулась Клэр. – Ужасно, если у меня будет сердце мальчика.

– Не думаю, что пригодность оценивают исходя из этого.

– А должны бы, – поежилась она и заерзала в постели, чтобы устроиться повыше. – Думаешь, я стану другой?

Наклонившись, я поцеловала дочь:

– Ты очнешься и останешься все той же девочкой, не желающей прибраться в своей комнате, погулять с Дадли или выключить свет, когда спускаешься вниз.

Так или иначе, я сказала Клэр именно это. Но услышала лишь два первых слова: «Ты очнешься».

В палату вошла медсестра.

– Нам только что сообщили, что началась подготовка донорского органа, – произнесла она. – Скоро мы получим более подробную информацию. Доктор Ву разговаривает по телефону с командой врачей.

После того как она ушла, мы с Клэр сидели в молчании. Вдруг все стало реальным. Хирурги были готовы раскрыть грудь Клэр, остановить ее сердце и пришить новое. Мы обе слышали разъяснения многочисленных врачей по поводу рисков и шансов, мы знали, насколько редко встречаются детские доноры. Клэр вся сжалась, натянула одеяло на нос.

– Если я умру, – сказала она, – как думаешь, я стану святой?

– Ты не умрешь.

– Нет, умру. И ты тоже. Просто со мной это может случиться раньше.

Я с трудом сдерживалась, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Вытерла их краем больничной простыни. Клэр дотронулась кулачком до моих волос, как делала это в раннем детстве.

– Спорим, мне это понравится, – сказала Клэр. – Быть святой.

Она постоянно читала, и в последнее время ее восхищение Жанной д’Арк перенеслось на всех страждущих существ.

– Ты не будешь святой.

– Но ты ведь не знаешь этого наверняка, – возразила Клэр.

– Прежде всего ты не католичка. И, кроме того, все они умерли страшной смертью.

– Это не всегда так. Тебя могут убить, пока ты здоров, и это важно. Святая Мария Горетти была моего возраста, когда сопротивлялась парню, пытавшемуся ее изнасиловать. Она была убита и стала святой.

– Это ужасно, – сказала я.

– Святой Барбаре выкололи глаза. А ты знала, что существует святой покровитель сердечных больных? Иоанн Божий.

– Вопрос в том, откуда ты знаешь, что есть покровитель сердечных больных?

– А то! – ответила Клэр. – Я читала о нем. Это все, что ты разрешаешь мне делать. – Она откинулась на подушки. – Спорим, святой может играть в софтбол.

– Так же, как и девочка с пересаженным сердцем.

Но Клэр не слушала, поскольку, всю жизнь глядя на меня, усвоила, что надежда подобна призрачному дыму.

– Наверное, я буду святой, – посмотрев на часы, сказала она, словно это было полностью в ее власти. – Тогда никто не забудет тебя, когда тебя не станет.

Похороны полицейского – поразительная вещь. Из каждого города штата и даже из более отдаленных мест приезжают офицеры, пожарные и чиновники. Перед катафалком едет процессия патрульных машин. Они, словно снег, покрывают шоссе.

Я долго вспоминала похороны Курта, потому что в свое время изо всех сил старалась сделать вид, что этого не было. Шеф полиции Ирвин поехал со мной на службу у могилы. Вдоль улиц Линли стояли горожане с самодельными плакатами, на которых было написано: «СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ» и «ВЕЛИКАЯ ЖЕРТВА». Было лето, и каблуки моих туфель увязали в асфальте. Меня окружали полицейские, работавшие с Куртом, и сотни тех, кто с ним не работал, – целое море синего. У меня разболелась спина и опухли ноги. Я поймала себя на том, что стараюсь сконцентрироваться на кусте сирени, трепетавшем от ветра. С него дождем сыпались лепестки цветков.

Шеф полиции организовал салют из двадцати одного ружейного залпа, а когда залпы стихли, над отдаленными фиолетовыми горами поднялись пять истребителей. Они прорезали небо параллельными линиями, а потом, пока они летели у нас над головой, крайний справа самолет оторвался от остальных и взмыл в небо, направляясь на восток.

Когда священник перестал говорить – я не услышала ни слова… что он мог рассказать мне о Курте, чего я не знала? – вперед выступили Робби и Вик. Они были ближайшими друзьями Курта из отделения. Как и у всех полицейских Линли, их жетоны были обрамлены черной тканью. Они взялись за флаг, прикрывающий гроб с телом Курта, и принялись складывать его. Их руки в перчатках двигались так быстро, что я подумала о Микки-Маусе и Дональде Даке с их огромными белыми кулаками. Потом Робби вложил треугольник мне в руки – своего рода опора, то, что могло в какой-то степени занять место Курта.

Сквозь шум от полицейских раций пробился голос диспетчера: «Всем подразделениям приготовиться к трансляции. Последнее донесение для офицера Курта Нилона, номер сто сорок четыре. Сто сорок четыре, явиться на Уэст-Мэйн, триста шестьдесят, для выполнения последнего задания».

Это был адрес кладбища.

«Ты переходишь в наилучшие руки. Нам будет очень тебя недоставать… Сто сорок четыре… десять-семь».

Радиокод для окончания смены.

Мне говорили, что после я подошла к гробу Курта. Гроб был сильно отполирован, и я увидела в нем собственное отражение, сжатое и незнакомое. Гроб был специально сделан шире обычного, чтобы в нем поместилась Элизабет.

В свои семь лет она по-прежнему боялась темноты, и Курт, бывало, ложился рядом с ней – этакий слон среди розовых подушек и атласных одеялец, – пока она не уснет, а потом выползал из комнаты и выключал свет. Иногда она с криками просыпалась среди ночи. «Ты его выключила», – рыдала она, уткнувшись мне в плечо, словно я разбила ей сердце.

Распорядитель похорон позволил мне проститься с ними. Курт крепко обнимал мою дочь, Элизабет положила голову ему на грудь. Они выглядели точно так, как теми ночами, когда Курт засыпал сам, дожидаясь, когда заснет Элизабет. Они выглядели так, как хотелось бы выглядеть мне: спокойными и умиротворенными. Предполагалось, что меня должно утешать то, что они вместе. Предполагалось, что это компенсирует тот факт, что я не могу уйти вместе с ними.

– Позаботься о ней, – прошептала я Курту, и сверкающая полировка чуть запотела от моего дыхания. – Позаботься о моей малышке.

И словно я позвала ее, внутри меня зашевелилась Клэр: медленные толчки хрупких ножек, напоминание о том, почему я должна остаться.

Было время, когда я молилась святым. Мне особенно нравилось непритязательное начало их жизни: когда-то они были людьми, и я знала, что они обрели святость совсем не так, как Иисус. Они понимали, что такое разбитые надежды, нарушенные обещания или поруганные чувства. Моей любимой была святая Тереза – та самая, которая считала, что человек может быть совершенно обычным, но великая любовь способна его возвысить. Правда, это было давно. Жизнь умеет расставить все по своим местам и показать человеку, что он обращает внимание на неправильные вещи. Вот тогда я призналась себе, что скорее умерла бы, чем родила ребенка, которому приходится бороться за свою жизнь.

За последние месяцы аритмия Клэр усугубилась. Ее кардиостимулятор срабатывал по шесть раз в сутки. Мне объяснили, что, когда он срабатывает, это ощущается как электрический разряд. Он запускает сердце, но это очень больно. Раз в месяц – это еще куда ни шло, раз в сутки – ослабляет здоровье. А у Клэр, с ее частотой…

Существуют группы поддержки для взрослых с кардиостимуляторами. Ходят рассказы о людях, которые предпочитают жить, рискуя умереть от аритмии, чем знать наверняка, что рано или поздно получат электрошок от устройства. На прошлой неделе я застала Клэр в палате за чтением «Книги рекордов Гиннесса».

– За тридцать шесть лет Роя Салливана семь раз била молния, – прочитала она. – В конце концов он покончил с собой.

Подняв рубашку, она опустила взгляд на шрам у себя на груди.

– Мамочка, – принялась умолять она, – пожалуйста, пусть они его отключат.

Я не знала, насколько у меня хватит сил уговаривать Клэр остаться со мной, раз уж все так получилось.

Открылась дверь в палату, и мы с Клэр сразу же обернулись. Мы ждали медсестру, но это был доктор Ву. Усевшись на край кровати, он обратился прямо к дочери, как будто ей было не одиннадцать, а столько, сколько мне.

– С сердцем, которое мы предназначали для тебя, что-то не так. Хирурги узнали об этом, только когда забрались внутрь… правый желудочек расширен. Если он сейчас не заработает, есть вероятность, что после пересадки сердца будет только хуже.

– Значит, оно не подходит? – спросила Клэр.

– Да. Когда мы пересадим тебе новое сердце, я хочу, чтобы это было самое здоровое сердце на свете, – объяснил врач.

Я оцепенела:

– Я… я не понимаю.

Доктор Ву повернулся ко мне:

– Мне жаль, Джун. Сегодня не ваш день.

– Но на поиски другого донора могут уйти годы… – сказала я и не закончила фразу, так как знала, что Ву все услышал: «Клэр может не дождаться».

– Будем надеяться на лучшее, – ответил он.

После его ухода мы несколько мгновений подавленно молчали. Неужели я это сделала? Неужели страх, который я пыталась скрыть, – страх того, что Клэр не перенесет операцию, – каким-то образом просочился в реальность?

Клэр принялась стаскивать с груди кардиомониторы.

– Ну что ж… – начала она, и я почувствовала, как прерывается ее дыхание в попытке не заплакать. – Эта суббота прошла совсем впустую.

– Знаешь, – сказала я, стараясь говорить ровным голосом, – тебя назвали в честь святой.

– Правда?

Я кивнула:

– Она основала женский монашеский орден, известный как клариссинки.

Клэр взглянула на меня:

– Почему ты выбрала ее?

Потому что в день твоего рождения медсестра, которая принесла тебя мне, покачала головой и сказала: «Она такая светленькая». Так оно и было. И я назвала тебя в честь святой Клары. Я хотела, чтобы ты с самого начала была под ее защитой.

– Мне нравилось, как звучит это имя, – солгала я, помогая Клэр надеть рубашку.

Мы выйдем из больницы, возможно, заглянем в кафе и выпьем по шоколадному коктейлю, а потом посмотрим фильм со счастливым концом. Сделаем вид, что это обычный день. А после того как она уснет, я зароюсь лицом в подушку, дав волю чувствам, которые скрывала в присутствии дочери: стыд от сознания того, что Клэр живет со мной на пять лет дольше, чем прожила Элизабет; чувство вины оттого, что испытала облегчение, когда пересадка не состоялась, поскольку это могло как спасти Клэр, так убить и ее.

Клэр засунула ноги в высокие розовые кеды «Конверс».

– Может быть, я стану клариссинкой.

– Но все же ты не можешь стать святой, – сказала я.

И добавила про себя: «Потому что я не позволю тебе умереть».

Люций

Вскоре после того, как Шэй воскресил Бэтмена-Робина, Крэш Витале поджег себя.

Он смастерил самодельную спичку, как делаем все мы: снимаешь флуоресцентную лампу с держателя и подносишь ее металлические контакты близко к розетке, чтобы образовалась электрическая дуга. Сунь в этот зазор кусок бумаги, и получится факел. Крэш смял страницы из журнала и разложил их вокруг себя. Когда Тексас начал звать на помощь, галерея уже заполнилась дымом. Надзиратели открыли дверь камеры Крэша и направили на него мощную струю воды из шланга. Мы слышали, как этой струей Крэша ударило о дальнюю стену. Его, вымокшего насквозь, привязали к каталке – спутанные волосы, безумные глаза.

– Эй, Зеленая Миля, – вопил он, пока его увозили с яруса, – как это вышло, что ты меня-то не спас?

– Потому что птица мне нравится, – пробубнил Шэй.

Я рассмеялся первым, потом захихикал Тексас. Джои – тоже, но лишь потому, что не было Крэша, который их заткнул бы.

– Борн… – произнес Кэллоуэй первое слово с того момента, как птичка вернулась к нему в камеру. – Спасибо.

Повисло молчание.

– Она заслуживала еще одного шанса, – сказал Шэй.

Дверь на галерею со скрежетом открылась, и на этот раз появились надзиратель Смайт и медсестра с вечерним обходом. Сначала Алма зашла ко мне в камеру, подавая стаканчик с пилюлями.

– Судя по запаху, кто-то готовил здесь барбекю и забыл меня пригласить, – сказала она и дождалась, пока я не положу таблетки в рот и не запью водой. – Хорошего сна, Люций.

Она ушла, и я встал у двери. По цементному помосту текли ручейки воды. Вместо того чтобы уйти с яруса, Алма остановилась у двери Кэллоуэя:

– Заключенный Рис, позволишь мне взглянуть на твою руку?

Кэллоуэй ссутулился, закрывая птичку. Все мы знали, что он держит в ладони Бэтмена, и разом затаили дыхание. Вдруг Алма увидит птицу? Донесет ли она на него?

Я мог бы догадаться, что Кэллоуэй не даст этому случиться, – он шуганул бы Алму, не позволив ей приблизиться. Но не успел он заговорить, как мы услышали нежное щебетание – и из камеры не Кэллоуэя, а Шэя. Раздалось ответное чириканье – дрозд искал товарища.

– Какого дьявола здесь творится? – оглядываясь по сторонам, спросил надзиратель Смайт. – Откуда эти звуки?

Вдруг из камеры Джои долетел посвист, а затем тонкий писк из камеры Поджи. К своему удивлению, я услышал птичий щебет где-то рядом с моей койкой. Резко обернувшись, я бросил взгляд на вентиляционную решетку. Здесь что, поселилась целая колония дроздов? Или это Шэй – мало того что чародей, а вдобавок чревовещатель – подражает голосам птиц?

Охранник прошел вдоль яруса в поисках источника шума, присматриваясь к потолочным люкам, и заглянул в душевую.

– Смайт? – прозвучал по интеркому голос офицера с пульта управления. – Что происходит, черт побери?!

В месте, подобном этому, изнашивается все, и терпимость не исключение. Здесь сосуществование может сойти за прощение. Ты не пытаешься полюбить человека, вызывающего у тебя отвращение, ты просто свыкаешься с этим. Вот почему мы подчиняемся, когда нам велят раздеться. Вот почему мы снисходим до игры в шахматы с растлителем малолетних. Вот почему мы не позволяем себе плакать по ночам. Живи и дай жить другим, и в конечном счете этого бывает достаточно.

Это, возможно, объясняет, почему мускулистая рука Кэллоуэя с нашлепкой из пластыря высунулась в окошко его двери. Удивленная Алма заморгала.

– Больно не будет, – пробормотала она, рассматривая новую розовую кожу там, где она была пересажена.

Достав из кармана латексные перчатки, Алма натянула их на руки, ставшие такими же белыми, как у Кэллоуэя. И да будет вам известно – в тот самый миг, как медсестра прикоснулась к нему, странный шум прекратился.

Майкл

Священник должен ежедневно проводить мессу, даже если никто не приходит, хотя такого почти не бывало. В городе масштаба Конкорда в церкви всегда было хотя бы несколько прихожан, молящихся с четками в ожидании священника.

Я читал ту часть мессы, где творятся чудеса.

– «Сие есть тело Мое, которое за вас предается»[3], – вслух произнес я, преклонил колена и поднял вверх гостию.

Следующим вопросом после: «Какого рожна Бог – это еще и Святая Троица?», который мне, как священнику, задавали не католики, был вопрос о пресуществлении – вера в то, что при освящении Святых Даров хлеб и вино действительно превращаются в тело и кровь Христа. Я понимал, почему многие сбиты с толку: если это правда, то нет ли в причастии чего-то людоедского? А если превращение действительно происходит, почему мы этого не видим?

Когда я ребенком ходил в церковь, задолго до того, как вернуться в ее лоно, то принимал причастие, как все прочие, особо не задумываясь над происходящим. Для меня это выглядело как крекер и чашка вина – и до и после освящения. Сейчас могу сказать, что это по-прежнему выглядит как крекер и чашка вина. Аспект чуда сводится к философии. Не акциденции предмета делают его таковым, а что-то более существенное. Человек остается человеком, даже лишившись конечностей, зубов или волос, но если он вдруг перестанет быть млекопитающим, то результат будет другим. Когда я во время мессы освящал гостию и вино, менялась сама суть этих вещей, а внешние свойства – форма, вкус, размер – оставались прежними. Точно так же как Иоанн Креститель, увидев человека, сразу понимал, что смотрит на Бога. Точно так же как мудрецы, увидев Младенца, знали, что Он наш Спаситель. Каждый день я держал в руках то, что выглядело как печенье и вино, но по сути было Иисусом.

Вот почему с этого момента мессы я не разжимал пальцев, пока не вымою руки после таинства евхаристии. Нельзя было потерять ни крупинки освященной гостии. Мы делали для этого все возможное, удаляя остатки причастия. Но в тот момент, когда я об этом подумал, облатка выскользнула из моей руки.

Я почувствовал то же самое, что в третьем классе во время финальных игр Малой лиги, когда смотрел, как мяч слишком быстро и высоко летит в мой угол левой половины поля, с замиранием сердца понимая, что не поймаю его. Оцепенев, я наблюдал, как облатка благополучно падает в чашу с вином.

– Правило пяти секунд, – пробормотал я, опустив руку в чашу и выловив облатку.

Облатка успела частично пропитаться вином. Я с изумлением смотрел, как на ней вырисовывается челюсть, ухо, бровь.

У отца Уолтера бывали видения. Он говорил, что главной причиной его решения стать священником было вот что: как-то, когда он был служкой, статуя Иисуса потянула его за одежду, веля ему придерживаться намеченного пути. Позже, когда он жарил форель на своей кухне, ему явилась Мария, и вдруг рыбешки начали подскакивать на сковороде. «Не позволяй ни одной упасть на пол», – предупредила она и исчезла.

Сотни священников выделялись чем-то в своем призвании, но никогда не удостаивались подобного Божественного заступничества – и все же мне не хотелось оказаться в их числе. Как и подростки, с которыми я работал, я понимал потребность в чудесах – они не позволяют действительности парализовать нас. Итак, я уставился на облатку в надежде, что намеченные вином черты воплотятся в портрет Иисуса… а вместо этого поймал себя на том, что смотрю на что-то совершенно иное. Всклокоченные темные волосы, которые пристало иметь скорее барабанщику из группы гранж-рока, чем священнику, нос, сломанный на соревновании по борьбе в неполной средней школе, и небритые щеки. На поверхности облатки с изысканностью гравюры был запечатлен мой портрет.

«Что моя голова делает на теле Христа?» – подумал я, кладя на дискос облатку темно-фиолетового цвета, начавшую таять. Я поднял чашу.

– «Сие есть кровь Моя», – произнес я.

Джун

Когда Шэй Борн работал в нашем доме плотником, он сделал Элизабет подарок на день рождения. Это был небольшой ящик с крышкой на петлях, вырезанный вручную из отходов древесины за многие часы трудов за порогом нашего дома. Каждая сторона ящика была украшена замысловатой резьбой, изображающей разных фей, одетых в наряды по временам года. У Лета были яркие, как лепестки пиона, крылья и солнечная корона. Весна была покрыта вьющимися побегами, под ее ногами разворачивался свадебный шлейф цветов. Осень носила роскошные тона сахарных кленов и осин, на ее голове сидела шапочка в виде желудя. А Зима мчалась на коньках по льду озера, оставляя за собой искрящийся след. На крышке была раскрашенная картинка, изображающая луну, которая с раскинутыми руками поднимается сквозь сонм звезд навстречу невидимому пока солнцу.

Элизабет любила этот ящичек. В тот вечер, когда Шэй его подарил, она застелила его одеялами и улеглась там спать. Но мы с Куртом запретили ей делать это впредь. А если бы во время сна на нее упала крышка? И тогда Элизабет стала использовать ящичек как кроватку для кукол, а потом игрушечный комод. Она дала феям имена. Иногда я слышала, как она разговаривает с ними.

После смерти Элизабет я вынесла ящик во двор, чтобы сломать. Я была тогда на восьмом месяце беременности. Сраженная горем, я размахивала топором Курта, но в последний момент не смогла этого сделать. Элизабет ценила эту вещь, и мне тяжело было бы ее потерять. Я отнесла ящик на чердак, где он пролежал много лет.

Я могла бы сказать, что забыла о нем, но это было бы ложью. Я знала, что он там, под грудой старых вещей, детской одежды и картин с разбитыми рамами. Однажды – Клэр тогда было около десяти – я застукала ее за попыткой спустить ящичек вниз.

– Он такой хорошенький, – запыхавшись, произнесла она. – И никто им не пользуется.

Я прикрикнула на нее, велев пойти прилечь.

Но Клэр продолжала спрашивать о нем, и в конце концов я принесла ящик к ней в комнату и поставила в изножье кровати, совсем как было у Элизабет. Я не говорила ей, кто смастерил ящик. Но по временам, когда Клэр была в школе, я ловила себя на том, что заглядываю внутрь него, задаваясь вопросом: не жалеет ли, как и я, Пандора, что не исследовала сначала содержимого – страдание, хитро замаскированное под презент?

Люций

Обитатели первого яруса говорили, что я достиг в «ловле рыбки» настоящего мастерства. Мое снаряжение состояло из лески, сделанной из ниток, которые я припасал годами, и грузила в виде расчески или колоды карт, в зависимости от того, что я выуживал. Я был известен способностью закидывать удочку из моей камеры в камеру Крэша на дальнем конце яруса, а также в душевую, в противоположном его конце. Наверное, поэтому мне было любопытно посмотреть, когда свою удочку забросил Шэй.

Это было после «Одной жизни, чтобы жить», но перед Опрой. В это время большинство парней ложатся вздремнуть. Мне сильно нездоровилось. Болячки во рту не давали нормально говорить, и я буквально не слезал с горшка. Кожа вокруг глаз, пораженная саркомой Капоши, сильно вспухла, и я почти ничего не видел. Вдруг в узком зазоре под дверью моей камеры просвистела леска Шэя.

– Хочешь? – спросил он.

Мы удим для того, чтобы что-то получить. Мы обмениваемся журналами, обмениваемся едой, расплачиваемся за наркотики. Но Шэй ничего не просил, а только раздавал. К концу его лески был привязан кусочек жвачки «Базука».

Это контрабанда. Жвачку можно использовать в качестве замазки для разных поделок, и с ее помощью можно портить замки. Одному Богу известно, где Шэй раздобыл это сокровище – и, что еще более удивительно, почему он просто не припрятал его.

Я сглотнул, чувствуя, что горло вот-вот лопнет.

– Нет, спасибо.

Я приподнялся на койке и отогнул край матраса. Когда-то я хорошо поработал над одним из швов. Он был распорот и стягивался ниткой, которую я мог при необходимости ослабить и покопаться в пенопластовой набивке. Засунув внутрь указательный палец, я извлек свою нычку.

Там были таблетки «Эпивир ТриТиСи» и сустива. Ретровир. Ломотил от диареи. Все лекарства, которые я под наблюдением Алмы клал на язык и якобы проглатывал, хотя фактически заталкивал их за щеку.

Я пока еще не решил, воспользуюсь ими, чтобы убить себя, или просто продолжу копить, вместо того чтобы принимать, – более медленное, но верное самоубийство.

Забавно, что, умирая, все же пытаешься быть хозяином положения. Хочешь диктовать условия, хочешь выбрать дату. Стараешься убедить себя, что держишь ситуацию под контролем.

– Джои, – позвал Шэй, – попробуешь?

Он снова забросил леску, которая изогнулась дугой над площадкой.

– Честно? – спросил Джои.

Большинство из нас просто делали вид, что Джои здесь нет, – это было безопасней для него самого. Никто не лез вон из кожи, чтобы его заметить и тем более предложить нечто столь ценное, как кусочек жвачки.

– Я хочу, – потребовал Кэллоуэй.

Должно быть, он только что видел пролетевшее мимо сокровище, поскольку его камера находилась между Шэем и Джои.

– Я тоже, – заявил Крэш.

Шэй подождал, когда Джои возьмет жвачку, а затем осторожно подтянул леску ближе, чтобы ее смог достать Кэллоуэй.

– Здесь много.

– Сколько у тебя штук? – спросил Крэш.

– Всего одна.

Так вот, вы видели пластинку жвачки. Наверное, можно поделиться ею с другом. Но разделить одну пластинку между семью мужчинами?

Удочка Шэя метнулась влево, мимо моей камеры по пути к Крэшу.

– Возьми немного и передай дальше, – сказал Шэй.

– Может, я хочу все целиком.

– Может быть.

– Блин, забираю все! – заявил Крэш.

– Если тебе это нужно, – откликнулся Шэй.

Я встал, пошатываясь, и потом присел, увидев, как удочка Шэя добралась до камеры Поджи.

– Возьми немного, – предложил Шэй.

– Но Крэш забрал всю пластинку…

– Бери же.

Я услышал, как разворачивается бумага и Поджи мычит со ртом, набитым размягченной жвачкой:

– Я не пробовал жвачки с две тысячи первого.

Теперь я почувствовал ее запах. Розовая, сладкая. У меня потекли слюнки.

– Бог мой! – выдохнул Тексас, после чего все, кроме меня, продолжали молча жевать.

Леска Шэя с грузом ударилась о мои ступни.

– Попробуй, – настаивал он.

Я потянулся к кульку на конце лески. Поскольку то же самое уже проделали шестеро человек, я ожидал увидеть какие-то жалкие остатки, но, к моему удивлению, пластинка «Базуки» оказалась нетронутой. Я разломил жвачку пополам и положил кусочек в рот. Остальное завернул и потянул за леску Шэя, потом смотрел, как она понеслась обратно в его камеру.

Поначалу я с трудом это выносил – сладкий вкус раздражал болячки у меня во рту, как и острые края пластинки, пока она не размягчилась. Ну хоть плачь – так мне хотелось того, что принесет одно мучение, – я это знал. Я поднял руку, собираясь выплюнуть жвачку, когда случилось что-то невероятное: полость рта и горло перестали болеть, словно в жвачке было обезболивающее, словно я больше не был болен СПИДом, а стал обыкновенным человеком, купившим это лакомство на бензоколонке после заправки бака машины, готовый ехать далеко-далеко. Мои челюсти ритмично двигались. Я сел на пол камеры и, продолжая жевать, заплакал – не потому, что было больно, а потому что – не было.

Мы молчали так долго, что надзиратель Уитакер пришел посмотреть, чем мы заняты. И обнаружил он то, чего никак не ожидал увидеть. Семерых мужчин, впавших в детство, которого у них не было. Семерых мужчин, выдувающих яркие, как луна, пузыри из жвачки.

Впервые почти за полгода я всю ночь проспал крепким сном. Проснулся отдохнувшим и спокойным, безо всяких спазмов в животе, которые обычно мучили меня с утра часа по два. Я подошел к раковине, выжал пасту на колючую зубную щетку, какие нам выдавали, и бросил взгляд на волнистый металлический лист, служивший зеркалом.

Что-то изменилось.

Болячки от саркомы Капоши, уже год покрывающие мои щеки и вызывающие воспаление век, исчезли. Кожа была чистой, как вода в ручье.

Чтобы лучше рассмотреть лицо, я подался вперед. Открыв рот, потянул себя за нижнюю губу, тщетно выискивая волдыри и язвы, мешающие принимать пищу.

– Люций, – услышал я голос из вентиляционной решетки у себя над головой, – доброе утро.

Я поднял взгляд:

– Да, Шэй. Господи, оно и впрямь доброе!

В конечном счете мне не пришлось просить о медицинской консультации. Офицер Уитакер, потрясенный улучшением моего внешнего вида, сам вызвал Алму. Меня отвели в помещение, где встречается адвокат с клиентом, и Алма взяла у меня кровь на анализ. Час спустя она вернулась в мою камеру сообщить то, что я уже знал.

– У тебя лимфоциты в норме, – сказала Алма, – и вирусная нагрузка не определяется.

– Это хорошо?

– Это нормально. Такой анализ бывает у человека, не больного СПИДом. – Она покачала головой. – Похоже, твоя лекарственная терапия здорово подействовала…

– Алма… – позвал я, взглянул на Уитакера, стоявшего у нее за спиной, и быстро сдвинул простыню с матраса, открывая свой тайник с таблетками. – Несколько месяцев я не принимал лекарства.

Я высыпал медсестре в ладонь горсть таблеток. У женщины порозовели щеки.

– Но это невозможно.

– Это маловероятно, – поправил я. – Возможно все.

Она засунула таблетки в карман:

– Не сомневаюсь, этому есть медицинское объяснение…

– Это Шэй.

– Заключенный Борн?

– Это сделал он, – сказал я, хорошо понимая, насколько дико это звучит, но отчаянно пытаясь ей это внушить. – Я видел, как он оживил мертвую птичку. Как взял одну пластинку жвачки и сделал так, что хватило нам всем. В первый же вечер его пребывания здесь он превратил водопроводную воду в вино…

– Ладно-ладно. Офицер Уитакер, полагаю, нужна консультация психолога для…

– Я не свихнулся, Алма, я… ну, вылечился. – Я взял ее за руку. – Разве ты никогда не видела своими глазами то, что считала невозможным?

Она бросила взгляд на Кэллоуэя Риса, который уже целую неделю подчинялся ее лечебным процедурам.

– Он и это сделал тоже, – прошептал я. – Я-то знаю.

Алма вышла от меня и остановилась перед камерой Шэя, который в наушниках смотрел телевизор.

– Борн! – рявкнул Уитакер. – Наручники.

Он заковал запястья Шэя и открыл дверь его камеры. Алма встала перед Борном, скрестив на груди руки.

– Что тебе известно о состоянии здоровья заключенного Дефрена? – (Шэй не отвечал.) – Заключенный Борн?

– Он не может подолгу спать, – тихо произнес Шэй. – Ему больно жевать.

– У него СПИД. Но этим утром неожиданно все изменилось, – сказала Алма. – И почему-то заключенный Дефрен считает, что ты имеешь к этому какое-то отношение.

– Я ничего не делал.

Алма повернулась к надзирателю:

– Вы видели что-то из этого?

– В водопроводе первого яруса были обнаружены следы алкоголя, – признался Уитакер. – Мы искали протечку, но не нашли ничего убедительного. Да, и я видел, как все они жевали жвачку. Мы дотошно обыскали камеру Борна, но так и не нашли контрабанды.

– Я ничего такого не делал, – повторил Борн. – Это все они. – Вдруг он с оживленным видом сделал шаг к Алме. – Вы пришли за моим сердцем?

– Что?

– Мое сердце. Я хочу пожертвовать его после смерти.

Я слышал, как Шэй роется в своей коробке с пожитками.

– Вот, – сказал он, протягивая Алме газетную вырезку. – Вот девочка, которой оно нужно. Люций записал мне ее имя.

– Я ничего не знаю об этой…

– Но вы разузнаете, ладно? Поговорите с нужными людьми?

Алма замялась, а потом ее голос смягчился. Таким бархатным голосом она обычно обращалась ко мне, когда боль становилась нестерпимой.

– Поговорю, – сказала она.

Странная штука – смотреть телевизор и знать, что в действительности все происходит прямо за дверью. Парковку тюрьмы заполнила толпа. На лестнице у входа расположились люди в инвалидных креслах, пожилые женщины с ходунками, матери с прижатыми к груди младенцами. Были там и пары геев – в основном один из мужчин поддерживал слабого больного партнера; были и какие-то чокнутые с плакатами, демонстрирующими библейские изречения о конце света. Вдоль улицы, ведущей мимо кладбища в центр города, стояли микроавтобусы прессы – местные филиалы и даже команда канала «Фокс» из Бостона.

Как раз в этот момент репортер с канала Эй-би-си интервьюировал молодую мать, чей сын родился с серьезными неврологическими нарушениями. Она стояла рядом с мальчиком в инвалидном кресле, положив руку ему на лоб.

– Чего мне хотелось бы? – повторила она заданный ей вопрос. – Мне хотелось бы, чтобы он меня узнал. – Она чуть улыбнулась. – Не так уж много, да?

Репортер повернулся лицом к камере:

– Боб, до сих пор администрация не подтверждает и не отрицает того факта, что в тюрьме штата в Конкорде происходили какие-то чудеса. Однако неназванный источник сообщил нам, что эти явления вызваны желанием единственного в штате Нью-Гэмпшир смертника Шэя Борна пожертвовать свои органы после экзекуции.

Я опустил наушники на шею.

– Шэй, – позвал я, – ты смотришь репортаж?

– У нас появилась собственная знаменитость, – заметил Крэш.

Эта шумиха раздражала Шэя.

– Я такой, каким был всегда, – повысив голос, сказал он. – И таким останусь.

Как раз в это время появились два офицера, сопровождающие человека, которого нам редко доводилось видеть, – начальника тюрьмы Койна. Дородный мужчина со стрижкой «площадка», на которой можно было сервировать ужин, стоял напротив камеры, пока Шэй раздевался по приказу офицера Уитакера. После того как перетряхнули его тряпки, ему разрешили одеться, а потом приковали наручниками к стене напротив наших камер.

Надзиратели принялись обыскивать жилище Шэя, опрокидывая миску с недоеденной едой, выдергивая наушники из телевизора, переворачивая коробку с его имуществом. Они распороли матрас, скатали простыни, прощупали края раковины, унитаза, койки.

– Ты хоть представляешь, Борн, что сейчас творится снаружи? – спросил начальник, но Шэй стоял, наклонив голову к плечу, как делал дрозд Кэллоуэя, когда спал. – Объясни, что же ты пытаешься доказать?

Шэй безмолвствовал, и начальник устремился вдоль яруса.

– Ну а вы? – обратился он ко всем остальным. – Хочу лишь напомнить вам, что не стану наказывать тех, кто будет со мной сотрудничать. Остальным не могу ничего обещать.

Все молчали.

Начальник Койн повернулся к Шэю:

– Откуда у тебя жвачка?

– Там была только одна пластинка, – настучал Джои Кунц, – но хватило нам всем.

– Гм… ты что-то вроде мага, сынок? – спросил начальник, приблизив лицо к Шэю. – Или ты их загипнотизировал, заставив поверить, что они получили что-то, чего на самом деле не было? Я знаю, Борн, об управлении сознанием.

– Ничего такого я не делал, – промямлил Шэй.

Надзиратель Уитакер подошел ближе и доложил:

– Начальник Койн, в его камере ничего нет. Даже в матрасе нет. Его одеяло нетронуто – даже если он удил с помощью тесемок, то потом, закончив, сумел сплести их вместе.

Я уставился на Шэя. Конечно, он удил с помощью одеяла – я своими глазами видел сделанную им леску из нитей. Я сам отвязывал жвачку с плетеного голубого шнура.

– Борн, я слежу за тобой, – прошипел начальник, – я знаю, что ты замышляешь. Ты ведь понимаешь – черт побери! – что твое сердце станет ни на что не годным, когда в камере смерти его накачают хлоридом калия. Ты делаешь это, потому что у тебя не осталось права на апелляцию, но даже если тебя пригласила бы на передачу долбаная Барбара Уолтерс, то сочувствующие голоса не изменили бы дату казни.

Начальник удалился с нашего яруса. Надзиратель Уитакер отстегнул наручники Шэя от штанги, к которой тот был прикован, и отвел в камеру.

– Послушай, Борн… Я католик…

– Везет вам, – откликнулся Шэй.

– Я думал, католики против смертной казни, – вмешался Крэш.

– Ага, не делайте ему поблажек, – добавил Тексас.

Уитакер посмотрел в ту сторону, где за перегородкой из звуконепроницаемого стекла стоял начальник, разговаривая с другим офицером.

– Дело в том… если хочешь… я могу попросить прийти к тебе священника из церкви Святой Екатерины. – Он помолчал. – Может быть, он поможет что-то решить с сердцем.

Шэй внимательно посмотрел на него и спросил:

– Почему вы хотите сделать это для меня?

Офицер запустил руку себе под рубашку, извлекая цепочку с распятием. Он поднес крест к губам, а затем вновь убрал под одежду.

– «Верующий в Меня, – пробормотал Уитакер, – не в Меня верует, но в Пославшего Меня»[4].

Я не знал Нового Завета, но узнал библейское изречение, услышав его. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Уитакер считал нелепые выходки Шэя – или как еще их можно назвать? – ниспосланными с небес. Я осознал тогда, что пусть даже Шэй заключенный, но он имеет над Уитакером определенную власть. Он имел власть над всеми нами. Шэй Борн сделал то, что все эти годы моего пребывания на ярусе было не под силу сделать никакой банде, – он сплотил нас.

За соседней дверью Шэй не спеша приводил свою камеру в порядок. Программа новостей заканчивалась очередным видом тюрьмы с высоты птичьего полета. С борта вертолета можно было увидеть, как много народа собралось и сколько еще направлялось к тюрьме.

Я уселся на койку и подумал: но это невозможно….

А потом вспомнил свои слова, сказанные Алме. Это маловероятно. Возможно все.

Я вытащил из тайника в матрасе свои художественные принадлежности, пролистывая зарисовки в поисках наброска с Шэем на каталке, когда его увозили после приступа. Я нарисовал его лежащим на каталке с распростертыми привязанными руками и ногами, с устремленными к потолку глазами. Когда я повернул рисунок на девяносто градусов, уже не казалось, что Шэй лежит. Теперь казалось, что он распят.

В тюрьме люди всегда находят Иисуса. Что, если Он уже здесь?

Я не хочу достичь бессмертия через свои труды; я хочу достичь его путем неумирания.

Вуди Аллен, из книги Эрика Лакса «Быть смешным: Вуди Аллен и комедия»

Мэгги

Я испытывала благодарность в отношении многих вещей, включая и то, что я уже окончила старшую школу. Скажем, учиться там было не так-то просто для девушки, не влезавшей в одежду фирмы «Гэп» и пытавшейся стать невидимкой, чтобы люди не заметили ее габаритов. Теперь я проходила школу жизни, и минуло уже десять лет, но я по-прежнему испытывала внезапные панические атаки. Не имеет значения, что я носила деловой костюм бренда «Джонс Нью-Йорк», не имеет значения, что я была достаточно взрослой и меня иногда принимали за преподавателя. Я все еще ожидала, что в любой момент из-за угла появится какой-нибудь придурок и отпустит пошлую шутку по поводу моей фигуры.

Тофер Ренфрю, парень, сидевший рядом со мной в вестибюле старшей школы, был одет в черные джинсы и поношенную футболку с анархическим символом. На шее у него висела гитара на кожаном ремне. Весь его вид источал дух антиистеблишмента. Наушники от айпода свисали на футболку спереди наподобие докторского стетоскопа, и, читая решение, врученное ему в суде час назад, он шевелил губами.

– Ну и что означает вся эта фигня? – спросил он.

– Что ты выиграл, – объяснила я. – Если не хочешь произносить Клятву верности флагу, то не произноси.

– А как насчет Каршанка?

Его классный руководитель, ветеран корейской войны, оставлял Тофера после уроков каждый раз, как тот отказывался произносить клятву. Завязалась переписка между школой и моим офисом, вернее, мной, а потом в суде мы защищали гражданские свободы подростка.

Тофер вернул мне решение.

– Мило, – сказал он. – А есть шанс, что вы можете легализовать травку?

– Гм, это не в моей компетенции. Извини.

Я пожала Тоферу руку, поздравила его и вышла из школы.

День удался на славу. Я опустила стекла «тойоты», хотя на улице было холодно, и поставила записи Ареты Франклин на плеер.

В основном суды зарубали мои дела. Я тратила больше времени на борьбу, чем на получение ответной реакции. В качестве одного из трех адвокатов Союза защиты гражданских свобод в Нью-Гэмпшире я была поборником Первой поправки – свобода слова, свобода вероисповедания, свобода собраний. На бумаге это выглядело здорово, но означало, что в действительности я превратилась в эксперта по написанию писем. Я писала от лица тинейджеров, пожелавших носить в школе майки «Хутерс», писала от имени паренька-гея, захотевшего привести на студенческий бал своего бойфренда. Я писала о том, что следует призвать копов к ответу за ужесточение проверки водителей по расовому признаку, поскольку, по статистике, на дорогах чаще останавливают представителей национальных меньшинств, чем белых. Я проводила бесчисленные часы на всевозможных собраниях, ведя переговоры с местными агентствами, офисом генерального прокурора штата, полицейскими участками, школами. Я была для многих занозой в заднице, бельмом на глазу, их совестью.

Взяв сотовый, я набрала номер матери в ее спа-салоне.

– Знаешь что? – сказала я, когда она сняла трубку. – Я выиграла.

– Мэгги, это потрясающе! Я так тобой горжусь. – (У меня чуть екнуло сердце.) – Что ты выиграла?

– Мое дело! То, о котором я тебе рассказывала за обедом в прошлые выходные.

– То дело против колледжа общины, чьим талисманом был индеец?

– Коренной житель Америки. Вот и нет, – ответила я. – То дело я проиграла. Я говорю о деле с клятвой. И… – я выложила свой главный козырь, – думаю, сегодня меня покажут в новостях. В суде было полно камер.

Я услышала, как мама отбросила телефон, громко сообщая сотрудникам о знаменитой дочери. Усмехнувшись, я дала отбой, но сотовый зазвонил снова.

– Во что ты была одета? – спросила мама.

– В костюм «Джонс Нью-Йорк».

Моя мать помедлила.

– Не тот, в узкую полоску?

– К чему ты клонишь?

– Просто спрашиваю.

– Да, в узкую полоску, – подтвердила я. – А что с ним не так?

– Разве я сказала, что с ним что-то не так?

– Можно было и не говорить. – Я объехала притормаживающую машину. – Мне пора.

Я дала отбой, чувствуя, как щиплет глаза от слез.

Телефон зазвонил вновь.

– Твоя мама плачет, – сообщил отец.

– Ну, теперь нас двое. Почему она не может просто порадоваться за меня?

– Она радуется, детка. Она считает тебя чересчур требовательной.

– Я – чересчур требовательная?! Шутишь?

– Спорим, мать Марсии Кларк спрашивала дочь, что та надела на суд над Симпсоном, – сказал отец.

– Спорим, мать Марсии Кларк не дарит дочери на Хануку видео с гимнастическими упражнениями.

– Спорим, мать Марсии Кларк ничего не дарит ей на Хануку, – со смехом произнес отец. – Если только рождественский чулок, набитый дисками с фильмом «Фирма».

Мои губы тронула легкая улыбка. В трубке на заднем плане послышались нарастающие крики младенца.

– Ты сейчас где?

– На обрезании, – ответил отец. – И я, пожалуй, пойду, потому что моэль косо на меня посматривает. Уж поверь, не хочу его отвлекать перед процедурой. Перезвони мне позже, чтобы рассказать все подробности.

Я отключилась и бросила телефон на пассажирское сиденье. Мой отец, занимавшийся изучением еврейского законодательства, всегда хорошо умел различать полутона между черно-белыми буквами. Моя мать, с другой стороны, отличалась удивительным талантом испортить знаменательный день. Я въехала на подъездную дорожку и вошла в дом, где прямо за дверью меня встретил Оливер.

– Мне нужно выпить, – сказала я ему, и он поднял ухо, потому что, в конце концов, было всего лишь без четверти двенадцать.

Я сразу подошла к холодильнику. Вопреки тому, что, вероятно, представляла себе моя мать, там были лишь кетчуп, стручковый перец в банке, морковь для Олли и йогурт со сроком реализации со времен администрации Клинтона. Я налила себе бокал шардоне «Йеллоу Тэйл». Мне хотелось немного расслабиться, перед тем как я включу телевизор, когда мои пятнадцать минут славы будут, без сомнения, подпорчены костюмом в полоску, в котором моя и без того толстая задница покажется просто гигантской.

Мы с Оливером устроились на диване, как раз когда по комнате разнесся лейтмотив дневных новостей. В камеру улыбалась ведущая, женщина с гарнитурой на светлых волосах. За ее спиной было изображение американского флага с надписью: «НЕТ КЛЯТВЕ?»

– Среди главных новостей сегодня – дело, выигранное учащимся средней школы, который отказался произносить Клятву верности американскому флагу.

На экране появилось видео, снятое на ступенях здания суда, где мелькало мое лицо, в которое репортеры совали целую гроздь микрофонов.

Черт побери, я действительно выглядела толстой в этом костюме!

– В ошеломляющей победе, одержанной в борьбе за гражданские свободы личности… – начала я свою речь с экрана, но потом вдруг мое лицо закрыл ярко-синий баннер с надписью: «ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ».

Включилась прямая трансляция от здания тюрьмы штата, где разместился стихийно возникший палаточный городок и стояли люди с плакатами и… что это там – вереница инвалидных колясок?

Порыв ветра неистово разметал волосы журналистки.

– Меня зовут Джанис Ли, и я веду прямой репортаж из мужской тюрьмы штата Нью-Гэмпшир, расположенной в Конкорде. Это местопребывание человека, которого заключенные называют здесь мессией-смертником.

Я взяла Оливера и села по-турецки перед телевизором. За спиной журналистки были десятки людей, и я не знала, выставляют ли они пикеты или протестуют. Некоторые высовывались из толпы: мужчина с двойным рекламным щитом с надписью: «ИОАНН 3: 16», мать, прижимающая к себе болезненного с виду ребенка, группка монахинь, молящихся с четками.

– Это продолжение нашего первого репортажа, – сказала журналистка, – в котором мы осветили необъяснимые события, произошедшие с того момента, как заключенный Шэй Борн, единственный смертник в Нью-Гэмпшире, выразил желание пожертвовать свои органы после казни. В наше время может найтись научное доказательство того, что эти события не являются чудесами… и что-то еще.

На экране появилось лицо офицера в форме тюремного надзирателя. Рик Уитакер – следовало из надписи внизу экрана.

– Первый случай произошел с водопроводной водой, – сказал он. – Однажды вечером, во время моего дежурства, заключенные опьянели, и действительно, мы обнаружили в трубах остатки алкоголя, хотя тестирование источника воды ничего не выявило. Некоторые упоминали о птице, которую оживили, хотя я сам не был тому свидетелем. Но должен сказать, самые удивительные изменения произошли с заключенным Дефреном.

Снова заговорила журналистка:

– Согласно источникам информации, заключенный Люций Дефрен, ВИЧ-пациент на последней стадии заболевания, чудесным образом исцелился. Сегодня в вечернем репортаже мы поговорим с врачами Медицинского центра Дартмут-Хичкок о возможности научного объяснения феномена… Но для вновь обращенных поборников этого мессии-смертника, – заявила журналистка, указывая на лагерь позади себя, – возможно все. Это был репортаж Джанис Ли из Конкорда.

В толпе людей за ее спиной я заметила знакомое лицо – Диди, массажистку из спа-салона, делавшую мне обертывание. Я вспомнила, что пообещала ей посмотреть дело Шэя Борна.

Достав телефон, я набрала номер своего босса в офисе:

– Вы видели новости?

У Руфуса Уркхарта, главы Союза защиты гражданских свобод в Нью-Гэмпшире, на рабочем столе стояли два телевизора, показывающие разные каналы, чтобы он ничего не пропустил.

– Да, – сказал он. – Я полагал, покажут вас.

– Меня прервали ради мессии-смертника.

– С Божественным не поспоришь, – пошутил Руфус.

– Это точно, и я хочу выступить от его лица.

– Проснитесь, солнышко, вы и так это делаете. По крайней мере, должны были составлять экспертные заключения, – сказал Руфус.

– Нет, я имею в виду, что хочу взять его в качестве клиента. Дайте мне неделю, – попросила я.

– Послушайте, Мэгги, этот парень уже прошел через суд штата, первый круг федерального суда и Верховный суд. Если я правильно помню, в прошлом году все закончилось: Верховный суд отклонил его прошение. Борн исчерпал свои апелляции. Не представляю, как можно приоткрыть эту дверь.

– Если он считает себя мессией, – сказала я, – значит снабдил нас рычагом.

Федеральный закон о защите свободы вероисповедания узников, принятый в 2000 году, фактически вступил в силу пять лет спустя, когда Верховный суд одобрил решение по одному делу, в котором группа заключенных из Огайо, сатанистов, возбудила дело в суде штата о неудовлетворении их религиозных нужд. Коль скоро тюрьма гарантирует право исповедовать религию, не принуждая тех, кто не желает ее исповедовать, этот закон является конституционным.

– Сатанисты? – переспросила мама, положив нож и вилку. – Так этот парень из них?

Я была в доме родителей на обеде, как обычно, вечером в пятницу, после чего они шли на службу Шаббат. Моя мать обычно говорила о приглашении еще в понедельник, и я отвечала ей, что надо подождать и посмотреть, не случится ли чего – типа свидания или Армагеддона, которые могли произойти в моей жизни с одинаковой вероятностью. Но разумеется, в пятницу я оказывалась за обеденным столом, передавая соседу жареный картофель и слушая, как отец совершает кидуш, освящая вино.

– Понятия не имею, – ответила я на вопрос матери. – Я его никогда не видела.

– Значит, у сатанистов есть мессии? – спросил отец.

– Вы оба упускаете суть. Существует закон, устанавливающий право заключенных исповедовать свою религию, если только это не мешает функционированию тюрьмы. И потом… – я пожала плечами, – а если он действительно мессия? Разве мы не несем морального обязательства спасти его жизнь, раз он пришел, чтобы спасти мир?

Отец отрезал себе кусок грудинки.

– Он не мессия.

– И ты уверен в этом, потому что…

– Он не воитель. Он не поддерживал суверенное Государство Израиль. Он не возвещал миру о мире. Ну, допустим, он вернул кого-то к жизни, но будь он мессией, то воскресил бы всех. И в таком случае здесь сейчас сидели бы твои бабушки и дедушки, прося добавку подливки.

– Есть разница между иудейским мессией, папа, и… ну, другим.

– И это наводит тебя на мысль, что их может быть больше одного? – спросил он.

– Почему ты думаешь, что не может? – парировала я.

Мама отложила салфетку.

– Пойду приму тайленол, – вставая из-за стола, сказала она.

Отец улыбнулся мне:

– Из тебя, Мэг, получился бы замечательный раввин.

– Угу, если бы только не этот досадный пунктик с религией, которая всегда мешает.

Разумеется, меня воспитывали в еврейском духе. Я, бывало, просиживала ночные пятничные службы, слушая возносящийся вверх сочный голос кантора; я смотрела, как отец благоговейно несет Тору, и это напоминало мне, как он выглядел на фотографиях, где держит меня, совсем маленькую, на руках. Но по временам мне становилось так скучно, что я с трудом вспоминала, кто кого породил в Книге Чисел. Чем больше я узнавала об иудейских законах, тем больше, как девушка, ощущала себя или нечистой, или ограниченной, или ущербной. У меня была своя бат-мицва, как хотели родители, но в тот день, когда я читала Тору и праздновала свое взросление, я объявила родителям, что никогда больше не пойду в синагогу.

– Почему? – спросил тогда мой отец.

– Потому что я не думаю, будто Богу есть дело до того, просиживаю ли я здесь ночами каждую пятницу. Потому что я не покупаюсь на религию, основанную на том, чего не следует делать, вместо того, что до`лжно делать во имя всеобщего блага. Потому что я не знаю, во что верю.

У меня не хватило смелости сказать ему правду: что я гораздо ближе к атеисту, чем к агностику, что я вообще сомневаюсь в существовании Бога. В сфере моей деятельности я видела столько несправедливости, что не поверю в сказку о том, что милосердное могущественное Божество будет по-прежнему позволять совершаться подобным злодеяниям, и я совершенно не приемлю мысли о том, что многотрудное существование человечества якобы предначертано свыше. Это как если бы мать наблюдала за своими детьми, играющими с огнем, и думала: «Ну ладно, пусть обожгутся. Это их научит».

Как-то, еще в старшей школе, я спросила отца о религиях, которые по прошествии времени считались ложными. Греки и римляне, со всеми их богами, полагали, что приносят жертвы и молятся в храмах, чтобы снискать милость своих божеств, но в наше время верующие люди посмеялись бы над этим.

– Откуда ты знаешь, – спросила я у отца, – что через пятьсот лет какие-нибудь пришельцы высшей расы, перебирая артефакты твоей Торы, распятия например, не станут удивляться вашей наивности?

Отец сразу отреагировал на эту спорную ситуацию словами:

– Давай подумаем, – но на некоторое время умолк. – Потому что, – наконец сказал он, – религия, основанная на лжи, не может просуществовать две тысячи лет.

Вот мое мнение на этот счет: религии не основаны на лжи, но они не основаны и на правде. Мне кажется, они возникают из-за потребностей людей в определенный период времени. Вроде того как игрок Мировой серии не желает снять «счастливые» носки, а мать больного ребенка верит, что он заснет, только если она посидит у его кроватки. По определению верующим надо во что-то верить.

– Итак, какой у тебя план? – возвращая меня к теме разговора, спросил отец.

Я подняла взгляд:

– Хочу его спасти.

– Может быть, ты и есть мессия, – задумчиво произнес он.

Мама снова села за стол, забросила в рот две пилюли и проглотила, не запивая.

– Что, если он затеял всю эту чехарду, чтобы вдруг появился кто-то вроде тебя и спас его от казни?

Что ж, я это предвидела.

– Не имеет значения, если все это уловка, – сказала я. – Если я смогу подсунуть его дело суду, это станет ударом по смертной казни.

Я представила, что у меня берет интервью Стоун Филлипс и приглашает на ужин после выключения камер.

– Обещай, что не станешь одним из тех адвокатов, которые влюбляются в преступников и выходят за них в тюрьме…

– Мама!

– Ну, такое случается, Мэгги. Уголовники очень настырные.

– И ты знаешь об этом, потому что ты лично много времени провела в тюрьме?

– Я просто говорю, – всплеснула она руками.

– Рейчел, по-моему, у Мэгги все под контролем, – заметил отец. – Почему ты не готовишься к выходу?

Мать принялась убирать тарелки, и я пошла вслед за ней на кухню. Мы занялись привычной работой: я загружала посуду в машину и ополаскивала большие блюда, она вытирала их.

– Я закончу, – сказала я, как делала это каждую неделю. – Ты ведь не хочешь опоздать на службу?

– Они не начнут без твоего отца, – пожала она плечами.

Я передала ей мокрую сервировочную миску, но мама поставила ее на столешницу и принялась рассматривать мою руку.

– Мэгги, взгляни на свои ногти.

Я отдернула ладонь:

– У меня есть дела поважнее стрижки ногтей, мама.

– Речь не о маникюре, – возразила она, – а о том, что хотя бы сорок пять минут в день посвятить себе любимой.

Так всегда с моей мамой – только я подумаю, что готова убить ее, как она скажет что-нибудь такое, от чего мне хочется расплакаться. Я пыталась сжать кулаки, но она переплела свои пальцы с моими.

– Приходи в спа на следующей неделе. Мы отлично проведем время вдвоем.

На язык просилось с десяток ответов: «Некоторым нужно зарабатывать себе на жизнь. Вдвоем не получится отлично провести время. Я, может быть, и обжора, но не любительница наказаний». Вместо этого я кивнула, хотя мы обе знали, что я не жажду приходить.

Когда я была маленькой, мама специально для меня устраивала спа-дни на кухне. Она изобретала из папайи и бананов кондиционеры для волос, она втирала мне в кожу плеч и рук кокосовое масло, она клала мне на веки кружочки огурцов и напевала песни Сонни и Шер. Потом она подносила к моему лицу зеркальце. «Взгляни на мою красивую девочку», – говорила она, и я долгое время ей верила.

– Поедем с нами, – позвала мама. – Только сегодня. Ты доставишь отцу море радости.

– Может быть, в следующий раз, – ответила я.

Я проводила их до машины. Отец включил зажигание и опустил стекло.

– Знаешь, – сказал он, – когда я учился в колледже, около входа в метро часто околачивался какой-то бездомный парень. У него была ручная мышь, которая сидела у него на плече и покусывала его за воротник пальто, и он никогда не снимал это пальто, даже когда на улице зашкаливало за тридцать градусов. Он знал наизусть всю первую главу «Моби Дика». Проходя мимо, я всегда давал ему четвертак.

Просигналив, нас обогнал соседский автомобиль – кто-то из общины приветствовал моих родителей.

Отец улыбнулся:

– Слово «мессия» взято не из Нового Завета, это просто перевод на иврит слова «помазанник». Это не спаситель, а царь или священник, имеющий особую цель. А вот в Мидраше часто упоминается Мошиах, то есть Спаситель, и всякий раз Он выглядит по-новому. Иногда Он воин, иногда политик, иногда обладает сверхъестественными способностями. А иногда одет как бродяга. Причина, почему я давал этому бездомному четвертак, – сказал отец, – в том, что никогда не знаешь наверняка.

Он переключился на задний ход и выехал с подъездной дорожки. Я проводила машину взглядом и отправилась домой, ведь больше мне сегодня ничего не оставалось.

Майкл

На входе в тюрьму у тебя отбирают все, что делает тебя тобой. Ботинки, ремень, бумажник, часы, образок с изображением твоего святого. Мелочь из карманов, сотовый, даже распятие, приколотое булавкой к отвороту. Отдаешь водительское удостоверение надзирателю и становишься одним из безликих людей, вошедших в тот дом, который не разрешается покидать его обитателям.

– Отец, вы в порядке? – обратился ко мне офицер.

Я выдавил из себя улыбку и кивнул, представляя себе увиденное им: большой плотный парень, трясущийся при мысли о том, что придется войти в эту тюрьму. Конечно, я ездил на мотоцикле «триумф-трофи», работал волонтером с бандой несовершеннолетних, при любой возможности разрушая стереотип священника, но в этой тюрьме сидел человек, за смерть которого я в свое время проголосовал.

И все же.

С тех самых пор, как я принял сан и попросил Бога помочь мне возместить то, что я совершил с одним человеком, тем, что смогу сделать для других, я был уверен, что однажды это случится. Я лицом к лицу столкнусь с Шэем Борном.

Узнает ли он меня?

Узнаю ли его я?

Затаив дыхание, я прошел через металлоискатель, словно мне было что скрывать. Наверное, было, но мои тайны не включили бы эти сигналы тревоги. Я принялся вставлять ремень в шлевки на брюках, завязал шнурки на кроссовках. Руки у меня все еще дрожали.

– Отец Майкл?

Подняв взгляд, я увидел другого офицера.

– Вас ожидает начальник тюрьмы Койн, – сказал он.

– Хорошо.

Вслед за ним я пошел по унылым серым коридорам. Когда мы проходили мимо заключенных, офицер поворачивался кругом, становясь между нами, как своего рода щит.

Меня привели в административный корпус с окнами на внутренний двор тюрьмы. Заключенные семенили гуськом от одного здания к другому. Позади них виднелось двойное ограждение с колючей проволокой поверху.

– Отец, – коренастый седой мужчина пожал мне руку с гримасой, видимо изображающей улыбку, – я начальник тюрьмы Койн. Рад познакомиться.

Он отвел меня в свой кабинет, на удивление современное просторное помещение. Но там стоял не письменный, а длинный стальной стол, почти пустой, с разбросанными по нему папками и бумагами. Едва усевшись, Койн развернул пластинку жвачки.

– «Никоретте», – объяснил он. – Жена заставляет меня бросить курить, и, признаюсь, я бы лучше отдал на отсечение левую руку. – Он открыл папку с номером на корешке; здесь Шэя Борна лишили также и его имени. – Я очень признателен вам, что пришли. Нам сейчас не хватает капелланов.

При тюрьме состоял один штатный капеллан, епископальный священник, недавно улетевший в Австралию к умирающему отцу. А это означало, что если бы заключенный пожелал поговорить с духовником, то позвали бы кого-нибудь из местных.

– Рад помочь, – солгал я, мысленно наметив молитву, которую позже прочту в качестве покаяния.

Он пододвинул ко мне папку:

– Шэй Борн. Вы его знаете?

Я замялся:

– Кто ж его не знает?

– Угу, освещение событий хреновое, простите мой французский. Не стоило привлекать к нам столько внимания. Резюме таково, что данный заключенный хочет пожертвовать свои органы после экзекуции.

– Католики одобряют пожертвование органов, если у пациента наступила смерть мозга и он не может дышать самостоятельно, – сказал я.

Очевидно, ответ был неправильным. Нахмурившись, Койн взял со стола салфетку и выплюнул в нее жвачку.

– Угу, отлично, я понял. Это в теории. Но реальная ситуация такова, что этому парню осталось совсем немного. Он совершил двойное убийство. Думаете, в нем вдруг пробудилось человеколюбие? Или более вероятно, что он пытается вызвать общественное сочувствие и отменить эту казнь?

– Может быть, он просто хочет, чтобы из его смерти вышло что-нибудь хорошее?

– Смертельная инъекция имеет целью остановить сердце заключенного, – без выражения произнес Койн.

В этом году я помог одной прихожанке, которая приняла решение пожертвовать органы своего сына после аварии на мотоцикле, когда у него наступила смерть мозга. Как объяснил врач, смерть мозга отличается от коронарной смерти. Ее сын безвозвратно ушел – он не мог поправиться, как иногда люди в коме, – но благодаря аппарату искусственного дыхания его сердце продолжало биться. В случае коронарной смерти органы непригодны для трансплантации.

Я откинулся на стуле:

– Начальник Койн, у меня было впечатление, что заключенный Борн попросил себе духовного наставника…

– Так и есть. И мы бы хотели, чтобы вы отговорили его от этой безумной идеи, – вздохнул тюремщик. – Послушайте, я понимаю, как это должно звучать для вас. Но штат намерен казнить Борна. Это факт. Либо из этого получится спектакль, либо все будет сделано достойно. – Он пристально посмотрел на меня. – Я понятно объяснил, что от вас требуется?

– Абсолютно, – тихо произнес я.

Однажды я согласился, чтобы меня направляли другие, поскольку полагал, что они знают больше. Для того чтобы убедить меня, что отплатить смертью за смерть справедливо, Джим, другой присяжный, привел выражение «око за око» из Нагорной проповеди Иисуса. Но теперь я понимал, что на самом деле Иисус говорил противоположное, критикуя тех, кто допускает, чтобы наказание отягчало преступление.

Я никоим образом не собирался позволить начальнику тюрьмы Койну учить меня, как наставлять Шэя Борна.

В этот момент я понял: если Борн меня не узнает, я не стану говорить ему, что мы раньше встречались. И дело было не в моем спасении, а в его. Даже если я когда-то помог загубить его жизнь, то теперь – на правах священника – моей задачей было поддержать его.

– Мне бы хотелось увидеться с мистером Борном, – сказал я.

– Я так и предполагал, – кивнул тюремщик.

Поднявшись, он повел меня назад через административный корпус. Повернув, мы подошли к пункту контроля с двойными зарешеченными дверями. Начальник взмахнул рукой, и находящийся внутри офицер отпер первую стальную дверь – она открылась, издав жуткий металлический лязг. Мы шагнули в тамбур, и та же дверь автоматически закрылась.

Так вот каково это – чувствовать себя взаперти.

Я уже начал немного паниковать, когда внутренняя дверь со скрежетом открылась и мы двинулись вдоль очередного коридора.

– Вы никогда здесь не были? – спросил начальник тюрьмы.

– Нет.

– Привыкнете.

Я окинул взглядом шлакоблочные стены, ржавые помосты и усмехнулся:

– Сомневаюсь.

Мы вошли в дверь с надписью: «ЯРУС I».

– Здесь содержатся самые отъявленные преступники, – сказал Койн. – Не ручаюсь за их хорошее поведение.

В центре служебного помещения находился пульт управления. Молодой офицер сидел перед телемонитором, на экранах которого появлялись панорамные изображения внутренней части галереи. Стояла тишина, или, быть может, дверь была звуконепроницаемой. Я подошел к ней и, приоткрыв, осмотрел ярус. Ближайшей ко мне была пустая душевая, за ней находились восемь камер. Я не видел лица мужчин и не знал, который из них Шэй.

– Это отец Майкл, – сказал начальник тюрьмы. – Он пришел поговорить с заключенным Борном.

Койн вручил мне бронежилет и защитные очки, словно я собирался на войну, а не в камеру смертника.

– Нельзя входить туда без надлежащего снаряжения, – предупредил он.

– Входить?

– Где, по-вашему, отец, вы встретитесь с Борном? В кафе «Старбакс»?

Я предполагал, что для этого есть какое-то специальное помещение. Или часовня.

– Мы останемся с ним наедине? В камере?

– Нет, черт возьми! – ответил Койн. – Вы будете стоять на галерее и разговаривать с ним через дверь.

Переведя дух, я набросил бронежилет поверх моего одеяния и приладил очки на лицо. Сотворив краткую молитву, кивнул.

– Открывай! – велел Койн молодому офицеру.

– Да, сэр, – ответил парень, явно волнуясь в присутствии начальника.

Он взглянул на панель управления перед собой, пестрящую мириадами лампочек и клавишей, и нажал на кнопку слева от себя, но в последний момент понял, что выбрал не ту. Моментально открылись двери всех восьми камер.

– О господи! – вытаращив глаза, охнул парень, а начальник тюрьмы оттолкнул меня в сторону, принявшись нажимать рычаги и клавиши на панели управления.

– Уберите его отсюда! – рявкнул Койн, мотнув головой в мою сторону.

В динамиках зазвучал его голос: «На первом ярусе освободились несколько человек. Требуется немедленная помощь офицерского состава».

Я стоял прикованный к месту, пока из камер, как яд, просачивались заключенные. А потом… ну, начался настоящий ад.

Люций

Когда все двери открылись одновременно, словно от первого прикосновения смычка все струны настраиваемого оркестра волшебным образом издали правильную ноту, я, в отличие от остальных, не выбежал из камеры, а на миг остановился, парализованный свободой.

Я быстро засунул свою картину под матрас и спрятал чернила в кипу грязного белья. В динамиках звучал голос начальника тюрьмы Койна, вызывающего по рации подкрепление. За все мое пребывание в тюрьме такое случилось только однажды, когда облажался новый офицер и одновременно открылись две камеры. Случайно освобожденный заключенный бросился в камеру соседа и разбил его череп о раковину – месть банды, много лет ожидавшая своего часа.

Первым вырвался Крэш. Он промчался мимо моей камеры, сжимая в кулаке самодельный нож, прямиком к Джои Кунцу – растлителю малолетних, «любимому коньку» всех и каждого. За ним по пятам, как псы, которыми они и являлись, следовали Поджи и Тексас.

– Хватайте его, парни! – выкрикнул Крэш. – Оттяпаем сразу эту штуку.

Джои, зажатый в угол, в ужасе закричал:

– Ради бога, помогите кто-нибудь!

Послышались звуки ударов кулака по телу, Кэллоуэй в сердцах чертыхался. К этому моменту он тоже был в камере Джои.

– Люций?

Я услышал приглушенный голос, словно идущий из-под воды, и вспомнил, что Джои не единственный, кто причинил вред ребенку. Если Джои был первой жертвой Крэша, Шэй вполне может стать второй.

За стенами тюрьмы были люди, которые молились за Шэя. По телевизору выступали знатоки религии, предрекавшие ад и проклятие тем, кто поклоняется ложному мессии. Я не знал, кто такой Шэй, но я на сто процентов был обязан ему своим здоровьем. В нем было нечто такое, что никак не увязывалось с окружающим, заставляя тебя остановиться и взглянуть еще раз, словно наткнулся на орхидею, растущую в гетто.

– Оставайся на месте! – крикнул я. – Шэй, ты меня слышишь?

Но он не ответил. Я, дрожа, стоял на пороге своей камеры и вглядывался в ту невидимую черту между «здесь» и «сейчас», «нет» и «да», «если» и «когда». Глубоко вздохнув, я шагнул наружу.

Шэя на месте не оказалось, он медленно шел в сторону камеры Джои. Через дверь, ведущую на наш ярус, я разглядел, как офицеры надевают бронежилеты и защитные маски, берут щиты. Там был кто-то еще – священник, которого я прежде не видел.

Я потянулся к руке Шэя, чтобы остановить его, и, ощутив слабое тепло, едва не упал на колени. Здесь, в тюрьме, мы не прикасались друг к другу и к нам никто не прикасался. Но Шэя я долго не отпускал бы, держась за безобидный сгиб его локтя.

Однако он обернулся, и я вспомнил первое неписаное правило для заключенных: нельзя нарушать личное пространство другого. Я отпустил его руку.

– Все нормально, – тихо произнес Шэй, сделав следующий шаг к камере Джои.

Тот, рыдая, лежал распластанный на полу со спущенными штанами. Голова была повернута набок, из разбитого носа текла кровь. Поджи держал его за одну руку, Тексас за другую, Кэллоуэй прижимал к полу его ноги. Отсюда им не было видно надзирателей, вызванных для усмирения заключенных.

– Слышал об организации «Спасем детей»? – спросил Крэш, размахивая самодельным лезвием. – Я пришел принести жертвоприношение.

И в этот момент Шэй чихнул.

– Бог тебя храни! – автоматически произнес Крэш.

– Спасибо. – Шэй вытер нос рукавом.

От этого вмешательства Крэш немного поостыл. Он наконец заметил вооруженных людей по ту сторону двери, выкрикивающих команды, которые мы не могли слышать. Качнувшись на пятках, Крэш внимательно оглядел Джои, дрожащего на цементном полу, и сказал:

– Отпустите его.

– Отпустить?.. – переспросил Кэллоуэй.

– Ты слышал меня. Все. Идите к себе.

Поджи и Тексас послушались. Они всегда делали то, что велел им Крэш. Кэллоуэй помедлил.

– Мы тут не закончили одно дельце, – припугнул он Джои, но все же ушел.

– Какого дьявола ты ждешь?! – крикнул мне Крэш, и я поторопился в свою камеру, совершенно забывая о благополучии других в угоду собственному.

Не знаю, что именно повлияло на изменение плана Крэша – опасение, что офицеры ворвутся на ярус и накажут его, своевременный чих Шэя или молитва – «Бог тебя храни» – на устах такого грешника, как он сам. Но к тому моменту, когда минуту спустя появился отряд спецподразделения, все семеро сидели в своих камерах, как ангелочки, которым нечего скрывать, несмотря на то что двери были по-прежнему широко распахнуты.

На прогулочном дворе можно увидеть цветок. Ну, не совсем увидеть – мне приходится зацепиться пальцами за выступ единственного окна и по-паучьи вскарабкаться по цементной стене, и тогда я мельком вижу его, а потом срываюсь вниз. Это одуванчик, который считают сорняком, но его можно класть в салат или суп. Корень можно перемолоть и использовать на замену кофе. Его сок помогает избавиться от бородавок или применяется как репеллент против насекомых. Я узнал все это из одного журнала, в который заворачиваю свои сокровища: самодельный нож, ватные палочки, крошечные бутылочки из-под «Визина», где я храню самодельные чернила. Я читаю статью об одуванчиках всякий раз, как проверяю свои запасы, то есть ежедневно. Тайник я прячу за неплотно прилегающим блоком из шлакобетона, под койкой, замазывая щель зубной пастой, чтобы надзиратели во время обыска ничего не заподозрили.

Я никогда не задумывался об этом в прежней жизни, но теперь жалею, что мало знаю о садоводстве. Жалею, что совсем не интересовался выращиванием растений. Черт, может, сейчас сумел бы вырастить арбуз из рассады. Может, у меня отовсюду свисали бы виноградные лозы. В нашем доме этим занимался Адам. Иногда я заставал его на рассвете в саду, где он копался в земле среди наших лилейников и седумов.

«Сорняки унаследуют землю», – говорил он.

«Кроткие, – поправлял я его. – Кроткие наследуют землю».

«Не получится, – смеялся Адам. – Сорняки вылезут прямо рядом с ними».

Он, бывало, говорил, что если сорвать одуванчик, то на его месте вырастут два. По-моему, это ботанический эквивалент людей в тюрьме. Убери одного из нас с улицы, и на его месте появятся два.

Когда Крэш вернулся к себе в одиночку, а Джои попал в лазарет, на первом ярусе стало на удивление тихо. После избиения Джои мы на время лишились своих привилегий – на сутки нам отменили душ и прогулки. Шэй расхаживал по камере. Перед тем он жаловался, что от кондиционера у него ноют зубы, иногда этот шум его просто доставал, особенно когда Шэй был возбужден.

– Люций, ты сегодня видел того священника? – спросил он.

– Угу.

– Думаешь, он пришел за мной?

Мне не хотелось понапрасну его обнадеживать.

– Не знаю, Шэй. Может, на другом ярусе кто-то умирал и нуждался в последнем обряде.

– Мертвые не оживут, а живые не умрут.

– Спасибо, Йода, – рассмеялся я.

– Кто такой Йода?

Он нес какую-то чушь, совсем как Крэш год назад, когда тот начал сдирать со шлакобетонных блоков свинцовую краску и поедать ее, думая, что она может послужить галлюциногеном.

– Ну, если небеса существуют, то готов поспорить – там полно одуванчиков.

На самом деле я думаю, что на небесах полно парней, похожих на Вентворта Миллера из «Побега», но в тот момент я подразумевал лишь ландшафт.

– Небеса – это не какое-то место.

– Я не говорил, что у них есть координаты на карте…

– Будь это небо, птицы попадали бы туда раньше нас. Будь это в морской глубине, первыми были бы рыбы.

– Так где же это? – спросил я.

– Внутри нас, – сказал Шэй, – и снаружи тоже.

Возможно, он и не поедал свинцовую краску, но наверняка придумал бухло, о котором я не знал.

– Если это небеса, то я подожду до лучших времен.

– Их нельзя ждать, потому что они уже здесь.

– Ну, похоже, ты единственный из нас носил розовые очки, когда тебя поймали с поличным.

Какое-то время Шэй молчал.

– Люций, – наконец заговорил он, – почему Крэш пошел к Джои, а не ко мне?

Я не знал. Крэш был осужден за убийство. Я не сомневался, дай ему волю – он будет вновь убивать. Согласно кодексу правосудия Крэша, оба, Джои и Шэй, были формально одинаково грешны: они причинили вред детям. Возможно, Крэш посчитал, что Джои будет легче убить. Возможно, Шэй вызывал у Крэша некоторое уважение благодаря своим чудесам. Возможно, Шэю просто повезло.

Вероятно, даже Крэш считал его каким-то особенным.

– Он ничем не отличается от Джои… – произнес Шэй.

– Мнение подростка? Только не говори этого при Крэше.

– …и мы ничем не отличаемся от Крэша, – закончил Шэй. – Не знаешь, что заставит тебя сделать то, что сделал Крэш, и точно так же ты не знал, что именно заставило тебя убить Адама, пока это не произошло.

У меня перехватило дух. Никто в тюрьме не говорит о преступлении другого человека, пусть даже втайне считаешь его виновным. Но я действительно убил Адама. Именно моя рука держала пистолет, его кровью была забрызгана моя одежда. Для меня в суде под вопросом было не то, что совершено, а почему.

– Нормально, если чего-то не знаешь, – сказал Шэй. – Это делает нас людьми.

Вне зависимости от того, что именно думал мой сосед мистер Философ, кое-что я знал наверняка: что когда-то меня любили и я тоже любил; что человек может обрести надежду, глядя на растущий сорняк; что итог жизни не в том, где закончишь эту жизнь, а в том, что привело тебя туда.

И я знал, что мы совершаем ошибки.

Устав от загадок, я закрыл глаза и, к своему удивлению, увидел лишь одуванчики – тысячи солнц, словно нарисованные на просторах моего воображения. И я вспомнил о чем-то еще, делающем нас людьми: о вере, единственном оружии в нашем арсенале борьбы с сомнениями.

Джун

Говорят: «Бог… не попустит вам быть искушаемыми сверх сил»[5]. Но это поднимает более важный вопрос: зачем Богу вообще обрекать нас на страдания?

– Без комментариев, – сказала я в телефон и шумно брякнула трубку, отчего Клэр, которая сидела на диване с айподом, настороженно выпрямилась.

Заглянув под стол, я выдернула провод, чтобы больше не отвечать на звонки.

Мне звонили все утро: возле моего дома люди разбили лагерь. Что я должна чувствовать, зная, что у стен тюрьмы собрались протестующие в надежде освободить человека, убившего моего ребенка и мужа?

Как вы думаете, желание Шэя Борна стать донором органа – это способ искупить вину за содеянное?

Я думаю, что бы Шэй Борн ни делал и ни говорил, это не вернет жизнь Элизабет и Курту. Я на собственном опыте знала, как ловко он умеет врать и что из этого может получиться. Все это – не более чем рекламный трюк, чтобы вызвать жалость к нему, ведь кто же через десять лет станет сочувствовать тому полицейскому и той девочке?

Я.

Находятся люди, которые заявляют, что смертная казнь несправедлива, ибо так долго тянется время до исполнения приговора; что бесчеловечно одиннадцать лет заставлять ожидать наказания; что, по крайней мере, для Элизабет и Курта смерть была скорой.

Позвольте объяснить вам, где кроется ошибка в этой цепи рассуждений: предполагается, что Элизабет и Курт были единственными жертвами. Это исключает меня, исключает Клэр. Уверяю вас, что каждый день за последние одиннадцать лет я думаю о том, что` потеряла от руки Шэя Борна. Я ожидаю его смерти так же давно, как и он.

По долетевшим из гостиной голосам я поняла, что Клэр включила телевизор. Экран заполнила зернистая фотография Шэя Борна. Это был тот же снимок, что печатали в газетах, но Клэр его не видела, поскольку я сразу их выбрасывала. Теперь волосы Борна были коротко острижены, вокруг рта появились складки, а из уголков глаз расходились морщинки, но в остальном он не изменился.

– Это он? – спросила Клэр.

«Комплекс Бога?» – гласила надпись под снимком.

– Да.

Я подошла к телевизору, нарочно загораживая обзор Клэр, и выключила его.

Дочь подняла на меня взгляд и сказала:

– Я помню его.

– Детка, – вздохнула я, – ты тогда еще не родилась.

Она развернула лежащий на диване плед и накинула себе на плечи, словно ее вдруг пробрал озноб.

– Я помню его, – повторила Клэр.

Майкл

Я не в пещере живу, чтобы не знать того, что говорилось о Шэе Борне, но был совершенно не склонен поверить в его мессианство. Насколько мне известно, существовал единственный Сын Бога, и я знаю, кем Он был. Что до умения Шэя Борна устраивать шоу – что ж, когда-то я видел, как Дэвид Блейн заставил исчезнуть слона на Пятой авеню в Нью-Йорке, и это тоже не было чудом. Просто и понятно: в мою задачу входило не вникать в бредовые фантазии Шэя Борна, а лишь помочь ему перед казнью принять Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, чтобы оказаться в Царствии Небесном.

А если я сумею попутно помочь ему пожертвовать сердце, пусть так оно и будет.

Через два дня после происшествия на первом ярусе я подъехал к тюрьме на своем мотоцикле. В мыслях все время крутились строчки из Евангелия от Матфея, когда Иисус обращается к своим ученикам: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Ученики – честно говоря, немного неотесанные – смутились. Они не могли припомнить, чтобы Иисус был наг, болен или сидел в темнице. И Иисус ответил им: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»[6].

В тюрьме мне вновь вручили бронежилет и защитные очки. Дверь на первый ярус открылась, и меня отвели по коридору к камере Шэя Борна.

Все это не так уж отличалось от исповедальни. В металлической двери камеры были просверлены небольшие отверстия, и я мог мельком видеть Шэя. Хотя мы были примерно одного возраста, у него был вид пожившего человека. Виски его поседели, но он был по-прежнему худым и жилистым. Я медлил, ожидая, что он узнает меня и начнет барабанить в дверь, требуя удалить человека, запустившего в действие механизм его казни.

Но когда ты в церковном облачении, происходит странная вещь: ты не мужчина. Ты кто-то больше и одновременно меньше. Мне нашептывали секреты; я видел, как женщины приподнимают юбки, чтобы поправить колготки. Подобно врачу, священник должен быть невозмутимым – наблюдатель, муха на стене. Спросите у десяти человек, знакомых со мной, как я выгляжу, и восемь из них не смогут сказать, какого цвета у меня глаза. Они просто не присматриваются ко мне.

Подойдя к двери камеры, Шэй заулыбался:

– Вы пришли.

Я сглотнул.

– Шэй, я отец Майкл.

Он прижал ладони к двери. Я вспомнил одну фотографию из улик преступления – эти пальцы, потемневшие от крови девочки. За прошедшие одиннадцать лет я сильно изменился, а Шэй Борн? Раскаивается ли он? Достиг ли зрелости? Стремится ли, как и я, вычеркнуть из памяти свои ошибки?

– Привет, отец! – завопил кто-то (позже я узнал, что это был Кэллоуэй Рис). – Нет ли у вас тех ваших облаток? Умираю от голода.

Проигнорировав его, я сосредоточил внимание на Шэе:

– Значит, как я полагаю, вы католик?

– Меня крестила приемная мать. Тысячу лет назад, – ответил Шэй и взглянул на меня. – Вас могли бы отвести в комнату для переговоров, куда обычно приводят адвокатов.

– Начальник тюрьмы сказал, что мы должны поговорить здесь, около вашей камеры.

Шэй дернул плечами:

– Мне нечего скрывать.

«А вам?» – услышал я, хотя он этого не говорил.

– Во всяком случае, как раз там нас заражают гепатитом C, – проронил Шэй.

– Заражают гепатитом C?

– В день стрижки. Каждую вторую среду. Нас отводят в комнату для переговоров и стригут машинкой под бокс. Лезвие номер два, даже если хочешь подлиннее на зиму. Зимой здесь не так уж жарко. Начиная с ноября здесь жутко холодно. – Он повернулся ко мне. – Как это выходит, что в ноябре не могут дать тепло, а сейчас пусть было бы прохладно?

– Не знаю.

– Это на лезвиях.

– Простите?

– Кровь, – сказал Шэй. – На лезвии бритвы. Кто-то порежется, кто-то другой подхватит гепатит C.

Вести этот разговор было все равно что смотреть, как прыгает супербол.

– С вами это случилось?

– Это случилось с другими, значит случилось и со мной.

Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

У меня поплыло сознание: я надеялся, виной тому сбивчивая речь Шэя, а не приближение панического приступа. Я страдал от этих приступов уже одиннадцать лет, с тех самых пор, как мы приговорили Шэя.

– Но в основном у вас все в порядке?

Сказав это, я прикусил язык. Глупо спрашивать умирающего о его самочувствии.

А в остальном, миссис Линкольн, подумал я, как вам пьеса?

– Мне одиноко, – ответил Шэй.

Я автоматически произнес:

– С вами Бог.

– Ну, – откликнулся Шэй, – Он не силен в шашках.

– Вы верите в Бога?

– А вы почему верите в Бога?.. – Он сделал паузу и, наклонившись вперед, вдруг напряженно спросил: – Вам известно, что я хочу пожертвовать свое сердце?

– Об этом я и пришел поговорить.

– Хорошо. Никто больше не хочет помочь.

– А ваш адвокат?

– Я отказался от него, – пожал плечами Шэй. – Он израсходовал все апелляции, а потом заявил, что надо пойти к начальнику тюрьмы. А тот даже не из Нью-Гэмпшира, вы об этом знали? Он родом из Миссисипи. Я всегда хотел увидеть эту реку, отправиться по ней на плавучем казино, как какой-нибудь карточный шулер. Они там еще есть?

– Ваш адвокат…

– Он хотел, чтобы начальник тюрьмы смягчил мой приговор, но из этого ничего не получилось. И я отказался от него.

Я подумал о Койне, о том, как он был уверен, что все это лишь уловка Борна для отмены казни. Мог ли он ошибаться?

– Шэй, вы говорите, что хотите умереть?

– Я хочу жить, – ответил он, – поэтому должен умереть.

Наконец-то хоть за что-то можно было уцепиться.

– Вы будете жить, Шэй, – сказал я. – В Царствии Отца. Независимо от того, что происходит здесь. И независимо от того, сможете ли вы пожертвовать свои органы.

Неожиданно его лицо потемнело.

– Что это значит – смогу ли?

– Ну, это сложно…

– Я должен отдать ей свое сердце. Должен.

– Кому?

– Клэр Нилон.

У меня отвисла челюсть. Эта специфическая часть просьбы Шэя не попала в СМИ.

– Нилон? Она имеет какое-то отношение к Элизабет?

Я с опозданием понял, что обычный человек, не присутствовавший на коллегии присяжных по делу Шэя, не мог столь быстро распознать это имя. Но Шэй был слишком взволнован и не заметил.

– Она сестра убитой девочки. У нее заболевание сердца. Я видел это по телевизору. «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас»[7].

Мы с Шэем совершали одну и ту же ошибку. Мы оба верили, что можно исправить прежнее зло, сделав позже доброе дело. Но, отдав Клэр Нилон свое сердце, он не вернет к жизни ее сестру. А мое появление в качестве духовного наставника Шэя Борна не умаляло того факта, что я был отчасти виновен в его пребывании здесь.

– Но, Шэй, невозможно обрести спасение, жертвуя органы. Единственный путь обрести спасение – признать свою вину и просить у Иисуса отпущения грехов.

– Что произошло тогда, теперь не имеет значения.

– Не надо бояться взять на себя ответственность. Господь любит нас, даже когда мы причиняем кому-то вред.

– Я не смог это остановить, – сказал Шэй. – Но на этот раз смогу все уладить.

– Предоставьте это Господу, – посоветовал я. – Скажите Ему, что сожалеете о содеянном, и Он простит.

– Не важно, что ты сделал?

– Не важно.

– Тогда зачем говорить, что сожалеешь?

Я замялся, пытаясь доходчиво растолковать Шэю, что такое грех и спасение. Это своего рода сделка: человек признается, а в ответ получает искупление грехов. Шэй видел для себя спасение в том, чтобы отдать часть себя – и через это ощутить себя целым.

Так ли уж несхожи эти две идеи?

Пытаясь разобраться в этом, я покачал головой.

– Люций – атеист, – сообщил Шэй. – Правильно, Люций?

Из-за соседней двери послышалось мычание:

– Мм… гм…

– И он не умер. Он болел, и ему стало лучше.

Больной СПИДом. О нем говорили в новостях, вспомнил я.

– Вы имеете к этому какое-то отношение?

– Я ничего такого не делал.

– Люций, вы тоже в это верите?

Я отклонился назад и встретился взглядом с другим заключенным, худым мужчиной с копной седых волос.

– По-моему, Шэй имеет отношение ко всему, – сказал он.

– Пускай Люций верит во что угодно, – откликнулся Шэй.

– А как же чудеса? – добавил Люций.

– Какие чудеса? – спросил Шэй.

Меня потрясли два факта: Шэй Борн не провозглашал себя мессией, Христом или кем-то еще. И он свято верил, что не упокоится с миром, пока не отдаст свое сердце Клэр Нилон.

– Послушайте, – обратился ко мне Люций, – вы собираетесь ему помочь или нет?

Может быть, ни один из нас не может искупить прошлые грехи, но это не означает, что не надо думать о будущем. Закрыв глаза, я вообразил себя последним человеком, с которым говорит Шэй Борн перед приведением в исполнение казни штатом Нью-Гэмпшир. Я представил, как выбираю цитату из Библии, созвучную ему, как смягчаю молитвой страдания этих последних минут. Я мог бы сделать это для него. Мог стать тем, кто ему нужен сейчас, ибо не стал тем, кто был нужен ему тогда.

– Шэй, – сказал я, – знать, что твое сердце бьется в теле другого человека, – это не спасение. Это альтруизм. Спасение – это возвращение домой. Понимание того, что не надо показывать Господу, на что ты способен.

– Ой, ради бога! – фыркнул Люций. – Не слушай его, Шэй.

Я повернулся к нему:

– Вы мне мешаете!

Потом я передвинулся, чтобы не видеть Люция и сосредоточить внимание на Шэе:

– Бог любит вас независимо от того, пожертвуете вы свои органы, совершали или нет ошибки в прошлом. И в день казни Он будет ждать вас. Христос может спасти, Шэй.

– Христос не сможет дать сердце Клэр Нилон. – Внезапно взгляд Шэя стал пронзительным и ясным. – Мне не нужно искать Бога. Мне не нужен катехизис. Все, что я хочу знать: смогу ли я спасти девочку, после того как меня убьют?

– Нет! – резко ответил я. – Нет, если вам сделают смертельную инъекцию. Это лекарство вызывает остановку сердца, и после этого сердце не подходит для донорства.

Свет в его глазах померк, и я затаил дыхание.

– Мне жаль, Шэй. Знаю, вы надеялись услышать что-то другое, и у вас добрые намерения… но нужно направить эти намерения в другое русло, чтобы примириться с Богом. И я могу в этом помочь.

Внезапно на первый ярус ворвалась молодая женщина. По ее спине рассыпался каскад черных кудрей, а из-под бронежилета виднелся безобразный полосатый костюм, хуже которого я не видел.

– Шэй Борн? – спросила она. – Я знаю, как вам стать донором органов.

Мэгги

Некоторые люди могут посчитать, что из тюрьмы выбраться сложно, а для меня одинаково сложно было попасть туда. Ладно, я не была официальным адвокатом Шэя Борна, но администрация тюрьмы об этом не знала. Я могла обговорить формальности с самим Борном, если бы попала туда.

Но я не учла, насколько трудно будет пройти через толпу, собравшуюся у тюрьмы. Одно дело – протиснуться мимо палатки курящих травку студентов с плакатами: «ЗАНИМАЙТЕСЬ МИРОМ, А НЕ ЧУДЕСАМИ», и совсем другое – объяснить матери и ее больному ребенку с лысым черепом, почему ты имеешь право обойти их в очереди, где некоторые ждали сутками. В конце концов, чтобы продвигаться вперед, мне пришлось говорить на ходу, что я адвокат Шэя Борна и передам ему их просьбы. Там были разные люди: пожилая пара, которой за одну неделю сообщили их диагнозы – рак груди и рак лимфатической системы; отец, держащий фотографии восьмерых детей, но оставшийся без средств для их обеспечения, поскольку потерял работу; дочь, толкающая инвалидное кресло матери и мечтающая, чтобы хотя бы на миг туман Альцгеймера рассеялся и она смогла сказать матери, что сожалеет о своем проступке, совершенном много лет назад.

В мире так много страданий, подумала я. Как любому из нас удается вставать по утрам?

Дойдя до ворот, я объявила, что приехала повидаться с Шэем Борном, и офицер посмеялся надо мной:

– Вы и остальная часть свободного мира.

– Я его адвокат.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и что-то передал по рации. Минуту спустя появился второй офицер, который провел меня мимо блокпоста. Когда я уходила, из толпы послышались приветственные восклицания.

Удивившись, я обернулась и неуверенно помахала рукой, а потом поспешила за офицером.

Я никогда не бывала в тюрьме штата. Это было массивное старое кирпичное здание с внутренним двором, огороженным забором с колючей проволокой. Меня попросили отметиться в планшете и снять пиджак перед прохождением металлоискателя.

– Подождите здесь, – сказал офицер, оставив меня сидеть в небольшой приемной.

Какой-то заключенный, не поднимая взгляда, мыл шваброй пол. На нем были белые теннисные туфли, хлюпающие при каждом шаге. Я смотрела на его руки и думала, совершили ли они убийство, изнасилование или грабеж.

Есть причина, почему я не стала адвокатом по уголовным делам, – меня отпугивала тюрьма. Мне приходилось встречаться с клиентами в окружной тюрьме, но их преступления были пустяковыми: пикетирование на митинге в защиту политического кандидата, поджог флага, гражданское неповиновение. Ни один из моих прежних клиентов никого не убивал, тем более ребенка и полицейского. Я поймала себя на размышлениях о том, каково это – быть запертым здесь навечно. Что, если бы моей парадной одеждой, и повседневной одеждой, и пижамой стал один и тот же оранжевый комбинезон? Что, если бы мне говорили, когда принимать душ, когда есть и когда ложиться спать? Учитывая, что моя деятельность касается защиты свобод личности, трудно было представить себе мир, где у человека отобрали их все.

Наблюдая, как заключенный моет пол под стульями, я размышляла о том, что именно обиднее всего было бы потерять из привычных вещей. Оказалось, банальные мелочи. Изъятие шоколада можно расценить как жестокое и странное наказание. Я с трудом пожертвовала бы своими контактными линзами; и скорее умру, чем откажусь от геля «Квидад», не позволяющего моим кудрям превратиться в спутанное крысиное гнездо. А как же остальное – например, лишиться упоительной возможности выбирать хлопья в бакалее? Быть не в состоянии ответить на телефонный звонок? Честно говоря, у меня так давно не было близких отношений с мужчиной, что, наверное, уже все затянулось паутиной. А каково это было бы – лишиться даже случайных прикосновений, даже рукопожатия?

Да что там, не сомневаюсь, я скучала бы и по ссорам с матерью.

Неожиданно на полу передо мной возникла пара ботинок.

– Вам не повезло. У него сейчас духовник, – объяснил офицер. – Борн сегодня необычайно популярен.

– Прекрасно, – осмелилась настаивать я. – Духовник может присутствовать при нашей встрече.

Я заметила, как на лице офицера мелькнула тень сомнения, но он не решился высказать свою мысль перед заключенным, а лишь пожал плечами и повел меня по коридору.

Он кивнул человеку, сидящему за пультом управления, и стальная дверь со скрежетом открылась. Мы вошли в небольшой металлический тамбур, и я затаила дыхание, когда за нами лязгнул замок.

– Немного страдаю клаустрофобией, – призналась я.

– Очень жаль, – улыбнулся офицер.

Загудела внутренняя дверь, и мы шагнули в тюрьму.

– Как здесь тихо, – заметила я.

– Это потому, что сегодня хороший день.

Он вручил мне бронежилет и защитные очки и подождал, когда я надену их. На краткий миг я запаниковала: а если этот мужской жилет не сойдется на мне? Вот будет позорище! Но к счастью, там были липучки. Как только я оделась, дверь на длинный ярус открылась.

– Не скучайте, – сказал офицер, и тогда до меня дошло, что дальше я пойду одна.

Что ж, смешно было бы пытаться убедить Шэя Борна в том, что у меня хватит смелости спасти ему жизнь, не найдись у меня отваги пройти через ту дверь.

Раздалось улюлюканье, послышался свист. Мне самой предстояло отыскать благодарную аудиторию на этом ярусе строгого режима в тюрьме штата.

– Детка, ты ко мне? – спросил один зэк, а другой спустил штаны, выставив на обозрение свои боксеры, как будто я всю жизнь мечтала о таком стриптизе.

Я не сводила глаз со священника, стоявшего впереди около камеры.

Мне надо было представиться. Следовало объяснить, зачем я обманом проникла в тюрьму. Но я была так взволнована, что все получилось совсем иначе.

– Шэй Борн? – позвала я. – Я знаю, как вам стать донором органов.

– Кто вы? – нахмурился священник.

– Его адвокат.

Он повернулся к Шэю:

– По-моему, вы сказали, что у вас нет адвоката.

Шэй наклонил голову и внимательно посмотрел на меня, словно отсеивал мои мысли, отделяя зерна от плевел.

– Пусть она говорит, – проронил он.

Тогда я набралась храбрости и, оставив священника с Шэем, вернулась к офицерам, требуя предоставить мне отдельное помещение для беседы с клиентом. Я объяснила, что они должны на законном основании выделить такое помещение и что в силу характера нашей беседы на встречу следует допустить духовника. И вот меня со священником завели в небольшой бокс с одной стороны, а Шэя через другой вход привели двое надзирателей. Когда дверь закрылась, он попятился к ней и просунул руки через окошко, чтобы с него сняли наручники.

– Хорошо, – начал священник. – Что происходит?

Проигнорировав его, я повернулась к Шэю:

– Меня зовут Мэгги Блум. Я адвокат из Американского союза защиты гражданских свобод. Я полагаю, есть способ спасти вас от казни.

– Спасибо, – сказал он, – но я добиваюсь не этого.

– Что? – уставилась я на него.

– Мне не надо, чтобы вы спасли меня целиком. Только мое сердце.

– То есть?.. Я не понимаю, – растерялась я.

– Шэй хочет сказать, – вмешался священник, – что он смирился со смертным приговором. Но после казни хочет стать донором органа.

– Кто вы такой? – спросила я.

– Отец Майкл Райт.

– Вы его духовный наставник?

– Да.

– И давно вы им стали?

– За десять минут до того, как вы стали его адвокатом, – ответил священник.

Я повернулась к Шэю:

– Объясните, чего вы хотите?

– Отдать свое сердце Клэр Нилон.

Кто такая Клэр Нилон, черт возьми?!

– А она хочет получить ваше сердце?

Я взглянула на Шэя, потом на Майкла и поняла, что этот вопрос до сих пор не приходил никому из них на ум.

– Не знаю, хочет ли она его, – ответил Шэй, – но оно ей нужно.

– А кто-нибудь с ней разговаривал? – спросила я и повернулась к отцу Майклу. – Разве это не ваша обязанность?

– Послушайте, – сказал священник, – штат должен казнить его посредством смертельной инъекции. Если это происходит, орган становится нежизнеспособным.

– Не обязательно, – медленно произнесла я.

Адвокат не должен больше клиента волноваться о судебном деле. Если я не смогу убедить Шэя войти в зал суда с надеждой на сохранение его жизни, то глупо будет огорчаться из-за этого. Однако если его миссия пожертвовать свое сердце согласуется с моей – опротестовать смертную казнь, – тогда почему бы не воспользоваться той же лазейкой в законе для достижения наших целей? Я буду добиваться для него возможности умереть на его условиях – стать донором органа, – а в процессе смогу расширить осведомленность о смертной казни, чтобы больше людей выступали против нее.

Взглянув на своего нового клиента, я улыбнулась.

Майкл

Та чокнутая, которая нарушила мою пасторскую беседу с заключенным, пообещала Шэю Борну счастливый конец, что было явно не в ее власти.

– Мне нужно кое-что выяснить, – объяснила она. – Я вернусь через несколько дней.

Как бы то ни было, Шэй смотрел на нее широко открытыми глазами, словно она достала ему луну с неба.

– Так вы думаете… думаете, что я смогу пожертвовать девочке свое сердце?

– Да, – ответила она. – Возможно.

Да. Возможно. Противоречивые сигналы – вот что она ему посылала. В противовес моей проповеди: «Бог. Иисус. Единственно верный путь».

Она постучала в окно бокса, торопясь выбраться из тюрьмы, как недавно спешила попасть сюда. Пока офицер с лязгом открывал дверь, я схватил ее за руку.

– Не обнадеживайте его понапрасну, – шепотом произнес я.

Она подняла брови:

– Не лишайте его надежды.

За Мэгги Блум закрылась дверь, и через продолговатое окно комнаты я наблюдал, как она уходит прочь. По слабому отражению в стекле я видел, что и Шэй наблюдает за ней.

– Она мне нравится, – объявил он.

– Что ж, – вздохнул я, – хорошо.

– Вы когда-нибудь замечали, что иногда это зеркало, а иногда – стекло?

Я не сразу понял, что он говорит об отражении.

– Зависит от того, как падает свет, – объяснил я.

– Всегда есть свет внутри человека света, – пробормотал Шэй и встретился со мной взглядом. – Так что ж, по-вашему, невозможно?

Моя бабка была такой истовой католичкой, что состояла в комитете женщин, приходивших в церковь убираться. Иногда она приводила меня с собой. Я сидел в задних рядах, играя в машинки на скамеечке для коленопреклонения. Смотрел, как она оттирает поцарапанные деревянные скамьи мылом и подметает пол в проходе. А по воскресеньям, когда мы приходили на мессу, она, бывало, оглядит всю церковь – от входа до сводчатого потолка и мерцающих свечей – и удовлетворенно кивнет. С другой стороны, мой дед никогда не посещал церковные службы. Взамен мессы он по воскресеньям удил рыбу. Летом он ловил нахлестом окуня, а зимой проделывал во льду лунку и сидел, попивая из термоса кофе, а вокруг его головы клубился ореолом пар.

Только с двенадцати лет мне разрешили пропускать воскресную мессу ради рыбалки с дедом. Бабушка давала мне с собой ланч в сумке и старую бейсбольную кепку.

– Может, у тебя получится вразумить его, – говорила она.

Я наслушался проповедей и понимал, что случается с теми, кто не верует искренне. И вот я забирался в небольшую алюминиевую лодку, и мы плыли вдоль берега, а потом останавливались под раскидистыми ветвями ивы. Дед вынимал удочку для ловли на муху и вручал ее мне, а сам принимался закидывать собственную допотопную бамбуковую удочку.

Раз, два, три, раз, два, три. В ужении нахлестом есть свой ритм, как в бальных танцах.

Как-то мы оба подальше забросили в озеро лески, и мухи, которых дед кропотливо насаживал на крючки, всплыли на поверхность.

– Дедушка, – начал я, – ты ведь не хочешь попасть в ад?

– Ох, боже мой! – ответил он. – Это бабушка тебя подучила?

– Нет, – солгал я. – Просто я не понимаю, почему ты никогда не ходишь с нами на мессу.

– У меня собственная месса, – сказал он. – Мне не надо, чтобы парень в воротничке и сутане учил меня, во что я должен верить, а во что не должен.

Может, будь я старше или умнее, то на этом остановился бы. Но я, сощурившись от солнца, взглянул на деда:

– Тебя же поженил священник.

– Ага, – вздохнул он, – и я, как и ты, даже посещал приходскую школу.

– Почему же потом перестал?

Он не успел ответить, и я почувствовал, что натянулась моя леска. Это было ощущение чуда, как на Рождество, когда открываешь самую большую коробку под елкой. Я стал наматывать леску на катушку, осязая, как на ее конце бьется рыба, и не сомневаясь, что ничего подобного раньше не ловил. Наконец рыба выскочила из воды, словно заново родившись.

– Семга! – возликовал дед. – Десять фунтов наверняка… Представь, сколько порогов ей пришлось пройти, чтобы вернуться сюда на нерест из океана. – Он с улыбкой приподнял ее. – С шестидесятых не видел такой в наших краях!

Я взглянул на рыбину, которая продолжала биться на крючке, отливая и серебром, и золотом, и пурпурными оттенками.

Дед придержал ее, чтобы снять с крючка, а потом выпустил в озеро. Мы смотрели, как под водой исчезает красноватая спинка и вымпел хвоста.

– Кто сказал, что, если воскресным утром хочешь найти Бога, надо искать в церкви? – пробормотал дед.

Долгое время после этого я считал, что дед поступал правильно. Бог живет в мелочах. Но только позже я узнал, что к истинно верующему человеку предъявляются особые требования: воскресное посещение мессы, церковных праздников, причастие, исповедь раз в году, подаяние бедным, соблюдение Великого поста. Иначе говоря, мало называть себя католиком – слово не должно расходиться с делом.

Учась в семинарии, я представлял себе, что слышу голос деда: «Я думал, Бог должен любить человека безусловно. Но мне кажется, здесь много условий».

По правде говоря, я перестал его слушать.

К тому времени, когда я собрался выйти из тюрьмы, толпа снаружи выросла вдвое. Здесь были больные, немощные, старые и голодные, но была также небольшая группа монахинь из монастыря в Мэне, а хор пел: «Свят, свят, свят». Я удивился тому, насколько быстро слухи о так называемом чуде привлекли изрядное количество новообращенных.

– Видите? – услышал я голос женщины, указывающей на меня. – Даже отец Майкл здесь.

Она была моей прихожанкой, и ее сын болел муковисцидозом. Он тоже был тут, сидел в инвалидном кресле, которое вез его отец.

– Так это правда? – спросил мужчина. – Этот парень действительно может творить чудеса?

– Господь может, – сказал я, избегая прямого ответа, и положил руку на лоб мальчика. – Бесценный Иоанн Божий, святой покровитель болящих, прошу твоего ходатайства к Богу, чтобы Он пощадил это дитя и вернул ему здоровье. Прошу об этом от имени Иисуса.

Не от имени Шэя Борна, подумал я.

– Аминь, – произнесли родители.

– Прошу меня извинить, – повернувшись, чтобы уйти, сказал я.

Шансы Шэя Борна стать Иисусом примерно равнялись моим шансам стать Богом. Эти люди с их ложной верой не знали Шэя Борна и никогда с ним не встречались. Они примеряли облик нашего Спасителя к преступнику, чьи руки были обагрены кровью двух невинных человек. Они путали умение привлечь к себе внимание вкупе с необъяснимыми явлениями и божественность. Чудо является чудом, только пока не доказано обратное.

Я начал проталкиваться через толпу, удаляясь от ворот тюрьмы и обдумывая план дальнейших действий. Мэгги Блум не единственная, кто может провести исследования.

Мэгги

По идее, было бы гораздо проще позвонить какому-нибудь профессиональному медику, чтобы он объяснил мне все тонкости донорства органов. Но занятый врач сможет перезвонить не сразу, а, скажем, через неделю. Мой путь из тюрьмы лежал мимо больницы Конкорда, и только потому, что меня продолжал снедать праведный юридический пыл, я решилась заглянуть в отделение скорой помощи. Чем раньше я поговорю со специалистом, тем быстрее возьмусь за дело Шэя.

Однако медсестра из приемного покоя, внушительного вида седеющая женщина, сжала губы в тонкую линию, когда я попросила у нее разрешения поговорить с врачом.

– Какая у вас проблема? – спросила она.

– У меня есть несколько вопросов…

– Как и у любого пациента в приемной, но вам все же придется рассказать мне о своем заболевании.

– Гм… я не больна…

– Тогда где же пациент? – оглянулась она по сторонам.

– В тюрьме штата.

Медсестра покачала головой:

– Пациент должен присутствовать, чтобы зарегистрироваться.

Я с трудом верила в происходящее. Наверняка человека, потерявшего сознание в автокатастрофе, не оставляют лежать в приемном покое, пока он не очухается и не назовет номер своей медицинской страховки.

– Мы заняты, – сказала медсестра. – Когда приедет пациент, зарегистрируйтесь.

– Но я адвокат…

– В таком случае предъявите мне иск, – откликнулась медсестра.

Я вернулась в приемную и села рядом с парнем студенческих лет, рука которого была замотана окровавленной тряпкой.

– Со мной тоже такое было, – сказала я, – однажды, когда резала рогалик.

Он ухмыльнулся и прояснил ситуацию:

– Я разбил кулаком стеклянную дверь, потому что моя девушка трахалась с моим соседом по комнате.

Появилась медсестра.

– Уит Романо, – вызвала она, и парень поднялся.

– Поправляйся, – бросила я ему вслед.

Запустив пальцы в волосы, я задумалась. Если передать мою просьбу через администратора, нет никакой гарантии, что врач выполнит ее в текущем тысячелетии. Придется искать другой путь.

Через пять минут я вновь оказалась перед внушительной медсестрой.

– Пациент приехал? – спросила она.

– Ну да. Это я.

Она отложила ручку:

– Теперь вы больны. А раньше не были.

Я пожала плечами:

– Наверное, аппендицит…

– Знаете, – медсестра стянула губы в ниточку, – услуги скорой помощи обойдутся вам в сто пятьдесят долларов, даже если вызов ложный.

– Вы хотите сказать, страховка не…

– Нет.

Я подумала о Шэе, о скрежете, с каким закрываются стальные двери в тюрьме.

– У меня болит живот. Острые боли.

– С какой стороны?

– С левой?..

Услышав это, медсестра прищурилась.

– Ой, я имела в виду, с правой, – затараторила я.

– Посидите, – сказала она.

Я снова устроилась в приемной и до вызова в смотровую успела прочесть два номера журнала «Пипл», почти моих ровесников. Медсестра, более молодая, в розовом форменном костюме, измерила мне давление и температуру и начала заполнять мою карту, а я тем временем размышляла, обязательно ли связываться с уголовными делами, чтобы суметь сочинить собственную историю болезни.

Я лежала на смотровом столе, уставившись в потолок, когда вошел врач.

– Миз Блум? – спросил он.

Ладно, я должна это сказать. Он был потрясающий! Черные волосы и глаза цвета черники, которая растет в саду у родителей, – почти фиолетовые при определенном освещении и полупрозрачные в следующий момент. От его улыбки можно было рехнуться. На нем был белый халат и джинсовая рубашка с галстуком в принтах с куклами Барби. Вероятно, одна такая живая есть у него дома – возлюбленная с мерками девяносто-шестьдесят-девяносто, окончившая колледж по двум дисциплинам: юриспруденции и медицине или астрофизике и политологии.

Так все было кончено, не успев начаться, а я даже не сказала ему ни слова.

– Все-таки вы – миз Блум?

Как же я не заметила его британского акцента?

– Да, – ответила я, желая быть кем угодно, кроме миз Блум.

– Я доктор Галлахер, – сказал он, усаживаясь на табурет. – Рассказывайте, что с вами такое.

– Ну, – начала я, – по сути дела, у меня все хорошо.

– В истории болезни написано, что у вас боли в животе справа. Давайте посмотрим.

Поднявшись, он вставил трубочки от стетоскопа себе в уши и опустил его мне в вырез на груди. Не помню, когда последний раз парень засовывал мне руку под блузку.

– Дышите, – сказал он.

Ага, ладно.

– Правда, – добавила я, – я не больна.

– Не могли бы вы лечь на спину?

Этого было достаточно, чтобы я буквально рухнула с облаков на землю. Начав прощупывать мой живот, он не только поймет, что у меня нет аппендицита… Он, вероятно, сможет сказать, что на завтрак в «Данкин донатс» я съела комбо с двумя пончиками, тогда как всякому известно, что на переваривание – каждого – уходит три дня.

– У меня нет аппендицита! – выпалила я. – Просто я сказала медсестре о приступе, потому что хотела переговорить с врачом…

– Хорошо, – мягко произнес он. – Сейчас позову доктора Тавасаку. Уверен, она побеседует с вами обо всем, что вас интересует. – Он высунулся за дверь. – Сью? Набери психи…

Ха! Отлично, теперь он думает, что я больная на всю голову.

– Мне не нужен психиатр, – сказала я. – Я адвокат, и мне нужна медицинская консультация по поводу клиента.

Я замялась, ожидая, что он вызовет охрану, но вместо этого он сел и сложил руки на груди:

– Продолжайте.

– Вам известно что-нибудь о трансплантации сердца?

– Не много. Но могу сразу сказать, что, если вашему клиенту требуется пересадка, он должен зарегистрироваться в Службе обеспечения донорскими органами и встать в очередь, как любой другой.

– Ему не нужно сердце. Он сам хочет стать донором.

Я наблюдала, как меняется выражение его лица, когда он осознал, что мой клиент, вероятно, смертник. Просто в наши дни в Нью-Гэмпшире не много заключенных, жаждущих стать донорами органов.

– Его скоро казнят, – сказал доктор Галлахер.

– Да. Посредством смертельной инъекции.

– Тогда он не сможет пожертвовать свое сердце. У донора сердца должна наступить смерть мозга, а смертельная инъекция вызывает коронарную смерть. Иными словами, когда сердце вашего клиента остановится во время казни, оно не заработает в теле другого человека.

Об этом мне говорил уже отец Майкл, но я отказывалась верить.

– Знаете, что интересно? – спросил врач. – Полагаю, в летальной инъекции применяется калий, который останавливает сердце. Это то самое вещество, используемое в растворе для кардиоплегии и впрыскиваемое в донорское сердце перед пересадкой его пациенту. Оно приостанавливает сердце, пока в нем не установится нормальный кровоток, пока не будут окончены все манипуляции. – Он взглянул на меня. – Не думаю, что руководство тюрьмы пойдет на удаление сердца как способ казни.

Я покачала головой:

– Казнь должна состояться в стенах тюрьмы.

– Сам не могу поверить, что говорю это, однако жаль, что больше не используются расстрельные команды. Меткий выстрел мог сделать заключенного идеальным донором органа. Даже повешение подошло бы, если бы после подтверждения смерти мозга удалось подключить аппарат искусственного дыхания. – Он поежился и добавил: – Извините. Я привык спасать пациентов, а не убивать их, пусть и теоретически.

– Понимаю.

– К тому же, если даже он станет донором сердца, оно наверняка окажется чересчур большим для детского тела. Кто-нибудь задумался об этом?

Я покачала головой, понимая, что шансы Шэя тают.

Врач посмотрел мне в глаза:

– Боюсь, плохая новость состоит в том, что ваш клиент невезучий.

– А есть хорошие новости?

– Конечно, – улыбнулся доктор Галлахер. – У вас нет аппендицита, миз Блум.

– Вот какая штука, – сказала я Оливеру, после того как положила для нас еды навынос из китайского ресторана, которой хватило бы на семью из четырех человек. Остатки я скармливала Оливеру – ему нравится овощное му-шу, хотя мама говорит, что кролики не едят готовую еду. – В штате Нью-Гэмпшир уже шестьдесят девять лет никого не казнили. Мы полагаем, что единственный способ – смертельная инъекция, но, возможно, мы ошибаемся. – Взяв коробку с ло-мейн, я намотала лапшу на палочки и отправила себе в рот. – Знаю, это где-то здесь, – пробормотала я, глядя на кролика, скачущего среди листов с юридическими текстами, разбросанных на полу гостиной.

У меня не было привычки читать «Уголовный кодекс Нью-Гэмпшира» – это словно продираться сквозь черную патоку. Перевернешь страницу назад – и выясняется, что прочитанное за секунду до этого уже начисто забылось.

Смерть.

Смертная казнь.

Тяжкое убийство.

Инъекция, смертельная.

650:5 (XXIII). При вынесении смертного приговора обвиняемый помещается в тюрьму штата в Конкорде вплоть до назначенного дня казни, которая должна произойти не позднее чем через год после вынесения приговора.

В деле Шэя прошло одиннадцать лет.

Приведение смертного приговора в исполнение осуществляется путем непрерывного внутривенного введения летального количества барбитурата кратковременного действия в сочетании с химическим паралитическим агентом до момента фиксации смерти лицензированным врачом в соответствии с принятыми стандартами медицинской практики.

Все известное мне о казни я узнала в Союзе защиты гражданских свобод. До работы там я особо не задумывалась о смерти, пока кого-то не казнили и СМИ не раздували из этого шумную историю. Теперь я помнила имена тех осужденных. Я слышала об их апелляциях, поданных в последний момент. Я знала, что после приведения приговора в исполнение оказывалось, что некоторые заключенные невиновны.

Летальная инъекция – это как усыпление собаки… Человек засыпает, чтобы никогда не проснуться. Никакой боли, никаких страданий. Это смесь трех препаратов: пентотала натрия, седативного препарата, погружающего заключенного в сон; павулона, парализующего мускулатуру и останавливающего дыхание; и хлорида калия, отключающего сердце. Пентотал натрия имеет кратковременное действие, а это означает, что от его влияния можно быстро избавиться. Это также означает, что у человека остается чувствительность, но седативный эффект не позволяет ему двигаться.

Британский медицинский журнал «Ланцет» в 2005 году опубликовал анализ токсикологических отчетов о состоянии сорока девяти заключенных, казненных в четырех штатах США. Сорок три из них получили уровень анестезии ниже того, что требуется для хирургии, а двадцать один – уровень, указывающий на сохранение сознания. Анестезиологи считают, если человек находится в сознании во время введения хлорида калия, то у него возникает ощущение, будто по венам течет кипящее масло. Человек может почувствовать, что его словно сжигают изнутри, но двигаться или говорить он не в состоянии вследствие паралича мышц и минимальной седации, вызванных двумя другими препаратами. Верховный суд стал сомневаться. Хотя смертная казнь по-прежнему признавалась конституционной, были отменены казни двух заключенных в связи с более узким вопросом: а не является ли чрезмерная боль, вызываемая летальной инъекцией, нарушением гражданских прав, которое возможно оспорить в суде низшей инстанции?

Или – проще говоря – смертельная инъекция может оказаться не такой гуманной, как принято считать.

630:5 (XIV). Специальный уполномоченный по внесению поправок или его заместитель определяют вещество или вещества, а также процедуры, применяемые в любой казни, при условии, однако, что если по любой причине уполномоченный сочтет непрактичным введение требуемого летального вещества или веществ, то смертный приговор может быть приведен в исполнение через повешение согласно положениям закона о смертной казни через повешение, принятого 31 декабря 1986 года.

Оливер устроился у меня на коленях, и я перечитала эти слова.

Шэй не будет казнен посредством летальной инъекции, если я смогу заставить уполномоченного – или суд – счесть ее непрактичной. Если подкрепить это законом, защищающим религиозные права заключенного, и если я смогу доказать, что представление Шэя об искуплении вины включает в себя пожертвование органа, то летальная инъекция становится непрактичной.

В этом случае Шэй будет повешен.

И – вот настоящее чудо! – если верить доктору Галлахеру, это означает, что Шэй Борн сможет стать донором сердца.

Люций

В день, когда вернулся священник, я работал над пигментами. Мой любимый материал – это чай, пятно от него можно варьировать по интенсивности от почти белого до желто-коричневого. Драже «Эм-энд-эмс» хотя и яркие, но с ними сложнее всего работать – приходится смачивать ватную палочку и тереть ею по поверхности конфеты, нельзя просто удалять пигмент замачиванием, как я делал этим утром со «Скитлс».

Я положил на стол крышку от баночки и добавил в нее примерно пятнадцать капель теплой воды. Затем опустил в нее зеленое драже, покатав его пальцем и наблюдая, как сходит пищевой краситель. Фокус здесь в том, чтобы вынуть конфетку, как только заметишь под оболочкой белый сахар. Если в краску попадет сахар, она не будет работать.

Отбеленную пуговку конфеты я закинул себе в рот. Теперь, когда стоматит прошел, я мог это делать. Посасывая ее, я вылил содержимое крышки (зеленое, как трава, по которой я много лет не ходил босиком; как цвет джунглей; как глаза Адама) во флакон из-под аспирина на хранение. Потом я смогу варьировать пигмент, добавив зубной пасты, разбавленной водой, для получения нужного оттенка.

Процесс кропотливый, но у меня было время.

Я уже собирался повторить попытку с желтой твердой карамелью – выход краски в четыре раза больше, чем со «Скитлс», – когда к двери моей камеры подошел священник Шэя в бронежилете. Конечно, я мельком видел его в день, когда он впервые приходил к Шэю, и лишь издалека. Сейчас, когда он стоял прямо перед дверью моей камеры, я понял, что он моложе, чем я предполагал, с прической, какие не носят священники, и мягкими, как серая фланель, глазами.

– Шэя сейчас стригут, – пояснил я, поскольку был день стрижки и Борна забрали минут десять назад.

– Да, Люций, знаю, – ответил священник, – поэтому рассчитываю поговорить с вами.

Вот что я вам скажу: меньше всего на свете мне хотелось болтать со священником. Я точно не напрашивался на этот разговор и по прежнему опыту знаю, что проповедники хотят лишь читать мне мораль на тему о том, как плохо быть геем и как меня любит Бог, но не любит мою мерзкую привычку влюбляться в других мужчин. То, что Шэй вернулся тогда в камеру с надеждой, что его новый адвокат – та девица – и этот священник собираются сдвинуть ради него горы, не означало, что я разделяю его энтузиазм. Вопреки факту, что Шэй сидел уже одиннадцать лет, он был самым наивным зэком из тех, что мне попадались. К примеру, вчера вечером он повздорил с надзирателями, поскольку был день стирки и они принесли чистые простыни, а Шэй отказался стелить их. Он заявил, что чувствует запах отбеливателя, и настоял на том, чтобы спать на полу.

– Спасибо, Люций, что встретились со мной, – сказал священник. – Рад слышать, что вы чувствуете себя лучше. – Я настороженно уставился на него, а он продолжил: – Давно вы знаете Шэя?

– Несколько недель, с того момента, как его поместили в соседнюю камеру.

– Тогда он говорил о пожертвовании органов?

– Поначалу нет, – ответил я. – Потом у него случился припадок и его отправили в лазарет. Вернувшись, он только и твердит о пожертвовании своего сердца.

– У него был припадок? – переспросил священник, и я понял, что это для него новость. – С тех пор у него были еще припадки?

– Почему бы вам не спросить об этом Шэя?

– Мне хотелось услышать ваше мнение.

– На самом деле вы хотите, – поправил я, – чтобы я сказал, действительно ли он творит чудеса.

– Пожалуй, так и есть, – медленно кивнул священник.

Некоторые сведения успели просочиться в прессу. Я полагал, что рано или поздно узнают и остальное. Я рассказал ему о том, что видел собственными глазами.

– А он не говорит, что он Бог? – слегка нахмурился отец Майкл, когда я закончил.

– Нет, это про Крэша, – пошутил я.

– Люций, – обратился ко мне священник, – а вы верите, что Шэй – Бог?

– Не спешите, отец, потому что я не верю в Бога. Я перестал верить примерно в то время, когда ваш уважаемый коллега сказал мне, что СПИД – наказание за грехи.

Честно говоря, я разделил для себя религию на светскую и духовную, предпочтя сосредоточиться на красоте картины Караваджо, не замечая Мадонны с Младенцем; или найти отличный рецепт ягнятины для обильного пасхального обеда, не думая о Страстях Господних. Религия дает надежду людям, понимающим, что конец не будет легким. Вот почему заключенные в тюрьмах начинают молиться, и вот почему начинают молиться пациенты, услышав диагноз неизлечимой болезни. Религия – это как одеяло, которое натягиваешь до подбородка, чтобы согреться, обещание того, что в конце не умрешь в одиночестве. Но та же религия может запросто оставить тебя дрожащим на холоде, если то, во что ты веришь, становится более важным самого факта веры.

Я пристально посмотрел на священника:

– В Бога я не верю. Но я верю в Шэя.

– Спасибо, Люций, что уделили мне время, – тихо произнес он и отошел от камеры.

Пусть он и духовное лицо, но ищет чудеса не в том месте. К примеру, день со жвачкой. Я посмотрел выпуск новостей – там говорили, что Шэй взял крошечную пластинку жвачки и размножил ее. Но спросите кого-то, кто там был – меня, Крэша или Тексаса, – и поймете, что не было никаких внезапно появившихся кусочков жвачки. Все это больше похоже вот на что: выуживая жвачку из-под двери камеры, каждый из нас, вместо того чтобы взять как можно больше, довольствовался малым.

Жвачка чудесным образом тиражировалась. Но мы – откровенно жадные – взвешивали потребности других семи чуваков, в тот момент посчитав их столь же важными, как свои собственные.

А это, скажу я вам, было даже бо`льшим чудом.

Майкл

У Его святейшества в Ватикане есть целый офис, занимающийся рассмотрением предполагаемых чудес и выносящий суждение на предмет их аутентичности. Они тщательно исследуют статуи и бюсты, соскабливают кондитерский жир «Криско» из уголков предположительно кровоточащих глаз, анализируют следы душистого масла на стенах, источающих аромат роз. Я не столь опытен, как эти священники, но послушайте: под стенами тюрьмы штата собралась толпа из пятисот человек, называющих Шэя Борна Спасителем. И я не собирался позволить этим людям так легко отмахнуться от Иисуса.

С этой целью я засел в лаборатории Дартмутского колледжа с аспирантом Ахмедом, который пытался растолковать мне результаты тестов образцов почвы, взятых поблизости от водопроводных труб, проложенных на первый ярус.

– Причина, почему в тюрьме не смогли дать убедительного объяснения этому, заключается в том, что они искали в трубах, а не снаружи, – сказал Ахмед. – Итак, тесты воды на некое вещество, похожее на алкоголь, оказались положительными, но лишь в некоторых трубах. Никогда не угадаешь, что растет вблизи этих труб, например рожь.

– Рожь? Зерновая культура?

– Угу, – ответил Ахмед. – Это является причиной попадания в воду спорыньи, грибковой болезни ржи. Не знаю точно, из-за чего она возникает, – я не биолог, – но это имеет связь с количеством выпавших дождей. А при первом обследовании в трубах были обнаружены микротрещины, через которые проникают эти грибки. Спорынья была первым химическим оружием. В седьмом веке до нашей эры ее использовали ассирийцы, чтобы отравить запасы воды. – Он улыбнулся. – Я окончил колледж по двум специальностям – химии и истории Древнего мира.

– Это смертельно?

– При повторном воздействии. Но сначала действует как галлюциноген типа ЛСД.

– Значит, заключенные с первого яруса могли и не быть пьяными… – осторожно произнес я.

– Верно, – ответил Ахмед. – Просто состояние аффекта.

Я перевернул пробирку с пробой грунта.

– Вы считаете, вода была загрязнена?

– Не сомневаюсь.

Однако Шэй Борн, находясь в тюрьме, не мог знать, что вблизи труб, проложенных на первый ярус, растет рожь, пораженная спорыньей.

Я вдруг вспомнил кое-что еще: на следующее утро те же заключенные пили ту же воду и с ними не происходило ничего необычного.

– Но как же вода очистилась?

– А вот этого, – сказал Ахмед, – я еще не понял.

– Существует ряд причин, по которым пациент с запущенной ВИЧ-инфекцией, весьма низким уровнем лимфоцитов и высокой вирусной нагрузкой может неожиданно почувствовать себя лучше, – сказал доктор Периго.

Специалист по аутоиммунным заболеваниям из Медицинского центра Дартмут-Хичкок, он также работал врачом с ВИЧ-инфицированными пациентами в тюрьме штата и знал все о Люции и его выздоровлении. У него не нашлось времени на формальную беседу, но он изъявил готовность поговорить со мной по пути из его кабинета в другой конец больницы, предупредив, что не вправе нарушать конфиденциальность между врачом и пациентом.

– Если больной прячет препараты, а потом вдруг решится принимать их, то язвы исчезнут и здоровье улучшится. Хотя мы каждые три месяца берем кровь на анализ у ВИЧ-инфицированных пациентов, иногда кто-нибудь из парней отказывается сделать анализ – и тогда мнимое резкое улучшение фактически является постепенным изменением к лучшему.

– Тюремная медсестра сказала, что Люций не сдавал кровь более полугода, – заметил я.

– Что означает, мы не можем точно знать его вирусный показатель.

Мы подошли к конференц-залу, куда входили врачи в белых халатах и рассаживались по местам.

– Не знаю, что именно вы хотели услышать, – с грустной улыбкой произнес доктор Периго, – что он особенный… или наоборот.

– Я и сам не знаю, – признался я, пожимая ему руку. – Спасибо, что уделили мне время.

Доктор пошел на совещание, а я – по коридору к подземному паркингу. Я ждал у лифта, улыбаясь ребенку в коляске с повязкой на правом глазу, когда почувствовал чью-то руку у себя на плече. Рядом стоял доктор Периго.

– Хорошо, что я вас застал, – сказал он. – У вас есть минута?

Я смотрел, как мать ребенка толкает коляску в открытую дверь лифта.

– Разумеется.

– Так, я вам этого не говорил, – предупредил доктор Периго. – И вы от меня ничего не слышали. – (Я понимающе кивнул.) – ВИЧ вызывает когнитивные нарушения: постоянную потерю памяти и концентрации. Мы можем буквально увидеть это на МРТ, и когда Дефрен только поступил в тюрьму, снимок его мозга показал необратимое повреждение. Однако вчера был сделан другой МРТ-снимок, и на нем – инверсия этой атрофии. – Врач посмотрел на меня, ожидая, когда до меня дойдет. – Физических признаков деменции больше нет.

– Что могло это вызвать?

Доктор Периго покачал головой.

– Абсолютно ничего, – признался он.

Во второй раз, когда я пришел на встречу с Шэем Борном, он спал на своей койке. Не желая беспокоить его, я собрался уйти, но он заговорил со мной, не открывая глаз.

– Я не сплю, – сказал он. – Кто вы?

– Я уже приходил сюда, – ответил я.

Он сел, свесив ноги:

– Ух ты, мне приснилось, что в меня ударила молния и я вдруг обрел способность определять местонахождение любого человека на свете в любое время. И вот правительство заключило со мной сделку: найди бен Ладена – и ты свободен.

– Мне часто снилось, что у меня есть часы и, если перевести стрелки, можно перенестись назад во времени, – сказал я. – Мне всегда хотелось стать пиратом или викингом.

– Звучит довольно кровожадно для священника.

– Что ж, я не родился в сутане.

Он посмотрел мне в глаза:

– Если бы я мог повернуть время вспять, то пошел бы на рыбалку с дедом.

– Я тоже ходил на рыбалку с дедом.

Меня удивило, как два мальчика – вроде Шэя и меня – начинали жизнь одинаково, а потом почему-то стали такими разными людьми.

– Мой дед давно умер, но я по-прежнему скучаю по нему, – признался я.

– Своего я никогда не видел, – сказал Шэй. – Но наверное, он же у меня был?

Я с недоумением посмотрел на него. Какую жизнь он претерпел, чтобы пришлось выдумывать себе воспоминания?

– Где ты вырос, Шэй? – спросил я.

– Свет, – произнес Шэй, проигнорировав мой вопрос. – Как рыба узнает, где находится? На дне океана все движется, да? И когда возвращаешься, все уже изменилось. И как это может быть тем местом, в котором ты был раньше?

Дверь, ведущая на ярус, заскрежетала, и на галерее появился надзиратель с металлическим табуретом в руке.

– Вот, отец, – сказал он, поставив табурет перед дверью в камеру Шэя. – На тот случай, если вы захотите задержаться.

Я признал в нем человека, который разыскивал меня в последний раз, когда я беседовал с Люцием. Его маленькая дочь была серьезно больна, и он связывал Шэя с ее выздоровлением. Я поблагодарил надзирателя, но подождал, пока он не уйдет, чтобы продолжить разговор с Шэем.

– Ты когда-нибудь ощущал себя той рыбой?

Шэй взглянул на меня так, будто это я, а не он сбиваюсь с последовательного разговора.

– Какой рыбой? – спросил он.

– Словно не можешь отыскать дорогу домой?

Я знал, куда веду с этой темой – прямо к спасению, – но Шэй опять сбился с курса.

– У меня была куча жилищ, но только один дом.

О его жизни в приемных семьях я знал со времени суда.

– Что это за место?

– Там, где со мной была моя сестра. Я не видел ее с шестнадцати лет. С тех пор, как меня посадили в тюрьму.

Я помнил, что за поджог его отправили под стражу в исправительное учреждение для несовершеннолетних, но я ничего не помнил про сестру.

– Почему она не пришла на суд? – спросил я, с опозданием поняв, что совершил грубую ошибку, поскольку мог знать об этом, если только был там.

Но Шэй этого не заметил.

– Я велел ей не лезть туда. Не хотел, чтобы она кому-нибудь рассказала о том, что я сделал. – Он замялся. – Я хочу поговорить с ней.

– С сестрой?

– Нет. Она не станет слушать. С другой. Она услышит меня, после того как я умру. Каждый раз говорит ее дочь. – Шэй поднял на меня взгляд. – Помните, вы сказали, что спросите ее, нужно ли ей сердце? Может, я спрошу сам?

Заставить Джун Нилон прийти к Шэю в тюрьму было все равно что передвинуть Эверест в Колумбус, штат Огайо.

– Я не знаю, получится ли…

Однако, возможно, встретив Джун лицом к лицу, Шэй увидит разницу между человеческим прощением и Божественным. Может быть, сам факт пересадки сердца убийцы в грудь ребенка в буквальном смысле покажет, как из зла может расцвести добро. И биение пульса Клэр умиротворит Джун в большей степени, чем любая предложенная мной молитва.

Не исключено, что Шэй действительно знает об искуплении больше, чем я.

Он стоял у стены из шлакобетона, прикасаясь к цементу кончиками пальцев, словно мог прочитать историю людей, живших здесь до него.

– Я попробую, – сказал я.

Какая-то часть меня понимала, что я должен рассказать Мэгги Блум о своем участии в суде, приговорившем Шэя Борна. Одно дело – утаить правду от Шэя, и совсем другое – поставить под угрозу судебный процесс, затеянный Мэгги. К тому же моей задачей было сделать так, чтобы Шэй перед смертью примирился с Богом. Я знал, что стоит мне рассказать Мэгги о моей причастности к делу Шэя, как она отвернется от меня и найдет ему другого духовника. Я долго и усердно молился об этом и до сих пор хранил свою тайну. Господь хочет, чтобы я помог Шэю, или в этом я себя убеждал, поскольку не хотел признаться себе, что сам пожелал помочь Шэю, потому что подвел его в первый раз.

Офис Американского союза защиты гражданских свобод помещался над типографией, и там пахло тонером и свежей краской. Он был заполнен комнатными растениями на разной стадии умирания, и почти все пространство занимали картотечные шкафы. За стойкой сидела помощница юриста, неистово барабанившая по клавиатуре компьютера.

– Чем могу вам помочь? – спросила она, не удосужившись даже взглянуть на меня.

– Я пришел к Мэгги Блум.

Помощница подняла руку, продолжая печатать другой, и показала большим пальцем налево. Я двинулся по коридору, переступая через коробки с папками и стопки газет, и нашел Мэгги за рабочим столом. Она писала что-то в блокноте и, увидев меня, улыбнулась.

– Послушайте, – сказала Мэгги доверительным тоном, – у меня потрясающая новость. Думаю, Шэй может быть повешен. – Она вдруг побледнела. – Я не то имела в виду. Ну… вы знаете, что я имела в виду.

– Зачем ему это?

– Затем, что тогда он сможет стать донором сердца. – Мэгги нахмурилась. – Но сначала нам следует добиться от тюрьмы разрешения отправить его на обследование, чтобы убедиться, что его сердце не слишком большое для ребенка…

Я затаил дыхание.

– Послушайте… Нам надо поговорить.

– Не часто ко мне на исповедь приходит священник, – пошутила Мэгги.

Она не знала и половины всего.

Дело не в тебе, напомнил я себе, сосредоточившись на мыслях о Шэе.

– Борн хочет сам спросить Джун Нилон, не примет ли она его сердце. К несчастью, его посещение не входит в список ее первоочередных дел. Скажите, можно ли попросить, чтобы суд ходатайствовал о проведении этих переговоров?

Мэгги прикусила губу.

– Вы действительно считаете, что Шэй – самая подходящая персона для передачи ей этой информации? Не понимаю, как это поможет нашему делу…

– Послушайте, я знаю, вы выполняете свою работу, – сказал я, – но я тоже выполняю свою. Для вас, может быть, не так важно спасение души Шэя, но для меня это вещь критическая. В настоящий момент Шэй убежден, что пожертвование сердца – единственный путь спастись. Но существует большая разница между милосердием и спасением.

Мэгги сложила руки на столе:

– И в чем же она?

– Понимаете, Джун может простить Шэя. Но лишь Господь может искупить его вину. И это не имеет никакого отношения к пожертвованию сердца. Да, это станет прекрасным самоотверженным актом на земле. Но не закроет его долга перед семьей жертвы и не обязательно позволит набрать очки в глазах Бога. Спасение не является личной ответственностью. Человеку не нужно добывать спасение. Оно дается ему Иисусом.

– Значит, – сказала она, – вы не считаете его мессией.

– Нет, полагаю, это весьма опрометчивое суждение.

– Обойдемся без проповедей. Я была воспитана в иудейской вере.

У меня вспыхнули щеки.

– Я и не думал.

– Но теперь я атеистка… – (От изумления я открыл рот.) – И я последний человек на свете, который поверил бы, что Шэй Борн – воплощение Иисуса…

– Ну разумеется, нет.

– …но не потому, что мессия не может воплотиться в преступнике, – уточнила она. – В этой стране полно невиновных людей, приговоренных к смертной казни.

Я не собирался говорить ей, что знаю о виновности Шэя. Я изучал вещественные доказательства, я слушал показания свидетелей, я приговорил его.

– Это не тот случай.

– Тогда как вы можете быть уверены, что он не тот, за кого его все принимают? – спросила Мэгги.

– Потому, – ответил я, – что у Бога был единственный Сын, дарованный нам.

– Верно. И – поправьте меня, если ошибаюсь, – это был тридцатитрехлетний плотник, которому был вынесен смертный приговор и который совершал чудеса направо и налево. Ну да, все так. Ничего похожего на Шэя Борна.

Я подумал о том, что сказал Ахмед, и доктор Периго, и надзиратели. Так называемые чудеса Шэя Борна совсем не были похожи на чудеса Иисуса… или были? Превращение воды в вино. Насыщение многих практически ничем. Исцеление больных. Обретение слепыми – или, в случае Кэллоуэя, предвзятыми – способности видеть.

Как и Шэй, Иисус не приписывал себе этих чудес. Как и Шэй, Иисус знал, что умрет. В Библии сказано, что Иисус должен вернуться. Но хотя в Новом Завете ясно говорится об этом пришествии, непонятно, когда и как это произойдет.

– Он не Иисус.

– Ладно, – согласилась Мэгги, поднимая руки.

– Нет, – подчеркнул я.

– Поняла.

– Будь он Иисусом… будь это второе пришествие… было бы вознесение и воскрешение, и мы не сидели бы здесь за мирной беседой.

Однако в Библии ничего не сказано о том, что перед вторым пришествием Иисус не заглянет к нам посмотреть, как обстоят дела на земле.

Полагаю, в этом случае имеет смысл явиться инкогнито, чтобы выдать себя за человека, на которого никто не подумает, что он мессия.

Боже правый, о чем это я?! Я потряс головой, чтобы она прояснилась.

– Дайте ему один раз встретиться с Джун Нилон, прежде чем вы будете ходатайствовать о пожертвовании органа. Это все, о чем я прошу. Я хочу того же, что и вы: чтобы был услышан голос Шэя, девочка была спасена и отменена смертная казнь. Я хочу также быть уверенным, что если Шэй станет донором сердца, то сделает это, исходя из правильных побуждений. А значит, душевное здоровье Шэя не будет связано с юридической стороной этой кутерьмы.

– Я не могу, – сказала Мэгги. – Это самое сложное в моем деле. Послушайте, для меня не важно, считаете ли вы Шэя Иисусом, или Шэй считает себя Иисусом, или он просто чокнутый. А важно то, чтобы в сложном механизме исполнения высшей меры наказания не затерлись права Шэя. И если мне придется принять за факт, что люди считают его Богом, я это сделаю.

Я был удивлен.

– Вы используете Шэя для освещения ситуации, предосудительной на ваш взгляд, в надежде, что сможете изменить ее.

– Что ж, – покраснев, сказала Мэгги, – пожалуй, да.

– В таком случае как вы можете критиковать меня за мои планы, связанные с верой?

Мэгги помедлила с ответом.

– Есть нечто, называемое реституционным правосудием, – сообщила она. – Не знаю, разрешит ли тюрьма, а тем более согласятся ли Шэй и Нилоны. Но это позволит Шэю встретиться с родными его жертв и попросить прощения.

Я с облегчением вздохнул:

– Благодарю вас.

Мэгги взяла ручку и стала писать в своем блокноте.

– Не благодарите меня. Благодарите Джун Нилон, если заручитесь ее согласием.

Ободренный, я направился к выходу, но остановился:

– Это хорошее дело.

Она не взглянула на меня, лишь сказала:

– Если Джун с ним не встретится, я все же подам иск.

Джун

Поначалу, когда адвокат по защите жертв спросила меня, согласна ли я прийти на встречу в рамках реституционного правосудия с Шэем Борном, я рассмеялась:

– Угу, и, возможно, после этого меня бросят в кипящее масло, утопят или четвертуют.

Но она говорила серьезно, и я с серьезным видом отказалась. Последнее, чего мне хотелось, – сидеть рядом с этим чудовищем, чтобы он почувствовал себя лучше и умер спокойно.

Курт не умер спокойно. Элизабет тоже. Почему должен он?

Я думала, так все и останется, но однажды утром послышался стук в дверь. Клэр, лежа на диване, смотрела развлекательное шоу. В ногах у нее свернулся Дадли. Наши дни проходили с задернутыми шторами в ожидании донорского сердца. Мы обе притворялись, что никуда не хотим пойти, но в действительности невыносимо было видеть, как даже небольшая вылазка утомляет Клэр.

– Мам, я открою, – вызвалась она, хотя обе мы знали, что она не сможет и не станет этого делать.

Я отложила нож, которым резала на кухне сельдерей, и вытерла руки о джинсы.

– Спорим – это тот жуткий парень, который предлагал буклеты, – бросила мне Клэр, когда я проходила мимо.

– Спорим, нет.

Тот пышущий здоровьем парень из Юты собирал пожертвования на Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Я была в душе наверху, когда он пришел, и Клэр беседовала с ним через дверь-ширму, за что я сделала ей строгий выговор. Ее заинтриговало слово «святые», и она не знала, что так называют мормонов. Я посоветовала ему попробовать какой-нибудь другой город, где молодой человек, постучавшись в дверь в поисках работы, не совершал двойного убийства. После его ухода я позвонила в полицию.

Нет, я была уверена, что сейчас пришел не тот парень.

К своему удивлению, я увидела стоящего на пороге священника. На моей подъездной дорожке виднелся его мотоцикл.

Открыв дверь, я попыталась любезно улыбнуться:

– Наверное, вы ошиблись адресом.

– Уверен, что нет, миз Нилон, – ответил он. – Я отец Майкл из церкви Святой Екатерины. Мне нужно поговорить с вами.

– Прошу прощения… я вас знаю?

Он замялся:

– Нет. Но я надеялся изменить это.

Моим естественным побуждением было захлопнуть дверь. Это смертный грех? Какая разница, если даже не веришь в смертный грех? Могу назвать вам точный момент, когда я отказалась от религии. Нас с Куртом воспитали в католической вере. Мы крестили Элизабет, и на похоронах присутствовал священник. После этого я пообещала себе, что ноги моей больше не будет в церкви. Бог был не в силах сделать ничего, что помогло бы восполнить мою потерю. Я не знала этого священника, но мне показалось, речь пойдет не о спасении моей души, а о спасении жизни Клэр. Вдруг этот священник знает о донорском сердце, о котором неизвестно в Службе обеспечения донорскими органами?

– В доме не прибрано, – сказала я, но открыла дверь, дав ему войти.

Он остановился, когда мы проходили мимо гостиной, где Клэр смотрела телевизор. Девочка повернулась, и ее бледное личико поднялось, как луна, над спинкой дивана.

– Это моя дочь… – сказала я и запнулась – он смотрел на Клэр, как на привидение.

Я уже собиралась прогнать его, когда Клэр поздоровалась и уперлась локтями в спинку дивана:

– Вы знаете что-нибудь о святых?

– Клэр!

Она закатила глаза:

– Я просто спрашиваю, мама.

– Знаю, – ответил священник. – Мне всегда нравился святой Ульрик. Это святой, который отпугивает кротов.

– Да бросьте.

– У вас здесь бывают кроты?

– Нет.

– Значит, он делает свою работу, – мягко произнес священник.

Поскольку он вызвал у Клэр улыбку, я решила оказать ему доверие. Он пошел вслед за мной на кухню, где мы могли спокойно поговорить.

– Простите за допрос с пристрастием, – сказала я. – Клэр много читает. Святые – ее последнее увлечение. Полгода назад это было кузнечное дело.

Я предложила ему сесть у стола.

– Что касается Клэр… – произнес он. – Я знаю, что она больна, поэтому я здесь.

Хотя я на это надеялась, сердце у меня подпрыгнуло в груди.

– Вы можете ей помочь?

– Есть шансы, – ответил священник. – Но сначала мне надо заручиться вашим согласием в одном вопросе.

Я постриглась бы в монахини. Я прошлась бы босиком по горячим углям.

– Все, что угодно, – пообещала я.

– Я знаю, что прокуратура уже спрашивала вас о возможности реституционного правосудия…

– Убирайтесь из моего дома! – резко произнесла я, но отец Майкл не пошевелился.

Мое лицо пылало – от гнева и стыда, что я не смогла соединить кусочки мозаики: Шэй Борн хочет стать донором органа, а я активно ищу сердце для Клэр. Я не смогла связать воедино все новости из тюрьмы, освещаемые в СМИ. Интересно, дело в моей наивности или я подсознательно пытаюсь защитить дочь?

С огромным усилием я заставила себя посмотреть священнику в глаза:

– Почему вы думаете, что я захочу, чтобы частица этого человека, все еще разгуливающего по земле, оказалась внутри моего ребенка?

– Джун, прошу вас, выслушайте меня. Я духовник Шэя, беседую с ним. И полагаю, вам тоже следует с ним поговорить.

– Зачем? Затем, что ваша совесть неспокойна из-за сочувствия убийце? Затем, что вы не спите по ночам?

– Затем, что хороший человек может поступить дурно. Ибо Господь прощает и я не могу не прощать.

Знаете, как бывает, когда вы находитесь на грани отчаяния и кровь стучит у вас в висках? Знаете, каково это – когда язык не поворачивается, чтобы вымолвить правду, но вам все же приходится ее сказать?

– Что бы он ни сказал мне, это не имеет значения.

– Вы совершенно правы, – откликнулся отец Майкл. – Но то, что скажете ему вы, может иметь значение.

Была одна переменная величина, которую священник выпустил из этого уравнения: я ничего не должна была Шэю Борну. Как мучительно было каждый вечер смотреть репортажи по телевидению, слышать голоса приверженцев, собирающихся у тюрьмы со своими больными детьми и умирающими родственниками.

«Глупцы! – хотелось мне крикнуть им. – Не понимаете разве, что он надул вас, так же как меня? Не знаете разве, что он убил мою любовь и мою крошку?»

– Назовите хотя бы одного человека, которого убил Джон Уэйн Гейси, – потребовала я.

– Я не знаю, – ответил отец Майкл.

– А Джеффри Дамер?.. – (Он покачал головой.) – Но вы помните имена преступников?

Отец Майкл встал со стула и медленно подошел ко мне:

– Джун, люди могут меняться.

– Угу, – скривила я губы. – Вроде кроткого бездомного плотника, который превращается в психопата?

Или девочка-фея с серебристыми волосами, чья грудь в одно мгновение расцветает кровавым пионом. Или мать, превращающаяся в женщину, какой никогда не думала стать, – ожесточенную, опустошенную, сломленную.

Я понимала, почему этот священник хочет, чтобы я встретилась с Шэем Борном. Я помнила слова Иисуса: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте… Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром…»[8]

Вот что я вам скажу: Иисус никогда не хоронил своего ребенка.

Я отвернулась, потому что не хотела, чтобы отец Майкл увидел мои слезы, но он обнял меня, подвел к стулу и протянул бумажную салфетку. Постепенно его голос, невнятное бормотание сложились в отдельные слова.

– Бесценная святая Фелисити, покровительница тех, кто претерпел смерть ребенка, прошу твоего заступничества. Пусть Господь поможет этой женщине обрести покой…

С неожиданной для себя силой я оттолкнула его.

– Вы не смеете! – произнесла я дрожащим голосом. – Не смейте молиться за меня, потому что если Бог сейчас слушает, то Он опоздал на одиннадцать лет.

Я подошла к холодильнику, единственным украшением которого была фотография Курта и Элизабет, прикрепленная магнитом, сделанным Клэр еще в детском саду. Я так часто прикасалась к снимку, что края обтрепались и цвета потускнели под моими пальцами.

– Когда это случилось, все говорили, что Курт и Элизабет обрели покой, что они попали в лучший мир. Но знаете что? Они никуда не попали. Их у меня отняли. Меня ограбили.

– Не вините за это Господа, Джун, – сказал отец Майкл. – Он не отнимал у вас мужа и дочь.

– Да, – уныло произнесла я, – это был Шэй Борн. – Я холодно взглянула на него. – А теперь прошу вас уйти.

Я проводила его до двери, поскольку не хотела, чтобы он говорил с Клэр. Она вся извертелась на диване, стараясь подсмотреть, что происходит, но, вероятно, по моей напряженной спине поняла, что лучше не высовываться.

На пороге отец Майкл задержался.

– Это может произойти, не когда мы хотим или как хотим, но в конечном счете Господь подведет баланс, – сказал он. – Вам не стоит добиваться мести.

Я пристально посмотрела на него:

– Это не месть. Это справедливость.

После ухода священника мне стало очень зябко и я никак не могла унять дрожь. Я надела свитер, потом еще один и закуталась в одеяло, но невозможно было согреть тело, превратившееся в камень.

Шэй Борн хочет пожертвовать Клэр свое сердце, чтобы она жила.

Какой я буду матерью, если позволю этому произойти?

И какой буду матерью, если отвергну его?

Отец Майкл сказал, что Шэй Борн хочет уравнять чаши весов: подарить жизнь одной моей дочери, потому что забрал жизнь другой. Но Клэр не заменит Элизабет. Мне нужны они обе. И все же вот оно, простейшее из уравнений: У тебя может быть одна дочь, а может не быть ни одной. Что выберешь?

Из нас двоих только я ненавидела Борна. Клэр никогда с ним не встречалась. Если я не приму его сердце, то мой выбор будет продиктован тем, что я считаю наилучшим для Клэр, или тем, что я сама в силах выдержать?

Я представила себе, как доктор Ву достает из изотермического контейнера сердце Борна. Вот оно, как сморщенный орех, черное как уголь. Добавьте каплю яда в чистейшую воду, и что произойдет с остальной водой?

Если я не приму сердце Борна, Клэр, скорее всего, умрет.

Если приму, то тем самым признаю, что могу каким-то образом примириться со смертью мужа и дочки. А я не могла – никогда.

Хороший человек может поступить дурно. Так сказал отец Майкл.

Это как принять неправильное решение из благих побуждений. Подпиши дочери отказ в жизни, потому что ей нельзя принять сердце убийцы.

Прости меня, Клэр, подумала я, и вдруг мне стало жарко. Слезы обжигали мои щеки.

Я не могла доверять неожиданному альтруистическому порыву Шэя, и, возможно, это означало, что он выиграл: я стала такой же ожесточенной и мерзкой, как он. Но это лишь убеждало в одном: у меня хватит мужества сказать ему в лицо, что именно может уравнять чаши весов. Не пожертвование сердца для Клэр, не предложение будущего, способного облегчить груз прошлого. Это было сознание того, что Шэй Борн очень желает чего-то, и на этот раз я стану тем человеком, который отнимет у него мечту.

Мэгги

Я в изумлении повесила трубку и вновь уставилась на телефон. Меня так и подмывало набрать *69, чтобы убедиться, что это не розыгрыш.

Что ж, может быть, чудеса действительно случаются.

Не успела я осмыслить эту новую ситуацию, как услышала приближающиеся к моему столу шаги. Из-за угла появился отец Майкл, и вид у него был такой, словно он только что прошел через преисподнюю Данте.

– Джун Нилон не хочет иметь никаких дел с Шэем.

– Интересно, – сказала я, – поскольку мне только что звонила Джун Нилон и сказала, что согласна на встречу в рамках реституционного правосудия.

Отец Майкл побледнел:

– Вам следует ей перезвонить. Это плохая идея.

– Вы же сами выдвинули ее.

– Это было до разговора с ней. Если она придет на эту встречу, то не затем, чтобы выслушать предложение Шэя. Просто она хочет досадить ему, перед тем как его прикончит штат.

– Вы действительно полагаете, что Шэй скажет ей менее неприятные слова, чем она ему?

– Не знаю… Я подумал, если они встретятся, то, может быть… – Священник опустился в кресло перед моим столом. – Не понимаю, что я делаю. Очевидно, не всегда возможно восполнить нанесенный урон.

– Вы же пытаетесь, – вздохнула я. – Мы стараемся сделать все, что в наших силах. Я не так часто занимаюсь делами по оспариванию смертной казни, как мой босс. Он работал в Виргинии, а потом переехал на Север. Эти дела как эмоциональные минные поля: изучаешь заключенного и оправдываешь какое-нибудь гнусное преступление тяжелым детством, алкоголизмом, нервным срывом или наркотиками, пока не встретишься с родственниками жертвы и совершенно иным уровнем страданий. И вдруг начинаешь немного стыдиться того, что находишься в лагере защитников. – Я подошла к маленькому холодильнику, стоявшему у шкафа с картотекой, и достала бутылку воды для священника. – Шэй виновен, отец. Суд уже сообщил нам об этом. Джун это знает. Я тоже знаю. Все понимают, что неправильно казнить невиновного человека. Возникает вопрос: а правильно ли казнить виновного человека?

– Но вы пытаетесь добиться его повешения, – заметил отец Майкл.

– Я не пытаюсь добиться его повешения, – возразила я. – Я хочу защитить его гражданские свободы и в то же время привлечь внимание к проблемам смертной казни в этой стране. Единственный путь сделать то и другое – найти для него тот способ казни, который нужен ему. В этом заключается разница между вами и мной. Вы же хотите найти для него тот способ умереть, который нужен вам.

– Но ведь именно вы заметили, что сердце Шэя может оказаться неподходящим для девочки и вообще нежизнеспособным. И даже если оно подойдет, Джун Нилон ни за что не согласится принять его, – возразил священник.

Такое, конечно, было вполне возможно. Но, планируя встречу Джун и Шэя, отец Майкл совершенно выпустил из виду мысль, что, для того чтобы простить кого-нибудь, надо прежде всего помнить, какое зло вам причинили. А для того чтобы забыть, надо признать свою роль в случившемся.

– Если мы не хотим, чтобы Шэй потерял надежду, – сказала я, – нам самим не следует ее терять.

Майкл

В те дни, когда я не проводил полуденную мессу, то навещал Шэя. Иногда мы беседовали о телефильмах, которые видели. Мы оба очень переживали за Мередит из «Анатомии страсти» и считали девушек из «Холостяка» горячими, но тупыми как пробка. Иногда мы разговаривали о плотницком ремесле, о том, как кусок дерева сам наводит на мысль, что с ним делать. То же самое я мог бы сказать о прихожанине в беде. По временам мы беседовали и о его деле: о проигранных апелляциях, об адвокатах, работавших с ним все эти годы. Не всегда он бывал рассудительным и спокойным. Порой вдруг принимался бегать по камере, как посаженный в клетку зверь, или раскачиваться туда-сюда. В такие минуты он перескакивал с темы на тему, словно это был единственный способ пробиться сквозь джунгли своих мыслей.

Однажды Шэй спросил меня, что говорят о нем за стенами тюрьмы.

– Ты же знаешь, – сказал я. – Ты смотришь новости.

– Они думают, я могу их спасти, – проронил Шэй.

– Ну да.

– Это в высшей степени эгоистично? Или эгоистично будет, если я не попытаюсь?

– Шэй, я не могу решить это за тебя.

Я пододвинул табурет ближе к двери камеры, чтобы создать более доверительную обстановку. У меня ушла неделя на то, чтобы отделить собственные ощущения в отношении дела Шэя от его ощущений. Я с изумлением узнал, что Шэй считает себя невиновным. Правда, начальник тюрьмы Койн сказал мне, что каждый заключенный независимо от приговора считает себя невиновным. Я недоумевал: неужели его воспоминания о тех событиях со временем размылись? Я сам прекрасно помнил эти ужасные улики, словно их предъявили мне вчера. Когда я немного надавил на него, поощряя рассказать подробней о несправедливом приговоре и объясняя ему, что Мэгги сможет использовать эту информацию в суде, а потом спросил, почему он пассивно согласился с казнью, если не был виновен, он замолчал. Он вновь и вновь повторял, что произошедшее тогда теперь не имеет значения. Я пришел к пониманию, что заявление о собственной невиновности скорее имеет отношение не к фактам его дела, а к хрупкой связи между нами. Я становился его наперсником, и он хотел, чтобы я хорошо о нем думал.

– Что, по-вашему, проще? – спросил Шэй. – Знать, что умрешь в определенный день и время, или знать, что это может случиться в любой момент, когда меньше всего этого ожидаешь?

В моем мозгу молнией промелькнула мысль: «Ты спрашивал об этом у Элизабет?»

– Я предпочел бы не знать, – ответил я. – Проживать каждый день, как свой последний, и все такое. Но по-моему, если знаешь, что скоро умрешь, то Христос научит, как сделать это с достоинством.

– Только подумайте! – ухмыльнулся Шэй. – У вас ушло целых сорок две минуты на то, чтобы вспомнить о старом добром Иисусе.

– Прости. Издержки профессии, – сказал я. – Когда Он говорит в Гефсиманском саду: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия…»[9], то противится року… но в конечном счете принимает Божью волю.

– Трудно Ему пришлось, – заметил Шэй.

– Ну конечно. Когда Он нес крест, ноги у Него подгибались от усталости. В конце концов, Он был просто человеком. Можешь быть отважным, но это не спасет тебя от рези в желудке. – Я замолчал под пристальным взглядом Шэя.

– Вы когда-нибудь задумывались, что в корне не правы?

– В чем?

– Во всем. В том, что сказал Иисус, что Иисус хотел сказать. Он ведь даже не написал Библию. В сущности, люди, действительно написавшие Библию, не жили во времена Иисуса. – Наверное, у меня был совершенно ошарашенный вид, потому что Шэй торопливо продолжил: – Не то чтобы Иисус не был по-настоящему крутым – великий учитель, отличный оратор, бла-бла-бла. Но… Сын Бога? Где доказательство?

– В этом и заключается вера, – сказал я. – Верить, не видя.

– Ладно, – кивнул Шэй. – А те люди, которые верят в Аллаха? Или в то, что верный путь – Восьмеричный? Как мог парень, ходивший по воде, быть крещеным?

– Мы знаем, Иисуса крестили, потому что…

– Потому что так сказано в Библии? – рассмеялся Шэй. – Кто-то написал Библию, но это не был Господь. Точно так же кто-то написал Коран и Талмуд. И он, должно быть, решал, что будет понятно, а что – нет. Это вроде того, как пишешь в письме обо всем, чем занимался в отпуске, но умалчиваешь об украденном бумажнике и пищевом отравлении.

– Тебе действительно нужно знать, было ли у Иисуса пищевое отравление? – спросил я.

– Вы не понимаете главного. Нельзя открыть Евангелие от Матфея на главе двадцать шесть, стих тридцать девять или Евангелие от Луки на главе пятьсот, стих сорок три[10] и прочитать это как факт.

– Видишь ли, Шэй, тут ты не прав. Я могу открыть Евангелие от Матфея на главе двадцать шесть, стих тридцать девять и знать, что это Божье слово. Или Луку на главе пятьсот, стих сорок три, если так далеко зайдет.

К этому моменту заключенные на ярусе вовсю подслушивали нас. Некоторые из них – Джои Кунц, православный, и Поджи, баптист, – любили, когда я приходил к Шэю и читал Священное Писание. Другие даже просили меня остановиться около их камер и помолиться с ними.

– Заткни пасть, Борн! – выкрикнул Поджи. – Попадешь в преисподнюю, как только они воткнут иглу тебе в руку.

– Я не говорю, что прав, – повышая голос, произнес Шэй. – Я говорю, что, если вы правы, это не значит, что я ошибаюсь.

– Шэй, – сказал я, – перестань кричать, или меня попросят уйти.

Он приблизился ко мне, прижимая ладони к той стороне стальной ячеистой двери.

– А если не имеет значения, христианин ты, иудей, буддист, виккан или… трансценденталист? Если все пути ведут в одно и то же место?

– Религия объединяет людей, – сказал я.

– Ага, верно. Можно адресовать религии любую острую проблему в этой стране. Исследование стволовых клеток, война в Ираке, право умереть, однополые браки, аборты, эволюция, даже смертная казнь – где линия разлома? Эта ваша Библия… – Шэй передернул плечами. – Вы действительно считаете, Иисус обрадовался бы тому, что творится на свете?

Я подумал о террористах-смертниках, о радикалах, врывающихся в клиники планирования семьи. Я подумал о сводках новостей с Ближнего Востока.

– Полагаю, Господь ужаснулся бы некоторым вещам, совершаемым Его именем, – согласился я. – Наверное, есть такие места, в которых Его послание было искажено. Вот поэтому, я думаю, еще важнее распространять именно то послание, которое Он имел в виду.

Шэй отодвинулся от двери камеры:

– Посмотрите только на парня вроде Кэллоуэя…

– А пошел ты, Борн! – отозвался Рис. – Не хочу быть частью твоей речи. Не хочу даже, чтобы твой поганый рот произносил мое имя.

– …на придурка, поджегшего синагогу…

– Ты покойник, Борн, – процедил Рис. – Покойник.

– …или на охранника, который водит тебя в душ и не смеет посмотреть тебе в глаза, потому что, повернись его жизнь чуть по-другому, в наручниках мог оказаться он. Или на политиков, которые думают, что могут забрать кого-то неугодного им в обществе и заточить в тюрьму…

При этих словах другие заключенные разразились приветственными возгласами. Тексас и Поджи схватили обеденные подносы и принялись колотить ими в стальные двери своих камер.

– Что у вас происходит? – прозвучал в динамиках голос офицера.

Шэй как будто стоял на кафедре, проповедуя перед прихожанами, оторвавшись от привычного хода вещей и упиваясь своей ролью.

– А те – настоящие монстры, – которых даже не подпускают к своим женам и детям, – те, вроде меня, – от них избавляются. Потому что это проще, чем признаться, что между ними и мной мало разницы.

Раздался свист, приветственные крики. Шэй отступил назад, словно стоя на сцене, и согнулся в поклоне. Потом вышел на бис:

– Посмеюсь я над вами. Одной подкожной инъекции будет недостаточно. Расколите кусок дерева – и найдете меня. Поднимите камень – и найдете меня. Посмотрите в зеркало – и найдете меня. – Шэй в упор посмотрел на меня. – Если вы действительно хотите узнать, что превращает человека в убийцу, то спросите себя, что заставит вас это сделать.

Я сжал пальцами Библию, которую всегда приносил с собой к Шэю. Как оказалось, Шэй ни на что не сетует. И он не оторван от реальности.

Это я оторван от реальности. Потому что, как предполагал Шэй, мы не так уж сильно отличаемся, как мне хотелось бы думать. Мы оба были убийцами.

Единственное различие состояло в том, что смерть, которой я поспособствовал, была еще впереди.

Мэгги

На этой неделе, когда я приехала в «Хуцпу» к матери, она была так занята, что не смогла со мной пообщаться.

– Мэгги, – обратилась она ко мне, когда я появилась на пороге ее кабинета, – что ты здесь делаешь?

Это был тот же день, то же время, когда мы обычно встречались за обедом – тем самым обедом, на который я никогда не жаждала являться. Но сегодня я с нетерпением ждала момента, когда смогу расслабиться, пока мне будут делать маникюр. С тех пор как в мой офис влетел отец Майкл с разговорами о встрече между Шэем и Джун Нилон, я постоянно сомневалась в себе и своих намерениях. Пытаясь помочь Шэю стать донором сердца, я действую в его интересах или в собственных? Наверняка, если последним актом Шэя на земле станет самоотверженное пожертвование органа, это послужит во благо СМИ, освещающих кампанию против смертной казни… Но не будет ли аморальным пытаться законным образом ускорить казнь человека, даже если он об этом просит? После трех бессонных ночей я мечтала лишь закрыть глаза, погрузить руки в теплую воду, думая о чем-то другом, помимо Шэя Борна.

На моей матери была крошечная юбочка кремового цвета, словно снятая с Барби из модного кукольного магазина, волосы подобраны под шиньон.

– У меня встреча с инвестором, – сказала она. – Помнишь?

Я припомнила только ее невнятные слова о том, что они собираются пристраивать к «Хуцпе» еще одно крыло. И что есть одна очень богатая леди из Вудбери, штат Нью-Йорк, пожелавшая обсудить финансирование.

– Ты не говорила мне, что это будет сегодня, – парировала я, опустившись в кресло напротив ее стола.

– Ты сомнешь подушки, – забеспокоилась мама. – И я говорила тебе. Я позвонила тебе на работу, а ты печатала на компьютере, как делаешь всегда, когда я звоню. Наверное, думаешь, я не услышу. И я сказала тебе, что придется отложить обед до четверга, и ты сказала «да», и что ты очень занята, и что позвонишь мне на работу.

Я вспыхнула:

– Но я не печатаю, когда разговариваю с тобой по телефону!

Ладно, печатаю. Но это же моя мать. Она звонит по самым пустяковым поводам. Нормально, если она устроит ужин в честь Хануки в субботу, шестнадцатого декабря, и не важно, что сейчас март? Помню ли я имя библиотекарши из начальной школы, потому что маме кажется, она увидела ее в гастрономе? Другими словами, моя мать звонит по каким-то совершенно банальным поводам, не идущим ни в какое сравнение с составлением резюме по делу о спасении жизни приговоренного к смерти человека.

– Мэгги, я понимаю, что мои дела, возможно, не так важны, как твои, но мне обидно, что ты даже не слушаешь, когда я с тобой говорю. – Ее глаза наполнились слезами. – Не могу поверить, что ты пришла сюда, чтобы расстроить меня перед встречей с Алисией Голдман-Херш, – сказала она.

– Я пришла сюда не для того, чтобы расстроить тебя! Я пришла потому, что всегда прихожу сюда во второй вторник каждого месяца! Нельзя напускаться на меня из-за глупого телефонного разговора, который был у нас, наверное, полгода назад!

– Глупый телефонный разговор, – тихо произнесла моя мать. – Что ж, Мэгги, полезно узнать, каково твое мнение о наших отношениях.

Я подняла руки:

– Сдаюсь! Надеюсь, твоя встреча пройдет удачно.

Я выбежала из офиса, промчавшись мимо белого письменного стола с белым компьютером и администраторшей – почти альбиносом – не останавливаясь, до машины на парковке. Там я пыталась объяснить себе, что плачу не потому, что, сама того не желая, подвожу людей.

Я застала отца в его офисе, арендованном помещении в торговом центре, поскольку он был раввином без синагоги, где он писал проповедь для Шаббата. Едва я вошла, как он улыбнулся, потом поднял палец, прося минуту, чтобы закончить блестящую мысль, которую излагал. Я стала бродить вокруг, поглаживая корешки книг на иврите и греческом. Ветхий Завет, Новый Завет, книги по оккультизму, теологии и философии. Я взяла в руки старое пресс-папье, которое смастерила ему в детском саду. Нарисованная скала больше походила на краба, хотя теперь она казалась мне очень похожей на амебу. Потом сняла с полки свою детскую фотографию в акриловой рамке.

Уже тогда у меня были толстые щеки.

Отец закрыл ноутбук:

– Чему обязан этим сюрпризом?

Я поставила снимок обратно на полку из красного дерева.

– Ты когда-нибудь сомневался, что человек на фото и тот, которого видишь в зеркале, – одна и та же персона?

– Вечный вопрос, не так ли? – рассмеялся он. – Рождаемся ли мы с предопределенным характером или сами формируем себя? – Он встал и, обойдя вокруг стола, поцеловал меня в щеку. – Ты пришла поговорить со своим стариком на философские темы?

– Нет, я пришла, потому что… не знаю, зачем я пришла.

И это было правдой: моя машина вроде как сама поехала в сторону его офиса, и, даже поняв, куда еду, я не стала менять маршрут. Люди приходили к отцу за советом, когда их что-то беспокоило. Почему бы не прийти и мне? Я опустилась на старый кожаный диван, который помнила с самого детства.

– Как думаешь, Бог прощает убийц?

Отец сел рядом со мной:

– Разве твой клиент не католик?

– Я говорила о себе.

– Черт возьми, Мэг! Надеюсь, ты избавилась от оружия?

– Папа, – вздохнула я, – я не знаю, что делать. Шэй Борн не желает стать олицетворением борьбы против высшей меры наказания, он хочет умереть. Да, я могу все время повторять себе, что можно два раза съесть один и тот же пирог: Шэй добивается того, чтобы умереть на своих условиях, а я добиваюсь того, чтобы детально изучить смертную казнь и чтобы Верховный суд отменил ее. Но все это не исключает ужасного факта: к концу дня Шэй будет мертв, и я буду ответственна в той же мере, что и штат, подписавший ордер. Может быть, мне следует убедить Шэя, что его приговор можно отменить, что надо бороться за свою жизнь, а не за смерть.

– Думаю, он этого не захочет, – сказал отец. – Ты не убиваешь его, Мэгги. Ты выполняешь его последнюю волю – искупить вину за причиненное зло.

– Покаяние посредством пожертвования органа?

– Скорее, что-то вроде тшувы[11].

Я уставилась на него.

– Ладно, – усмехнулся он. – Я забыл об амнезии после воскресной школы на иврите. Для евреев покаяние – это стиль поведения, когда человек понимает, что совершил что-то плохое и решает измениться в будущем. Но «тшува» означает «возвращение». Внутри каждого из нас есть искра Божья, которая проявляется в непритворной набожности или, с другой стороны, приводит к чему-то маргинальному. Грех, зло, убийство – все это имеет способность маскировать нашу истинную сущность. Тшува подразумевает возвращение к Божественной сути, до того скрытой. Когда мы раскаиваемся, то обычно испытываем печаль – из-за сожалений о том, что привело нас ко злу. Но, говоря о возвращении, о восстановлении связи с Богом, мы испытываем радость. Мы радуемся больше прежнего, потому что наши грехи отдаляли нас от Бога… а на расстоянии любовь всегда сильнее. – Отец подошел к детскому фото, которое я поставила на полку. – Я знаю, что Шэй не еврей, но, возможно, в этом корень его желания умереть и отдать свое сердце. Тшува – это о достижении чего-то Божественного, чего-то за пределами телесных границ. – Он взглянул на меня. – Кстати, это ответ на твой вопрос о фотографии. Ты сейчас внешне не такая, какой была, когда сделали этот снимок, но сущность твоя не изменилась. Эта часть тебя такая же, как в твои полгода, и она одна и та же для меня, для твоей мамы, для Шэя Борна и для всех людей на свете. Эта частичка нас имеет связь с Богом, и на этом уровне мы все идентичны.

Я покачала головой:

– Спасибо, но от этого мне не легче. Я хочу спасти его, папа, а он… он совсем этого не хочет.

– Компенсация – один из шагов, который человек делает для возвращения на праведный путь, – сказал отец. – Очевидно, Шэй понял это чересчур буквально: он отнял жизнь у ребенка, поэтому обязан матери вернуть жизнь другого ребенка.

– Но это неверное уравнение, – заметила я. – Ему следовало бы вернуть Элизабет Нилон.

Отец кивнул:

– Это то, о чем раввины толкуют много лет со времен Холокоста: если жертва мертва, хватит ли у родных сил простить убийцу? Жертвы – это те люди, перед которыми он должен искупить вину. А те жертвы обратились в пепел.

Я выпрямилась, потирая виски:

– Это так сложно.

– Тогда спроси себя, как правильно поступить.

– Я не могу ответить даже на прежние вопросы.

– Что ж, – сказал отец, – возможно, стоит спросить Шэя.

Я заморгала. Так просто. Я не видела своего клиента с момента нашей первой встречи в тюрьме, поскольку все переговоры по поводу акта реституционного правосудия велись по телефону. Может, мне действительно нужно было выяснить, почему Шэй Борн был так уверен в своем решении, чтобы потом объяснить это себе.

Наклонившись, я обняла отца:

– Спасибо, папа.

– Я ничего не сделал.

– Все же ты более интересный собеседник, чем Оливер.

– Не говори этого кролику, – пошутил отец, – а то он будет царапаться еще сильнее.

Я встала и пошла к двери.

– Позвоню тебе позже. Ой, и кстати, – добавила я, – мама опять ужасно на меня злится.

Я сидела под яркими флуоресцентными лампами в переговорной, куда для встречи со мной привели Шэя Борна. Он попятился к окошечку, чтобы с него сняли наручники, и сел за стол напротив меня. Я заметила, что у него маленькие руки – пожалуй, меньше моих.

– Как продвигаются дела? – спросил он.

– Хорошо. А как ваши?

– Нет, я имел в виду мой иск. Мое сердце.

– Ну, мы дождемся вашего завтрашнего разговора с Джун Нилон. – Я помедлила. – Шэй, как ваш адвокат, я хочу задать вам вопрос… – Я подождала, пока он встретится со мной взглядом. – Вы действительно считаете, что единственный способ искупить вину за содеянное – это умереть?

– Просто я хочу отдать ей свое сердце…

– Понимаю. Но ради этого вы, по существу, согласились на собственную казнь.

Он слабо улыбнулся:

– И здесь, похоже, мой голос не засчитали.

– Вам же ясно, что я хочу сказать, – возразила я. – Ваше дело, Шэй, как луч маяка, осветит проблему высшей меры наказания, но вы станете жертвенным агнцем.

Он вздернул подбородок:

– Кто я, по-вашему? – (Я замялась, не совсем понимая, о чем он спрашивает.) – Вы верите в то, во что верят все они? – спросил он. – Или во что верит Люций? Вы считаете, я могу творить чудеса?

– Я не верю в то, чего не видела, – твердо произнесла я.

– Большинство людей просто хотят верить в то, что им говорит кто-то другой, – заявил Шэй.

Он был прав. Именно поэтому я была так подавлена в офисе отца. Будучи убежденной атеисткой, я иногда с ужасом думаю о том, что может и не быть Бога, пекущегося о нашем благе. Вот почему столь просвещенная страна, как США, по-прежнему имеет закон о смертной казни. Страшно подумать, какое правосудие – или его отсутствие – возобладало бы, не будь этого закона. Факты успокаивают, и мы перестали спрашивать, откуда они берутся.

Пыталась ли я понять, кем был для меня Шэй Борн? Я не купилась на то, что он якобы Сын Божий. Но раз уж это привлекало к нему внимание прессы, я подумала, как хорошо ему удается вызывать у людей подобные мысли.

– Если на этой встрече вам удастся убедить Джун простить вас, Шэй, то, возможно, не придется жертвовать своим сердцем. Может быть, после общения с ней у вас улучшится настрой, и тогда мы сможем попросить ее поговорить с губернатором о смягчении вашего приговора до пожизненного заключения…

– Если вы это сделаете, – прервал меня Шэй, – я убью себя.

У меня отвисла челюсть.

– Почему?

– Потому что, – сказал он, – мне надо выбраться отсюда.

Сначала я подумала, что он говорит о тюрьме, но потом увидела, как он стискивает руки, словно желая освободиться из тюрьмы собственного тела. И разумеется, я сразу подумала об отце и тшуве. Неужели я правда помогу ему, позволив умереть на его условиях?

– Давайте сделаем это шаг за шагом, – уступила я. – Если у вас получится объяснить Джун Нилон, зачем вам это надо, я постараюсь, чтобы суд тоже это понял.

Но он вдруг словно отключился, погрузившись в свои мысли.

– Завтра увидимся, Шэй, – произнесла я, подойдя к нему, и собралась дотронуться до его плеча, чтобы предупредить о своем уходе.

Но едва я протянула руку, как оказалась распростертой на полу. Надо мной стоял Шэй, не менее меня шокированный ударом, который он нанес.

В комнату ворвался надзиратель, повалил Шэя на пол и, прижав коленом к полу, надел ему наручники.

– Вы в порядке? – крикнул он мне.

– Да, в порядке… просто поскользнулась, – солгала я, чувствуя, как на левой скуле вспухает рубец, наверняка замеченный офицером; борясь со страхом, я проглотила ком в горле и сказала: – Можете дать нам еще пару минут?

Я не стала просить офицера снять с Шэя наручники: не такая уж я храбрая. С трудом поднявшись на ноги, я дождалась, пока мы снова не остались одни.

– Простите, – выдавил он из себя. – Простите, я не хотел… иногда, когда вы…

– Шэй, сядьте! – велела я.

– Я не собирался этого делать. Я не видел, как вы подошли. Я думал, вы… вы хотели… – Он задыхался. – Простите.

Это был мой промах. Человек, одиннадцать лет пробывший в заключении, чей единственный контакт с другим человеком состоял в надевании и снятии наручников, совершенно не подготовлен к простому проявлению симпатии. Он инстинктивно увидит в этом угрозу своему личному пространству, вот почему я оказалась распростертой на полу.

– Больше это не повторится, – заверила я его.

Он истово затряс головой:

– Да!

– Увидимся завтра, Шэй.

– Вы очень злитесь на меня?

– Нет.

– Злитесь, я вижу.

– Не злюсь, – сказала я.

– Значит, вы сделаете кое-что для меня?

Меня предупреждали об этом другие адвокаты, работавшие с заключенными: те без конца что-то вымогают. Выпрашивают почтовые марки, деньги, еду. Ваши звонки их родным. Они законченные мошенники. Какую бы симпатию вы к ним ни испытывали, следует напоминать себе, что они будут выпрашивать все подряд, потому что у них нет ничего.

– В следующий раз расскажите мне, каково это – ходить босиком по траве, – попросил он. – Раньше я знал, но теперь не могу вспомнить… Просто я… хочу снова узнать, что это такое.

Я засунула блокнот под мышку.

– Увидимся завтра, Шэй, – повторила я и кивнула офицеру, который должен был выпустить меня.

Майкл

Шэй Борн вышагивал по камере. Пять кругов в одну сторону, пять в другую.

– Все будет хорошо, – сказал я, чтобы успокоить себя и его тоже.

Мы ожидали, когда его отведут в комнату, где состоится наша встреча с Джун Нилон в рамках реституционного правосудия, и оба волновались.

– Поговорите со мной, – попросил Шэй.

– Хорошо. О чем хочешь поговорить?

– Что скажу я. Что скажет она… Я не смогу найти нужные слова, я точно знаю. – Он умоляюще посмотрел на меня. – Я все испорчу.

– Просто, Шэй, говори то, что нужно сказать. Всем трудно бывает найти слова.

– Ну, хуже, когда знаешь, что человек, с которым говоришь, считает тебя полным дерьмом.

– Иисусу это удавалось, – заметил я, – и Он ведь не посещал по вторникам курсы по общению в Ниневии.

Я открыл Библию на Евангелии от Луки:

– «Дух Господень на Мне; ибо он помазал Меня благовествовать нищим…»[12]

– Можно хотя бы сейчас не штудировать Библию? – простонал Шэй.

– Это пример, – пояснил я. – Иисус произнес это, когда вернулся в синагогу, в которой вырос. И знаешь, у той конгрегации было к Нему много вопросов, – в конце концов, они выросли вместе с Ним и знали Его еще до того, как Он начал творить чудеса. Так что, не дожидаясь, пока они начнут в Нем сомневаться, Он сказал им слова, которые они жаждали услышать. Он дал им надежду. – Я взглянул на Шэя. – Вот что тебе надо сделать в разговоре с Джун.

Дверь на первый ярус открылась, и вошли шестеро офицеров в бронежилетах и защитных масках.

– Не говори, пока не попросит посредник. И постарайся объяснить ей, почему это так для тебя важно, – напутствовал я в последний момент.

Как раз тогда первый офицер дошел до двери камеры.

– Отец, – сказал он, – хотим попросить вас встретиться там с нами.

Я смотрел, как они ведут Шэя по галерее.

«Говори от сердца, – думал я, – чтобы она поняла, что твой дар стоит принять».

Мне заранее рассказали, как это произойдет. На Шэя наденут наручники и ножные кандалы. То и другое пристегнуто к цепи на поясе, и в таком виде он будет передвигаться под конвоем надзирателей. Его отведут в столовую, подготовленную для встречи осужденного с адвокатом. В основном, как объяснил начальник тюрьмы, при необходимости групповых занятий со злостными преступниками к полу привинчивали несколько металлических боксов – и заключенные помещались в эти ячейки, а адвокат садился на стул в столовой.

– Это групповая терапия, – с гордостью объяснил начальник тюрьмы Койн, – но преступники остаются в заключении.

Мэгги добивалась переговоров с глазу на глаз. Ей это не удалось, и она желала узнать, сможем ли мы встретиться в прозрачном боксе с перегородкой. Но нас было так много, по мнению администрации, еще и посредник, и Джун. Вообще-то, я видел, что в такие боксы набивалось до десяти родственников, пожелавших увидеться с заключенным. Как и Мэгги, я полагал, что неправильно ограничивать одного из участников встречи и привинчивать его к полу, как Ганнибала Лектера. Но на большее мы рассчитывать не могли.

Посредником была женщина по имени Абигейл Херрик из офиса генерального прокурора по содействию жертвам, которая имела опыт подобного рода. Они с Джун негромко беседовали, сидя возле приемной.

Войдя, я сразу направился к Джун:

– Благодарю, что пришли. Это очень важно для Шэя.

– Что меньше всего заставило бы меня это сделать, – сказала Джун, снова повернувшись к Абигейл.

Я проскользнул через комнату к месту рядом с Мэгги. Она замазывала стрелку на чулке розовым лаком для ногтей.

– У нас проблема, – сказал я.

– Да? Как он?

– Паникует.

Она подняла голову, и в неярком свете я скосил на нее глаза:

– Откуда у вас этот синяк?

– Я чемпионка Нью-Гэмпшира во втором полусреднем весе.

Раздался скрежет двери, и вошел начальник тюрьмы Койн:

– Все готово.

Он провел нас в столовую через металлоискатель. Джун и Абигейл даже не успели понять, что происходит, а мы с Мэгги уже вывернули карманы и сняли пиджаки. В этом заключается разница между тем, кто близко знаком с исправительным учреждением, и обычным человеком. Офицер в защитном снаряжении открыл дверь для Джун, и она вошла, продолжая с ужасом взирать на него.

Шэй сидел в коробке, напоминающей телефонную будку, намертво запаянную гайками, болтами и металлом. Его лицо виднелось сквозь прутья решетки. Едва я вошел в комнату, как он устремил на меня взгляд и встал.

В тот же момент Джун замерла на месте.

Абигейл придержала ее за руку и подвела к стульям, поставленным полукругом перед будкой. Мы с Мэгги тоже сели на эти стулья. За нашей спиной стояли двое надзирателей. Из кухни доносилось шипение мяса, которое, видимо, жарили на гриле.

– Что ж, давайте начнем, – сказала Абигейл и представилась: – Шэй, я Абигейл Херрик. Сегодня я буду посредником. Вы понимаете, что это значит?

Он замялся. Вид у него был такой, будто он сейчас отключится.

– Посредничество между жертвой и преступником дает жертве шанс встретиться с обидчиком в безопасной формализованной обстановке, – объясняла Абигейл. – Жертва получает возможность рассказать обидчику о физическом, эмоциональном и финансовом воздействии преступления. Жертва также имеет шанс получить ответы на любые давнишние вопросы по поводу преступления и принять участие в разработке плана по возвращению обидчиком долга в форме моральной или денежной компенсации. В свою очередь, преступник получает возможность взять на себя ответственность за свои поступки и действия. Все согласны?

Я недоумевал, почему этот процесс не практикуется для любого совершенного преступления. Разумеется, для надзирателей и других тюремных служащих это трудоемкий процесс, но не лучше ли встретиться с оппонентом лицом к лицу, чем делать посредником правовую систему?

– При этом процесс сугубо добровольный. Это значит, что, если Джун пожелает в любой момент уйти, она вправе это сделать. Но, – добавила Абигейл, – хочу подчеркнуть, что инициатором данной встречи был Шэй, и это очень хороший первый шаг. – Она взглянула на меня, на Мэгги, потом на Джун и, наконец, на Борна. – А сейчас, Шэй, – закончила Абигейл, – вам надо выслушать Джун.

Джун

Говорят, со временем горе стихает, но это неправда. Прошло уже одиннадцать лет, а мне больно все так же, как в тот первый день.

Взглянув на его лицо, рассеченное на сегменты металлическими прутьями, как на каком-нибудь портрете Пикассо, где сложить эти куски вместе невозможно, я вспомнила все. Это лицо, это проклятое лицо – последнее, что видели Курт и Элизабет.

Когда это только случилось, я стала заключать с собой сделки. Говорю себе, бывало, что примирюсь с их смертью, если только… – и тут я заполняла пропуски. Если только смерть каждого была быстрой и безболезненной. Если только Элизабет умерла на руках у Курта. За рулем я порой загадывала, что если до перекрестка светофор переключится на зеленый, то это было правдой. Я не признавалась себе, что иногда притормаживала, чтобы увеличить свои шансы.

Единственной причиной, почему я вылезала из постели в первые несколько месяцев, было то, что во мне кто-то нуждался. У новорожденной Клэр не было выбора. Ее надо было кормить, носить на руках, ей надо было менять подгузники. С ней я опускалась на землю, живя настоящим, а не цепляясь за прошлое. Я обязана ей спасением своей жизни. Может быть, еще и поэтому я решительно настроена отплатить ей тем же.

Но даже Клэр, о которой нужно было заботиться, спасала не всегда. Какая-нибудь мелочь могла пустить меня по нисходящей спирали: втыкая семь свечей в торт на ее день рождения, я вспоминала Элизабет, которой исполнилось бы четырнадцать. Я открывала коробку в гараже и вдыхала аромат миниатюрных сигар, которые Курт время от времени любил покурить. Я открывала баночку с вазелином и видела на поверхности отпечатки крошечных пальчиков Элизабет. Я брала с полки книгу, и из нее вылетал лист покупок, написанный почерком Курта: «Чертежные кнопки, молоко, соль».

Что я хотела бы сказать Шэю Борну о влиянии этого преступления на мою семью – так это то, что оно уничтожило мою семью. Мне хотелось бы, чтобы он увидел, как четырехлетняя Клэр, примостившись на ступеньках лестницы, внимательно рассматривает фотоснимок Элизабет и спрашивает, где живет девочка, похожая на нее.

Я бы хотела показать ему то место в построенной им комнате, бывшей детской Клэр, где на полу осталось пятно крови, которое никак не отмыть. Сказать ему, что, хотя несколько лет назад я закрыла пол ковром, превратив комнату в гостевую спальню, все равно не хожу через нее, а обхожу на цыпочках по стенке.

Хотелось бы показать ему счета, приходившие из больницы, куда направляли Клэр, и на оплату которых быстро ушли все деньги, полученные мной из страховой компании после смерти Курта. И еще я бы хотела, чтобы он пришел со мной в банк в тот день, когда я разрыдалась перед служащей, сказав ей, что намерена ликвидировать фонд Элизабет Нилон для колледжа.

Как бы мне хотелось вновь испытать те моменты, когда Элизабет сидела у меня на коленях и я читала ей, а она постепенно засыпала. Или услышать, как Курт называл меня Рыжей, и почувствовать, как он запускал мне в волосы пальцы, когда мы вечером смотрели телевизор в спальне! Я с радостью собирала бы грязные носочки Элизабет, которые она разбрасывала по дому, за что получала от меня нагоняй. Хорошо было бы повздорить с Куртом из-за оплаты картой «Мастеркард».

Если им суждено было умереть, мне бы хотелось знать об этом заранее, чтобы дорожить каждой секундой, проведенной с ними, а не думать, что этих секунд впереди еще тьма. Если им суждено было умереть, мне бы хотелось быть там, чтобы они в конце увидели мое лицо, а не его.

И еще мне хочется, чтобы Шэй Борн после смерти попал в ад, куда-нибудь подальше от моей дочери и мужа.

Майкл

– Почему? – спросила Джун Нилон; голос ее звучал надтреснуто и печально; она сжимала лежащие на коленях руки. – Почему ты это сделал? – Она в упор смотрела на Шэя. – Я впустила тебя в свой дом. Я дала тебе работу. Я доверяла тебе. А ты… ты отнял все, что у меня было.

Шэй беззвучно шевелил губами. Он двигался из стороны в сторону в своей тесной будке, иногда ударяясь в стену лбом. У него бегали глаза, словно он собирался с мыслями, не зная, что сказать.

– Я могу это исправить, – наконец проронил он.

– Ничего ты не можешь исправить, – холодно произнесла она.

– Другая ваша девочка…

Джун вся сжалась:

– Не смей говорить о ней! Даже не произноси ее имя. Просто скажи мне. Я одиннадцать лет ждала, чтобы это услышать. Скажи, зачем ты это сделал?

Он плотно зажмурился, на лбу у него выступил пот. Он что-то шептал – наверное, литанию, чтобы убедить себя, а может быть, Джун. Я подался вперед, но шум из кухни заглушал все звуки. А потом шипение прекратилось, и я услышал громко и четко произнесенные слова Шэя:

– Для нее лучше было умереть.

Джун вскочила на ноги. Она так сильно побледнела, что я испугался, как бы она не потеряла сознание, и на всякий случай привстал.

– Ты подонок! – воскликнула она и выбежала из комнаты.

Мэгги потянула меня за пиджак.

– Идите, – одними губами произнесла она.

Я последовал за Джун мимо офицеров и через приемную. Она прорвалась через двойные двери и устремилась на парковку, не удосужившись даже забрать на контрольном пункте свои водительские права, когда отдавала пропуск. Я был уверен, что она скорее пойдет в отдел транспортных средств и заплатит за замену прав, чем появится в тюрьме.

– Джун! – прокричал я. – Подождите, пожалуйста!

Я наконец догнал ее у машины, старого «форда-таурус», у которого задний бампер был замотан клейкой лентой. Безудержно рыдая, она не могла даже вставить ключ в замок.

– Позвольте мне. – Я открыл дверцу и придержал для нее, но она не садилась. – Джун, мне жаль…

– Как мог он это сказать? Она была маленькой девочкой. Красивой, умной, славной девочкой.

Я обнял ее, чтобы она могла поплакать у меня на плече. Потом она пожалеет об этом, потом ей покажется, что я использовал ситуацию в своих целях. Но я до тех пор обнимал ее, пока она не смогла перевести дух.

Искупление вины почти не имеет отношения к общей картине, а скорее больше связано с частностями. Иисус мог простить Шэя, но какой в этом толк, если Шэй не простил себя? Именно это побуждение выразилось в его желании отдать свое сердце, точно так же как я захотел помочь ему в этом, поскольку таким образом отменялся мой голос за его казнь. Мы не можем вычеркнуть из памяти свои ошибки, поэтому пытаемся сделать что-то хорошее, чтобы отвлечь внимание от них.

– Жаль, я не встречался с вашей дочерью, – тихо произнес я.

Джун отодвинулась от меня:

– Мне тоже жаль.

– Я не хочу, чтобы вы сейчас вновь переживали. Шэй действительно хочет искупить свою вину. Он знает, что единственно хорошее, что может получиться из его жизни, – это его смерть.

Я бросил взгляд на спираль Бруно, опоясывающую тюремный забор: терновый венец для человека, пожелавшего стать спасителем.

– Он отнял у вас родных, – сказал я. – Позвольте ему хотя бы помочь спасти Клэр.

Джун нырнула в машину. Выезжая с парковки, она снова заплакала. Я смотрел, как она остановилась у ворот тюрьмы, включив указатель поворота.

Потом вдруг зажглись стоп-сигналы. Она быстро поехала задним ходом и, остановившись около меня в нескольких дюймах, опустила стекло с водительской стороны.

– Я приму его сердце, – хрипло произнесла Джун. – Я приму его и посмотрю, как умрет этот сукин сын, но все же мы не расквитаемся.

Онемев от изумления, я лишь кивнул. Я смотрел, как Джун отъезжает и, подобно глазам дьявола, мигают задние габаритные фонари ее машины.

Мэгги

– Что ж… – сказала я подходящему к воротам тюрьмы отцу Майклу; выглядел он потрясенным. – Это было отвратительно.

Услышав мой голос, он посмотрел на меня и произнес:

– Она примет сердце.

Я от изумления открыла рот:

– Шутите?

– Нет. Она принимает его из неправильных побуждений, но все же принимает.

Я не могла в это поверить. Учитывая фиаско нашей примирительной встречи, я скорее поверила бы, что она вышла купить пистолет-пулемет «узи» для свершения собственного правосудия в отношении Шэя Борна. Мои мозги начали переключаться на высокую передачу: если Джун Нилон понадобилось сердце Шэя – независимо от ее мотивов, – мне предстоит много дел.

– Надо, чтобы вы написали аффидевит, в котором говорится, что вы духовный наставник Шэя и что его религиозные верования допускают пожертвование сердца.

– Мэгги, – вздохнул он, – я не могу поставить свою подпись на судебном документе, имеющем отношение к Шэю…

– Наверняка можете. Просто солгите, – сказала я, – а после сходите на исповедь. Вы делаете это не для себя, а для Шэя. И нам понадобится кардиолог для обследования Шэя – решить, подойдет ли его сердце для Клэр.

Священник закрыл глаза и кивнул:

– Мне пойти сказать ему?

– Нет, – улыбнулась я. – Позвольте мне.

Покружив по коридорам, я вновь прошла через металлоискатель, после чего меня привели в переговорную комнату за пределами первого яруса.

Несколько минут спустя появился надзиратель с Шэем и проворчал:

– Если его и впредь будут водить туда-сюда, штату придется нанять ему водителя.

Я изобразила на лице притворное сочувствие.

Шэй взъерошил себе волосы, и они встали торчком, рубашка его тюремной формы была плохо заправлена.

– Простите, – сразу же сказал он.

– Я вряд ли воспользуюсь вашим извинением, – отозвалась я.

– Да, знаю.

Крепко зажмурив глаза, он покачал головой:

– Я одиннадцать лет подыскивал подходящие слова, но в нужный момент не смог ничего сказать.

– Как это ни странно, Джун Нилон хочет принять ваше сердце для Клэр.

Несколько раз в моей карьере я сообщала клиенту информацию, изменившую его жизнь: жертва преступления на почве ненависти, чей магазин был разрушен, получает возмещение ущерба, позволившее ей соорудить более крупный и хороший объект; гомосексуальная пара получает одобрение для внесения в список родителей в дирекции начальной школы. Лицо Шэя озарилось легкой улыбкой, и в тот момент я вспомнила, что «Евангелие» в переводе означает «благая весть».

– Дело еще не закончено, – сказала я. – Мы не знаем, насколько все это жизнеспособно с медицинской точки зрения. И есть еще куча юридических требований, которые необходимо выполнить… И об этом, Шэй, мне надо с вами поговорить.

Я дождалась, когда он усядется напротив меня за столом, успокоится, перестанет улыбаться и посмотрит мне в глаза. Я и раньше доходила с клиентами до этого момента: рисуешь им схему и объясняешь, где находится аварийный люк, а потом выжидаешь, пока они не поймут, что сами должны до него доползти. Это легитимно, по закону. Ты не просишь их исказить правду, просто объясняешь правила работы суда в надежде, что они сами смогут манипулировать этой правдой.

– Слушайте внимательно, – сказала я. – В нашей стране есть закон о том, что штат должен разрешить вам отправлять свои религиозные обряды, если это не угрожает безопасности в тюрьме. В Нью-Гэмпшире есть также закон, в котором сказано, что, хотя суд приговорил вас к смерти посредством летальной инъекции, не позволяющей вам стать донором сердца… но в определенных обстоятельствах заключенные-смертники могут быть повешены. А если вас повесят, вы сможете стать донором органа.

Ему трудно было это принять, и я видела, как он постепенно проглатывает слова, словно подаваемые на конвейере.

– Возможно, мне удастся убедить штат повесить вас, – выдохнула я, – если я смогу доказать в федеральном суде, что пожертвование органов является частью вашей религии. Вы понимаете, о чем я говорю?

Он вздрогнул:

– Мне не нравилось быть католиком.

– Не обязательно говорить, что вы католик.

– Скажите это отцу Майклу.

– С удовольствием, – рассмеялась я.

– Тогда что же мне говорить?

– За стенами тюрьмы, Шэй, многие люди охотно верят, что ваши действия здесь имеют под собой религиозную основу. Но мне надо, чтобы вы тоже в это поверили. Если это сработает, то вам надлежит сказать мне, что пожертвование органа – для вас единственный путь к спасению.

Он встал и принялся вышагивать по комнате.

– Мой путь спасения может не подойти кому-то другому.

– Это нормально, – сказала я. – Суду нет дела до кого-то другого. Они лишь захотят узнать, думаете ли вы, что пожертвование вашего сердца Клэр Нилон искупит вашу вину в глазах Господа.

Когда он остановился и встретился со мной взглядом, я заметила нечто удивившее меня. Поскольку я была поглощена сооружением аварийного люка для Шэя Борна, то позабыла, что подчас вопиющие вещи – это фактически правда.

– Я не думаю, – сказал он. – Я знаю.

– Значит, мы в деле. – Я засунула руки в карманы пиджака и вдруг вспомнила, что еще должна сказать Шэю. – Она колется, – объяснила я. – Будто ходишь по неструганой доске. Но почему-то не больно. Она пахнет воскресным утром, как газонокосилка за окном, когда ты пытаешься сделать вид, что солнце еще не встало.

Пока я говорила, Шэй закрыл глаза:

– Кажется, я помню.

– Что ж… – вздохнула я. – На тот случай, если не помните…

Я достала из карманов пригоршню травы, которую нарвала во дворе тюрьмы, и разбросала пучки по полу.

Лицо Шэя осветилось улыбкой. Он скинул тюремные кеды и босиком зашагал взад-вперед по траве. Потом наклонился, чтобы собрать пучки, и засунул их в нагрудный карман комбинезона, под которым все еще сильно билось его сердце.

– Я сохраню их, – сказал он.

Я знаю, Бог не даст мне ничего, с чем я не справлюсь.

Просто не хочу, чтобы Он доверял мне настолько сильно.

Мать Тереза

Джун

За все приходится расплачиваться.

Ты можешь быть с мужчиной своей мечты, но лишь несколько лет.

Ты можешь иметь идеальную семью, но это оказывается иллюзией.

Можно сохранить жизнь своей дочери, но только если она станет реципиентом сердца человека, которого ты ненавидишь больше всех на свете.

Я была не в состоянии ехать из тюрьмы прямо домой. Я так сильно дрожала, что не могла даже управлять машиной и дважды пропустила выезд с шоссе. Я пошла на эту встречу, чтобы сказать Шэю Борну, что нам не нужно его сердце. Но почему я передумала? Может, потому, что рассердилась. Может, потому, что меня шокировали его слова. Или потому, что, если полагаться на Службу обеспечения донорскими органами, могло оказаться слишком поздно.

Кроме того, говорила я себе, вопрос, скорее всего, весьма спорный. Шанс, что Борн в физическом смысле подойдет Клэр, ничтожен. Его сердце, вероятно, слишком велико для детского тела. К тому же у него могли быть опасные заболевания или он мог длительно принимать лекарства, что лишало его права стать донором.

И все же другая моя часть постоянно думала: а что, если?..

Могу ли я позволить себе надеяться? И смогу ли это выдержать, если в очередной раз надежда будет разбита Шэем Борном?

К тому времени, как я успокоилась и смогла поехать домой и увидеться с Клэр, был уже поздний вечер. Я заранее договорилась с соседкой, чтобы та заходила к дочери каждый час в течение дня, поскольку Клэр категорически отвергла формальную няню. Когда я вошла в гостиную, Клэр крепко спала на диване, а пес свернулся у нее в ногах. Дадли, достойный часовой, поднял голову.

Где ты был, когда у меня отняли Элизабет? – не в первый раз подумала я, почесывая Дадли за ухом. На протяжении многих дней после убийства я брала щенка на руки, заглядывая ему в глаза и воображая, что он может дать мне ответы, в которых я отчаянно нуждалась.

Я выключила бормочущий телевизор и села рядом с Клэр. Если она получит сердце Шэя Борна, неужели я буду смотреть на свою дочь, но видеть его ответный взгляд?

Смогу ли я это выдержать?

А если не смогу… выживет ли Клэр?

Я пристроилась к ней, вытянувшись рядом на диване. Во сне она прижалась ко мне, как кусочек пазла, вставший на место. Я притронулась губами ко лбу дочери, бессознательно проверяя температуру. Теперь это моя жизнь и жизнь Клэр: игра в ожидание. Как и Шэй Борн, сидящий в камере и ожидающий своей очереди умереть, мы сидели взаперти из-за болезни Клэр, ожидая ее очереди жить.

Не судите меня, если вы не засыпаете на диване с вашим больным ребенком, думая, что это может быть его последняя ночь.

Вместо этого спросите: ты это сделаешь?

Сможешь ли отказаться от мести кому-то, кого ненавидишь, если это поможет спасти любимое существо?

Захочешь ли, чтобы сбылись твои мечты, если за этим стоит исполнение предсмертного желания твоего врага?

Мэгги

В школе я была из тех учеников, которые не забывают ставить черточку на «t» и точку над «i». Я старалась выравнивать записи в тетрадях по правому краю, чтобы текст не выглядел «рваным». Я мастерила замысловатые обложки: крошечную, двухмерную работающую гильотину для моего эссе по «Повести о двух городах». Лабораторную по физике, посвященную призмам, я оформила красочным заголовком; алая буква для… ну, вы поняли.

Вот почему составление письма уполномоченному по исправительным учреждениям немного напомнило мне мои ученические дни. Там было несколько частей: расшифровка стенограммы заявления Шэя Борна о том, что он хочет стать донором сердца для сестры жертвы; заключение кардиохирурга Клэр Нилон, согласно которому она, чтобы выжить, действительно нуждается в пересадке сердца. Для облегчения медицинского осмотра, позволившего бы определить, подходит сердце Шэя для Клэр, я предварительно созвонилась с врачом. Кроме того, я целый час разговаривала по телефону с координатором Службы обеспечения донорскими органами, чтобы подтвердить, что если Шэй отдает свое сердце, то он может сам выбрать реципиента. Я скрепила все эти документы блестящей серебряной скрепкой в виде бабочки, а затем вернулась к компьютеру, чтобы закончить свое письмо уполномоченному Линчу.

Как следует из письма духовного наставника заключенного, отца Майкла Райта, казнь посредством смертельной инъекции не только помешает обвиняемому пожертвовать свое сердце Клэр Нилон, но и противоречит обрядам его религии, что является вопиющим нарушением прав согласно Первой поправке. Поэтому, в соответствии с Уголовным кодексом Нью-Гэмпшира 630:5, раздел XIV, уполномоченному по исправительным учреждениям не рекомендуется приводить в исполнение смертный приговор посредством летальной инъекции. С другой стороны, приведение смертного приговора через повешение не только разрешается Уголовным кодексом, но и позволит обвиняемому отправлять свои религиозные обряды вплоть до момента смерти.

Представляю себе, как отвисла челюсть у уполномоченного в тот момент, когда до него дошло, что мне удалось связать воедино два несопоставимых закона, вследствие чего несколько следующих недель превратятся в сущий ад.

Более того, наш офис готов работать совместно с уполномоченным по исправительным учреждениям для упрощения необходимых действий, поскольку перед пожертвованием органа надлежит проверить тканевую совместимость и провести другие медицинские исследования, поскольку при подготовке донорских органов время играет важную роль.

Не говоря о том, что я вам не доверяю.

Исходя из очевидных причин необходимо быстро уладить это дело.

Мы не располагаем достаточным временем для тщательной подготовки этого дела, поскольку как у Шэя Борна, так и у Клэр мало времени, точка.

Искренне Ваша,

адвокат Мэгги Блум

Я распечатала письмо и вложила в надписанный конверт из плотной бумаги. Заклеивая его, просила: «Пожалуйста, пусть все получится».

С кем я говорила?

Я не верю в Бога. Больше не верю.

Я атеистка.

Или так я говорила себе, пусть даже какая-то сокровенная часть меня надеялась, что я ошибаюсь.

Люций

Люди подчас думают, что знают, чего им больше всего будет недоставать, если они поменяются со мной местами и окажутся в тюремной камере. Еда, свежий воздух, любимые джинсы, секс – поверьте, я все это слышал, и все это неправда. Чего больше всего не хватает в тюрьме, так это выбора. У тебя нет свободы волеизъявления: волосы тебе стригут так же, как и всем. Ешь то, что дают и когда дают. Тебе говорят, когда можно принимать душ, испражняться, бриться. Даже наши разговоры предписаны: если в обычной жизни кто-то толкнет тебя, он скажет «извини». Если кто-то толкнет тебя здесь, ты скажешь «какого черта, урод», не дав ему даже рта раскрыть. Если этого не сделаешь, то превратишься в мишень.

Причина, по которой мы теперь лишены выбора, заключается в том, что в прошлом мы сделали неверный выбор. Вот почему всех нас так взволновала попытка Шэя умереть на своих условиях. Казнь оставалась казнью, но даже это мизерное преимущество превосходило то, что мы имели ежедневно. Я мог лишь мечтать о том, как изменился бы мой мир, получи мы возможность выбирать между оранжевым и желтым комбинезоном, между ложкой и вилкой во время еды вместо универсальной пластиковой комбинации того и другого. Но чем больше нас вдохновляла эта возможность, да, возможность… тем удрученней становился Шэй.

– Может быть, – сказал он мне как-то днем, когда сломались кондиционеры и мы буквально подыхали в камерах, – надо просто дать им сделать то, чего они хотят.

В качестве акта милосердия надзиратели открыли дверь в тренировочную камеру, чтобы вызвать сквозняк, но этого не случилось.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что подумают, будто я начал войну, – ответил Шэй.

– Ну уж конечно! – рассмеялся Крэш. – Это я здесь упражняюсь в стрельбе.

Днем Крэш вколол себе бенадрил. Многие заключенные мастерили самодельные шприцы, которые затачивались о спичечный коробок. Бенадрил выдавала тюремная медсестра, можно было накопить лекарство и потом, открыв капсулы, высыпать содержимое в ложку и разогреть его над горелкой, сделанной из банок из-под газировки. Получалась наркота, но из-за буферных веществ, содержащихся в лекарстве, можно было и свихнуться.

– Что скажешь, господин мессия? Ширнуться хочешь?

– Наверняка не хочет, – ответил за него я.

– По-моему, он разговаривал не с тобой, – сказал Шэй мне и потом Крэшу: – Давай.

Крэш рассмеялся:

– Думаю, не так уж хорошо ты его знаешь, педрила. Разве я не прав, смертник?

У Крэша не было нравственных ориентиров. Когда это отвечало его нуждам, он равнялся на «Арийское братство». Он рассуждал о террористических атаках, и он аплодировал, когда мы смотрели репортаж о разрушении Центра международной торговли. У него был список жертв на тот случай, если бы он когда-нибудь вышел из тюрьмы. Он хотел, чтобы его дети, когда вырастут, стали наркоманами, торговцами или шлюхами, и говорил, что будет разочарован, если они станут кем-то другим. Однажды я слышал, как он описывал свою встречу с трехлетней дочерью: чтобы гордиться ею, он велел девочке стукнуть другого ребенка в детском саду и не приходить, пока она не сделает этого. И вот я смотрел, как он подбрасывает Шэю наркоту, тщательно спрятанную в разобранный аккумулятор с жидким бенадрилом внутри. Шэй прижал иглу к сгибу локтя и поднес большой палец к поршню.

После чего выдавил драгоценное зелье на пол галереи.

– Какого дьявола! – взорвался Крэш. – Верни сейчас же!

– Разве ты не слышал? Я Иисус. Мне надлежит спасти тебя, – заявил Шэй.

– Я не хочу, чтобы меня спасали! – завопил Крэш. – Хочу назад свои погремушки!

– Иди и забери, – сказал Шэй, просунув под дверь гильзу, которая оказалась прямо на площадке. – Эй, офицер! – позвал он. – Идите посмотрите, что придумал Крэш.

Вошли надзиратели, чтобы конфисковать наркотик и выписать Крэшу направление в карцер. Тот шарахнул кулаком по металлической двери:

– Клянусь, Борн, когда ты меньше всего будешь этого ожидать…

Его прервал голос начальника тюрьмы Койна, долетевший из внутреннего двора.

– Я только что приобрел чертову каталку для перевозки трупов! – прокричал Койн, переговариваясь с кем-то, кого мы не видели. – Что с ней делать дальше?

И когда он замолчал, мы все кое-что заметили – или отсутствие кое-чего. Непрекращающиеся стук молотков и звон пил, раздававшиеся в течение нескольких месяцев, пока тюрьма сооружала камеру для казни Шэя, вдруг смолкли. Мы слышали лишь полную блаженную тишину.

– …ты подохнешь, – закончил свою мысль Крэш.

Однако мы усомнились, что это окажется правдой.

Майкл

В Хелдретче, штат Мичиган, преподобный Арбогат Джастус читал проповеди для автомобилистов. Воскресным утром они прибывали в церковь Бога во Христе на машинах и получали голубые флаеры с соответствующими дневной службе отрывками из Писания и советом настроить приемники на AM 1620, чтобы лучше слышать его преподобие, когда он встанет за кафедру, которая прежде была барной стойкой в автокинотеатре. Я мог бы посмеяться над этим, но его приход насчитывал шестьсот человек. Это убедило меня, что в мире есть немало людей, пожелавших оставлять листки с молитвенными просьбами под стеклоочистителями и получать причастие из рук служек на роликовых коньках.

Полагаю, ему не потребовалось больших усилий для перехода от большого экрана к маленькому, и поэтому преподобный Джастус также вел духовный кабельный телеканал под названием SOS («спасите наши души»). Я несколько раз попадал на него, переключая каналы. Меня это пленяло, так же как пленяла «Неделя акул» на канале «Дискавери». Мне было интересно узнавать новое, но с безопасного расстояния. На телевидении Джастус пользовался подводкой для глаз и носил костюмы в цветовом диапазоне леденцов на палочке. Когда наступало время петь гимны, его жена играла на аккордеоне. Все это казалось пародией на веру в моем представлении – тихую, умиротворяющую, без излишней пышности и театральности, – поэтому я всегда в конечном счете переключал этот канал.

Однажды, когда я поехал навестить Шэя, мой автомобиль застрял в потоке других недалеко от тюрьмы. От машины к машине пробирались люди с сияющими обветренными лицами жителей Среднего Запада. На них были зеленые футболки с названием церкви Джастуса на спине, выведенным поверх поблекшего изображения кабриолета «шевроле-кабриолета» пятьдесят седьмого года.

Ко мне подошла девушка, и я опустил стекло.

– Господь вас благослови! – С этими словами она протянула мне желтую бумажку.

На листке был изображен Иисус с дружественно поднятыми руками, парящий в овале зеркала заднего вида. Надпись гласила: «Предметы в зеркале ближе, чем вам кажется». А ниже: «Шэй Борн – волк в овечьей шкуре? Не дайте лжепророку ввести вас в заблуждение!»

Наконец вереница авто с пыхтеньем поползла вперед, и я свернул на парковку. Пришлось поставить машину на траву – все места вокруг были заняты. Толпы, ожидающие Шэя, и пресса, освещающая его историю, не рассеялись.

Однако, подойдя к зданию, я понял, что в тот момент внимание большинства было привлечено не к Шэю, а к мужчине в костюме-тройке цвета лайма с пасторским воротничком. Он стоял достаточно близко, и я заметил грим на его лице и подведенные глаза. Мне стало ясно, что преподобный Арбогат Джастус переместился в сферу сателлитного пасторства… избрав первой остановкой тюрьму.

– Чудеса ничего не значат, – объявил Джастус. – Мир переполнен лжепророками. В Откровении говорится о звере, одурачивающем людей с помощью чудес, которым они поклоняются. Знаете, что происходит с этим зверем в Судный день? Его и всех одураченных бросают в огненное озеро. Вам этого хочется?

Из толпы вырвалась вперед женщина.

– Нет! – прорыдала она. – Я хочу идти с Господом.

– Иисус слышит тебя, сестра, – произнес преподобный Джастус, – потому что Он здесь, с нами. Не внутри тюрьмы, как лжепророк Шэй Борн!

Новообращенные ответили ревом. Но не молчали и те, кто не отступился от Шэя.

– Откуда нам знать, что вы не лжепророк? – выкрикнул молодой человек.

Женщина рядом со мной крепче прижала к себе больного ребенка. Взглянув на мой пасторский воротничок, она нахмурилась:

– Вы с ним?

– Нет, – ответил я. – Определенно нет.

– Хорошо, – кивнула она, – мне не нужны советы от человека, проповедующего с буфетной кафедры.

Я собирался возразить, но меня отвлек дородный мужчина, который стащил преподобного Арбогата Джастуса с импровизированной кафедры и вытолкнул в толпу.

Камеры, разумеется, продолжали снимать.

Недолго думая и позабыв о репортерах, я бросился вперед и спас Арбогата Джастуса из лап толпы. Задыхаясь, он схватился за меня, и мы выбрались на гранитный бортик, ограничивающий парковку.

Оглядываясь назад, я теперь не понимаю, зачем выбрал для себя роль героя. И уж совсем не понимаю, зачем сказал следующие слова. С философской точки зрения мы с преподобным Джастусом были из одной команды, пусть даже преподносили религию в разных стилях. Но я также понимал, что Шэй – возможно, впервые в жизни – пытался сделать что-то достойное. И он не заслуживал, чтобы его за это порочили.

Наверное, я не верил в Шэя, но я верил ему.

Я почувствовал, как ко мне повернулся широкий белый глаз телекамеры, а потом еще несколько других.

– Не сомневаюсь, преподобный Джастус пришел сюда, полагая, что говорит вам правду. Что ж, Шэй Борн тоже. Перед тем как покинуть этот мир, он хочет сделать одно-единственное дело – спасти жизнь ребенка. Иисус, которого я знаю, наверняка одобрил бы это. И, – добавил я, обращаясь к Джастусу, – Иисус, которого я знаю, не стал бы посылать людей в огненный ад за то, что они пытаются искупить свои грехи. Иисус, которого я знаю, верил, что должен быть второй шанс.

Когда преподобный Джастус осознал, что я, возможно, спас его от толпы, чтобы вновь принести в жертву, у него покраснело лицо.

– Только Божье слово истинно, – провозгласил он хорошо поставленным голосом, – а у Шэя Борна не эти слова на устах.

Что ж, с этим не поспоришь. За все время нашего общения с Шэем он ни разу не цитировал Новый Завет. Скорее уж он мог выругаться или вдруг начинал рассуждать о хантавирусах или правительственном заговоре.

– Вы совершенно правы, – сказал я. – Он пытается сделать что-то, чего никогда не делал прежде. Он задает вопросы о положении вещей. Он пытается предложить другой путь – лучший путь. И он согласен умереть за то, чтобы это произошло… И да, я готов поспорить: у парня вроде Шэя Борна может найтись много общего с Иисусом.

Кивнув, я спустился с гранитного бортика и стал проталкиваться сквозь толпу к пункту охраны, где меня встретил надзиратель.

– Отец, – сказал он, качая головой, – вы понятия не имеете, во что ввязались.

И как подтверждение зазвонил мой сотовый: рассерженный отец Уолтер звал меня немедленно вернуться в церковь Святой Екатерины.

Я сидел в первом ряду церкви, а отец Уолтер вышагивал передо мной.

– А что, если я выдвинул эти обвинения, поддавшись Святому Духу? – предположил я и получил в ответ испепеляющий взгляд.

– Не понимаю, – сказал отец Уолтер. – Ради всего святого, зачем вам было говорить нечто подобное… в прямом эфире…

– Я не хотел…

– …когда вы знали, что от этого пострадает наша церковь?

Он уселся на скамью рядом со мной и откинул голову назад, словно молился деревянной фигуре Иисуса на кресте, возвышавшейся над нами.

– Майкл, серьезно, о чем вы думали? – тихо спросил он. – Вы молодой, красивый, честный парень. Вы могли бы спланировать свою карьеру в церкви – получить собственный приход, дойти до Рима… стать кем угодно. И вместо этого мне присылают из офиса генерального прокурора копию письменных показаний, утверждающих, что, будучи духовником Шэя Борна, вы верите в спасение посредством пожертвования органа? А потом я включаю дневные новости и вижу вас на импровизированной трибуне, говорящего в духе какого-то… какого-то…

– Чего?

Он покачал головой, но воздержался и не стал называть меня еретиком.

– Вы читали Тертуллиана, – добавил он.

Мы все его читали в семинарии. Это был знаменитый ортодоксальный христианский историк, чье сочинение «О прескрипции против еретиков» было предвестником Второго Вселенского собора. Тертуллиан выдвинул идею о залоге веры – о том, что мы воспринимаем учение Христа и верим в него, ничего не добавляя и не отнимая.

– Хотите знать, почему католицизм существует две тысячи лет? – спросил отец Уолтер. – Благодаря людям вроде Тертуллиана, понимающим, что следует бережно обращаться с правдой. Люди были обескуражены изменениями Второго Ватиканского собора. Папа даже восстановил мессу на латыни.

– Я полагал, что, как духовный наставник, должен сделать так, чтобы Шэй Борн встретил смерть с миром, и не должен принуждать его поступать как добрый католик.

– Боже праведный! – вздохнул отец Уолтер. – Он приручил вас.

– Он не приручил меня, – нахмурился я.

– Он заставил вас есть у него из рук! Посмотрите на себя. Сегодня в новостях вы держались практически как его пресс-секретарь…

– Скажите, ведь Христос умер во имя чего-то?

– Разумеется.

– Тогда почему Шэю Борну не позволено сделать то же самое?

– Потому что Шэй Борн умирает не за чьи-то грехи, а лишь за свои, – ответил отец Уолтер.

Я вздрогнул. Что ж, разве я не знал этого лучше любого другого?

Отец Уолтер снова вздохнул:

– Я не одобряю смертную казнь, но одобряю данный приговор. Борн убил двоих. Полицейского и маленькую девочку… Спасите его душу, Майкл. Не старайтесь спасти его жизнь.

Я поднял взгляд:

– Что, по-вашему, случилось бы, если хотя бы один апостол бодрствовал в саду с Иисусом? Если бы они не позволили Его арестовать? Если бы попытались спасти Его жизнь?

У отца Уолтера вытянулось лицо.

– Вы ведь на самом деле не думаете, что Шэй Борн – Иисус?

Я так не думал.

Или думал?

Отец Уолтер откинулся на спинку скамьи и, сняв очки, потер глаза.

– Майкл, – сказал он, – возьмите отпуск на пару недель. Поезжайте куда-нибудь и помолитесь. Подумайте о том, что вы делаете и что говорите. А пока я не хочу, чтобы вы посещали тюрьму в интересах нашей церкви.

Я оглядел церковь, которую успел полюбить, – с ее отполированными скамьями, и брызгами света из витражей, и шуршащим шелком над потиром, и пляшущим пламенем свечей.

Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше[13].

– Я не пойду в тюрьму в интересах церкви Святой Екатерины, но пойду ради Шэя, – сказал я и удалился по центральному проходу мимо святой воды, мимо доски объявлений с информацией о маленьком мальчике из Зимбабве, которого поддерживала наша конгрегация.

Когда я вышел в двойные двери церкви, меня на миг ослепил яркий свет, и я не видел, куда иду.

Мэгги

Существует четыре способа повешения. Короткая виселица предполагает падение заключенного с высоты в несколько дюймов. Под весом его тела и благодаря физическому сопротивлению петля затягивается, вызывая смерть от удушения. При казни путем подвешивания преступника поднимают вверх и душат. На стандартной виселице, популярной в Америке в конце XIX и в XX веке, преступник падал с высоты четырех-шести футов, при этом могла сломаться шея. Длинная виселица является более индивидуальной казнью, поскольку высота, с которой падает преступник, определяется его весом и телосложением. В конце падения тело все так же ускоряется благодаря силе тяжести, но голова удерживается петлей, ломающей шею и повреждающей позвоночник, что приводит к моментальной потере сознания и быстрой смерти.

Я узнала, что повешение было следующей за расстрелом распространенной формой казни. Оно было введено в Персии для преступников мужского пола две тысячи пятьсот лет назад (женщин душили у столба, поскольку это считалось более подобающим) – приятная альтернатива кровавому отсечению головы, но с теми же зуботычинами, что и любое публичное зрелище.

Не обходилось, однако, без курьезов. В 1885 году был повешен британский убийца по имени Роберт Гудейл, но сила падения его обезглавила. Совсем недавно такой же жуткой была казнь сводного брата Саддама Хусейна в Ираке. Возникла сложная юридическая проблема: если смертный приговор должен быть приведен в исполнение через повешение, то преступника нельзя обезглавливать, а иначе приговор не исполнен.

Так у меня появилось домашнее задание, поэтому, когда в офис вошел отец Майкл, я изучала официальную таблицу коротких виселиц и оценивала вес Шэя Борна.

– Отлично, – сказала я, жестом приглашая гостя сесть на стул у моего стола. – Если петля надета правильно – дело в каком-то латунном ушке, – то при падении мгновенно ломается позвонок С2. Здесь говорится, что смерть мозга наступает через шесть минут, а смерть всего организма – через десять-пятнадцать. Это означает, что у нас есть четыре минуты, чтобы подключить его к аппарату искусственного дыхания, пока не остановилось сердце. Да, чуть не забыла. Я получила ответ из офиса генерального прокурора. Они отклонили мою просьбу заменить способ казни Шэя путем смертельной инъекции на повешение. Они даже приложили первоначальный приговор, будто я не читала его миллион раз, и написали мне, что, если я хочу его оспорить, мне придется изложить соответствующие мотивы. И это, – уточнила я, – было проделано мной пять часов назад. – (Отец Майкл даже не пытался сделать вид, что слушает меня.) – Будет проще, – осторожно сказала я, – если вы отнесетесь к этому повешению как к чему-то отвлеченному и перестанете связывать его с Шэем.

– Простите, – качая головой, откликнулся священник, – у меня сегодня был трудный день.

– Ваш поединок с телепроповедником?

– Вы его видели?

– Отец, о вас говорит весь город.

– Ну, здорово, – вздохнул он, закрыв глаза.

– Я уверена, Шэй тоже видел, если это вас утешит.

Отец Майкл посмотрел на меня:

– По милости Шэя мой церковный наставник считает меня еретиком.

Я задумалась о том, что сказал бы мой отец, если бы к нему пришел член его конгрегации, желая облегчить душу.

– А вы считаете себя еретиком?

– Разве любой еретик считает себя таковым? – ответил он вопросом на вопрос. – Честно говоря, Мэгги, я меньше всех должен был помогать вам выиграть дело Шэя.

– Да ладно вам, – сказала я, пытаясь поднять ему настроение. – Я как раз собиралась к родителям на ужин. Мы обычно встречаемся по пятницам. Присоединяйтесь.

– Не хочется навязываться…

– Поверьте, еды у них хватит, чтобы накормить страну третьего мира.

– Ну что ж, – ответил священник, – с удовольствием.

Я выключила настольную лампу.

– Можем поехать на моей машине, – предложила я.

– Я оставлю мотоцикл здесь на парковке?

– Вам позволено ездить на мотоцикле, но не разрешается есть мясо по пятницам?

Он по-прежнему имел вид человека, у которого земля уходит из-под ног.

– Должно быть, Отцы Церкви решили, что легче воздержаться от мяса, чем от «харлея».

Я провела его через лабиринт картотечных шкафов, занимающих офис Союза защиты гражданских свобод, и мы вышли из здания.

– Угадайте, что я обнаружила сегодня, – сказала я. – Люк от старой виселицы, бывшей в тюрьме штата, находится в кабинете капеллана.

Взглянув на отца Майкла, я поняла, что такое призрак улыбки.

Джун

В кабинете доктора Ву мне нравилось то, что там была целая стена фотографий. На огромной пробковой плите висели снимки пациентов, которые, несмотря ни на что, выкарабкались после операции на сердце, проведенной доктором Ву. Там были сидящие в подушках младенцы, портреты на рождественских открытках и мальчишки из Малой лиги. Это была фреска, отображающая успех.

Когда я впервые рассказала доктору Ву о предложении Шэя Борна, он, внимательно выслушав меня, признался, что за его двадцатитрехлетнюю практику не было случая, чтобы сердце взрослого человека подошло ребенку. Сердце растет согласно нуждам организма, и поэтому любой орган, который могли предложить Клэр для трансплантации, взяли бы у другого ребенка.

– Я осмотрю его, – пообещал доктор Ву, – но не хочу, чтобы вы обольщались.

И вот доктор Ву усаживается передо мной на свое место и кладет ладони на стол. Я всегда восхищалась тем, как он на ходу здоровается с людьми за руку или машет им, словно эти его конечности совершенно обычные, а не чудодейственные. Не смешно ли, как всякие знаменитости, что в подметки не годятся доктору Ву с его руками, застраховывают свои груди, ноги и прочее?

– Джун…

– Говорите скорее, – с притворным энтузиазмом сказала я.

Доктор Ву встретился со мной взглядом:

– Оно идеально подходит для Клэр.

Я заранее зажала в кулаке ремешок от сумки, намереваясь торопливо поблагодарить его и спастись бегством из кабинета, пока не начну рыдать над очередным утраченным сердцем, но эти слова приковали меня к стулу.

– Я… прошу прощения?

– У них одинаковая группа крови – третья положительная. Совместимость тканей крови у них нереактивная. Но – примечательная особенность – его сердце как раз нужного размера.

Я знала, что искали донора с весом в пределах двадцати процентов от веса пациента – что для Клэр составляет от шестидесяти до ста фунтов. Шэй Борн – мелкий мужчина, но все же взрослый. Он должен весить сто двадцать – сто тридцать фунтов.

– С медицинской точки зрения это лишено смысла. Теоретически его сердце слишком маленькое для выполнения работы, необходимой организму… И все же он кажется здоровым как лошадь. – Доктор Ву улыбнулся. – Похоже, Клэр сама нашла себе донора.

Я замерла. Вроде бы новость замечательная, но я едва дышала. Как отреагирует Клэр на подоплеку этого донорства?

– Ей нельзя говорить, – сказала я.

– Что у нее будет трансплантат?

Я покачала головой:

– Его происхождение.

Доктор Ву нахмурился:

– А вы не думаете, что она сама узнает? Все передают в новостях.

– Донорство органов делается анонимно. Кроме того, она не хочет сердце от парня. Она всегда это говорила.

– Тут дело не в этом, да? – Доктор пристально посмотрел на меня. – Это мышца, Джун. Ничего больше и ничего меньше. То, что делает сердце пригодным для трансплантации, не имеет ничего общего с личностью донора.

Я посмотрела ему в глаза и спросила:

– Что бы вы сделали, будь она вашей дочерью?

– Будь она моей дочерью, – ответил доктор Ву, – я бы уже назначил день операции.

Люций

Я пытался сообщить Шэю, что о нем говорят в шоу Ларри Кинга вечером, но он то ли спал, то ли просто не хотел отвечать. Вместо этого я достал спиральку, спрятанную за цементным блоком в стене, и разогрел воды для чая. Гостями шоу были тот чокнутый священник, с которым отец Майкл препирался за стенами тюрьмы, и какой-то напыщенный академик Иэн Флетчер. Трудно сказать, у кого из них была более интригующая предыстория: у преподобного Джастуса с его передвижной церковью или у Флетчера, выступавшего на телевидении с атеистическими программами, пока ему не попалась маленькая девочка, творившая чудеса и воскресавшая мертвых. В конце концов он женился на одинокой матери этой девочки, что, по моему мнению, сильно ослабило убедительность его передач.

Все же Флетчер превосходил в ораторском искусстве преподобного Джастуса, который то и дело вскакивал с места, словно наполненный гелием шарик.

– Есть старая пословица, Ларри, – сказал священник. – Нельзя избежать неприятностей, но не обязательно выставлять свою карточку на обеденном столе.

Ларри Кинг постучал карандашом по столу:

– И под этим вы подразумеваете, что…

– Чудеса не превращают человека в Бога. Доктор Флетчер должен знать это лучше любого другого.

Невозмутимый Иэн Флетчер улыбнулся:

– Чем больше уверен в своей правоте, тем вероятнее, что ошибаешься. С этой поговоркой его преподобие Джастус, видимо, еще не сталкивался.

– Расскажите нам о роли телевизионного атеиста, – попросил Ларри.

– Ну, я обычно делал то же, что Джерри Фалуэлл, только вместо того, чтобы говорить, что Бог есть, я говорил, что Его нет. Я ездил по стране, разоблачая чудеса. В конце концов, встретив однажды чудо, которое я не смог опровергнуть, я стал задумываться над тем, действительно ли я протестую против Бога или же просто против принадлежности к определенной религиозной группе. Как, например, когда слышишь, что какой-то человек – хороший христианин, – ну кто скажет, что христиане монополизировали рынок добродетели? Или когда президент заканчивает речь словами: «Боже, благослови Соединенные Штаты Америки» – почему только нас?

– Вы по-прежнему атеист? – спросил Кинг.

– Формально, полагаю, можете называть меня агностиком.

– Излишние подробности, – фыркнул Джастус.

– Неправда. У атеиста много общего с христианином, поскольку он считает, что можно узнать, существует Бог или нет. Но там, где христианин говорит «абсолютно», атеист говорит «абсолютно нет». Для меня и любого другого агностика присяжные еще не явились. Религия интригует, но в историческом смысле. Человек должен проживать свою жизнь определенным образом не в силу какой-то Божественной власти, а подчиняясь личным моральным обязательствам в отношении себя и других.

Ларри Кинг повернулся к преподобному Джастусу:

– А вы, сэр, ваша конгрегация собирается в бывшем автокинотеатре? Вам не кажется, что из-за этого религия лишается своей пышности и ритуалов?

– Мы выяснили, Ларри, что для некоторых людей обязанность вставать утром и идти в церковь является непомерной. Их не прельщает необходимость видеть других и представать перед глазами незнакомцев. Им не нравится в погожий воскресный день быть в помещении, они предпочитают отправлять богослужение отдельно от других. Когда человек прибывает в передвижную церковь, он при общении с Богом волен делать, что ему нравится: быть в пижаме, есть кекс или дремать во время моей проповеди.

– Что ж, Шэй Борн не первый, кто разворошил осиное гнездо, – заметил Кинг. – Несколько лет назад в штате Флорида нашли лежащего на улице футбольного квотербека, объявившего себя Богом. А один парень из Виргинии хотел, чтобы ему поменяли водительские права, указав в них, что он житель Царства Небесного. Что, по-вашему, есть такого в Шэе Борне, что заставляет людей относиться к нему всерьез?

– Насколько я понимаю, – отозвался Флетчер, – Борн не провозглашает себя мессией, Мэри Поппинс или Капитаном Америкой. Его окрестили Христом поддерживающие его люди, и тут нет игры слов. По иронии это весьма похоже на то, что мы видим в Библии: Иисус не ходил повсюду, провозглашая себя Богом.

– «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня», – процитировал Джастус. – Евангелие от Иоанна, глава четырнадцать, стих шесть.

– В Евангелиях также сказано, что Иисус являлся разным людям в разных обличьях, – добавил Флетчер. – Апостол Иаков говорит о том, что видел стоящего на берегу Иисуса в обличье ребенка. Он рассказывает об этом Иоанну, который считает его полоумным, потому что на берегу стоит не ребенок, а красивый юноша. Они идут туда разобраться, и один видит лысого старика, а другой – юношу с бородой.

Преподобный Джастус нахмурился:

– Евангелие от Иоанна я знаю вдоль и поперек, и там такого нет.

– Я и не говорил, что это из Евангелия от Иоанна, – улыбнулся Флетчер. – Я сказал, что из некоего Евангелия – гностического, под названием «Деяния Иоанна».

– В Библии нет «Деяний Иоанна», – раздраженно произнес Джастус. – Он все выдумывает.

– Его преподобие прав – в Библии этого нет. Есть еще десятки подобных сочинений, которые были исключены еще ранней Христианской церковью, поскольку считались ересью.

– Это потому, что Библия – Слово Божье, – изрек Джастус.

– Фактически Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна не были даже написаны апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. Они были написаны на греческом образованными авторами – в отличие от учеников Иисуса, рыбаков, – неграмотных, как и девяносто процентов населения. Евангелие от Марка базируется на проповедях апостола Петра. Автором Евангелия от Матфея был, возможно, иудейский христианин из Антиохии, в Сирии. Евангелие от Луки было, предположительно, написано врачом. И автор Евангелия от Иоанна никогда не упоминает своего имени, но это было последнее из четырех синоптических Евангелий, написанных около сотого года нашей эры. Если автором был апостол Иоанн, он был бы весьма старым.

– Пустая болтовня, – изрек преподобный Джастус. – Оппонент использует риторику, для того чтобы отвлечь нас от главной правды.

– И в чем она? – спросил Кинг.

– Вы действительно верите в то, что если бы Господь вновь удостоил нас своим земным присутствием – а это, по моему скромному мнению, большое «если», – то Он воплотился бы в теле преступника, осужденного за двойное убийство?

У меня закипела вода, я отсоединил спиральку и, не дослушав ответа Флетчера, выключил телевизор. Зачем Богу воплощаться в любом из нас?

А если все наоборот… Если это мы воплотились в Боге?

Майкл

По пути к дому родителей Мэгги я упивался разными степенями своей вины. Я подвел отца Уолтера и церковь Святой Екатерины. Я выставил себя на телевидении в дурацком свете. И хотя я принялся рассказывать Мэгги о связывающей нас с Шэем истории, о чем он не знал, – я струсил. Опять.

– Вот в чем дело, – сказала Мэгги, отвлекая меня от моих мыслей, когда мы въехали на подъездную дорожку. – Мои родители немного разволнуются, увидев вас в моей машине.

Я окинул взглядом уединенное лесистое место:

– Здесь не хватает компании?

– Скорее, не хватает парней.

– Не хочется разрушать ваши иллюзии, но я не очень гожусь для бойфренда.

– Угу, спасибо, – рассмеялась Мэгги, – но хотелось бы думать, что даже я не столь безнадежна. Просто у моей матери есть радар или типа того – она чует Y-хромосомы за несколько миль.

Мэгги словно наколдовала – из дома вышла женщина. Миниатюрная блондинка с аккуратно подстриженными волосами и жемчугом на шее. Либо она только что вернулась с работы, либо куда-то собиралась. Моя мать, например, в пятницу вечером была бы одета в одну из фланелевых рубашек отца с закатанными рукавами и, как она их называла, домашние мешковатые джинсы. Эта женщина, прищурившись, рассматривала меня через лобовое стекло.

– Мэгги! – воскликнула она. – Ты не говорила нам, что приведешь на ужин друга.

То, как она произнесла слово «друг», заставило меня посочувствовать Мэгги.

– Джоэль! – повернувшись, крикнула она. – Мэгги привезла гостя.

Я вышел из машины и поправил воротничок:

– Здравствуйте. Я отец Майкл.

Мать Мэгги поднесла руку к горлу:

– О Господи!

– Почти, но не совсем, – откликнулся я.

В этот момент из входной двери поспешно вышел отец Мэгги, заправляя на ходу в брюки белую рубашку.

– Мэгс, – сказал он, от души обнимая ее, и я заметил, что он в кипе, потом он повернулся ко мне, протягивая руку: – Раввин Блум.

– Могли бы сказать, что ваш отец – раввин, – шепнул я Мэгги.

– Вы не спрашивали. – Она взяла отца под руку и представила ему меня: – Папа, это отец Майкл. Он еретик.

– Пожалуйста, скажи, что ты с ним не встречаешься, – пробормотала миссис Блум.

– Ма, он священник. Конечно нет, – рассмеялась Мэгги, когда они направились к дому. – Но готова поспорить, тот уличный актер, который пригласил меня на свидание, теперь кажется тебе более подходящим.

Мы, два служителя Бога, на миг в смущении остановились на подъездной дорожке, и раввин Блум повел меня в дом, в свой кабинет.

– Итак, – начал он, – где же ваш приход?

– В Конкорде, – ответил я, – церковь Святой Екатерины.

– А как вы познакомились с моей дочерью?

– Я духовный наставник Шэя Борна.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Должно быть, это нервирует?

– Да, – сказал я, – во многих смыслах.

– Так все-таки да или нет?

– Пожертвует ли он свое сердце? Полагаю, это зависит от вашей дочери.

– Нет-нет, – покачал головой раввин. – Если Мэгги это нужно, она по крупинке сдвинет гору. Я имел в виду, Иисус он или нет?

Я заморгал:

– Никак не ожидал услышать подобный вопрос от раввина.

– В конце концов, Иисус был иудеем. Взгляните на факты: Он жил у себя дома, занимался делом отца, считал свою мать девственницей, а мать считала Его Богом.

Раввин Блум улыбнулся, вызвав мою ответную улыбку.

– Ну, Шэй не проповедует деяния Иисуса.

– И вы знаете это наверняка? – рассмеялся раввин.

– Я знаю, о чем говорится в Священном Писании.

– Никогда не понимал людей – иудеев или христиан, – воспринимающих Библию как непреложные факты. Слово «Евангелие» означает «благая весть». Это способ видоизменить историю, адаптировать ее для аудитории, к которой вы обращаетесь.

– Не сказал бы, что Шэй Борн появился, чтобы адаптировать историю Христа для современного поколения, – откликнулся я.

– В таком случае непонятно, почему столько народу ломится в его балаган. Похоже, для них менее важно то, кто он такой, чем то, каким они хотят его видеть. – Раввин Блум принялся рыться на книжных полках; достав запыленный том, он пролистал его и нашел нужную страницу. – «Иисус сказал ученикам Своим: Уподобьте Меня, скажите Мне, на кого Я похож. Симон Петр сказал Ему: Ты похож на ангела справедливого. Матфей сказал Ему: Ты похож на философа мудрого. Фома сказал Ему: Господи, мои уста никак не примут сказать, на кого Ты похож. Иисус сказал: Я не твой господин, ибо ты выпил, ты напился из источника кипящего, который я измерил»[14]. – Раввин захлопнул книгу, а я попытался осмыслить услышанное. – История всегда пишется победителями, – сказал раввин Блум. – Это был один из неудачников.

Он протянул мне книгу как раз в тот момент, когда Мэгги просунула голову в комнату:

– Папа, ты не пытаешься сбыть с рук очередной выпуск «Лучших еврейских шуток „Тук-тук“»?

– Ты не поверишь, но у отца Майкла уже есть подписанный экземпляр. Ужин готов?

– Однозначно.

– Слава Богу, а то я уже подумывал, не кремировала ли мама тилапию.

Мэгги вернулась на кухню, а раввин Блум обратился ко мне:

– Что ж, вопреки тому, как вас представила Мэгги, вы не кажетесь мне еретиком.

– Это долгая история.

– Думаю, вы знаете, что слово «ересь» происходит от греческого слова, означающего «выбор», – он пожал плечами, – это удивительно. Но вдруг идеи, всегда считавшиеся кощунственными, вовсе не кощунственны – просто это идеи, с которыми мы прежде не сталкивались? Или идеи, с которыми нам не позволяли сталкиваться?

У меня было ощущение, что книга, переданная мне раввином, жжется.

– Проголодались? – спросил Блум.

– Ужасно, – признался я, направляясь за ним следом.

Джун

Когда я носила под сердцем Клэр, врачи сказали, что у меня диабет беременных. Честно говоря, до сих пор не верю, что это правда, – за час до взятия анализа я водила Элизабет в «Макдоналдс», где допила за ней лимонад «Хай-си», полстакана которого достаточно, чтобы вызвать у человека диабетическую кому. Тем не менее, когда акушер-гинеколог сообщила мне результат, я делала то, что было велено: придерживалась строгой диеты, от которой постоянно испытывала голод, дважды в неделю сдавала анализ крови и при каждом визите в больницу, затаив дыхание, смотрела, как врач проверяет внутриутробное развитие ребенка.

Светлая сторона? Мне делали многочисленные УЗИ. Помимо обязательного для всех будущих мам УЗИ на двадцатой неделе, я продолжала получать обновленные портреты моей крошечной дочери. Мы с Куртом настолько привыкли наблюдать по ним за процессом роста плода, что Курт перестал ходить вместе со мной к гинекологу каждую неделю. Он обычно присматривал за Элизабет, пока я ездила на прием, где в кабинете врач водила по моему животу зондом, а на экране высвечивалась ступня, локоть или контур носа ребенка. На восьмом месяце беременности изображение не было таким, как на снимке в двадцать недель: видны были волосы, большие пальчики, контур щеки. На мониторе малышка выглядела такой реальной, что временами я забывала, что она все еще внутри меня.

– Осталось недолго, – сказала врач в тот последний день, мягкой мочалкой стирая гель с моего живота.

– Легко вам говорить, – отозвалась я. – Вам не надо бегать на восьмом месяце за семилетней озорницей.

– Это мы уже проходили, – улыбнулась она, протягивая мне распечатку с изображением личика ребенка.

Взглянув на него, я затаила дыхание – настолько этот новый младенец был похож на Курта и совершенно не похож на меня или Элизабет. У ребенка были широко расставленные глаза, ямочки на щеках, как у Курта, заостренный подбородок. Я положила снимок в сумку, чтобы потом показать мужу, и поехала домой.

Улица, перекрестная с моей, была вся забита машинами. Я подумала, что дело в ремонте: в округе заново асфальтировали дороги. Автомобили выстроились в очередь и еле ползли, люди в них слушали радио. Минут через пять я начала волноваться. В тот день Курт был на дежурстве и рано пошел на ланч, чтобы я могла съездить на обследование, оставив Элизабет с ним. Если бы я не попала вскоре домой, он опоздал бы на службу.

– Слава богу, – сказала я, когда поток машин начал медленно двигаться.

Но, подъехав ближе, я увидела знаки объезда, установленные в конце моего квартала, и стоящие поперек улицы полицейские автомобили. У меня упало сердце. Так бывает, когда видишь мчащуюся в сторону твоего дома пожарную машину.

Движение регулировал офицер Роджер, немного мне знакомый.

Я опустила стекло:

– Я здесь живу, мой муж Курт Ни…

Не успела я договорить, как у него окаменело лицо, и я поняла: что-то случилось. Я видела то же выражение на лице Курта, когда он сказал мне, что мой первый муж погиб в автокатастрофе.

Я отстегнула ремень безопасности и неуклюже выбралась из машины.

– Где она? – прокричала я, не заглушив двигателя. – Где Элизабет?

– Джун, – сказал Роджер, крепко обняв меня одной рукой, – пойдем со мной.

Он повел меня к дому, и я наконец увидела то, что невозможно было разглядеть от перекрестка: праздничное мелькание огней патрульных машин, открытые кареты «скорой помощи». Дверь в мой дом была распахнута. Какой-то офицер держал на руках нашу собаку. Увидев меня, Дадли бешено залаял.

– Элизабет! – истошно закричала я и, оттолкнув Роджера, насколько позволяли силы, побежала вперед. – Элизабет!

Передо мной кто-то вырос словно из-под земли, и у меня перехватило дух. Это был шеф полиции Ирвин.

– Джун, – тихо произнес он, – сюда.

Я набросилась на него – царапалась, лягалась, умоляла. Наверное, думала, что тогда не услышу то, что он собирался мне сказать.

– Элизабет? – прошептала я.

– В нее стреляли, Джун.

Я ждала, когда он скажет: «С ней все будет хорошо», но он не сказал. Позже я вспомню, что он плакал.

– Пустите меня! – рыдала я.

– Есть кое-что еще, – добавил Ирвин, и я увидела, как двое парамедиков везут Курта на носилках. У него было белое обескровленное лицо, а самодельная повязка на животе вся пропитана кровью.

Я взяла Курта за руку, и он повернул ко мне голову, глядя на меня остекленевшими глазами.

– Я сожалею, – выдавил он из себя. – Очень сожалею.

– Что случилось? – в исступлении вскрикнула я. – О чем сожалеешь? Что с ней?

– Мэм, – сказал парамедик, – нам надо отвезти его в больницу.

Другой парамедик отстранил меня, и я смотрела, как они увозят Курта.

Ирвин направился со мной ко второй «скорой», произнося по пути слова, казавшиеся мне твердыми и прямоугольными, как кирпичи. Эти слова складывались в предложения, из которых воздвигалась стена между привычной для меня жизнью и той, что мне придется теперь вести. «Курт сделал заявление… он застал плотника, который пытался изнасиловать Элизабет… началась борьба… прозвучали выстрелы… Элизабет попалась на пути».

«Элизабет, – говорила я, когда она ходила за мной по пятам на нашей тесной кухне, а я готовила ужин, – не путайся под ногами».

«Элизабет, мы с папой пытаемся поговорить».

«Элизабет, не сейчас».

Никогда.

Мое тело стало ватным, в голове шумело, когда Ирвин подводил меня к «скорой».

– Это мать, – сказал он парамедику, вышедшему вперед.

На носилках внутри салона лежало маленькое тело, укрытое толстым серым одеялом. Дрожа, я отодвинула его край – и у меня подкосились колени; если бы не Ирвин, я бы упала.

У Элизабет был вид спящего ребенка. Руки вытянуты вдоль тела, щеки румяные.

Они ошиблись, вот и все.

Я склонилась над носилками, притронулась к ее лицу. Кожа была еще теплой.

– Элизабет, – прошептала я, как обычно делала, чтобы разбудить ее в школу. – Элизабет, пора вставать.

Но она не пошевелилась, она меня не слышала. Я припала к ней, сгребла в охапку. Кровь у нее на груди была такой яркой. Я пыталась прижать дочь еще крепче, но не могла – мешал ребенок внутри меня.

– Не умирай, – шептала я. – Пожалуйста, не умирай.

– Джун, – сказал Ирвин, дотрагиваясь до моего плеча, – если хочешь, можешь поехать с ними, но надо отправляться.

Я не понимала этой спешки: зачем было сразу везти ее в больницу, но позже я узнала, что только врач может констатировать смерть, какой бы очевидной она ни была.

Парамедики осторожно привязали Элизабет ремнями к носилкам и предложили мне сесть рядом.

– Постойте… она не любит, когда челка лезет в глаза, – пробормотала я и, вынув из своей прически невидимку, заколола ею волосы Элизабет; потом на миг задержала руку на лбу дочери, благословляя.

Во время бесконечного пути в больницу я опустила взгляд на свой живот под испачканной кровью блузкой… тест Роршаха, пятно потери. Но я не единственная, кто был отмечен и навсегда изменился в тот день. Месяц спустя родив Клэр, я ничуть не удивилась, увидев, что она нисколько не похожа на отца, как это было на снимках УЗИ. Она оказалась точной копией сестры, с которой никогда не встретится.

Мэгги

Мы с Оливером наслаждались вином «Йеллоу Тэйл» и сериалом «Анатомия страсти», когда раздался звонок в дверь. Меня это встревожило по нескольким причинам.

1. Был вечер пятницы, и никто не мог заглянуть ко мне в это время.

2. Люди, звонящие в дверь в десять часов вечера, либо оказались в машине с разряженной батареей, либо это серийные убийцы, либо то и другое.

3. Я была в пижаме.

4. В пижаме с дыркой на штанах, через которую видны были трусы.

Я посмотрела на кролика.

– Давай не будем открывать? – предложила я, но Оливер спрыгнул с моих коленей и принялся обнюхивать пол у двери.

– Мэгги? – услышала я. – Я знаю, ты дома.

– Папа?

Я спустилась с дивана и открыла дверь:

– Разве ты не на службе?

Он снял пальто и повесил его на старинную вешалку, которую подарила мне как-то на день рождения мама и которую я терпеть не могла. Но всякий раз, приходя ко мне, мама искала ее глазами и говорила: «Ах, Мэгги, я так рада, что ты ее сохранила!»

– Я был на основной части. Мама общается с Кэрол. Вероятно, я вернусь домой раньше ее.

Кэрол была кантором, чей голос заставлял думать о летнем сне – крепком, спокойном и расслабляющем. В свободное от пения время Кэрол коллекционировала наперстки. Она ездила на конференции по обмену наперстков в отдаленные места, вплоть до Сиэтла. В ее доме одна стена была полностью занята выставочными полками с крошечными ячейками. Мама говорила, что у Кэрол более пяти тысяч наперстков. У меня нет ничего в количестве пяти тысяч, ну, может быть, только дневные калории.

Папа вошел в гостиную и бросил взгляд на телевизор:

– Хотелось бы, чтобы эта худышка рассталась с Макдрими.

– Ты смотришь «Анатомию страсти»?

– Мама смотрит. Я впитываю путем осмоса.

Он уселся на диван, пока я размышляла над тем, что действительно имею что-то общее с мамой.

– Мне понравился твой друг – священник, – сказал отец.

– Он не мой друг. Мы вместе работаем.

– Тем не менее он может мне нравиться?

– Что-то подсказывает мне, – пожала я плечами, – что ты проделал весь этот путь не для того, чтобы сказать, какой потрясающий отец Майкл.

– Ну, отчасти. Как это вышло, что ты пригласила его на ужин?

– А что? – ощетинилась я. – Мама пожаловалась?

– Перестань наконец приплетать всюду маму, – вздохнув, произнес отец. – Я просто спрашиваю.

– У него был трудный день. Нелегко ему поддерживать Шэя.

Отец внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А твои дела как?

– Ты посоветовал мне спросить Шэя, чего он хочет, – сказала я. – Он не хочет, чтобы ему сохранили жизнь. Он хочет, чтобы его смерть что-то значила.

Отец кивнул:

– Многие евреи считают, что нельзя жертвовать органы, поскольку это нарушает еврейский закон, запрещающий калечить тело после смерти и предписывающий как можно скорее похоронить его. Однако предпочтение оказывается тому, что называется «пикуах нефеш» – спасение жизни. Или, другими словами, еврею предписывается нарушить закон, если это спасает чью-то жизнь.

– Значит, нормально совершить убийство, чтобы спасти другого человека? – спросила я.

– Ну, Бог не глупец. Он устанавливает рамки. Но если на свете существует кармическое пикуах нефеш…

– Смешивать метафоры, тем более религии…

– …тогда тот факт, что нельзя отменить казнь, по крайней мере уравновешивается тем, что спасаешь жизнь другого человека.

– Но какой ценой, папа? Нормально убивать преступника, человека, не нужного обществу, чтобы девочка могла жить? А если в сердце нуждается не девочка? А какой-то другой преступник? Или если бы не Шэй должен был умереть и стать донором органа? Если бы это была я?

– Боже упаси! – проронил отец.

– Это просто игра словами.

– Это моральные законы. Ты поступаешь хорошо.

– Поступая плохо.

Отец покачал головой:

– В пикуах нефеш есть что-то еще… освобождающее от умысла. Ты не чувствуешь угрызений совести из-за нарушения закона, поскольку с этической точки зрения обязан это сделать.

– Тут ты ошибаешься, – возразила я. – Я все же испытываю угрызения совести. Мы говорим не об отмене поста на Йом-Кипур из-за недомогания. Мы говорим о смерти человека.

– И о спасении твоей жизни.

– Жизни Клэр, – произнесла я, глядя ему в глаза.

– Убить сразу двух зайцев, – сказал отец. – Может быть, в твоем случае, Мэгги, это не буквально. Но этот судебный процесс – он подогрел тебя. Он развернул перед тобой какие-то горизонты.

Отец осмотрелся кругом: жилище одиночки, миска попкорна на столе, кроличья клетка.

Пожалуй, в моей жизни был момент, когда я хотела провернуть комплексную сделку – хупа, муж, дети, свой дом, – но время шло, и я перестала надеяться. А теперь я привыкла жить одна, оставлять полкастрюльки супа на завтрашний обед, менять наволочки только на одной стороне кровати. Мне было вполне комфортно одной, и другой человек мог показаться мне лишним и ненужным.

Оказалось, притворяться требует гораздо меньше усилий, чем надеяться.

Одна из причин, почему я люблю своих родителей – и ненавижу их, – состоит в том, что они по-прежнему считают, что у меня есть шанс получить все это. Они лишь хотят, чтобы я была счастлива, не понимая, как я могу быть счастлива сама по себе. А это означает, если уметь читать между строк, что они тоже считают меня неполноценной, как и я сама.

Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами.

– Пап, я устала. Тебе пора.

– Мэгги…

Он потянулся ко мне, но я увернулась:

– Спокойной ночи.

Я нажала кнопку на пульте управления, и экран телевизора погас. Из-за моего письменного стола выполз Оливер, и я сгребла его в охапку. Может, поэтому я и предпочитаю проводить досуг с кроликом – он не дает непрошеных советов.

– Ты забыл одну маленькую деталь, – сказала я. – Пикуах нефеш неприменим к атеисту.

Отец помедлил, снимая пальто с самой уродливой вешалки на свете, и, перебросив его через руку, подошел ко мне:

– Знаю, что для раввина это звучит странно, но для меня никогда не имело значения, во что ты веришь, Мэгс, пока ты веришь в себя в той же степени, как и я. – Он положил ладонь на спину Оливера, и наши пальцы соприкоснулись, но я не взглянула на него. – И это не игра словами, – добавил он.

– Папа…

Он поднял руку, призывая меня к молчанию, и открыл дверь.

– Скажу твоей маме, чтобы она подарила тебе на день рождения новую пижаму, – выходя, произнес он. – У этой дырка на попе.

Майкл

В 1945 году два брата вели раскопки в скалах недалеко от Наг-Хаммади в Египте. Один из них – Мохаммед Али – наткнулся заступом на что-то твердое и извлек из земли большой глиняный кувшин, закрытый красным блюдом. Опасаясь, что внутри окажется джинн, Мохаммед Али не хотел открывать кувшин. Однако любопытство и желание найти золото пересилили: он разбил сосуд и обнаружил в нем лишь тринадцать папирусов, завернутых в шкуру газели.

Часть находки послужила топливом. Но некоторые папирусы нашли дорогу к богословам, и те датировали их примерно 140 годом, через лет тридцать после написания Нового Завета. Расшифровав текст, они прочли названия Евангелий, не входящих в Библию. Там было много высказываний из Нового Завета и других источников. В одних Иисус говорил загадками, в других были опущены непорочное зачатие и воскресение. Впоследствии эти рукописи стали известны как Гностические Евангелия, и даже в наше время Церковь уделяет им мало внимания.

В семинарии мы узнали кое-что о Гностических Евангелиях, а именно то, что они еретические. И замечу: когда священник вручает вам текст, говоря, что в него не следует верить, это отражается на том, как вы читаете его. Может быть, я бегло просматривал этот текст, приберегая тщательный анализ для Библии. Может быть, говорил преподавателю данного курса, что выполнил домашнее задание, хотя на самом деле и не брался за него. Как бы то ни было, в тот вечер, открыв книгу Джоэля Блума, я подумал, что никогда прежде не видел этого текста. Я намеревался прочесть лишь предисловие ученого Иэна Флетчера, составившего трактат, но поймал себя на том, что буквально проглатываю страницы, словно это последний роман Стивена Кинга, а не собрание древних Евангелий.

Книга посвящалась Евангелию от Фомы. Известные мне из Библии высказывания о Фоме определенно не были лестными. Он не верит, что Лазарь воскреснет из мертвых. Когда Иисус велит ученикам следовать за Ним, Фома замечает, что они не знают, куда идти. А когда Иисус воскресает после распятия, Фома не присутствует при этом – и не хочет поверить в произошедшее, пока не прикоснется к ранам Христа собственными руками. Он олицетворение неверия, и ему мы обязаны крылатым выражением «Фома неверующий».

Тем не менее в книге раввина Блума эта страница начиналась так:

Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома, близнец.

Близнец? С каких пор у Иисуса был близнец?

Остальная часть Евангелия не являлась изложением жизни Иисуса, как Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, но была собранием речей Иисуса, и все они начинались со слов: «Иисус сказал». Некоторые стихи были аналогичны библейским. Другие казались совершенно незнакомыми и звучали скорее как головоломка, чем любое Священное Писание.

Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас.

Прочитав этот стих дважды, я потер глаза. Что-то подсказывало мне, что я уже слышал эти слова раньше.

И тогда я понял где.

Их произнес Шэй при первой встрече со мной, когда объяснял, почему хочет пожертвовать свое сердце Клэр Нилон.

Я продолжал внимательно читать, вновь и вновь слыша голос Шэя.

Те, которые мертвы, не живы, и те, которые живы, не умрут.

Мы пришли от света.

Разруби дерево, я – там; подними камень, и ты найдешь меня там[15].

Когда я впервые попал на американские горки, то чувствовал себя так же: будто земля уходит у меня из-под ног, будто подступает тошнота, будто мне надо за что-то ухватиться.

Если вы спросите у десяти человек на улице, слышали ли они о Гностических Евангелиях, девять посмотрят на вас как на сумасшедшего. По сути дела, большинство людей в наше время не смогут процитировать даже Десять заповедей. Религиозное обучение Шэя Борна было скудным и отрывочным. Единственное чтиво, которое я видел у него в руках, был иллюстрированный журнал с девицами в купальниках. Он еле-еле писал, с трудом договаривал фразу до конца. Его формальное обучение закончилось получением аттестата о среднем образовании в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

Но тогда каким образом Шэй Борн запомнил строчки из Евангелия от Фомы? Где в своей жизни Борн мог на него натолкнуться?

Единственный ответ, который приходит на ум, – этого не было.

Все это могло быть совпадением.

Я мог неточно помнить его слова.

Или, возможно, я ошибаюсь на его счет.

За последние три недели я то и дело проталкивался через толпу, собравшуюся перед тюрьмой. Я выключал телевизор, когда очередной мудрец высказывал предположение, что Шэй может быть мессией. В конце концов, мне ли не знать – я священник, я давал обет, я знаю, что существует только один Бог. Его послание записано в Библии. Помимо всего прочего, Шэй не говорил словами Иисуса из четырех канонических Евангелий.

Но было и пятое. Евангелие, не вошедшее в Библию, но столь же древнее. Евангелие, поддерживающее верования какой-то части людей при зарождении христианства. Евангелие, которое цитировал Шэй Борн.

Может быть, зачинатели Церкви поняли его неправильно?

А вдруг настоящими были отвергнутые и развенчанные Евангелия, а те, что были отобраны для Нового Завета, являются их приукрашенными версиями? Произносил ли Иисус слова, приведенные в Евангелии от Фомы?

Если так, то это означало бы, что выводы, сделанные в отношении Шэя Борна, могут быть недалеки от истины.

И это объясняет, почему мессия может вернуться под маской убийцы – посмотреть, поймем ли мы правильно на этот раз.

Я встал с кресла, прижимая к себе книгу, и начал молиться.

«Отец Небесный, – про себя произнес я, – помоги мне разобраться».

Я вздрогнул от телефонного звонка и взглянул на часы. Кто стал бы звонить мне в три часа ночи?

– Отец Майкл? Говорит надзиратель Смайт из тюрьмы. Извините, что беспокою в такой час, но у Шэя Борна случился очередной припадок. Мы подумали, вы захотите узнать.

– Шэй в порядке?

– Он в лазарете, – ответил Смайт. – Спрашивал про вас.

В этот час люди, разбившие лагерь перед зданием тюрьмы, спали в своих палатках под громадными прожекторами, искусственный свет которых заливал тюремный фасад.

Меня впустили в приемную, где ждал Смайт.

– Что случилось?

– Никто не знает, – ответил офицер. – Нас снова предупредил Дефрен. Камера наблюдения ничего не показала.

Мы вошли в лазарет. В дальнем сумрачном углу на кровати полулежал Шэй, рядом с ним сидела медсестра. Одной рукой он держал стакан, из которого пил сок через соломинку, другая была пристегнута наручником к раме кровати. Из-под его больничной сорочки шли провода.

– Как он? – шепнул я.

– Будет жить, – ответила медсестра, но потом, осознав свою ошибку, мучительно покраснела. – Мы подключили его к кардиомонитору. Пока все нормально.

Я сел на стул рядом с Шэем, вопросительно глядя на нее и Смайта:

– Оставите нас на минуту для разговора?

– На большее можно и не рассчитывать, – сказала медсестра. – Мы только что дали ему успокоительное.

Они перешли в противоположный конец комнаты, и я наклонился к Шэю:

– Как ты?

– Вы не поверите, если я расскажу.

– Ну, попробуй, – отозвался я.

Он огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто.

– Я смотрел документальный фильм о том, как делают шоколадную карамель. Начал уставать и встал, чтобы выключить телик. Но не успел нажать на кнопку, как свет из телевизора шарахнул по мне, словно электрическим разрядом. Я прямо почувствовал, как в крови у меня движутся эти штуки, как их там – корпус…

– Корпускулы.

– Ага, точно, они самые. Терпеть не могу это слово. Вы когда-нибудь смотрели «Звездный путь», где инопланетяне высасывают из всего соль? Я всегда считал, что их следует называть корпускулами. Вы произнесли это слово, и сразу сделалось кисло во рту, будто ешь лимон…

– Шэй, ты говорил о свете.

– Ах да… Мне показалось, я начинаю кипеть изнутри и глаза превращаются в студень. Я пытался закричать, но челюсти у меня были сомкнуты. Потом я проснулся здесь, чувствуя, что меня досуха высосали. Корпускулы.

– Медсестра сказала, это был припадок. Ты помнишь что-то еще?

– Помню, о чем я думал, – ответил Шэй. – Вот что я почувствую.

– В смысле?

– Когда буду умирать.

Я глубоко вдохнул:

– Как-то ты рассказывал, что уснул в машине, когда был маленьким. И кто-то отнес тебя домой и положил в постель, а проснувшись утром, ты автоматически знал, что снова оказался дома. Вот что, я думаю, чувствуешь, когда умираешь.

– Это было бы хорошо, – произнес Шэй глубоким, нетвердым голосом. – Приятно будет узнать, какой он, дом.

В мозгу у меня вдруг всплыла фраза, прочитанная час назад: «Царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его»[16].

Хотя я и знал, что время сейчас неподходящее, что я пришел сюда ради Шэя, я все же придвинулся ближе и прошептал ему в самое ухо:

– Где ты нашел Евангелие от Фомы?

Шэй тупо уставился на меня.

– Какого Фомы? – спросил он, и веки его сомкнулись.

Пока я ехал из тюрьмы, в моей голове звучал голос отца Уолтера: «Он вас надул». Упомянув Евангелие от Фомы, я не уловил в глазах Шэя ни малейшего проблеска узнавания. К тому же он был под влиянием успокоительного и вряд ли смог бы продолжать вводить меня в заблуждение.

Так ли чувствовали себя иудеи, встретившие Иисуса и признавшие в Нем нечто большее, чем просто одаренного раввина? Мне не с чем было сравнивать. Я вырос в католичестве, стал священником. Я не могу припомнить такого случая, чтобы я не верил в то, что Иисус был мессией.

Правда, я знал одного человека, который мог бы.

У раввина Блума не было синагоги, поскольку она сгорела, но он снимал офис неподалеку от школы, где проходила служба. Я подождал его перед запертой дверью, и он появился около восьми часов утра.

– Ух ты! – воскликнул он, увидев перед собой взъерошенного каноника с красными глазами, сжимающего мотоциклетный шлем и томик с текстами из Наг-Хаммади. – Я мог бы одолжить книгу больше чем на одну ночь.

– Почему евреи не верят в то, что Иисус был мессией?

Он отпер дверь офиса.

– Для ответа мне придется выпить по крайней мере полторы чашки кофе, – сказал Блум. – Входите.

Предложив мне сесть, он принялся готовить кофе. Его офис был очень похож на кабинет отца Уолтера в церкви Святой Екатерины – притягательный, уютный. Место, в котором хочется посидеть и поговорить. Правда, бросалось в глаза и отличие. Комнатные растения раввина Блума были живыми. У отца Уолтера они были искусственными, купленными на пожертвования прихожан, после того как у него погибли все живые цветы, начиная от фикуса и кончая африканской фиалкой.

– Я только что из тюрьмы. У Шэя Борна случился очередной припадок, – сообщил я.

– Вы видели Мэгги?

– Нет пока. – Я взглянул на него. – Вы не ответили на мой вопрос.

– Я еще не выпил кофе.

Поднявшись, он налил нам по чашке и, не спрашивая, положил мне сахар и добавил молока.

– Евреи не считают Иисуса мессией, потому что Он не соответствовал критериям для иудейского мессии. Все это достаточно просто, и все изложено Маймонидом. Иудейский Мошиах приведет евреев обратно в Израиль и создаст правительство в Иерусалиме – центре политической власти мира как для евреев, так и для язычников. Он восстановит Храм и сделает иудейский закон важнейшим законом земли. Он воскресит мертвых – всех мертвых – и возвестит о наступлении великой эпохи мира, когда все будут верить в Бога. Он будет потомком Давида, царем и воином, судьей и великим лидером, но останется при этом бесспорно человечным. – Блум поставил передо мной чашку. – Мы верим, что в каждом поколении рождается человек с потенциалом Мошиаха. Но если мессианский век не наступает и тот человек умирает, значит это не он.

– Как Иисус.

– Лично я всегда воспринимал Иисуса как великого патриота. Он был добрым иудеем, который, вероятно, носил кипу и подчинялся Торе и никогда не замышлял зачинать новую религию. Он ненавидел римлян и хотел, чтобы они ушли из Иерусалима. Его обвинили в политическом неповиновении, приговорили к казни. Да, Его приговорил иудейский первосвященник Каиафа, которого большинство иудеев ненавидели за его приверженность римлянам. – Блум взглянул на меня поверх края кофейной чашки. – Был ли Иисус хорошим парнем? Да. Великим учителем? Безусловно. Мессией? Не знаю.

– Иисус сделал массу библейских предсказаний в отношении мессианской веры.

– Но были ли они ключевыми? – спросил раввин Блум. – Допустим, вы не знали меня и я попросил о встрече с вами. Я сказал, что буду стоять у входа в «Стиплгейт молл» в десять часов в гавайской рубашке, у меня курчавые рыжие волосы и я буду слушать на айподе OutKast. И в десять часов вы увидели кого-то, стоящего у входа в «Стиплгейт молл», с курчавыми рыжими волосами, в гавайской рубашке, слушающего OutKast на айподе… но это была женщина. Вы все же решили бы, что это я? – Он встал, чтобы добавить себе кофе. – Знаете, что я слышал по радио на пути сюда? В Израиле взорвали очередной автобус. Еще три парня из Нью-Гэмпшира погибли в Ираке. А недавно копы арестовали в Манчестере какого-то мужика, застрелившего свою бывшую жену на глазах у их двоих детей. Если Иисус возвестил наступление мессианской эры и мир, новости о котором я слушаю, является олицетворением покоя и искупления – ну, тогда я лучше подожду другого Мошиаха. – Он посмотрел на меня. – А теперь, если не возражаете, я задам вам вопрос. Что делает священник в восемь утра в кабинете раввина и зачем спрашивает его об иудейском мессии?

Я встал и принялся расхаживать по тесной комнате:

– Книга, которую вы мне одолжили, навела меня на размышления.

– А это плохо?

– Шэй Борн высказывал мысли, слово в слово совпадающие с тем, что я прочитал ночью в Евангелии от Фомы.

– Борн? Он читал Фому? По-моему, Мэгги говорила, что у него…

– …почти отсутствует религиозное образование, и вообще он плохо образован.

– Это не тот случай, когда «Гедеоновы братья» оставляют в гостиничном номере Евангелие от Фомы, – заметил раввин Блум. – Где бы он мог…

– Точно.

Блум сплел пальцы в замок:

– Ха!

Я положил на стол одолженную мне книгу и спросил:

– Что бы вы делали, если бы начали сомневаться во всем, во что верили раньше?

Подавшись вперед, раввин Блум полистал свой органайзер.

– Я задавал бы больше вопросов, – сказал он и, нацарапав что-то на листке бумаги, протянул его мне.

Иэн Флетчер, 603-555-1367.

Люций

В ту ночь, когда у Шэя случился второй припадок, я не спал, собирая чернила для очередной татуировки. Надо сказать, я здорово горжусь тату, которые сам сделал. У меня их было пять. Логическое обоснование для такого обилия – еще три недели назад мое тело годилось лишь на то, чтобы стать полотном для моего искусства. Плюс угроза заражения СПИДом через грязную иглу. На левой лодыжке у меня были часы, стрелки которых показывали момент смерти Адама. На левом плече ангел, а пониже – знак африканского племени. На правой ноге был изображен бык, потому что я Телец, и плавающая рядом с ним рыба, Адам, который был Рыбами. Я строил большие планы на шестую татуировку, которую собирался поместить прямо на груди: слово «ВЕРУЙ» готическим шрифтом. Я по многу раз практиковался в написании этих букв карандашом и пером в обратную сторону, пока не почувствовал, что смогу скопировать их с помощью пистолета, стоя перед зеркалом.

Мой первый тату-пистолет был конфискован надзирателями, как и наркота Крэша. У меня ушло полгода на то, чтобы накопить детали для нового. Краску для тату трудно делать, а еще труднее уйти от наказания, поэтому я предпочитаю работать над этим в самые глухие ночные часы. Я поджег пластиковую ложку, поддерживая слабое пламя и улавливая дым с помощью полиэтиленового пакета. Все это ужасно воняло, я был уверен, что надзиратели буквально учуют запах и прикроют мою лавочку. И в это время за соседней дверью вырубился Шэй Борн.

На этот раз его припадок был другим. Он вопил, да так громко, что разбудил весь ярус, так громко, что с потолка посыпалась штукатурка. Честно говоря, когда Шэя увозили на каталке, у него был такой жуткий вид, что никто из нас не мог ручаться, что он вернется. Вот почему, увидев, как его ведут обратно на следующий день, я был просто ошарашен.

– Поли-ция! – вовремя завопил Джои Кунц, чтобы я успел спрятать под матрас детали моего тату-пистолета.

Офицеры заперли Шэя в камере, и едва за ними закрылась дверь, ведущая на первый ярус, как я спросил о его самочувствии.

– Голова болит, – сказал он. – Мне надо поспать.

Поскольку Крэша еще не вернули в его камеру после происшествия с наркотой, у нас было тихо. Днем Кэллоуэй в основном спал, а по ночам возился с птицей. Тексас и Поджи играли в виртуальный покер, Джои смотрел мыльные оперы. Я выждал еще несколько минут, чтобы убедиться в том, что офицеры заняты на контрольном пункте, и снова полез под матрас.

Я предварительно распустил гитарную струну до центральной жилы – самодельная игла. Потом вставил ее в ручку, из которой был вынут картридж с чернилами. Маленький наконечник от ручки я отпилил и приделал его к другому концу иглы, прикрепленному к валу двигателя кассетного плеера. Ручку прикрепил липкой лентой к зубной щетке, согнутой буквой «L», что позволяло легче удерживать это хитроумное приспособление. Можно было регулировать длину иглы перемещением взад-вперед корпуса ручки. Оставалось только включить адаптер переменного тока кассетного плеера – и у меня вновь был функционирующий тату-пистолет.

Собранную накануне ночью сажу я смешал с несколькими каплями шампуня. Я стоял перед пластиной из нержавеющей стали, служившей мне зеркалом, и внимательно разглядывал свою грудь. Стиснув зубы, чтобы вытерпеть боль, я включил пистолет. Игла двигалась взад-вперед по эллиптической орбите, протыкая меня сотни раз в минуту.

Вот она, буква «В».

– Люций? – донесся до меня голос Шэя.

– Я вроде как занят, Шэй.

– Что это за шум?

– Не твое дело.

Я снова поднес к коже пистолет, почувствовав, как игла вонзается в меня тысячей стрел.

– Люций? Я все еще слышу этот шум.

Я вздохнул:

– Это тату-пистолет, Шэй, понятно? Я делаю себе наколку.

Он помолчал.

– А мне сделаешь?

Я наколол тату многим заключенным, когда обитал на других ярусах, где было больше свободы, чем на этом, предлагавшем двадцать три бесшабашных часа строгой изоляции.

– Не могу. Не могу до тебя добраться.

– Все нормально, – ответил Шэй. – Я сам до тебя доберусь.

– Угу, да ради бога, – отозвался я.

Прищурившись, я снова посмотрел в зеркало и приставил тату-пистолет к коже. Затаив дыхание, тщательно наколол завитушки вокруг букв «Е» и «Р».

Мне показалось, я услышал хныканье Шэя, когда принялся за букву «У», и он точно расплакался, когда я набивал «Й». Должно быть, мой пистолет не помогал ему избавиться от головной боли. Не обращая внимания на его стоны, я подошел ближе к зеркалу и стал разглядывать свою работу.

Бог мой, это было великолепно! Буквы двигались с каждым моим вдохом, и даже болезненная припухлость кожи не могла испортить четких очертаний букв.

– В-веруй, – запинаясь, произнес Шэй.

Я обернулся, словно мог увидеть его через стену, разделяющую наши камеры.

– Что ты сказал?

– Это сказал ты, – поправил Шэй. – Я правильно прочел?

Я никому не говорил о своей шестой татуировке и никому не показывал наброски. И я точно знал, что с того места, где стоял Шэй, он не мог заглянуть в мою камеру и увидеть, как я работаю.

Пошарив за кирпичом, служившим мне сейфом, я достал ножик, который годился также в качестве карманного зеркала. Подойдя ближе к двери, я повернул нож и увидел в нем отражение сияющего лица Шэя.

– Откуда ты узнал, что именно я набиваю?

Шэй широко улыбнулся и поднял кулак, потом один за другим разжал пальцы.

Поперек его покрасневшей воспаленной ладони готическим шрифтом была наколота та же татуировка, которую я только что сделал себе.

Майкл

Шэй вышагивал по камере восьмерками.

– Вы его видели? – дико вращая глазами, спросил он.

Я опустился на табурет, который приволок с контрольного пульта. В этот день я был какой-то вялый – не только потому, что голова гудела от вопросов о прочитанном, но и потому, что впервые за год не совершал богослужение на ночной мессе.

– Кого видел? – рассеянно спросил я.

– Салли. Нового парня, соседа.

Я заглянул в соседние камеры. Слева от Шэя по-прежнему сидел Люций Дефрен, в камере справа от него, до этого пустой, кто-то появился. Правда, в тот момент Салли там не было. Находясь на прогулочном плацу, он, наклонившись вперед, непрерывно бегал через небольшой прямоугольный двор и, раскинув руки, прыгал на дальнюю стену, словно пытался пробить ее ударами ног.

– Меня собираются убить, – сказал Шэй.

– Мэгги как раз сейчас составляет ходатайство…

– Не штат убьет, – перебил Шэй. – Один из них.

Я не разбираюсь в тюремной политике, но между паранойей Шэя и тем, что могло сойти за правду, существовала тонкая грань. Благодаря своему иску и безумию СМИ Шэй пользовался бóльшим вниманием, чем любой другой заключенный. Вполне вероятно, что он мог стать мишенью для преступников.

За моей спиной прошел надзиратель Смайт – в бронежилете, с уборочным инвентарем и со шваброй в руке. Раз в неделю заключенные были обязаны наводить полный порядок. Уборка делалась поочередно в каждой камере под наблюдением надзирателя, который стоял в дверях, потому что здесь даже чистящее средство могло стать оружием. Я видел, как открылась дверь пустой камеры и Смайт оставил там тряпку, швабру и прочее, а потом пошел в дальний конец яруса, чтобы привести с прогулочного плаца нового заключенного.

– Я поговорю с надзирателем. Попрошу, чтобы тебя защитили, – сказал я Шэю, и он вроде бы успокоился; меняя тему разговора, я спросил: – Что ты любишь читать?

– Вы что, теперь вместо Опры? У нас клуб книголюбов?

– Нет.

– Хорошо, потому что я не читаю Библию.

– Знаю, – ухватившись за этот выпад, отозвался я. – Почему нет?

– Это ложь, – с пренебрежением махнул рукой Шэй.

– Ты читаешь что-то такое, где нет лжи?

– Нет, – ответил он. – Все слова как будто завязаны узлом. Мне нужно долго пялиться на страницу, чтобы что-то понять.

– «Есть свет внутри человека света, и он освещает весь мир»[17], – процитировал я.

Шэй замялся.

– Вы тоже это видите? – спросил он и поднес руки к лицу, внимательно разглядывая кончики пальцев. – Свет от телевизора – та штука, которая в меня вошла, – все еще там. Она светится ночью.

– Это из Евангелия от Фомы, – вздохнул я.

– Нет, я уверен, что из телевизора…

– Слова, Шэй. Слова, которые я только что произнес. Они из Евангелия, которое я читал прошлой ночью. Как и многое из того, что ты мне говорил.

Он встретился со мной взглядом.

– Что вы знаете, – тихо произнес он, и я не понял, утверждение это или вопрос.

– Я не знаю, – признался я. – Вот почему я здесь.

– Вот почему все мы здесь, – сказал Шэй.

Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас.

Это высказывание Иисуса из Евангелия от Фомы, и об этом же сказал мне Шэй, объясняя, зачем ему понадобилось пожертвовать свое сердце. Неужели действительно так просто? Может ли спасение быть не пассивным принятием, как я привык думать, а активным стремлением?

Возможно, для меня спасение – это чтение молитв по четкам, Святое причастие, богослужение; для отца Мэгги – это встреча с преданными прихожанами, которых не отвращает от молитвы отсутствие храма; для Мэгги – это усовершенствование своих слабых сторон. А для Шэя, возможно, это пожертвование сердца – в буквальном и переносном смысле – матери, которая из-за него потеряла свое много лет назад.

Но Шэй Борн – убийца, пусть кто-то и вообразил его мессией. Он подумал, что по его венам течет какое-то фосфоресцирующее вещество, после того как однажды ночью от телевизора его ударило током. Мне его слова показались полным бредом.

Шэй взглянул на меня и сказал:

– Вам надо уходить.

В этот момент раздался скрежет открываемой на прогулочный плац двери. Офицер Смайт привел обратно на первый ярус нового заключенного.

Это была гора мышц с татуировкой в виде свастики на голове. Короткостриженые волосы пробивались сквозь эту свастику, как мох. Дверь его камеры закрылась, и с него сняли наручники.

– Правила тебе известны, Салли, – сказал надзиратель.

Он стоял в дверном проеме, пока Салли не спеша взял флакон с чистящим средством и принялся мыть раковину. Я слышал скрип бумаги по металлу.

– Послушайте, отец, вы смотрели вчера игру? – спросил Смайт, а потом вдруг выпучил глаза. – Салли, что ты делаешь? Не надо подметать…

Неожиданно швабра в руках Салли превратилась в сломанное копье, которое он вонзил в горло офицера. Смайт схватился за шею, издавая булькающие звуки. Глаза его закатились. Спотыкаясь, он сделал шаг в сторону камеры Шэя и рухнул у моих ног. Я зажал ему рану руками и стал звать на помощь.

Ярус ожил. Заключенные разом зашумели, желая посмотреть на происходящее. Рядом со мной оказался надзиратель Уитакер, который помог мне подняться и наклонился к товарищу, а другой офицер принялся делать Смайту искусственное дыхание. Мимо нас пробежали еще четверо надзирателей с перцовыми баллончиками. Прыснув Салли в лицо, его выволокли с яруса под нескончаемые вопли. Подоспел находящийся в тюрьме врач-психиатр, которого я видел здесь раньше. Но к этому времени Смайт уже затих.

Казалось, никто меня не замечает – произошло что-то ужасное, и многое было поставлено на карту. Психиатр пытался нащупать пульс на шее Смайта, его рука стала скользкой от крови.

Приподняв запястье надзирателя, врач покачал головой:

– Он умер.

Ярус погрузился в гнетущую тишину, заключенные напряженно смотрели сквозь окошки в дверях на лежащее тело. Кровь больше не текла из раны на шее Смайта, он был абсолютно неподвижен. В это время на пульте управления появились парамедики «скорой помощи», которые приехали с опозданием и пытались получить допуск на ярус. На ходу надевая бронежилеты, они поспешно вышли на галерею и опустились на колени перед телом Смайта, повторяя те же бесполезные действия, которые проделал психиатр.

За моей спиной раздались рыдания.

Повернувшись, я увидел Шэя, скорчившегося на полу своей камеры. Его лицо было измазано слезами и кровью. Он просунул руку под дверь камеры, поглаживая пальцы Смайта.

– Вы здесь для соборования? – спросил меня прибывший медик, и, казалось, впервые до всех дошло, что я нахожусь с ними.

– Я… гм…

– Что он здесь делает? – пролаял Уитакер.

– Кто он такой, черт побери?! – спросил другой офицер. – Я с другого яруса.

– Да-да, я могу уйти, – сказал я. – Сейчас уйду.

Я еще раз взглянул на Шэя, который свернулся клубком и что-то шептал. Не знай я его, мог бы подумать, что он молится.

Пока парамедики готовились положить тело Смайта на каталку, я молился над ним.

– Именем Бога, Отца Всемогущего, создавшего тебя; именем Иисуса Христа, искупившего твои грехи; именем Святого Духа, благословившего тебя. Упокойся ныне в мире, и пусть местом твоего упокоения будет рай Божий. Аминь.

Я осенил тело крестным знамением и стал подниматься на ноги.

– На счет «три», – сказал парамедик и, взявшись за лодыжки убитого офицера, начал считать: – Раз, два… – но, почувствовав сопротивление мертвеца, вскрикнул: – Какого дьявола!

Одним из доказательств бессмертия души является то, что мириады людей верили в это. Они, правда, верили и в то, что Земля плоская.

Марк Твен. Записные книжки

Джун

Клэр разрежут, ее грудину раскроют пилой и оставят в таком положении с помощью металлической распорки, чтобы вынуть из нее сердце. Но не это ужасало меня больше всего.

Нет, меня до смерти пугала мысль о клеточной памяти.

Доктор Ву говорил, не существует научного подтверждения того, что характерные свойства доноров сердца передаются их реципиентам. Но полагаю, наука еще дойдет до этого. Я читала книги, исследовала этот вопрос и не понимаю, почему идея о том, что живая ткань обладает способностью запоминать, является такой уж натяжкой. В конце концов, сколько из нас пытаются забыть какое-нибудь травмирующее событие, а оно продолжает беспокоить нас днем и ночью?

Описаны десятки случаев. Утонувший ребенок с косолапостью, ставший донором сердца для другого ребенка, который после этого начал приволакивать левую ногу. Рэпер, переключившийся на исполнение классической музыки, а потом узнавший, что его донор умер, сжимая в руках футляр от скрипки. Хозяин скотоводческого ранчо, получивший сердце от шестнадцатилетнего вегетарианца и переставший есть мясо.

Кроме того, был один двадцатилетний донор органа, в свободное время сочинявший музыку. Через год после его смерти родители нашли диск с записью его любовной песни о том, что он отдал сердце девушке по имени Анди. Его реципиента, двадцатилетнюю девушку, звали Андреа. Когда родители парня дали ей послушать песню, она смогла закончить припев, никогда раньше не слышав этой мелодии.

В большинстве своем подобные истории были добрыми – странные совпадения, интригующие повороты. За исключением одной: маленький мальчик получил сердце другого мальчика, которого убили. У мальчугана начались ночные кошмары, в которых присутствовал человек, убивший его донора: детали одежды, бывшей на том мужчине, как он похитил того мальчика, где было спрятано орудие убийства. Используя эти свидетельства, полиция поймала убийцу.

Если Клэр получит сердце Шэя Борна, даже страшно представить, что вдруг она станет подумывать об убийстве. Но что окончательно добивало меня, так это мысль о том, что с этим новым сердцем она может почувствовать, что ее отец и сестра были убиты.

В таком случае лучше вовсе не иметь сердца.

Мэгги

Я решила, что сегодня буду все делать правильно. Было воскресенье, и мне не надо было идти на работу. Я встала и раскопала видео с «зарядкой на одну минуту». На самом деле минуты можно добавлять, и никто не увидит, если я предпочту четырехминутный вариант более изнурительному восьмиминутному. Я выбрала «Внимание на брюшной пресс» вместо более легкого «Плечи». Потом отсортировала пригодные для повторного использования вещи, почистила зубы зубной нитью и побрила ноги. Убрала в клетке Оливера и дала ему побегать по гостиной, пока готовила себе на завтрак белковый омлет. С зародышами пшеницы.

Ну, я продержалась сорок семь минут, прежде чем открыть коробку, в которой прятала обтягивающие джинсы вместе с пачкой печенья «Орео», и, борясь с искушением, все же разорвала упаковку и предалась удовольствию.

Я дала печеньку и Оливеру, а сама принялась за третью, когда позвонили в дверь.

Стоило мне увидеть на пороге мужчину в ярко-розовой футболке с надписью: «ВОЗРАДУЕМСЯ ИИСУСУ», как я поняла, что это наказание мне за то, что не удержалась и встала на путь обжорства.

– Если не исчезнете через десять секунд, вызываю девять-один-один, – сказала я.

Он широко улыбнулся, показывая искусственные зубы.

– Я не чужой человек, – настаивал он. – Я друг, с которым вы пока не знакомы.

Я закатила глаза:

– Почему бы нам сразу не перейти к делу: вы оставляете мне буклеты, я вежливо отказываюсь беседовать с вами, а потом закрываю дверь и выбрасываю их в мусорное ведро.

Он протянул мне руку:

– Я Том.

– Вы сейчас уйдете, – поправила я.

– Я тоже был ожесточенным. Уходил утром на работу, приходил домой в пустой дом, съедал полбанки супа и думал, зачем я вообще живу на этой земле. Я думал, у меня никого нет и я предоставлен сам себе…

– А потом вы предложили Иисусу остатки своего супа, – закончила за него я. – Послушайте, я атеистка.

– Никогда не поздно найти свою веру.

– Вы хотите сказать, что для меня никогда не поздно найти вашу веру, – откликнулась я, подхватив Оливера на руки, поскольку он шустро рванул к открытой двери. – Знаете, во что я верю? Та религия преследовала историческую цель: до появления судебной системы это был свод законов, по которым следовало жить. Но даже когда это начинается из лучших побуждений, не получается ничего. Какая-то группа людей объединяется вместе, потому что они верят в одно и то же, а потом почему-то все извращается и тот, кто не верит в эти вещи, оказывается неправым. Честно говоря, даже если бы существовала религия, основанная на принципе воздаяния добра людям или помощи в борьбе за права личности, чем я и занимаюсь каждый день, я не примкнула бы к такой группе, потому что это все равно была бы религия.

Том лишился дара речи. Вероятно, для него это были самые горячие дебаты за много месяцев; в основном двери закрывались перед его носом. В доме зазвонил телефон.

Сунув буклет мне в руку, Том торопливо спустился с крыльца. Закрыв за ним дверь, я бросила взгляд на обложку.

БОГ + ТЫ = ∞

– Если в религии и присутствует математика, – пробормотала я, – то это деление.

Я засунула буклет в стопку газет под клеткой Оливера и побежала к телефону, который уже готов был переключиться на автоответчик.

– Алло?

Голос был незнакомый, запинающийся.

– Можно Мэгги Блум?

– Слушаю вас.

Я уже приготовилась обругать телемаркетера за то, что она побеспокоила меня в воскресенье утром, но оказалось, это был не телемаркетер. Звонила медсестра из больницы Конкорда по той причине, что я числилась в списке контактов на случай чрезвычайной ситуации с Шэем Борном. И эта ситуация возникла.

Люций

Вы не поверите, что такое возможно, но, когда надзиратель Смайт ожил, все только усложнилось.

Оставшиеся офицеры должны были отчитаться о нападении перед начальником тюрьмы. Нас держали взаперти, и на следующий день к нам прислали группу надзирателей, которые обычно не работали на первом ярусе. Они принялись выводить нас на прогулочный плац и в душ. Поджи вывели первым.

Я не принимал душ со времени нападения, хотя надзиратели уже выдали нам с Шэем свежие комбинезоны. Мы оба были запятнаны кровью Смайта, а толком вымыться над раковиной в камере было невозможно. Пока мы ждали своей очереди в душ, появилась Алма, чтобы взять у нас обоих кровь на анализ. Проверяли любого, имевшего контакт с кровью заключенного, и поскольку речь шла о надзирателе Смайте, то, вероятно, его кровь не подвергалась сомнению. Шэя привели в наручниках, ножных кандалах и с цепью на поясе в специальное помещение за пределами яруса, где его ждала Алма.

Между тем Поджи поскользнулся и упал в ду´ше. Он лежал, громко жалуясь на спину. Двое офицеров приволокли деревянный щит и наручниками приковали к нему Поджи, потом отнесли его на каталку, чтобы доставить в лазарет. Но они не знали правила нашего яруса: надзиратели должны идти позади заключенного, а не вести его – и не отреагировали на то, что Шэя привели на ярус в тот самый момент, когда выводили Поджи.

В тюрьме трагедии происходят в доли секунды – столько понадобилось Поджи, чтобы освободиться из наручников с помощью припрятанного ключа, соскочить со щита, схватить этот щит и обрушить его на голову Шэя, который влетел лицом прямо в кирпичную стену.

– Weiss macht! – завопил Поджи. – Белая гордость!

Насколько я понимаю, Крэш из места одиночного заключения, используя свои связи, сумел приказать напасть на Шэя в отместку за то, что тот настучал на него и отдал его заначку с наркотой надзирателям. Нападение Салли на надзирателя Смайта было просто второстепенным эпи зодом, призванным дезориентировать персонал яруса, с тем чтобы была выполнена вторая часть этого плана. И Поджи – наемник – ухватился за возможность пройти боевое крещение, совершив убийство, санкционированное «Арийским братством».

Через шесть часов после этого происшествия вернулась Алма, чтобы взять у меня кровь на анализ. Когда меня привели в специальную комнату, я понял, что медсестра еще не оправилась от произошедшего, хотя она ничего и не говорила, за исключением того, что Шэя поместили в больницу.

Заметив на полу что-то серебристое, я подождал, пока Алма не вынет у меня из руки иглу, и нагнулся к коленям.

– Ты в порядке, сладкий мой? – спросила она.

– Просто немного кружится голова.

Я пошарил пальцами по полу.

Если фокусники первые по ловкости рук, то зэки должны с небольшим отставанием быть на втором месте. Едва вернувшись в камеру, я вынул свою добычу из отворота комбинезона, куда спрятал ее. Крошечный сверкающий ключ от наручников, принадлежавший Поджи, был сделан из скрепки от манильского конверта.

Я заполз под койку и отодвинул кирпич, за которым было спрятано мое ценное имущество. В маленькой картонной коробке находились бутылочки с краской и кисточки в виде ватных палочек. Там были также пакетики с карамелью, из которых я собирался в дальнейшем извлекать пигменты – полупустой пакет с «Эм-энд-эмс», тюбик леденцов, несколько конфет «Старберст». Я развернул одну – оранжевую, по вкусу напоминающую детский аспирин, – и стал растирать квадратик большими пальцами, пока ириска не размякла. Потом прижал к середине ключ от наручников, после чего придал конфете прежнюю форму и завернул в обертку.

Мне не нравилась мысль о том, что я могу извлечь пользу из ужасного происшествия с Шэем, но я был реалистом. Когда Шэй исчерпает свои девять жизней и я останусь один, мне понадобится помощь.

Мэгги

Не будь я даже зарегистрирована как контактное лицо для связи с Шэем Борном, я быстро нашла бы его в больнице: он был единственным пациентом, перед дверью которого стояли вооруженные охранники. Взглянув на них, я обратилась к медсестре за стойкой:

– Он в порядке? Что случилось?

После нападения на надзирателя Смайта мне позвонил отец Майкл и сообщил, что Шэй не пострадал. Однако потом, вероятно, произошло что-то еще. Я пыталась дозвониться до священника, но он не отвечал – и я предположила, что он где-то в пути и что ему тоже звонят.

Раз Шэя лечили не в тюремном лазарете, случившееся должно быть ужасным. По соображениям затрат и безопасности заключенных перемещали за пределы тюрьмы только в случае крайней необходимости. А при той шумихе, которую вызывал Шэй среди обывателей, это должно быть вопросом жизни и смерти.

Но возможно, дело в том, что речь шла о Шэе. Сейчас я буквально тряслась, узнав, что он серьезно ранен, а при этом вчера провела весь день за составлением ходатайств, которые упростили бы процесс его казни.

– Его только что привезли после операции, – сказала медсестра.

– Операции?

– Да, – прозвучал у меня за спиной голос с британским акцентом. – И это не было удалением аппендицита.

Обернувшись, я увидела доктора Галлахера.

– Вы что, единственный работающий здесь врач?

– Иногда мне определенно так кажется. Рад буду ответить на ваши вопросы. Мистер Борн – мой пациент.

– И мой клиент.

Доктор Галлахер взглянул на медсестру, на вооруженных охранников и предложил:

– Поговорим в другом месте?

Я последовала за ним по коридору в небольшую приемную для родственников, в которой никого не было. Когда врач жестом пригласил меня сесть, у меня упало сердце. Врачи просят вас сесть, когда сообщают плохую новость.

– С мистером Борном все будет хорошо, – сказал доктор Галлахер. – По крайней мере, с точки зрения его травмы.

– Какой травмы?

– Простите, я думал, вы в курсе. Очевидно, это была драка заключенных. Мистер Борн получил сильный удар в верхнечелюстную пазуху. – (Я подождала, пока он не переведет.) – У него сломана верхняя челюсть, – сказал доктор Галлахер и, подавшись вперед, прикоснулся к моему лицу и скользнул пальцами от кости под глазницей к губам. – Здесь, – пояснил он, и у меня совершенно перехватило дух. – Во время операции возникла одна проблема. Увидев его повреждения, мы поняли, что вместо ингаляционной анестезии потребуется внутривенная. Нет нужды говорить, что, когда мистер Борн услышал слова анестезиолога о введении пентотала натрия, он сильно разволновался. Он спросил, не репетиция ли это того самого.

Я попыталась представить себе, каково было Шэю, когда он, раненый, страдающий и смущенный, был выдворен в незнакомое место для чего-то казавшегося прелюдией к собственной казни.

– Мне нужно его увидеть.

– Попробуйте объяснить ему, миз Блум, что, если бы я учел его обстоятельства, то… ну, никогда не разрешил бы анестезиологу применить это лекарство, тем более внутривенно. Очень жаль, что ему пришлось через это пройти. – (Кивнув, я поднялась.) – Еще одно, – добавил доктор Галлахер. – Я по-настоящему восхищаюсь вами. Тем, что вы делаете.

Только на полпути к палате Шэя я поняла, что доктор Галлахер запомнил мое имя.

Мне пришлось несколько раз звонить по сотовому в тюрьму, чтобы получить разрешение на встречу с Шэем, причем начальник тюрьмы настоял на присутствии охранника. Войдя в палату, я представилась офицеру и села на край кровати Шэя. Вокруг глаз у него было черно, лицо забинтовано. Он спал и во сне казался моложе.

Я зарабатывала на жизнь тем, что защищала судебные дела своих клиентов. Я боролась от их имени, я была рупором, транслирующим их голоса. Я сопереживала гневу мальчика-абенаки, чья школьная команда называлась «Краснокожие». Я вполне разделяю возмущение учителя, уволенного за то, что он виккан. Правда, Шэй заставил меня засомневаться. Хотя это было, возможно, самое значимое дело, возбужденное мной в суде, и хотя, как заметил мой отец, до этого у меня не было такой сильной мотивации, во всем этом ощущался какой-то внутренний парадокс. Чем ближе я узнавала Шэя, тем больше у меня становилось шансов выиграть его дело с пожертвованием органа. Но чем ближе я узнавала его, тем труднее было представить себе его казнь.

Я вынула из сумки мобильник. Охранник сверкнул на меня глазами:

– Здесь не разрешается этим пользоваться.

– Да перестаньте! – огрызнулась я, в сотый раз набирая номер отца Майкла и посылая ему сообщение на электронку.

– Не знаю, где вы, – сказала я, – но перезвоните мне немедленно.

С самого начала я оставила эмоциональную составляющую благополучия Шэя Борна на усмотрение отца Майкла, посчитав, что, во-первых, мои таланты больше пригодятся в зале суда, а во-вторых, мое умение налаживать межличностные отношения настолько заржавело, что требует универсальной смазки WD-40. Но на данный момент отец Майкл числится пропавшим без вести, Шэй госпитализирован, а я – здесь, хорошо это или плохо.

Я посмотрела на кисти Шэя, прикованные наручниками к металлическому каркасу больничной каталки. Чистые подстриженные ногти, выпирающие сухожилия. Трудно было представить себе, как эти пальцы дважды нажимают на спусковой крючок. Но тем не менее двенадцать присяжных смогли нарисовать себе эту картину.

Очень медленно я протянула руку над клочковатым одеялом и сплела свои пальцы с пальцами Шэя, удивившись теплоте его кожи. И когда я собиралась отнять руку, он крепче сжал мои пальцы. Его глаза чуть приоткрылись, сверкнув голубизной в обрамлении кровоподтеков.

– Грейси, – произнес он глухим голосом, – ты пришла.

Я не знала, за кого он меня принял.

– Конечно пришла, – сжимая его руку, сказала я.

Улыбнувшись Шэю Борну, я сделала вид, что я тот самый человек, которого он ожидал увидеть.

Майкл

Кабинет доктора Виджая Чаудхари был заставлен статуэтками Ганеши, индусского божества с толстым брюхом и слоновьей головой. Мне даже пришлось переставить одну из них, чтобы сесть.

– Мистеру Смайту несказанно повезло, – заметил врач. – На четверть дюйма левее – и он не выжил бы.

– Кстати, об этом… – Я глубоко вдохнул. – Тюремный врач констатировал смерть.

– Только между нами, отец. Я не доверил бы психиатру отыскать собственный автомобиль на парковке, а уж тем более нащупать пульс жертвы, у которой понизилось давление. Сообщение о смерти мистера Смайта было, как принято говорить, сильно преувеличенным.

– Он потерял много крови…

– В шее есть достаточно структур, дающих сильное кровотечение. Для неспециалиста лужа крови может показаться чем-то ужасным, хотя это не так. – Он пожал плечами. – По моему мнению, произошел вазовагальный обморок. Мистер Смайт увидел кровь и потерял сознание. Организм компенсирует шок, вызванный кровопотерей. Давление снижается, и происходит сужение кровеносных сосудов, что приводит к прекращению кровотечения. Это также приводит к потере пульса в конечностях, и поэтому психиатр не смог нащупать пульс на запястье жертвы.

– Значит, – краснея, сказал я, – вы не считаете возможным, что мистера Смайта… гм… воскресили?

– Нет, – хохотнул врач. – В медицинском колледже я наблюдал, как замерзшие до смерти пациенты возвращались к жизни, когда их согревали. Я видел, как сердце переставало биться, а потом вновь запускалось само по себе. Но ни в одном из тех случаев – или в случае с мистером Смайтом – я не считаю, что пациент перенес клиническую смерть перед своей реанимацией.

Мой телефон завибрировал, что происходило каждые десять минут за последние два часа. Придя в больницу, я выключил звук, как предписывалось правилами.

– Значит, никакого чуда, – сказал я.

– Возможно, не в нашем понимании… но, пожалуй, семья мистера Смайта с этим не согласится.

Поблагодарив доктора Чаудхари, я поставил статуэтку Ганеши обратно на стул и покинул кабинет. Выйдя из больницы, я включил свой сотовый и увидел пятьдесят два сообщения. От Мэгги.

Сразу же перезвоните мне. Что-то случилось с Шэем.

Где вы?

Ладно, я знаю, у вас может не быть с собой телефона, но вы должны мне немедленно перезвонить.

Где же вы, черт бы вас побрал?!

Я набрал ее номер.

– Мэгги Блум слушает, – шепотом ответила она.

– Что случилось с Шэем?

– Он в больнице.

– Что? В какой больнице?

– В городской больнице Конкорда. Где вы сейчас?

– Стою у отделения экстренной помощи.

– Тогда, ради бога, поднимайтесь сюда. Он в палате пятьсот четырнадцать.

Я взбежал вверх по ступеням, расталкивая врачей, медсестер, лаборантов и секретарш, как будто эта поспешность могла восполнить мое отсутствие в тот момент, когда я был нужен Шэю. Вооруженные охранники у двери лишь взглянули на мой воротничок – свободный проход, особенно в воскресенье, – и впустили меня в палату. Мэгги сидела на кровати, сбросив туфли и поджав под себя ноги. Она держала Шэя за руку, хотя я с трудом узнал бы в этом пациенте человека, с которым разговаривал вчера. Кожа пепельного оттенка, выбритые волосы, на месте которых видны швы, закрывающие рану. Нос, судя по всему сломанный, был прикрыт марлевой повязкой, в ноздрях – ватные тампоны.

– Боже правый! – охнул я.

– Насколько я понимаю, он попал кому-то под горячую руку в тюремной драке, – сказала Мэгги.

– Это невозможно. Я был там во время этой тюремной разборки.

– Очевидно, вы ушли перед вторым актом.

Я бросил взгляд на офицера, стоявшего наподобие часового в углу палаты. Мужчина кивнул в подтверждение ее слов.

– Я уже звонила начальнику тюрьмы Койну домой и отчитала его, – сказала Мэгги. – Через полчаса я встречаюсь с ним в тюрьме, чтобы поговорить о дополнительных мерах безопасности для защиты Шэя до момента его казни, хотя на самом деле он имел в виду вот что: «Что мне сделать, чтобы вы не возбуждали иск?» Майкл, вы можете побыть здесь с Шэем?

Было воскресенье, и я чувствовал себя совершенно потерянным. Я находился в неофициальном отпуске, и хотя всегда знал, что мне будет неуютно без Бога, но недооценивал, насколько бесцельной будет моя жизнь без церкви. Обычно в это время я снимаю облачение после проведения мессы. Мы идем на обед с отцом Уолтером в компании кого-нибудь из прихожан. Потом отправляемся к нему и смотрим по телевизору предсезонную игру «Ред сокс», выпивая по банке пива. Невероятно, до чего важна для меня религия, – она делает меня частью общины.

– Могу, – ответил я.

– Тогда я ухожу, – выдохнула Мэгги. – Он еще не проснулся, по крайней мере окончательно. И медсестра сказала, что он, вероятно, захочет помочиться. Тогда надо воспользоваться этим пыточным приспособлением. – Она указала на пластмассовый сосуд с длинным горлом. – Не знаю, как вы, но мне недостаточно для этого платят. – У двери она помедлила. – Позвоню вам позже. Включите свой чертов телефон!

Когда Мэгги ушла, я придвинул стул к кровати Шэя. Прочитал инструкцию на стене, как поднимать и опускать матрас. Там был также перечень телевизионных каналов. Я успел прочесть все молитвы по четкам, но Шэй ни разу не пошевелился.

К спинке кровати была прикреплена металлическим зажимом медкарта Шэя. Я бегло просмотрел непонятные для меня данные: описание травмы, препараты и т. п. Увидел имя пациента вверху таблички:

И. М. Борн.

Исайя Мэттью Борн. На суде нам об этом говорили, но я успел забыть, что Шэй – не его имя при крещении.

– И. М. Борн, – вслух произнес я. – Звучит как имя парня, которого нанял бы Трамп.

Я родился[18].

Существует два взгляда на любую ситуацию. То, что одному человеку покажется бессвязным бормотанием заключенного, другой признает словами из давно позабытого Евангелия. То, что одному покажется везением в критической ситуации, другой примет за воскрешение. Я подумал об исцеленном Люции, о превращении воды в вино, о приверженцах, так легко поверивших Шэю. Я подумал о тридцатитрехлетнем мужчине, плотнике, которого ожидала казнь. Я размышлял о высказывании раввина Блума – о том, что в каждом поколении найдется человек, способный стать мессией.

Наступает момент, когда ты оказываешься на краю пропасти веских доказательств, всматриваясь в то, что лежит по ту сторону, и делаешь шаг вперед. В противном случае ты закончишь тем, что придешь в никуда. Я пристально посмотрел на Шэя и, может быть, впервые не увидел человека, которым он был. Я увидел того, кем он мог быть.

Словно почувствовав мой взгляд, он заворочался и чуть приоткрыл один глаз; второй сильно опух.

– Отец… – прохрипел он изменившимся от лекарств голосом. – Где я?

– Ты был ранен. Все будет нормально, Шэй.

Из угла палаты на нас пялился охранник.

– Нельзя ли нам минуту побыть наедине? – спросил я у него. – Я хотел бы помолиться с болящим.

Охранник заколебался, что было неудивительно – разве любой священнослужитель не привык молиться перед толпой людей?

– Надеюсь, священник не сделает ничего странного, – сказал он, пожав плечами. – Ваш босс построже моего.

Люди постоянно очеловечивают Бога – босс, спаситель, судья, отец. Никто никогда не представляет его в виде приговоренного убийцы. Но если не замечать физические признаки тела – а это приходилось делать всем апостолам после воскрешения Иисуса, – то, вероятно, возможно все.

Когда охранник вышел из палаты, Шэй поморщился:

– Мое лицо…

Он попытался поднять руку, чтобы дотронуться до повязки, но обнаружил, что прикован наручниками к кровати. Он продолжил тянуть сильнее.

– Шэй, – твердо произнес я, – не надо.

– Больно. Мне нужны лекарства…

– Тебе уже дали лекарства, – сказал я. – У нас всего лишь несколько минут, пока не вернулся охранник, так что давай поговорим.

– Не хочу.

Проигнорировав его слова, я наклонился ближе.

– Скажи мне, – зашептал я. – Скажи, кто ты такой.

В глазах Шэя зажглась слабая надежда, – вероятно, он никак не ожидал, что его могут принять за Господа. Он затих, пристально глядя мне в глаза:

– Это вы скажите, кто вы такой.

В Католической церкви различают собственно ложь, когда человек говорит неправду, и сокрытие правды, то есть обман. И то и другое считается грехом.

Я лгал Шэю с самого момента нашего знакомства. Он рассчитывал на меня, чтобы я помог ему стать донором сердца, но он даже не подозревал, насколько черным было мое сердце. Как я мог ожидать, что Он откроет себя, если я сам не сделал того же?

– Ты прав, – тихо произнес я. – Кое-чего я не сказал… кем я был, перед тем как стать священником.

– Дайте угадаю… служкой?

– Я был студентом колледжа, изучал математику. До работы в коллегии присяжных я даже не ходил в церковь.

– Какой коллегии присяжных?

Я помедлил.

– Той самой, Шэй, что приговорила тебя к смерти.

Он долго смотрел на меня не отрываясь, а потом отвернулся:

– Уйдите.

– Шэй…

– Убирайтесь отсюда к чертовой матери!

Он принялся изо всех сил дергать наручники, едва не сдирая с рук кожу, издавая какие-то невнятные первобытные звуки, какими был наверняка наполнен мир до воцарения порядка и света.

В палату вбежала медсестра, а с ней два охранника, стоявшие за дверью.

– Что случилось? – вскрикнула медсестра.

Шэй продолжал метаться. Его голова моталась по подушке из стороны в сторону. Повязка на носу набухла свежей кровью.

Медсестра нажала кнопку вызова на панели за головой Шэя, и палата моментально наполнилась людьми. Врач прокричал охранникам, чтобы те отомкнули чертовы наручники, но едва они это сделали, как Шэй принялся колотить руками по всему, до чего мог достать. Медсестра вколола ему успокоительное.

– Уберите его отсюда, – сказал кто-то, и санитар вывел меня из палаты.

Последнее, что я увидел, был обмякший Шэй, ускользающий от людей, которые отчаянно пытались спасти его.

Джун

Клэр стоит обнаженная перед зеркалом в полный рост. Ее грудь крест-накрест пересекает черная ленточка, как шнуровка на футбольном мяче. Я смотрю, как она развязывает бантик, распускает ленточки и отгибает обе половинки груди. Потом отстегивает крошечный латунный крючок с грудной клетки, и та распахивается.

Внутри сильно и уверенно бьется сердце, явный знак, что оно не принадлежит ей. Клэр подносит к груди сервировочную ложку и начинает ковыряться в органе, пытаясь отделить его от вен и артерий. Ее щеки бледнеют, в глазах смертельный ужас, но ей удается отделить сердце – кровавую бесформенную массу, которую она кладет в мою протянутую ладонь.

– Забери его, – говорит она.

Я очнулась от ночного кошмара в холодном поту, кровь стучала в висках. После очередного разговора с доктором Ву о совместимости органов я поняла, что он прав: дело не в том, откуда возьмется донорское сердце, а в том, удастся ли его вообще найти.

Но я все еще не сказала Клэр, что донорское сердце появилось. Во всяком случае, нам еще предстояло пройти через судопроизводство, и хотя я говорила себе, что не хочу обнадеживать Клэр до решения суда, другая моя часть понимала, что мне просто тяжело открыть ей правду.

В конце концов, это ее грудная клетка примет сердце этого человека.

Даже после долгого стояния под душем я не смогла выбросить из головы свой ночной кошмар с Клэр. Я решила, что нам непременно надо поговорить, хотя намеренно избегала разговора. Одевшись, я спустилась в гостиную и застала ее на диване перед телевизором с чашкой хлопьев.

– Собаке нужно выйти, – рассеянно произнесла она.

– Клэр, я должна кое-что рассказать… – начала я.

– Дай досмотреть хотя бы эту серию.

Я взглянула на экран – шел сериал «Полный дом», и Клэр так часто смотрела его, что даже я могла бы сказать, что в этом эпизоде Джесси возвращается домой из Японии, разочаровавшись в желании стать рок-звездой.

– Ты видела это раньше, – выключив телевизор, заявила я.

Клэр сверкнула глазами и снова включила телевизор.

Может быть, дело было в недосыпании, может, на меня навалилось неотвратимое будущее, но, так или иначе, я вспылила. Резко развернувшись, я выдернула шнур из розетки.

– Что с тобой? – закричала Клэр. – Почему ты такая стерва?

Обе мы молчали, ошарашенные выражением Клэр. Она никогда меня так не обзывала, она даже никогда со мной не спорила.

Забери его, подумала я, вспомнив тот образ дочери, вынимающей из груди сердце.

– Клэр, – смягчилась я, – прости. Я не хотела… – Я осеклась, увидев, как закатились глаза Клэр.

Я видела это и раньше – слишком часто. В ее груди заработал кардиостимулятор: когда сердце Клэр пропускало один удар или несколько, он автоматически восстанавливал ритм ее сердца. Я подхватила дочку и уложила на диван, ожидая, когда сердце запустится и Клэр придет в себя.

Но на сей раз этого не произошло.

Пока мы ехали на «скорой помощи» в больницу, я перечисляла в уме все причины, по которым ненавижу себя: поссорилась с Клэр; приняла предложение Борна стать донором сердца, не спросив ее заранее; выключила «Полный дом», не дождавшись хеппи-энда.

Только останься со мной, молча молила я, и сможешь смотреть телевизор двадцать четыре часа в сутки. Я буду смотреть его вместе с тобой. Не сдавайся, мы уже у цели.

Несмотря на то что врачи «скорой» восстановили сердцебиение Клэр еще до приезда в больницу, доктор Ву принял ее, без слов давая понять, что это ее новый дом, до того как появится донорское сердце – или откажет ее собственное. Я смотрела на Клэр, спящую в призрачном голубоватом свете полутемной палаты.

– Джун, давайте выйдем, – сказал врач.

Мы покинули палату, и он закрыл за собой дверь.

– Хороших новостей нет… – (Я кивнула, кусая губы.) – Очевидно, произошел сбой в работе кардиостимулятора. Но, кроме того, проделанные нами обследования говорят о снижении диуреза и повышении уровня креатинина. Речь идет о почечной недостаточности. Не только ее сердце отказывает – страдает весь организм.

Я отвела взгляд, но не смогла сдержать непрошеных слез.

– Не знаю, сколько времени понадобится на то, чтобы склонить суд к разрешению пожертвовать сердце, – сказал врач, – но Клэр не может ждать выписку решения суда.

– Я позвоню юристу, – тихо произнесла я. – Сделать что-то еще?

Доктор Ву дотронулся до моей руки:

– Вам надо подумать о прощании.

Я сдерживалась довольно долго, пока доктор Ву не вошел в лифт. Потом бросилась по коридору и не глядя сунулась в какую-то открытую дверь. Упав на колени, я дала горю излиться – заголосила громко и протяжно.

Вдруг я почувствовала на своем плече чью-то руку. Смахнув слезы, я поймала на себе взгляд того священника, духовника Шэя Борна.

– Джун? Вы в порядке?

– Нет, – отозвалась я. – Нет, все совсем не в порядке.

Теперь я разглядела то, чего не заметила, зайдя сюда: позолоченный крест на возвышении в передней части комнаты, один флаг со звездой Давида, другой – с мусульманским полумесяцем. Это была больничная часовня, то место, где можно просить о самом сокровенном.

Дурно ли желать чьей-то смерти, чтобы Клэр скорее получила сердце?

– Это из-за дочери? – спросил священник, и я кивнула, не глядя ему в глаза. – Вы не возражаете, если я помолюсь за нее?

Хотя я не нуждалась в его помощи и не просила его о помощи, но в этот единственный раз мне захотелось изменить свое отношение к Богу, чтобы Клэр получила всю возможную поддержку. Почти непроизвольно я кивнула.

Рядом со мной зазвучал в самой неприхотливой молитве голос отца Майкла.

Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Я не успела понять, что делаю, но мои губы зашевелились, выговаривая слова, – мышечная память. К моему удивлению, я не почувствовала фальши или принуждения, а напротив – облегчение, словно передавала кому-то эстафетную палочку.

Хлеб наш насущный дай нам днесь. И прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Чувство было такое, будто холодным вечером надеваешь фланелевую пижаму или включаешь поворотник перед выездом с шоссе, который обязательно приведет домой.

Я взглянула на отца Майкла, и мы вместе сказали:

– Аминь.

Майкл

Иэн Флетчер, бывший телеатеист и нынешний академик, жил в Нью-Ханаане, штат Нью-Гэмпшир, в фермерском доме, стоящем у грунтовой дороги. Почтовые ящики этих домов не были пронумерованы. Я проехал по улице взад-вперед четыре раза, пока не нашел нужную подъездную дорожку. На мой стук в дверь никто не ответил, хотя из открытых окон неслась мелодия Моцарта.

Я оставил Джун в больнице, все еще испытывая потрясение от встречи с Шэем. Ну разве не смешно: как раз когда я мысленно представил себя в компании Бога, Он категорически отверг меня. В моем мире все перемешалось. Я не понимал, что будет с моей жизнью, карьерой, моими надеждами, поэтому и набрал номер человека, прошедшего через все это раньше.

Я постучал снова, и на этот раз дверь распахнулась под нажимом моего кулака.

– Привет! Есть кто дома?

– Я здесь, – отозвалась женщина.

Войдя в прихожую, я заметил колониальную мебель, на стене – фотографию молодой девушки, пожимающей руку Биллу Клинтону, и другой снимок, на котором та же девушка улыбается рядом с далай-ламой. Я пошел на звук музыки в комнату рядом с кухней, где на столе стоял самый необычный кукольный домик из тех, что мне доводилось видеть. Рядом лежали брусочки дерева, стамески и клеевой пистолет. Дом был собран из кирпичиков размером с ноготь на моем большом пальце, на окнах миниатюрные ставенки, которые можно открывать, чтобы впустить свет. Крыльцо украшено коринфскими колоннами.

– Потрясающе! – пробормотал я, и из-за домика, до того момента скрывавшего ее, поднялась женщина.

– Ох, спасибо, – сказала она и с любопытством перевела взгляд на мой пасторский воротничок.

– Неприятные воспоминания о приходской школе?

– Нет… Просто здесь уже давно не появлялись священники. – Она встала, вытирая руки о белый фартук. – Мэрайя Флетчер.

– Майкл Райт.

– Отец Майкл Райт, – уточнила она, сделав акцент на первом слове.

– Попался, – улыбнулся я и указал на домик. – Это вы сделали?

– Да.

– Никогда не видел ничего подобного.

– Это хорошо, – заметила Мэрайя. – Именно на это рассчитывает клиент.

Я наклонился, внимательно рассматривая крошечный дверной молоток с головой льва.

– Вы настоящий художник.

– Не совсем. Мне больше удаются детали, чем картина в целом.

Она выключила плеер, на котором звучали рулады «Волшебной флейты».

– Иэн предупредил, что вы скоро придете. И… О черт! – Она метнула взгляд в угол комнаты, где валялись разбросанные кубики. – Вам не попались на пути два проказника?

– Нет…

– Это нехороший знак.

Обойдя меня, она устремилась на кухню и распахнула дверь кладовки. Близнецы – я подумал, им года четыре, – размазывали по белому линолеуму арахисовое масло и желе.

– О господи! – вздохнула Мэрайя, когда к ней, как подсолнухи, повернулись их мордашки.

– Ты разрешила нам рисовать пальцами, – сказал один мальчуган.

– Но не на полу и не едой! – возразила она и взглянула на меня. – Я бы проводила вас, но…

– Вам придется разбираться с этой скользкой ситуацией?

Она улыбнулась:

– Иэн сейчас в конюшне, вы можете пойти к нему. – Подняв мальчишек, Мэрайя указала им на раковину. – Отмойте руки, а потом идите помучайте папу.

Я оставил ее с чумазыми близнецами и пошел по тропинке к конюшне. На мою долю не выпадет счастье иметь детей – я это знал. Любовь священника к Богу настолько всепоглощающа, что изглаживает человеческое стремление к семейной жизни. Мои родители, братья, сестры и дети – все это Иисус. Однако если Евангелие от Фомы правдиво, то мы скорее похожи на Бога, чем не похожи на Него, и значит, рождение детей обязательно для всех. В конце концов, у Бога был Сын, которого Он лишился. Любой родитель, у которого ребенок поступил в колледж, или женился, или уехал из дому, больше меня поймет эту ипостась Бога.

Подойдя к конюшне, я услышал какие-то жуткие звуки – то ли кошачье мяуканье, то ли рев быка. Испугавшись за Флетчера, я распахнул дверь и увидел, что он наблюдает за игрой на скрипке девочки-подростка.

Играла она чудовищно.

Она опустила скрипку и уперла ее себе в бок:

– Не понимаю, почему я должна упражняться в конюшне.

Флетчер вынул из ушей наушники:

– Что это было?

Она закатила глаза:

– Ты хоть слышал, что я играла?

Немного помолчав, Флетчер спросил:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?.. – (Девочка кивнула.) – Ну, скажем так, – продолжил он, – если Господь был сегодня неподалеку, то убежал без оглядки, услышав этот последний отрывок.

– Прослушивание для оркестра будет завтра, – заявила она. – Что мне делать?

– Может быть, перейти на флейту? – предложил Флетчер, обнимая девочку; обернувшись, он заметил меня. – А вы, наверное, Майкл Райт? – Он пожал мне руку и представил девочку: – Это моя дочь Вера.

Скрипачка тоже пожала мне руку:

– Вы слышали, как я играла? Настолько плохо?

Я замялся, и Флетчер пришел мне на помощь:

– Детка, не заставляй каноника лгать, а то ему придется потратить полдня на исповедь. Думаю, – улыбнулся он Вере, – сейчас твоя очередь присматривать за нашими беспокойными близнецами.

– Нет, я очень хорошо помню, что твоя. Я все утро занималась ими, пока мама работала.

– Десять баксов, – предложил Иэн.

– Двадцать, – возразила Вера.

– Согласен.

Она положила скрипку в футляр, сказала мне:

– Приятно было познакомиться, – и, выскользнув из конюшни, направилась к дому.

– У вас красивая семья, – заметил я Флетчеру.

Он рассмеялся:

– Внешность бывает обманчивой. Провести день с Каином и Авелем – это новая форма контроля рождаемости.

– Эти имена…

– Нет, конечно, – с улыбкой откликнулся Флетчер. – Но я так их называю, когда Мэрайя не слышит. Давайте пройдем в мой кабинет.

Мы прошли мимо генератора и роторного снегоочистителя, двух пустых денников, и Флетчер открыл сосновую дверь. К моему удивлению, за ней была отделанная комната, обшитая панелями, с рядами книжных полок.

– Должен признаться, – сказал он, – меня не слишком часто беспокоит католическое духовенство. Не они основные читатели моей книги.

– Могу себе представить, – ответил я, усаживаясь в кожаное кресло с подголовником.

– Так что же делает приличный священник вроде вас в кабинете подстрекателя? Ждать ли мне появления вашей обличающей статьи в «Католическом адвокате»?

– Нет… Скорее, моя цель – установить некоторые факты.

Я подумал о том, что мне во многом придется признаться Иэну Флетчеру. Доверительные взаимоотношения между прихожанином и священником неприкосновенны, как и отношения между пациентом и врачом. Но обману ли я доверие Шэя, если передам Флетчеру его слова, которые уже прозвучали в Евангелии, написанном две тысячи лет назад?

Меняя тему разговора, я напомнил:

– Раньше вы были атеистом.

– Угу, – улыбнулся Флетчер, – можно сказать, я в этом преуспел.

– И что случилось?

– Я встретил человека, который заставил меня усомниться во всем, что я знал о Боге.

– Вот почему я оказался в кабинете подстрекателя вроде вас, – признался я.

– И это самое подходящее место, где можно узнать о Гностических Евангелиях, – подхватил Флетчер.

– Точно.

– Ну, во-первых, их не следует так называть. Это все равно что называть кого-то латиносом или жидом – ярлык «гностический» был придуман теми же людьми, которые отвергали их. В моем окружении мы называем их неканоническими Евангелиями. «Гностик» означает буквально «человек, знающий все», но люди, придумавшие этот термин, считали его приверженцев упрямыми всезнайками.

– Об этом нам рассказывали в семинарии.

Флетчер взглянул на меня:

– Позвольте задать вам вопрос, отец. По вашему мнению, в чем назначение религии?

– Ну, слава Богу, – рассмеялся я, – вы выбрали легкий.

– А я серьезно…

Я задумался.

– Полагаю, религия объединяет людей на основе совокупности верований и заставляет понять, почему каждый из них важен.

Флетчер кивнул, словно ожидал услышать именно этот ответ.

– По-моему, – сказал он, – религия призвана отвечать на действительно трудные вопросы, возникающие, когда что-то в этом мире рушится. Например, от лейкемии умирает ваш ребенок или вас увольняют после двадцати лет упорной работы. Когда с хорошими людьми происходит что-то плохое, а с плохими – что-то хорошее. Мне представляется интересным то, что религия почему-то перестала пытаться найти честные решения и почти все свела к ритуалу. Взамен поиска смыслов каждым человеком, ортодоксальная религия поспешила заявить: «Делайте икс, игрек и зет – и мир станет замечательным местом».

– Что ж, католицизм существует уже тысячи лет, – ответил я, – так что, вероятно, делает правильные вещи.

– Но надо признать, было совершено и много неправильного, – возразил Флетчер.

Любой человек, получивший ограниченное религиозное или всестороннее университетское образование, знает о Католической церкви и ее роли в политике и истории, не говоря уже о разных ересях, подавляемых на протяжении столетий. Даже шестиклассники изучают инквизицию.

– Это корпорация, – сказал я. – И конечно, бывают времена, когда штат укомплектован людьми, у которых амбиции преобладают над верой. Но это не значит, что вы выплескиваете ребенка вместе с водой. Не имеет значения, насколько неумелы Божьи слуги в Церкви, Его послание все равно доходит до нас.

Флетчер наклонил голову:

– Что вы знаете о зарождении христианства?

– Вы хотите, чтобы я начал с сошествия Святого Духа на Марию, или сразу перейти к звезде на Востоке?

– Это рождение Иисуса, – заметил Флетчер. – Две совершенно разные вещи. В историческом смысле после смерти Иисуса Его последователи не были встречены с распростертыми объятиями. К началу второго столетия нашей эры они буквально претерпевали смерть за свою веру. И хотя они принадлежали к группам, называвшим себя христианами, эти группы не объединялись вместе, поскольку сильно отличались друг от друга. Одну из них представляли так называемые гностики. Для них быть христианином означало сделать первый шаг, но для достижения истинного просветления следовало приобщиться к тайному знанию, или гносису. Начинали с веры, но потом развивали в себе способность к озарению – и для таких людей гностики предлагали второе крещение. Птолемей назвал его apolutrosis – то же слово обозначало законное освобождение раба.

– И как же люди приобщались к этому тайному знанию?

– В этом-то и загвоздка, – ответил Флетчер. – В отличие от Церкви, этому нельзя научиться. Тебе не говорят, во что нужно верить, – ты самостоятельно постигаешь это. Нужно заглянуть вглубь себя, понять человеческую природу и судьбу, и в этот момент ты постигаешь тайну: в тебе заключено нечто Божественное, если ты стремишься искать его. И путь для каждого будет разный.

– Это больше напоминает буддизм, чем христианство.

– Они называют себя христианами, – поправил меня Флетчер. – Но с этим не соглашался Ириней, в то время епископ Лиона. Он видел огромную разницу между ортодоксальным христианством и гностицизмом. В гностических текстах основное внимание уделялось не греху и покаянию, а иллюзии и просветлению. В отличие от Ортодоксальной церкви, нельзя было просто вступить в сообщество – необходимо было продемонстрировать духовную зрелость. И – вероятно, это стало для епископа камнем преткновения – гностики не признавали буквального воскрешения Иисуса. Для них Иисус никогда не был по-настоящему человечным – Он всего лишь являлся в человеческом обличье. Но для гностиков это было формальностью, поскольку, в отличие от ортодоксальных христиан, они не видели разницы между человеческим и Божественным. Для них Иисус не был единственным в своем роде спасителем – Он был наставником, помогающим найти свой индивидуальный духовный потенциал. И когда человек достигал этого, Христос не искупал его вину – а сам человек становился Христом. Или, другими словами, человек становился равным Иисусу. Равным Богу.

Легко понять, почему в семинарии это преподносилось как ересь: основа христианства состоит в том, что существует лишь один Бог и Он настолько отличается от человека, что приблизиться к Нему можно только через Иисуса.

– Самые большие ереси устрашают Церковь до смерти.

– В особенности в то время, когда Церковь испытывает кризис идентичности, – сказал Флетчер. – Я уверен, вы помните, как Ириней решил объединить Ортодоксальную христианскую церковь, выяснив, кто истинно верующий, а кто притворяется. Кто произносил слово Божье, а кто говорил… ну, просто слова. – В блокноте, лежащем перед ним, Флетчер написал: «БОГ = СЛОВО = ИИСУС», потом повернул блокнот, чтобы я мог увидеть. – Эту формулу придумал Ириней. Он говорил, что мы не можем быть Божественными, поскольку жизнь и смерть Иисуса сильно отличались от жизни любого человека и с этого началось ортодоксальное христианство. То, что не отвечало этому уравнению, становилось ересью: если человек должным образом не выполнял религиозные обряды, его исключали. Если хотите, это было чем-то вроде первого реалити-шоу: кто обладает самой чистой формой христианства? Ириней порицал людей, творчески относившихся к вере, таких как Марк и его последователи. Они произносили пророчества, и им являлись видения женского божества, облаченные в одежду из букв греческого алфавита. Он порицал также группы, обращавшиеся только к одному Евангелию, – вроде эбионитов, признававших лишь Евангелие от Матфея, или маркионитов, изучавших только Евангелие от Луки. В той же мере порицались группы вроде гностиков, обращавшиеся к большому числу текстов. Ириней постановил, что четыре Евангелия – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна – должны стать краеугольным камнем веры…

– …потому что во всех них есть описание Страстей Христовых… необходимое Церкви для того, чтобы евхаристия что-то значила.

– Совершенно верно, – согласился Флетчер. – Затем Ириней обратился ко всем людям, пытавшимся выбрать для себя правильную группу. Вот его примерные слова: «Мы знаем, как сложно определить, что истинно, а что – нет. Поэтому мы хотим упростить это для вас и сказать, во что нужно верить». Люди, поступившие так, были истинными христианами. Другие же – нет. Много лет спустя эти наставления Иринея верующим стали основой Никейского символа веры.

Любой священник знает, что в семинарии нам дают знания под католическим соусом – и все же за этим стоит бесспорная правда. Я всегда считал, что Католическая церковь доказала свою жизнеспособность благодаря истинным, убедительным идеям, которые выдержали испытание временем. Но Флетчер говорил о том, что самые убедительные идеи были подавлены потому, что угрожали существованию Ортодоксальной церкви, а причина того, что их сокрушили, в определенный момент состояла в их большей популярности по сравнению с ортодоксальным христианством. Или, другими словами, Церковь выжила и процветает не потому, что ее идеи наиболее обоснованные, а потому, что умеет хорошо запугивать и принуждать.

– Значит, книги Нового Завета были просто редакционной политикой, которую кто-то однажды избрал, – сказал я.

Флетчер кивнул и спросил:

– Но на чем была основана эта политика? Евангелия не являются словом Божьим. Они даже не являются апостольскими изложениями слова Божьего. Это просто истории, лучше всего представляющие символ веры, которому по мысли Ортодоксальной церкви должны следовать люди.

– Но если бы Ириней этого не сделал, – возразил я, – то, возможно, христианства не было бы. Ириней объединил большую массу отдельных последователей с их верованиями. Когда вы живете в Риме в сто пятидесятом году нашей эры и вас арестовывают за то, что вы молитесь Христу как Спасителю, вам хочется, чтобы люди рядом с вами не отворачивались в последнюю минуту, говоря, что верят во что-то другое. По сути дела, и в наше время по-прежнему важно понять, кто верующий, а кто – просто полоумный. Откройте любую газету, и увидите, как гнев, предрассудки или эгоизм регулярно выдаются за слово Божье, да еще и с пристегнутой к ним бомбой.

– Ортодоксальность устраняет риски, – согласился Флетчер. – Мы говорим вам, что истинно, а что – нет, и вам не надо беспокоиться о том, что вы поймете что-то неправильно. В противном случае вы начнете делить людей на группы. Некоторые получают привилегии, другие – нет. Какие-то Евангелия востребованы, другие лежат под землей тысячи лет. – Он взглянул на меня. – Где-то по ходу дела организованная религия перестала заниматься верой, а стала заниматься тем, как сохранить власть для поддержания этой веры. – Флетчер вырвал листок блокнота с уравнением Иринея, скомкал его и бросил в корзину для бумаг. – Вы сказали, что назначение религии – объединить людей, – заметил он. – Но так ли это? Или же она – намеренно и сознательно – разъединяет их?

Я глубоко вздохнул и рассказал ему все, что знал про Шэя Борна.

Люций

Никто из нас не мог уснуть, и не потому, что не пытались.

У людей в толпе есть свои pH, и примечательно то, что они могут моментально меняться. Люди, разбившие лагерь у стен тюрьмы, – те, которых каждый день показывали в вечерних новостях по местному каналу («Мистер Мессия, день 23-й»), – каким-то образом узнали о госпитализации Шэя из-за травмы. И теперь вдобавок к лагерю, устроившему молитвенное бдение ради Шэя, появилась весьма шумная группа людей, воспринявших это как знак: раз уж Шэй так сильно пострадал, значит Бог решил, что он это заслужил.

Почему-то с наступлением темноты они стали шуметь еще больше. Посыпались оскорбления, завязывались драки, некоторые размахивали кулаками. Кто-то прислал Национальную гвардию для патрулирования тюрьмы снаружи и поддержания порядка, но крикунов было никак не унять. Сторонники Шэя запели госпел, чтобы заглушить выкрики противников («Иисус живет! Борн умрет!»). Я слышал их через наушники, и от этого у меня разболелась голова.

Когда я смотрел вечерние новости, у меня возникло ощущение нереальности. Видеть тюрьму и слышать громкие крики толпы, вторящие звучанию моего телевизора, – в этом было что-то от дежавю, только происходило все в данный момент.

– Есть только один Бог! – кричали люди.

Они несли плакаты:

ИИСУС – СВОЙ ПАРЕНЬ, НЕ САТАНА.

ПУСТЬ ОН УМРЕТ ЗА СВОИ ГРЕХИ.

НИКАКОГО ТЕРНОВОГО ВЕНЦА ШЭЮ БОРНУ.

Их отделяли от сторонников Шэя вооруженные охранники, как бы символизируя линию разлома общественного мнения.

– Как видите, – говорила журналистка, – энтузиазм в поддержке Шэя Борна и его беспрецедентного дела о пожертвовании сердца после его госпитализации пошел на убыль. Недавний опрос показал, что лишь тридцать четыре процента жителей Нью-Гэмпшира по-прежнему убеждены в том, что суду следует разрешить Борну стать донором органа, и лишь шестнадцать процентов соглашаются с тем, что его чудеса вдохновлены свыше. А это означает, что подавляющие восемьдесят четыре процента штата согласны с преподобным Арбогатом Джастусом, который сегодня вечером опять с нами. Ваше преподобие, вы с вашими прихожанами уже неделю находитесь здесь, в большой степени способствуя изменению общественного мнения. Что вы думаете по поводу госпитализации Борна?

Преподобный Джастус был по-прежнему одет в тот зеленый костюм.

– Девяносто девять процентов штата считают, что вам следует сжечь этот прикид, – вслух произнес я.

– Джанис, – ответил преподобный Джастус репортеру, – мы в нашей церкви на колесах, разумеется, молимся за скорое и полное выздоровление Шэя Борна после перенесенной травмы. Тем не менее, вознося молитвы, мы обращаемся к единственному Господу: Иисусу Христу.

– Вы хотите что-то сказать тем, кто по-прежнему не согласен с вами?

– Ну да… – Он приблизился к камере. – Я уже вам говорил.

Джанис снова взяла микрофон:

– Нам сообщили, что Борна выпустят из больницы через несколько часов, но врачи не комментируют его состояние…

Неожиданно с края толпы раздался рев, и журналистка закрыла наушник ладонью.

– Подтверждений пока нет, – прокричала она сквозь шум, – но, очевидно, к заднему входу тюрьмы только что подъехала «скорая помощь»!..

На экране камера выхватила из толпы какого-то мужчину, свалившего с ног женщину в лиловой тунике. К ним подоспели вооруженные охранники, но потом между двумя лагерями стали возникать новые потасовки. Шеренга, разделяющая противников, расплылась, и охране пришлось вызывать подкрепление. Камеры выхватили подростка, которого топтала толпа, мужчину, которого охранник ударил по голове прикладом винтовки, и тот упал.

– Отбой, – прозвучал в динамиках голос надзирателя.

Отбой не означает полную темноту в тюрьме – кое-где оставались гореть лампочки. Но я снял наушники и лег на койку, прислушиваясь к шуму мятежа за кирпичными стенами.

Вот к чему это всегда приводит, подумал я. Есть те, которые верят, и те, которые не верят, и винтовки в пространстве между ними.

Эти события разволновали не меня одного. Расчирикался Бэтмен-Робин, несмотря на попытки Кэллоуэя успокоить его.

– Заткни эту чертову птицу! – завопил Тексас.

– Сам заткнись, – ответил Кэллоуэй. – Долбаный Борн! Хоть бы он не вернулся на этот долбаный ярус.

Словно того позвали, двери на первый ярус открылись, и в полумраке появился Шэй, которого под эскортом шести офицеров отвели в камеру. Лицо у Шэя забинтовано, видны только глаза в кровоподтеках. Голова частично выбрита. Он шел, ни на кого не глядя.

– Привет, – пробормотал я, когда Шэй проходил мимо моей камеры, но он не ответил.

Он двигался как зомби, как персонаж научно-фантастического фильма, лобную долю которого удалил какой-нибудь полоумный ученый.

Пятеро офицеров ушли. Шестой остался стоять у двери камеры Шэя, как его персональная охрана. Присутствие надзирателя лишало меня возможности поговорить с Шэем. Фактически его присутствие лишало всех нас этой возможности.

А мы все были сосредоточены на его возвращении и не сразу осознали, что тишина объяснялась не только отсутствием разговора. Бэтмен-Робин уснул в нагрудном кармане Кэллоуэя. Снаружи затих тот адский шум, и воцарилась блаженная тишина.

Мэгги

Америка была основана на свободе религии, на отделении Церкви от государства, и все же я первая скажу вам, что у нас положение не намного лучше, чем у пуритан в Англии в 1770-х. Религия и политика постоянно соприкасаются друг с другом: первое, что мы делаем в зале суда, – клянемся на Библии; занятия в государственных школах начинаются с Клятвы верности флагу, заявляющей о нас как о единой нации перед лицом Бога; даже на наших денежных знаках напечатаны слова: «На Бога уповаем». Вы можете подумать, что среди всех людей адвокат из Союза защиты гражданских свобод вроде меня стал бы решительно этому противиться из принципа, но нет. Я провела полчаса под душем и еще двадцать минут за рулем по пути в федеральный суд, пытаясь придумать наилучший способ привнести в судебный процесс религиозный привкус.

Я была полна решимости сделать это, не затрагивая персональных верований судьи.

На парковке я позвонила в «Хуцпу» матери, и она сразу сняла трубку.

– Что за фамилия Хейг?

– Ты имеешь в виду, как у генерала?

– Угу.

– Звучит как немецкая, быть может, – предположила она. – Не знаю… А что?

– Я говорю о религиозной принадлежности.

– По-твоему, я этим занимаюсь? – спросила мама. – Сужу о людях по их фамилиям?

– Неужели все нужно воспринимать как обвинение? Просто мне надо сообразить, что сказать судье, когда приду к нему в кабинет.

– Я думала, весь смысл профессии судьи в беспристрастности.

– Верно. Точно так же, как весь смысл звания «Мисс Америка» – содействовать миру на земле.

– Не помню, еврей ли Александр Хейг. Знаю, что твоему отцу он нравился, потому что поддерживал Израиль.

– Ну, даже если и так, это не значит, что мой судья тоже. Хейга не так просто раскусить, как человека с фамилией О’Мэлли или Гершкович.

– Твой отец однажды встречался с девушкой по имени Барбара О’Мэлли, к твоему сведению, – сказала мама.

– Надеюсь, до того как женился на тебе.

– Очень смешно. Просто хочу сказать, что твоя теория не безупречна.

– Ну, не часто встретишь еврея с фамилией О’Мэлли.

Мама помолчала, потом добавила:

– Думаю, ее бабка и дед поменяли фамилию с Мейер.

Я закатила глаза:

– Мне пора. Не важно, какой он религии, ни одному судье не понравится адвокат, который опаздывает.

Еще когда я встречалась с начальником тюрьмы Койном по поводу охраны Шэя, мне позвонила моя секретарь и сообщила, что судья Хейг хочет видеть советника в федеральном суде на следующее утро, всего через четыре дня после подачи мной иска. Надо сказать, события развивались стремительно. Уже был назначен день казни Шэя, так что суд включил нас в срочный график судебных дел.

Завернув за угол, я увидела Гордона Гринлифа из апелляционного отдела, который ждал у кабинета. Я кивнула ему, а потом почувствовала, как в сумке у меня вибрирует сотовый. Пришла маловразумительная эсэмэска от мамы.

Я захлопнула телефон, и как раз подошел клерк, чтобы проводить нас в кабинет Хейга.

У судьи были жидкие седые волосы и фигура бегуна на длинные дистанции. Я стала разглядывать воротнчок его рубашки, но на нем был галстук: у меня было ощущение, что он мог бы носить на шее распятие, звезду Давида или даже связку чеснока для отпугивания вампиров.

– Ну ладно, мальчики и девочки, – начал он, – кто может сказать, зачем мы сегодня здесь собрались?

– Ваша честь, – начала я, – я подаю иск комиссару Департамента исправительных учреждений штата Нью-Гэмпшир от лица моего клиента Шэя Борна.

– Да, благодарю вас, миз Блум. Я уже, затаив дыхание, прочел ваш иск от корки до корки. Хочу лишь сказать, что предстоящая казнь мистера Борна – это сущая неразбериха. Зачем Союзу защиты гражданских свобод превращать ее в еще больший цирк?

Гордон Гринлиф откашлялся. Он всегда напоминал мне клоуна Бозо, с его клочковатыми рыжими волосами и аллергией, от которой его нос часто краснел.

– Это заключенный-смертник, пытающийся отсрочить неизбежное, Ваша честь.

– Он не пытается ничего отсрочить, – возразила я. – Он лишь пытается искупить свои грехи, поверив в то, что должен умереть таким образом, чтобы добиться спасения. Он первый скажет вам, чтобы его казнили завтра же, но если только через повешение.

– Сейчас две тысячи восьмой год, миз Блум. Мы казним преступников путем смертельной инъекции. Мы не прибегнем к более устаревшей форме казни, – заявил судья Хейг.

– Но, Ваша честь, – кивнула я, – при всем уважении, если Департамент исправительных учреждений признáет смертельную инъекцию неприемлемой, приговор может быть приведен в исполнение через повешение.

– У Департамента исправительных учреждений нет проблем с летальной инъекцией, – вставил Гринлиф.

– Проблема есть, когда нарушаются права мистера Борна, оговоренные в Первой поправке. Он имеет право отправлять свои религиозные обряды даже в стенах тюрьмы – вплоть до и включая момент казни.

– О чем вы говорите?! – взорвался Гринлиф. – Ни одна религия не настаивает на пожертвовании органа. Только потому, что какой-то индивидуум забивает себе голову бредовыми идеями о жизни – или смерти, – это не расценивается как религиозный обряд.

– Вот это да, Гордон, – сказала я. – Кто умер и назначил тебя Богом?

– Советники, уймитесь, – вмешался судья Хейг; глубоко задумавшись, он сжал губы. – Действительно, некоторые вопросы нуждаются в конкретизации, – начал он, – и первый из них, мистер Гринлиф: согласится ли штат повесить мистера Борна, вместо того чтобы сделать ему смертельную инъекцию?

– Решительно нет, Ваша честь! Уже идет подготовка к тому способу казни, которая указана в приговоре.

Судья Хейг кивнул:

– Тогда отложим это до суда. Учитывая весьма сжатые сроки, слушание будет ускоренным. Сделаем вид, что не существует такой вещи, как представление документов федеральному суду, сделаем вид, что не существует такой вещи, как ходатайство о проведении упрощенного судопроизводства, – у нас нет на это времени. Вместо этого через неделю я должен иметь списки свидетелей, и я хочу, чтобы через две недели вы были готовы идти в суд.

Мы с Гордоном вышли из кабинета судьи.

– Ты хоть представляешь, сколько потратили налогоплательщики Нью-Гэмпшира на эту камеру смертников?

– Разбирайся в этом с губернатором, Гордон, – сказала я. – Если богатые города Нью-Гэмпшира должны платить за государственное образование, то, может быть, бедные раскошелятся в пользу будущих заключенных-смертников.

Он сложил на груди руки:

– В чем здесь состоит игра Союза защиты гражданских свобод? Мэгги, ты не можешь добиться того, чтобы смертную казнь признали неконституционной, поэтому хочешь воспользоваться религией как запасным вариантом?

– Да, хочу, – улыбнулась я ему, – если это поможет признать смертную казнь неконституционной. Увидимся через две недели, Гордон, – сказала я и, оставив его в недоумении, пошла прочь.

Я три раза набирала номер. И все три раза вешала трубку, как только устанавливалось соединение.

Я не могла этого сделать.

Но надо было. Оставалось две недели на сбор фактов, и, если я готовилась помочь Шэю стать донором сердца, мне нужно было понять, как это осуществить, – и суметь объяснить все в суде.

Когда подключился больничный коммутатор, я спросила, нельзя ли поговорить с доктором Галлахером. Я оставила секретарю свое имя и номер в полной уверенности, что он не быстро ответит на мой звонок, а я тем временем наберусь храбрости, чтобы поговорить с ним. Но телефон зазвонил почти сразу, и потому я очень смутилась, услышав его голос:

– Миз Блум, чем могу вам помочь?

– Совсем не обязательно было так быстро перезванивать! – выпалила я.

– Ах, простите. Мне и в самом деле не стоит быть слишком пунктуальным с моими пациентами.

– Я не ваша пациентка.

– Верно, вы только прикидывались ею. – Помолчав, он спросил: – Кажется, вы мне позвонили?

– Да-да, конечно. Я подумала, не захотите ли вы встретиться со мной – по делу, разумеется…

– Разумеется.

– …поговорить о повешении и донорстве органов.

– Если бы только мне платили по десять центов каждый раз, как попросят об этом, – сказал доктор Галлахер, – я бы с удовольствием с вами встретился. По делу, конечно.

– Конечно, – переведя дух, согласилась я. – Загвоздка в том, что мне надо встретиться с вами довольно скоро. Суд моего клиента начинается через две недели.

– Ну тогда, миз Блум, я заеду за вами в семь.

– Ой, не стоит этого делать. Мы можем увидеться в больнице.

– Да, но я предпочитаю не есть десерт «Джелло» в больничном кафетерии в свои выходные.

– У вас сегодня выходной? – («Он перезвонил мне в выходной?!») – Ну, можем сделать это в другой раз…

– Разве не вы сказали, что у вас срочное дело?

– Ну… – запнулась я, – да.

– Тогда в семь часов.

– Отлично, – четко, как в зале суда, произнесла я. – Жду с нетерпением.

– Миз Блум…

– Да?

Я затаила дыхание, думая, что сейчас он озвучит условия встречи. Не ожидай больше того, что лежит на поверхности: два профессионала говорят о деле. Не забывай, что могла бы попросить любое число врачей, пусть даже таких, у кого глаза не как небо в безлунную ночь и нет умопомрачительного акцента. Не обольщайся, будто это настоящее свидание.

– Я не знаю, где вы живете.

Тот, кто сказал, что черный цвет стройнит, очевидно, имел в шкафу другую одежду, а не ту, что висит у меня. Сначала я примерила мои любимые черные штаны, которые перестали быть любимыми, потому что застегивались, только когда я не дышала, и сидеть в них за столом было невозможно. Когда я надевала черную водолазку, у меня будто появлялся двойной подбородок, а под черным вязаным болеро, которое в каталоге выглядело так мило, легко угадывался валик жира. Красный, подумала я. Буду дерзкой и заявлю о себе. Я примерила шелковую малиновую блузку, но единственное, о чем удалось заявить, – это дерзкое нижнее белье. Я перебирала шали, кардиганы, блейзеры, юбки-трапеции и плиссированные юбки, платья для коктейлей, бросая одну вещь за другой на пол, а Оливер отскакивал в сторону, стараясь не оказаться под грудой тряпок. Я примерила каждую пару своих брюк и решила, что моя задница имеет все шансы быть объявленной одним из спутников Сатурна. Потом я подошла к зеркалу в ванной.

– Дело в том, – сказала я себе, – что необязательно выглядеть как Дженнифер Энистон, чтобы обсуждать лучший способ казни.

Хотя, подумала я, это могло бы помочь.

Наконец я остановилась на моих любимых джинсах и ниспадающей мягкими складками бледно-зеленой тунике, которую раскопала за пять долларов в одном азиатском бутике и в которой мне всегда было комфортно, даже если я не выглядела идеально. Я скрутила волосы и закрепила их на макушке заколкой – как мне казалось, в греческом стиле.

Ровно в семь прозвенел дверной звонок. Последний раз взглянув на себя в зеркало – прикид в меру легкомысленный, – я открыла дверь и увидела доктора Галлахера в костюме и галстуке.

– Я могу переодеться, – быстро сказала я. – Я не знала, что мы идем в какое-то хорошее место. Не то чтобы я не ожидала, что вы поведете меня в хорошее место… Или что вы меня поведете… То есть я сама себя поведу… А вы поведете себя… Просто мы поедем в одной машине…

– Вы очаровательно выглядите, – произнес он. – А я так одеваюсь всегда.

– В выходной?

– Ну, я британец, – пояснил он, но поддел пальцем воротничок и стащил с шеи галстук, потом повесил его на внутреннюю ручку входной двери.

– Когда я училась в колледже и кто-нибудь так делал, это означало… – Я замолчала, вспомнив, что именно это означало: не входи, потому что твоему соседу по комнате здорово повезло. – Это означало… гм… что ты занят подготовкой к тесту.

– Правда? – удивился доктор Галлахер. – Как странно. В Оксфорде это означало, что твой сосед по комнате сейчас занимается сексом.

– Наверное, нам пора, – поспешила сказать я, надеясь, что он не заметил, как я мучительно покраснела, или что живу одна с кроликом, или что у меня такие толстые ляжки, что я могу и не поместиться на сиденье маленькой спортивной машины, которую он поставил на моей подъездной дорожке.

Он открыл мне дверь машины и включил зажигание, только когда я пристегнула ремень. Набрав скорость, он откашлялся.

– Хочу сразу покончить с этим, прежде чем мы пойдем дальше, – сказал он. – Я Кристиан[19].

Я уставилась на него. Неужели он что-то вроде фундаменталиста, который в нерабочее время общается только с людьми одинаковой с ним веры? Или он думает, что я лелею тайную мысль сбежать с ним, и решил разъяснить мне, что к чему? Ладно. Может быть, последнее не так уж далеко от истины.

Ну, все равно. Я ела, спала, дышала религией, занимаясь делом Шэя. Теперь я стала даже более восприимчивой к религиозной толерантности, чем была прежде. И если уж для Галлахера религия так жизненно важна, что он сразу заговорил об этом, то я отвечу той же монетой.

– Я атеистка, но хочу, чтобы вы знали: мой отец раввин, и если у вас с этим проблемы, то я наверняка найду другого врача, согласного поговорить со мной. И я была бы вам очень благодарна, если бы вы не стали с ходу вышучивать еврейских врачей. – Выпалив все это, я перевела дух.

– Ну что ж… – взглянув на меня, сказал он. – Пожалуй, вам лучше называть меня Крисом?

Я не сомневалась, что даже Эмили Пост не справится с этой темой, но мне показалось более разумным начать разговор о способах умерщвления человека после основного блюда.

Внутри ресторан представлял собой старый колониальный дом в Орфорде, с половицами, прогибающимися под ногами, и шумной кухней с одной стороны. Хозяйка приветствовала нас медоточивым, чуть охрипшим голосом, назвав доктора по имени.

Кристиан.

В зале, где мы расположились, было всего шесть столов, покрытых скатертями, плохо сочетающимися с приборами и бокалами. В бутылках из-под вина горели свечи. На стенах висели зеркала всевозможных форм и размеров – мое собственное представление о девятом круге ада, – но я едва их замечала. Я пила воду и вино, делая вид, что не хочу испортить аппетит свежеиспеченным хлебом с маслом – или разговорами о казни Шэя.

Кристиан улыбнулся:

– Я часто представлял себе день, когда придется узнать, что такое – потерять сердце, но должен признаться, я не предполагал, что это может быть таким буквальным.

Официант принес наш заказ. В меню значились восхитительные блюда: буйабес по-вьетнамски; тортеллини с улитками, клецки c чоризо. Даже от описания закусок у меня потекли слюнки: свежеприготовленная итальянская паста с петрушкой и артишоками, жареные баклажаны, сырная тарелка и жареный сладкий перец в сметанном соусе из вяленых томатов. Кусочки куриного филе с тонкими ломтиками прошутто, фаршированными свежим шпинатом, сыр азиаго и сладкий лук, подаваемый с фетуччини и томатами «марсала». Тонкие ломти жареной утиной грудки, подаваемые с соусом из вяленых вишен и оладьями из канадского риса.

Питая несбыточную надежду на то, что смогу ввести Кристиана в заблуждение по поводу объема моей талии, я судорожно сглотнула и заказала закуску. Я горячо надеялась, что Кристиан закажет тушеную баранью ногу или бифштекс с жареным картофелем, но когда я объяснила, что не так уж голодна, – чудовищная ложь! – он сказал, что закуска его тоже устроит.

– Насколько я понимаю, – начал Кристиан, – заключенный будет повешен таким образом, что его позвоночник сломается на уровне позвонков C2/C3, что приведет к остановке самопроизвольного дыхания.

Я изо всех сил пыталась уловить суть.

– Вы имеете в виду, у него сломается шея и он перестанет дышать?

– Правильно.

– Значит, наступит смерть мозга?

Сидящая за соседним столом пара взглянула на меня, и я догадалась, что разговариваю слишком громко, а некоторым не нравится смешивать смерть с ужином.

– Ну, не совсем. Нужно некоторое время, чтобы гипоксические изменения в мозгу привели к утрате рефлексов… и таким образом мы проверяем стволовую функцию мозга. Проблема в том, что нельзя надолго оставлять вашего человека висящим, а иначе у него остановится сердце и его нельзя будет использовать в качестве донора.

– Тогда что же должно произойти?

– Штат должен согласиться с тем, что факта остановки дыхания достаточно, для того чтобы вынуть тело из петли в предположении вероятной смерти, затем необходимо интубировать его для защиты сердца, после чего проверить наступление смерти мозга.

– Значит, интубирование – это не то же самое, что реанимирование?

– Да. Это эквивалентно тому, когда человеку со смертью мозга делают искусственное дыхание. Оно сохраняет его органы, но мозг функционировать не будет, раз позвоночный столб поврежден и наступает гипоксия – не важно, сколько кислорода закачивается в его систему.

Я кивнула.

– И как вы определяете смерть мозга?

– Есть несколько способов. Сначала можно сделать физический осмотр – убедиться в отсутствии роговичного рефлекса, самопроизвольного дыхания, рвотного рефлекса – и затем повторить все это двенадцать часов спустя. Но поскольку в вашем случае вы ограничены во времени, я рекомендовал бы транскраниальный доплеровский тест, в котором для измерения тока крови в сонных артериях у основания черепа используется ультразвук. Если на протяжении десяти минут ток крови не появится, можно легально констатировать смерть мозга.

Я представила себе, как Шэя Борна, которому с трудом удавалось произнести внятную фразу, который до крови кусал ногти, ведут на виселицу. Я представила, как ему на шею набрасывают петлю, почувствовав, что на моей собственной шее волоски встали дыбом.

– Это жестоко, – тихо произнесла я, отложив вилку.

Кристиан немного помолчал.

– Я жил в Филадельфии, когда мне впервые пришлось сообщить матери о смерти ее восьмилетнего ребенка. Он стал жертвой бандитской стрельбы. Пошел в угловой магазин за пакетом молока и оказался не в том месте и не в то время. Я никогда не забуду выражения ее лица, когда я сказал, что нам не удалось спасти ее сына. Думаю, когда убивают ребенка, умирают два человека. Единственная разница в том, что его мать по-прежнему ощущает, как бьется ее сердце. – Он взглянул на меня. – Это будет жестоко в отношении мистера Борна. Но прежде всего это было жестоко в отношении Джун Нилон.

Я откинулась на стуле. Вот, значит, в чем загвоздка. Встречаешь очаровательного, просто обалденного мужчину с оксфордским образованием, и он оказывается настолько реакционным, что готов пойти на попятный.

– Так вы поддерживаете смертную казнь? – стараясь говорить ровным голосом, спросила я.

– Полагаю, легко в теории избрать путь высокой морали, – ответил Кристиан. – Может ли мне, как врачу, нравиться идея убивать кого-то? Нет. Но у меня пока нет детей. И я солгу, если скажу, что, когда они у меня появятся, эта проблема не будет вызывать вопросов.

У меня тоже пока нет детей, и с учетом моего прогресса в этой области может никогда и не быть. Единственный раз, когда я лицом к лицу увиделась с Джун Нилон на встрече в рамках реституционного правосудия, ее переполнял такой праведный гнев, что мне было трудно смотреть на нее. Я не знаю, каково это – девять месяцев носить ребенка под сердцем. Я не знаю, каково это – укачивать ребенка на руках, прислушиваясь к его тихому дыханию. Но я знаю, что такое – быть дочерью.

Мы с моей мамой не всегда ссорились. Я по-прежнему помню свое стремление стать такой же привлекательной, как она. Я примеряла ее туфли на высоком каблуке, напяливала на себя до подмышек ее тонкие атласные комбинации, как платья без бретелек, погружалась в чудесную тайну ее косметички. Мама была для меня примером для подражания.

В этом мире так трудно отыскать любовь, найти человека, который даст тебе почувствовать, что ты не напрасно появился на этой земле. И я думала, что ребенок – чистейшее воплощение этого. Ребенок воплощает ту любовь, которую не нужно искать, которой ничего не нужно доказывать, которую можно не бояться потерять.

Вот почему, когда это все-таки происходит, бывает так больно.

Мне вдруг захотелось позвонить маме. Захотелось позвонить Джун Нилон. Я была на своем первом свидании с тех времен, когда по планете бродили динозавры, на свидании, бывшем на самом деле деловым обедом, и я готова была разреветься.

– Мэгги? – наклонился ко мне Кристиан. – Вы в порядке?

А потом он накрыл мою руку своей.

«Прекращает всякое самопроизвольное дыхание», – сказал тогда он.

У стола появился официант:

– Надеюсь, вы оставили место для десерта.

У меня, кроме «места», ничего внутри и не было – в качестве закуски я съела котлетку из крабового мяса размером с ноготь моего большого пальца. Но я чувствовала тепло кожи Кристиана, и это было как тепло от верхушки пламени свечи – чуть подождать, и я вся растаю.

– О нет, – возразила я. – Я уже наелась.

– Хорошо, – сказал Кристиан, отодвинув свою руку. – Тогда принесите счет.

В его лице что-то изменилось, и в голосе появился холодок, которого не было за минуту до того.

– Что случилось? – спросила я.

Он покачал головой, как бы не желая отвечать, но я знала, что дело в смертной казни.

– Вы думаете, я не на той стороне, – предположила я.

– По-моему, здесь нет сторон, – сказал Кристиан, – но суть не в этом.

– Так что я сделала не так?

Бочком подошел официант со счетом, вложенным в кожаную папку, и Кристиан потянулся к ней.

– Моя последняя девушка была ведущей солисткой Бостонского балета.

– Ого, – пролепетала я, – должно быть, она была…

Красивой. Грациозной. Тонкой. Всем тем, чем не была я.

– Каждый раз, как мы приходили с ней в ресторан, я чувствовал себя каким-то… обжорой… потому что у меня был аппетит, а она почти ничего не ела. Я думал… ну, надеялся, что вы другая.

– Но я люблю шоколад! – выпалила я. – И яблочный фриттер, и тыквенный пирог, и мусс, и тирамису. Наверное, я съела бы все, что есть в меню, если бы не боялась, что стану похожа на хрюшку. Я старалась быть… – Мой голос замер.

– Что, по-вашему, я искал?

Я сфокусировала внимание на салфетке, лежащей у меня на коленях. Предоставьте мне испортить свидание, которое, по сути, не было таковым.

– А если все, что я искал, – спросил Кристиан, – это вы?

Я медленно подняла голову, а Кристиан в это время подозвал нашего официанта.

– Расскажите нам о десерте, – попросил он.

– У нас есть крем-брюле, домашний пирог с черникой, теплые булочки из слоеного теста с персиковой начинкой, мороженое нашего приготовления с карамельным сиропом и мой любимый десерт, – сказал официант. – Шоколадный французский тост с корочкой из пекана, к которому подается мятное мороженое и наш малиновый сироп.

– Что закажем? – спросил Кристиан.

Я с улыбкой повернулась к официанту:

– Может быть, для начала вернемся к основному блюду?

Такова моя простая религия.

Нет нужды в храмах;

Нет нужды в сложной философии.

Наш мозг, наше сердце – это наш храм;

Философия – это доброта.

Его святейшество далай-лама XIV

Джун

Так получилось, что, когда Клэр пришла в себя в больнице после приступа, я не сказала ей о потенциально новом сердце, несмотря на неутешительный прогноз ее состояния. Я придумала для себя сотню отговорок: когда у нее понизится температура, когда появится чуть больше энергии, когда мы будем знать наверняка, что судья разрешит донорство. Чем больше я тянула с разговором, тем легче мне было убедить себя, что у Клэр остается еще час, день, неделя со мной, когда я успею это сделать.

А между тем Клэр сдавала. Не только ее тело, но и дух. Доктор Ву каждый день говорил мне, что она стабильна, но я видела изменения. Она не хотела, чтобы я читала ей журнал «Тинейджеры». Не хотела смотреть телевизор. Просто лежала на боку, уставившись в стену.

– Клэр, хочешь сыграть в карты? – спросила я однажды.

– Нет.

– Как насчет «Эрудита»?

– Нет, спасибо. – Она отвернулась. – Я устала.

Я пригладила ее волосы, падавшие на лицо:

– Знаю, детка.

– Нет, – ответила она. – Я действительно устала. Не хочу больше этим заниматься.

– Мы могли бы прогуляться, я повезу тебя в коляске. Не обязательно все время лежать в постели…

– Я здесь умру. Мы обе это знаем. Почему нельзя просто поехать домой и остаться там, а не лежать здесь, прицепленной ко всем этим штукам?

Я уставилась на нее. В этой фразе не чувствовался ребенок, веривший в фей, привидения и всякие немыслимые вещи.

«Но скоро все устроится», – собралась я успокоить ее, но потом поняла, что, сказав это, вынуждена буду сказать и о сердце, которое то ли будет, то ли нет. И сказать ей, чье оно.

– Я хочу спать в своей постели, – пояснила Клэр, – вместо этих жестких простыней и хрустящих подушек. Я хочу есть мясной рулет, а не куриный суп из пластмассовой миски, и «Джелло»…

– Ты терпеть не можешь мясной рулет.

– Знаю, и я буду злиться на тебя за то, что ты опять его приготовишь. Я хочу пить апельсиновый сок прямо из пакета. Хочу бросать своей собаке теннисный мячик.

Я замялась:

– Поговорю с доктором Ву. Мы можем привезти тебе наши простыни и подушки…

Глаза Клэр померкли.

– Забудь, – сказала она, и я осознала, что она уже начала умирать, не дав мне шанса спасти ее.

Как только Клэр уснула днем, я оставила ее на попечение опытных медсестер и вышла из больницы впервые за неделю. Я была поражена тем, как изменился мир. Резкий холодный ветер напоминал о скорой зиме, листья на деревьях начали менять цвет – первыми сахарные клены, с яркими верхушками-факелами, от которых скоро воспламенятся другие деревья. Мой автомобиль казался незнакомым, словно я ехала на арендованном. И самое удивительное: полицейские изменили схему движения по шоссе, проходящему мимо тюрьмы штата. Я втискивалась в пространство между сигнальными конусами, в изумлении глядя на толпы, оцепленные полицейской лентой. На одном плакате было написано: «ШЭЙ БОРН БУДЕТ ГОРЕТЬ В АДУ». На другом значилось: «САТАНА ЖИВ И БРЫКАЕТСЯ НА ЯРУСЕ I».

Однажды, когда Клэр была еще крошкой, она, проснувшись, подняла жалюзи в спальне. При виде встающего солнца, протягивающего к ней малиновые лучи-пальцы, она затаила дыхание. Неужели это сделала я?

Теперь, глядя на эти плакаты, я недоумевала: можно ли так сильно верить во что-то, чтобы оно случилось на самом деле? Могут ли наши мысли изменить сознание других людей?

Следя за дорогой, я проехала мимо ворот тюрьмы и продолжила путь к дому. Но у моей машины были свои планы: она повернула направо, потом налево, и я подъехала к кладбищу, где были похоронены Элизабет и Курт.

Поставив машину, я пошла к их общей могиле. Она находилась под ясенем, листья мерцали под легким ветром, как золотые монеты. Я опустилась на колени на траву и провела пальцем по буквам на могильной плите:

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ.

БЕСЦЕННЫЙ МУЖ.

Курт купил себе это место на кладбище, когда мы были женаты уже год.

«Это что-то жуткое», – сказала я тогда, но он просто отмахнулся от меня: он каждый день сталкивался со смертью.

«Вот в чем дело, – сказал он, – для тебя тоже места хватит, если захочешь».

Он не собирался навязываться, потому что думал, что я выберу быть похороненной рядом с первым мужем. Даже эта его предупредительность – то, что он оставлял за мной право выбора, ни на чем не настаивая, – дала мне понять, почему я люблю его.

«Я хочу быть с тобой», – сказала я ему тогда. Я хотела быть там, где было мое сердце.

После их убийства я стала ходить во сне. На следующее утро я вдруг оказывалась в садовом сарае с лопатой в руке. Или в гараже прижималась лицом к металлической щеке заступа. Подсознательно я вынашивала планы присоединиться к ним. Только в бодрствующем состоянии, чувствуя толчки Клэр в животе, я понимала, что должна остаться.

Неужели она будет следующей, кого я похороню здесь? И если это случится, что помешает мне довести процесс до естественного завершения – снова собрать всю семью в одном месте?

Я с минуту полежала ничком на траве, прижавшись лицом к колючему, как щетина, мху на краю надгробия и представляя себе, что прижимаюсь щекой к щеке мужа. Я чувствовала, как вокруг моих пальцев обвиваются стебли одуванчиков, словно я держу дочку за руку.

В лифте больницы большая джинсовая сумка задвигалась по полу. Присев на корточки, я расстегнула молнию сверху.

– Хороший мальчик, – сказала я, потрепав Дадли по макушке.

Сегодня я забрала его у соседа, который любезно согласился присмотреть за собакой, пока Клэр была в больнице. В машине Дадли заснул, но теперь оживился, не понимая, зачем я упаковала его в багаж. Двери открылись, и я, подхватив сумку, подошла к медсестринскому посту у палаты Клэр.

Я попыталась непринужденно улыбнуться:

– Все в порядке?

– Она спала как младенец.

Как раз в этот момент тявкнул Дадли.

Медсестра метнула на меня взгляд, и я притворилась, что чихаю.

– Ну и ну, – сказала я, качая головой. – Это аллергия на пыльцу?

Не дав ей ответить, я поспешила в палату Клэр и закрыла за собой дверь. Там я расстегнула сумку, и Дадли выскочил из нее как ракета. Обежав палату кругом, он едва не опрокинул стойку с капельницей Клэр.

Разумеется, собак в больницы не пускают, но я готова была исполнить любое желание Клэр. Подхватив Дадли, я усадила его на кровать Клэр, и он обнюхал одеяло и принялся лизать ей руку.

Ее веки затрепетали, она открыла глаза и, увидев собаку, заулыбалась.

– Ему нельзя здесь быть, – прошептала она, зарываясь пальцами в его шерсть на шее.

– Ты собираешься меня выдать?

Клэр уселась в постели, позволив псу заползти к себе на колени, и принялась чесать ему уши, а он пытался сгрызть провод, идущий от Клэр к кардиомонитору.

– У нас не много времени, – поспешно произнесла я. – Кто-то хочет…

В этот момент вошла медсестра с цифровым термометром.

– Проснись и пой, юная мисс, – сказала она и увидела собаку на кровати. – Что она здесь делает?

Я взглянула на Клэр и опять на медсестру.

– Пришла навестить? – предположила я.

– Миссис Нилон, в это отделение не допускаются даже служебные собаки без заключения от ветстанции о своевременных вакцинациях и отсутствии паразитов…

– Я всего лишь старалась немного приободрить Клэр. Собака не выйдет из этой палаты, клянусь!

– Даю вам пять минут, – сказала медсестра. – Но вы должны пообещать мне, что снова не приведете его перед трансплантацией.

Клэр, мертвой хваткой вцепившаяся в собаку, подняла глаза.

– Трансплантация? – переспросила она. – Какая трансплантация?

– Она говорила теоретически, – быстро вмешалась я.

– Доктор Ву не планирует теоретические трансплантации, – заметила медсестра.

Клэр прищурила глаза:

– Мама?

Она явно начала о чем-то догадываться.

Медсестра повернулась к двери.

– Я на вас рассчитываю, – сказала она, выходя из палаты.

– Это правда? – спросила Клэр. – Для меня нашлось сердце?

– Мы не уверены. Есть одна загвоздка…

– Всегда есть какая-то загвоздка, – сказала Клэр. – Сколько уже сердец оказались не такими классными, как ожидал доктор Ву?

– Ну а это сердце… еще не готово для трансплантации. Оно вроде как пока используется.

Клэр хихикнула:

– Что вы собираетесь делать? Убить кого-то? – (Я не ответила.) – Этот донор очень больной или старый? Как он вообще может быть донором, если он больной или старый? – спросила Клэр.

– Милая, – сказала я, – нам придется подождать, пока донора не казнят.

Клэр не была глупой. Я поняла, что она сопоставляет эту новую информацию с тем, что увидела по телевизору. Она крепче обняла Дадли.

– Ни за что, – тихо произнесла она. – Не возьму сердце у парня, убившего моего отца и мою сестру.

– Он хочет отдать его тебе. Он сам предложил.

– Это дико, – сказала Клэр. – Ты сошла с ума.

Она попыталась приподняться, но не смогла, поскольку мешали привязывающие ее к кровати трубки и провода.

– Даже доктор Ву подтвердил, что оно удивительно хорошо подходит к твоему организму. Я не могла просто сказать «нет».

– А как же я? Если я скажу «нет»?

– Клэр, детка, ты ведь знаешь, что доноры не появляются каждый день. Мне пришлось согласиться.

– А теперь откажись! – потребовала она. – Объясни им, что мне не нужно его дурацкое сердце.

Я села на край больничной кровати:

– Это всего лишь мышца, и ты не будешь похожа на него. – Я помолчала. – К тому же он перед нами в долгу.

– Ничего он нам не должен! Как ты не понимаешь? – Ее глаза наполнились слезами. – Нельзя сравнять счет, мама. Придется начать сначала.

На ее мониторах зазвучали сигналы тревоги, пульс ускорился, сердце заработало с повышенной нагрузкой. Дадли залаял.

– Клэр, успокойся, пожалуйста…

– Дело не в нем, – сказала Клэр. – Дело даже не во мне. Дело в тебе. Тебе нужна компенсация за то, что произошло с Элизабет. Ты хочешь заставить его заплатить за совершенное им. При чем здесь вообще я?

В палату, как большая белая цапля, влетела медсестра и склонилась над Клэр.

– Что здесь происходит? – спросила она, проверяя соединения, трубки и капельницы.

– Ничего, – в один голос ответили мы.

Медсестра остановила на мне многозначительный взгляд:

– Я настаиваю, чтобы вы убрали собаку и дали Клэр отдохнуть.

Я схватила Дадли и засунула его в сумку.

– Милая, пожалуйста, подумай об этом, – попросила я.

Проигнорировав меня, Клэр потянулась к сумке и потрепала собаку по голове.

– Прощай, – прошептала она.

Майкл

Я вернулся в церковь Святой Екатерины и сказал отцу Уолтеру, что утратил способность ясно видеть, но Господь открыл мне глаза на правду.

Но я забыл ему сказать, что Господь – так уж случилось – сидит на первом ярусе тюрьмы в каких-то трех милях от нашей церкви, ожидая ускоренного суда, начавшегося на этой неделе.

Каждый вечер я читал по три молитвы по четкам – покаяние в том, что солгал отцу Уолтеру, – но я должен был находиться там. Необходимо было более или менее творчески проводить свое время – теперь, когда я не посвящал его Шэю. С того момента, когда я признался ему в больнице, что работал в коллегии присяжных, осудившей его, он отказывался видеть меня.

Какая-то часть меня понимала его реакцию. Представьте, каково это – узнать, что ваш наперсник предал вас. Но другая часть меня часами пыталась постичь: почему не наступило Божественное прощение? Если верить Евангелию от Фомы, не важно, какое время и пространство Шэй воздвигал между нами. На самом деле мы никогда не разлучались: человеческое и Божественное – это две стороны одной медали.

Итак, каждый день в полдень я говорил отцу Уолтеру, что встречаюсь с вымышленной парой у них дома, чтобы попытаться отговорить их от развода. Но вместо этого ехал на мотоцикле в тюрьму, протискивался через толпу и заходил внутрь, пытаясь увидеться с Шэем.

После того как я прошел через металлоискатели, вызвали надзирателя Уитакера, чтобы тот отвел меня на первый ярус.

– Добрый день, отец. Вы пришли продавать печенье, испеченное девчонками-скаутами?

– Вы же знаете, – ответил я. – Сегодня произошло что-то необычное?

– Постойте-ка… К Джои Кунцу приходила медсестра по поводу его диареи.

– Ух ты, – сказал я, – жаль, что пропустил.

Пока я надевал бронежилет, Уитакер пошел на ярус, чтобы сообщить Шэю о моем приходе. Опять. Он вернулся через несколько секунд со смущенным видом.

– Не сегодня, отец, – произнес он. – Извините.

– Я попробую еще, – ответил я, но мы оба знали, что это невозможно: судебное разбирательство Шэя начинается завтра.

Выйдя из тюрьмы, я направился к своему мотоциклу. Скажу без ложной скромности, я был больше других похож на последователя Шэя, и если это правда, то надлежало учиться на ошибках истории. Во время распятия Иисуса все Его последователи разбежались, за исключением Марии Магдалины и Его матери. Так что, если Шэй не признает меня в суде, я все же буду там присутствовать. Я буду свидетельствовать за него.

Я долго сидел на мотоцикле, никуда не уезжая.

По совести говоря, мне не хотелось за несколько дней до суда огорошивать всем этим Мэгги. Суть заключалась в том, что, если Шэй отказался от меня как от духовного наставника, у меня не было повода скрывать от Мэгги, что я состоял в коллегии присяжных, приговорившей Шэя к смертной казни. За прошедшую неделю я несколько раз пытался ей дозвониться, но либо ее не было в офисе или дома, либо она не отвечала на звонки. А потом она неожиданно позвонила сама.

– Приезжайте ко мне, – сказала она. – Вам придется кое-что объяснить.

Через двадцать минут я сидел в офисе Союза защиты гражданских свобод.

– Сегодня я встречаюсь с Шэем, – начала Мэгги. – Он сказал, что вы ему солгали.

Я кивнул:

– Он вдавался в подробности?

– Нет. Он сказал, мне лучше услышать это из первых уст. – Она сложила руки на груди. – Он сказал также, что не хочет, чтобы вы свидетельствовали от его имени.

– Хорошо, – пробурчал я. – Я его не виню.

– Вы действительно священник?

Я заморгал:

– Конечно да…

– Тогда мне безразлично, в чем состоит ваша ложь, – заявила Мэгги. – Можете облегчить свою душу после того, как мы выиграем дело Шэя.

– Все не так просто…

– Нет, просто, отец. Вы единственный свидетель Шэя, вы заслуживаете доверия, потому что носите этот воротничок. Мне безразлично, если вы с Шэем поссорились, мне безразлично, если вы по совместительству работаете как дрэг-квин, мне все равно, если ваших секретов хватит на целую жизнь. Не спрашивайте и не говорите, пока не начнется суд. Все, что мне нужно, – это чтобы вы, с вашим воротничком на шее, выступили свидетелем, признавая Шэя святым. Если вы уйдете, то это судебное дело провалится. Это для вас достаточно просто?

Если Мэгги права и мои свидетельские показания – единственное, что поможет Шэю, тогда как я могу сказать ей нечто такое, что погубит дело? Грех утаивания правды можно простить, если это помогает кому-то. Я не мог вернуть Шэю жизнь, но мог сделать так, чтобы он умер той смертью, какой хотел.

Может быть, этого будет достаточно, чтобы он простил меня.

– Это нормально – немного волноваться перед выступлением в суде, – неправильно истолковав мое молчание, сказала Мэгги.

Выступая в качестве свидетеля, я должен буду объяснить простым языком, почему пожертвование сердца Клэр Нилон является одним из духовных убеждений Шэя. Мэгги придумала гениальный ход – чтобы эти слова произнес священник. Кто не поверит духовному лицу, когда дело касается религии?

– Вам не стоит волноваться по поводу перекрестного допроса, – продолжала Мэгги. – Вы скажете судье, что, хотя католик верит в спасение только через Иисуса Христа, Шэй считает, что для искупления необходимо донорство органа. Это совершенно правильно, и я обещаю вам, что при произнесении вами этих слов вас не поразит молния.

– Я не могу сказать суду, что Шэй обретет Иисуса. – Я вскинул голову. – Я считаю, он сам может быть Иисусом.

Она вздрогнула:

– Что-о вы считаете?!

Из меня полились слова – так, как это бывает, когда говоришь на неведомом языке в состоянии религиозного экстаза, когда с языка помимо твоей воли срываются слова правды.

– Все это имеет смысл. Возраст, профессия. То, что он приговорен к смерти. Чудеса. И пожертвование сердца – он буквально вновь жертвует собой за наши грехи. Он отдает наименее значимую часть – тело, – для того чтобы обрести целостность духа.

– Это намного хуже, чем пойти на попятный, – пробормотала Мэгги. – Вы сумасшедший.

– Мэгги, он цитировал Евангелие, написанное через двести лет после смерти Христа. Евангелие, о существовании которого большинство людей даже не знают. Слово в слово.

– Я слушала его, и, честно говоря, многие слова неразборчивы. Знаете, чем он занимался вчера, когда я наставляла его по поводу его свидетельских показаний? Играл в крестики-нолики. Сам с собой.

– Надо уметь читать между строк.

– Угу, верно. Спорим, если послушать запись Бритни Спирс в обратном направлении, то услышите: «Переспи со мной, не такая уж я молодая». Ради бога – никакого каламбура – вы католический священник. Что произошло с Отцом, Сыном и Святым Духом? Не припомню, чтобы Шэй был частью Троицы.

– А как же толпы людей за стенами тюрьмы? Они все тоже сумасшедшие?

– Кто-то хочет, чтобы Шэй вылечил аутизм ребенка, кто-то – остановить Альцгеймер у мужа. Они здесь ради себя самих, – сказала Мэгги. – Только люди, считающие Шэя Борна мессией, способны отыскать спасение под крышкой двухлитровой бутылки пепси.

– Или с помощью пересадки сердца? – возразил я. – Вы придумали целую правовую теорию, основанную на индивидуальных религиозных убеждениях. Так как же вы можете категорически настаивать на моей неправоте?

– Потому что речь не идет о правоте или неправоте. Речь идет о жизни и смерти, а именно – Шэя. Я скажу то, что должна, чтобы выиграть для него этот процесс. Такова моя работа. И ваша тоже. И дело тут не в каком-то откровении, не в том, кем Шэй мог бы стать в будущем. Дело в том, кем он является сейчас: приговоренный к смерти убийца, которого казнят, если я ничего не сделаю, чтобы этому помешать. Мне не важно, кто он – бродяга, королева Елизавета или Иисус Христос. Важно лишь, чтобы мы выиграли этот суд и чтобы он мог умереть на своих условиях. Это означает, что вы подниметесь на эту чертову трибуну и поклянетесь на Библии, которая, насколько я понимаю, может теперь стать для вас неактуальной, поскольку вы нашли Иисуса на первом ярусе. И если вы будете пороть чепуху в ответ на мои вопросы и испортите все для Шэя, я сделаю вашу жизнь невыносимой. – Мэгги окончила свою речь с красным лицом, едва дыша. – Это старое Евангелие… – добавила она. – Слово в слово? – (Я кивнул.) – Откуда вы об этом узнали?

– От вашего отца, – ответил я.

Мэгги удивленно подняла брови:

– Не собираюсь вызывать в качестве свидетелей священника и раввина. Судья будет ожидать ключевой реплики.

– У меня есть идея.

Мэгги

В переговорной комнате за пределами первого яруса Шэй взобрался на стул и начал беседовать с мухами.

– Налево, – командовал он, повернув голову к вентиляционной решетке. – Давай. Ты сможешь.

Я на миг оторвала глаза от своих записей:

– Это ваши питомцы?

– Нет, – ответил Шэй, спускаясь со стула.

Волосы у него были спутаны, но только с одной стороны, и из-за этого он в лучшем случае выглядел рассеянным, а в худшем – психически больным. Я не знала, как мне убедить его причесать волосы перед завтрашним выходом в зал суда.

Мухи кружили по комнате.

– У меня дома живет кролик, – сказала я.

– На прошлой неделе, перед тем как меня перевели на первый ярус, у меня были питомцы, – отозвался Шэй и покачал головой. – Это было не на прошлой неделе. Это было вчера. Не помню.

– Не имеет значения…

– Как его зовут?

– Что-что?

– Кролика.

– Оливер, – ответила я, вынимая из кармана то, что приготовила для Шэя. – Я принесла вам подарок.

Он улыбнулся мне, и его взгляд вдруг стал острым и ясным.

– Надеюсь, это ключ.

– Не совсем.

Я протянула ему пакетик, в котором лежал карамельный пудинг:

– Наверное, в тюрьме вас не кормят сладким.

Он развернул фольгу, лизнул пудинг, потом снова завернул и положил в нагрудный карман со словами:

– Там есть масло?

– Должно быть.

– А как насчет виски?

– Сомневаюсь, – улыбнулась я.

– Это плохо.

Я смотрела, как он откусывает первый кусочек.

– Завтра нам предстоит важный день, – сказала я.

Поскольку Майкл испытывал кризис веры, я связалась с рекомендованным им свидетелем – академиком Иэном Флетчером, которого смутно помнила по телешоу с его участием, где он разоблачал заверения людей, якобы различавших Деву Марию в рисунке подгоревшего тоста и тому подобное. Поначалу мне показалось, что, выставив его свидетелем, я безусловно проиграю дело. Но у него была степень доктора философии, полученная в Принстонской теологической семинарии, и, как свидетель, этот бывший атеист мог сыграть мне на руку. Если уж Флетчера удалось убедить в существовании Бога – Иисуса, Аллаха, Яхве, Шэя или другого, – то можно и любого из нас.

Шэй доел пудинг и вернул мне пустую упаковку.

– Фольга мне тоже нужна, – сказала я.

Меньше всего мне хотелось бы через несколько дней узнать, что Шэй смастерил из фольги ножик и поранил себя или кого-то другого. Он покорно достал фольгу из кармана и протянул мне.

– Вы действительно знаете, что произойдет завтра? – спросила я.

– А вы не знаете?

– Ладно. О суде… – начала я. – Все, что от вас требуется, – терпеливо сидеть и слушать. Многое из того, что вы услышите, может показаться вам лишенным смысла.

– Вы нервничаете? – спросил он, внимательно посмотрев на меня.

Да, я нервничала – и не только потому, что это было резонансное дело, для которого могла или не могла найтись конституционная лазейка. Я живу в стране, восемьдесят пять процентов населения которой называют себя христианами и примерно половина регулярно ходит в церковь. Религия для среднего американца – не частное дело, а причастность к общине верующих. Мое намерение в целом противоречило общим правилам.

– Шэй, – сказала я, – вы понимаете, что мы можем проиграть?

Он рассеянно кивнул:

– Где она?

– Кто?

– Девочка. Та, которой нужно сердце.

– В больнице.

– Тогда нужно поторопиться, – сказал он.

Я медленно перевела дух:

– Правильно. Я лучше пойду подготовлюсь.

Встав, я позвала надзирателя, чтобы тот проводил меня из переговорной, но меня окликнул Шэй.

– Не забудьте попросить прощения, – сказал он.

– У кого?

К этому моменту Шэй уже снова стоял на стуле, переключив внимание на что-то другое. И я увидела, как на ладонь его вытянутой руки одна за другой сели семь мух.

Когда мне было пять, я мечтала лишь о рождественской елке. У моих подруг они были, а менора, которую мы зажигали с вечера, бледнела в сравнении с ними. Мой отец подчеркивал, что мы получали по восемь подарков, но подруги получали даже больше, если добавить те, что лежали под елкой. Однажды холодным декабрьским днем мама сказала отцу, что мы с ней поедем в кино, но вместо этого привезла меня в торговый центр. Мы ждали в очереди вместе с другими маленькими девочками с лентами в волосах, одетых в красивые платья с кружевами, чтобы посидеть на коленях у Санты и попросить у него «моего милого пони». Потом мама купила мне карамельную трость, и мы пошли на выставку рождественских елей. Там их было пятнадцать – искусственные белые, со стеклянными шарами, и зеленые, увешанные красными бусинами и бантиками; у одной на верхушке была фея Динь-Динь, а в качестве украшений – все диснеевские персонажи.

– Вот так, – улыбнулась мама, и мы улеглись на пол среди этих елей и глазели на мигающие огоньки.

Мне казалось, что ничего более красивого я не видела.

– Я не скажу папе, – пообещала я, но мама заметила, что это не важно.

Она объяснила мне, что мы вовсе не поменяли религию. Это просто украшения, убранство. Можно восхищаться упаковкой, не вынимая то, что внутри коробки.

После встречи с Шэем я села в машину и позвонила маме в ее салон.

– Привет, – сказала я. – Что ты сейчас делаешь?

Она ответила не сразу.

– Мэгги? Что случилось?

– Ничего. Просто хотела тебе позвонить.

– Что-то случилось? Тебе нехорошо?

– Разве я не могу позвонить маме просто потому, что хочется?

– Можешь, – ответила она, – но не звонишь.

Что ж, с реальностью не поспоришь. Сделав глубокий вдох, я ринулась вперед:

– Помнишь тот раз, когда ты отвезла меня к Санте?

– Только, пожалуйста, не говори мне, что ты собираешься обратиться в другую веру. Это убьет твоего отца.

– Никуда я не обращаюсь, – сказала я, и мама с облегчением вздохнула. – Просто я вспоминала тот случай, вот и все.

– И ты позвонила сказать мне об этом?

– Нет, – ответила я. – Я позвонила, чтобы попросить прощения.

– За что? – рассмеялась мама. – Ты ничего такого не сделала.

В этот момент я вспомнила, как мы лежали на полу торгового центра, глядя на зажженные елки, и над нами склонился охранник. «Дайте ей еще несколько минут», – попросила его мама. Передо мной мелькнуло лицо Джун Нилон. Может, в этом и состоит обязанность матери: тянуть время ради ребенка, что бы там ни было. Даже если ей приходится делать что-то помимо своей воли, даже если она чувствует себя беспомощной.

– Да, – ответила я. – Знаю.

– В стремлении к свободе вероисповедания нет ничего нового, – встав перед судьей Хейгом, сказала я на открытии дела Шэя Борна. – Один из наиболее знаменитых процессов произошел более двухсот лет назад и не в нашей стране, потому что страны еще не было. Группу людей, осмелившихся придерживаться религиозных верований, отличных от статус-кво, принуждали принять политику Англиканской церкви – и взамен этого они двинулись в незнакомые земли через океан. Но пуритане так сильно полюбили свободу вероисповедания, что держали все в себе, зачастую преследуя людей, не веривших в то, во что верили они. Именно по этой причине основатели новой нации Соединенных Штатов решили положить конец религиозной нетерпимости, сделав свободу вероисповедания краеугольным камнем этой страны.

Суд проходил без участия присяжных, а это означало, что я должна отчитываться только перед судьей. Тем не менее зал суда был полон. Присутствовали репортеры из четырех вещательных компаний, предварительно одобренных судьей; адвокаты по защите прав жертвы; присутствовали сторонники смертной казни и ее противники. Единственной стороной, выступающей в поддержку Шэя, – и моим первым свидетелем – был отец Майкл, сидящий как раз позади стола истца.

Рядом со мной сидел Шэй в наручниках и ножных кандалах, прикованных к поясной цепи.

– Благодаря зачинателям, создавшим конституцию, любой житель этой страны облечен свободой исповедовать собственную религию – даже заключенный-смертник в Нью-Гэмпшире. Фактически конгресс издал Акт о религиозном землепользовании и закон институциализированных лиц, которые гарантируют заключенному отправлять любой религиозный культ, коль скоро это не угрожает безопасности других людей в тюрьме и не мешает функционированию тюрьмы. И все же штат Нью-Гэмпшир отказывает Шэю Борну в конституционном праве исповедовать свою религию… – Я взглянула на судью. – Шэй Борн не мусульманин, не виккан, не секулярный гуманист и не член секты бахаи. По сути дела, его система верований может отличаться от любой из обычных религий, сразу приходящих на ум. Но это все же система верований, в которой – для Шэя – спасение зависит от возможности после казни пожертвовать свое сердце сестре его жертвы… Такой исход невыполним, если штат воспользуется в качестве казни смертельной инъекцией. – Я вышла вперед. – Шэй Борн был осужден, вероятно, за самое ужасное преступление, бывшее в истории этого штата. Он подавал апелляцию, но ему было отказано – и все же он не оспаривает это решение. Он знает, что его ожидает смерть, Ваша честь. Все, чего он просит, – это соблюдение законов нашей страны, в частности закона, устанавливающего право каждого исповедовать свою религию, где бы то ни было, когда бы то ни было и как бы то ни было. Если штат согласится на его казнь через повешение и обеспечит последующее донорство его органа, то безопасность прочих заключенных не пострадает, работа тюрьмы не будет нарушена. Но это будет весьма весомый персональный результат для Шэя Борна: спасение жизни девочки и одновременно спасение его собственной души.

Сев на свое место, я взглянула на Шэя. Перед ним лежал большой блокнот. Шэй нарисовал пирата с попугаем на плече.

За столом защиты сидел Гордон Гринлиф, а рядом с ним комиссар Департамента исправительных учреждений Нью-Гэмпшира, мужчина, волосы и лицо которого были цвета картофеля. Гринлиф дважды постучал карандашом по столу.

– Миз Блум упомянула отцов-основателей нашей страны. Томас Джефферсон в тысяча семьсот восемьдесят девятом году написал в письме такую фразу: «Разделительная стена между Церковью и государством». Он объяснял Первую поправку, в частности пункты относительно религии. И его слова многократно использовались Верховным судом. Фактически тест Лемона, принятый в суде с тысяча девятьсот семьдесят первого года, говорит о том, что конституционный закон должен иметь светскую цель, не должен ни продвигать, ни запрещать религию и не должен приводить к усложнению взаимодействия государства с религией. Этот последний пункт весьма интересен, поскольку миз Блум, с одной стороны, приписывает отцам-основателям нации благородное отделение Церкви от государства, а с другой – просит Вашу честь объединить их. – Гринлиф встал и вышел вперед. – Если вы всерьез воспримете ее заявление, то поймете, что она намерена манипулировать приговором, имеющим обязательную юридическую силу, с помощью лазейки, называемой религией. Что дальше? Приговоренный наркоделец просит об отмене своего приговора, потому что героин помогает ему достичь нирваны? Убийца, требующий, чтобы дверь его камеры была обращена в сторону Мекки? – Гринлиф покачал головой. – Суть в том, Ваша честь, что данное прошение было подано Союзом защиты гражданских свобод не потому, что это проблема, требующая решения, а потому, что оно целенаправленно вызовет большую шумиху вокруг первой за шестьдесят девять лет казни в нашем штате. – Он махнул рукой в сторону переполненной галереи. – И присутствие здесь всех вас – доказательство того, что это уже работает. – Гринлиф бросил взгляд на Шэя и продолжил: – Никто не воспринимает смертную казнь легко, и меньше всех – комиссар Департамента исправительных учреждений штата Нью-Гэмпшир. Приговор в деле Шэя Борна – казнь путем смертельной инъекции. Именно к этому подготовлен штат, что и намерен выполнить – с достоинством и уважением ко всем вовлеченным сторонам. Давайте рассмотрим факты. Что бы ни говорила миз Блум, не существует организованной религии, поощряющей донорство органа после смерти как средство попасть в загробный мир. В соответствии с досье Шэй Борн рос в приемных семьях, поэтому он не может утверждать, что воспитывался в одной религиозной традиции, поощряющей донорство органа. Если он обратился в какую-то иную религию, заявляющую, что донорство органов – одна из ее доктрин, то мы утверждаем перед судом, что это полная чушь. – Гринлиф развел руками. – Мы знаем, что вы внимательно выслушаете свидетельские показания, Ваша честь. Но суть в том, что Департамент исправительных учреждений не обязан подчиняться прихоти каждого заблуждающегося заключенного, входящего в его двери, в особенности того, кто совершил чудовищные убийства жителей Нью-Гэмпшира – ребенка и офицера полиции. Не позволяйте миз Блум превратить серьезное дело в спектакль. Дайте возможность штату исполнить приговор, утвержденный судом, как можно более цивилизованно и профессионально.

Я взглянула на Шэя. В блокноте он пририсовал свои инициалы и эмблему рок-группы AC/DC.

Судья водрузил очки на нос и взглянул на меня:

– Миз Блум, можете вызывать вашего первого свидетеля.

Майкл

Как только меня вызвали на свидетельское место, я приковал взгляд к Шэю. Он в ответ уставился на меня пустыми глазами. Подошел клерк с Библией в руках:

– Клянетесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды? И да поможет вам Бог.

Кожаная обложка книги была черной и гладкой, отполированной ладонями тысяч людей, произносивших над ней клятву. Я подумал о том, что всегда брал Библию в руки для спокойствия, – гарантия безопасности религиозного человека. Я привык думать, что в ней содержатся ответы на все вопросы, а теперь спрашивал себя, задавались ли вообще нужные вопросы. Итак, да поможет мне Бог.

Мэгги легко сжала руки перед собой:

– Назовите, пожалуйста, для протокола свое имя и адрес.

– Майкл Райт, – откашлявшись, сказал я. – Конкорд, Хай-стрит, тридцать четыре – двадцать два.

– Где вы служите?

– Я священник в церкви Святой Екатерины.

– Как становятся священником? – спросила Мэгги.

– Вы несколько лет учитесь в семинарии, а затем становитесь членом промежуточного диаконата, входите в курс дел под руководством более опытного приходского священника. И наконец вас посвящают в духовный сан.

– Как давно вы приняли обет, отец?

– Два года назад, – ответил я.

Я по-прежнему помню церемонию посвящения, родители с просветлевшими лицами сидели на скамьях в церкви. Тогда я был так уверен в своем призвании – служить Иисусу Христу. Неужели я ошибался? Или просто дело в том, что существует больше одной правды?

– Являлось ли частью ваших обязанностей в церкви Святой Екатерины духовное наставничество заключенного Шэя Борна?

– Да.

– Шэй находится сегодня в зале суда?

– Да.

– Фактически, – сказала Мэгги, – он выступает истцом в этом деле и сидит со мной за одним столом, верно?

– Да.

Я улыбнулся Шэю, и он опустил взгляд.

– Во время вашего обучения на священника вы разговаривали с прихожанами об их религиозных верованиях?

– Конечно.

– Является ли частью ваших обязанностей священника помощь прихожанам в познании Бога?

– Да.

– И помощь в углублении их веры в Бога?

– Безусловно.

Она повернулась к судье:

– Я хочу рекомендовать отца Майкла в качестве эксперта по духовному наставничеству и религиозным верованиям, Ваша честь.

Вскочил с места другой адвокат:

– Протестую! При всем уважении является ли отец Майкл экспертом по иудейской вере? Методистской? Мусульманской?

– Протест принимается, – сказал судья. – Отец Майкл не вправе свидетельствовать в качестве эксперта по религиозным верованиям вне католической веры, за исключением своей роли духовного наставника.

Я понятия не имел, что это значит, и, судя по выражениям их лиц, другой адвокат тоже.

– Какова роль духовного наставника в тюрьме? – спросила Мэгги.

– Он встречается с заключенным, которому нужен собеседник или человек, с которым можно вместе помолиться, – объяснил я. – Он предлагает ему совет, наставления, религиозную литературу. По сути дела, это священник, приходящий на дом.

– Как получилось, что вас выбрали духовным наставником?

– Приход Святой Екатерины – мой приход – получил запрос из тюрьмы штата.

– Шэй – католик, отец?

– Одна из его приемных матерей крестила Шэя в католической вере, так что в глазах Церкви – да, католик. Однако он не считает себя настоящим католиком.

– Тогда как это работает? Если вы священник, а он не католик, как вы можете быть его духовным наставником?

– Моя задача – не поучать его, а выслушать.

– Когда вы впервые встретились с Шэем? – спросила Мэгги.

– Восьмого марта текущего года, – ответил я. – С того дня я виделся с ним один или два раза в неделю.

– В какой момент Шэй поделился желанием пожертвовать свое сердце Клэр Нилон, сестре одной из жертв?

– Это было во время нашего самого первого разговора, – ответил я.

– Сколько раз после этого вы обсуждали с Шэем его чувства по поводу трансплантации?

– Может, раз двадцать пять – тридцать.

Мэгги кивнула:

– Сегодня здесь есть люди, полагающие, что желание Шэя стать донором органа – лишь способ выиграть время и что это не имеет ни малейшего отношения к религии. Вы согласны с этим?

– Протестую! – снова заявил другой юрист. – Спекуляция.

– Протест отклоняется, – покачал головой судья.

– Если вы позволите ему пожертвовать свое сердце, то он сегодня умрет, – сказал я. – Ему нужно не время, а шанс быть казненным тем способом, который приемлем для трансплантации.

– Позвольте мне выступить адвокатом дьявола, – вмешалась Мэгги. – Мы все знаем, что донорство органов бескорыстно. Но где связь между донорством и спасением? Было ли что-то, убедившее вас в том, что со стороны Шэя это не просто альтруизм, а составляющая его веры?

– Да, – кивнул я. – Когда Шэй рассказал мне, что он задумал, его слова поразили меня. Это звучало почти как причудливая загадка: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас». Позже я выяснил, что Шэй не сам это сочинил. Он цитировал кого-то весьма значимого.

– Кого, отец?

Я взглянул на судью:

– Иисуса Христа.

– Вопросов больше нет, – сказала Мэгги, заняв свое место рядом с Шэем.

Гордон Гринлиф нахмурил брови:

– Простите мое невежество, отец. Это из Ветхого или Нового Завета?

– Ни то ни другое, – ответил я. – Из Евангелия от Фомы.

Адвокат опешил:

– Разве не все Евангелия содержатся в Библии?

– Протестую! – выкрикнула Мэгги. – Отец Майкл не может отвечать, поскольку не является экспертом по религии.

– Вы сами предложили его в качестве такового, – напомнил Гринлиф.

Мэгги пожала плечами:

– Значит, не следовало возражать против этого.

– Я перефразирую, – сказал Гринлиф. – Значит, мистер Борн процитировал что-то не из Библии, а вы утверждаете, что это доказывает его мотивацию религией?

– Да, – произнес я. – Совершенно верно.

– Ну тогда какую религию исповедует Шэй? – спросил Гринлиф.

– Он не называет ее.

– Вы сказали, он не католик. Тогда, может быть, иудей?

– Нет, – ответил я.

– Мусульманин?

– Нет.

– Буддист?

– Нет.

– Отец, мистер Борн исповедует любую организованную религию, с которой суд может быть знаком?

Я замялся:

– Он исповедует религию, но она формально не организована.

– Например? Борнизм?

– Протестую! – вмешалась Мэгги. – Если Шэй не может ее назвать, почему должны мы?

– Протест принимается, – сказал судья Хейг.

– Позвольте внести ясность, – вновь заговорил Гринлиф. – Шэй Борн исповедует религию, которую вы не можете назвать, и цитирует Евангелие, которого нет в Библии. И все же каким-то образом его желание стать донором органа основано на концепции религиозного спасения? Но вас не удивляет, отец, что это так удобно мистеру Борну?

Он отвернулся, как будто не ждал от меня ответа, но я не собирался так легко его отпускать.

– Мистер Гринлиф, – сказал я, – в жизни много такого, что трудно описать словами.

– Прошу прощения?

– Рождение ребенка прежде всего. Или смерть родителя. Любовь. Слова как сети: мы надеемся, что они охватят то, что мы имеем в виду, но понимаем, что они не могут заключить в себя столько радости, печали или изумления. Обретение Бога тоже похоже на это. Если такое произошло с вами, вы знаете, каково это. Но попробуйте объяснить это кому-нибудь другому – и язык уведет вас куда-то в сторону. Да, это кажется удобным для него. И да – он единственный приверженец своей религии. Нет, у нее нет названия. Но я ему верю. – Я смотрел на Шэя, пока не встретился с ним взглядом, и повторил: – Верю.

Джун

Пока Клэр не спала, а это бывало все реже и реже, мы не говорили о сердце, которое могло бы появиться для нее, или о том, примет ли она его. Она этого не хотела, я же боялась. Вместо этого мы говорили о каких-то незначащих вещах: кого «прокатили» в ее любимом телевизионном реалити-шоу, как фактически работает интернет, напомнила ли я миссис Уоллуби кормить Дадли два раза в день вместо трех, поскольку он у нас на диете. Когда Клэр спала, я держала ее за руку, рассказывая о будущем, о котором мечтала. Я говорила ей, что мы поедем на Бали и целый месяц будем жить в хижине, стоящей на сваях у самого океана. Говорила, что научусь кататься на водных лыжах и она будет управлять катером, а потом мы поменяемся местами. И еще – как мы будем забираться на гору Катадин, сделаем двойной пирсинг ушей, научимся варить шоколад из простых ингредиентов. Я представила себе, как она поднимается с песчаного дна забытья, взрывая поверхность и бросаясь к тому месту, где я жду ее на берегу.

Как-то во время одного долгого дневного медикаментозного сна Клэр я начала читать о слонах. В то утро, спускаясь в больничный кафетерий, чтобы выпить кофе, я проходила мимо трех учреждений, примелькавшихся за последние две недели: банка, книжного магазина и турагентства. В тот день, однако, меня привлек постер в витрине: «ПОПРОБУЙТЕ АФРИКУ».

Когда я вошла в офис, скучающая молодая сотрудница разговаривала по телефону с бойфрендом и была рада подсунуть мне брошюру, вместо того чтобы рассказывать о путешествии самой.

– Где мы были? – выходя за дверь, услышала я ее голос, когда она снова сняла трубку, в которую хихикнула. – С твоими зубами?

Поднявшись наверх в палату Клэр, я принялась изучать фотографии номеров с широкими, как море, кроватями, покрытыми хрустящими белыми простынями, с пологами из прозрачной ткани. Ду´ши под открытым небом, защищенные только кустарником, когда чувствуешь свое полное слияние с природой, как дикий зверь. «Лендроверы» и африканские рейнджеры с фосфоресцирующими улыбками.

И – ах! – животные: лоснящиеся леопарды с пятнами как у Роршаха; львица с янтарными глазами; массивная глыба слона, вырывающего из земли дерево. Я стала читать брошюру.

А вы знаете, что слоны живут стадом, очень похожим на общество людей?

Что они перемещаются матриархальными стаями и вынашивают плод двадцать два месяца?

Что они могут общаться друг с другом на расстоянии до пятидесяти километров?

Приезжайте, чтобы понаблюдать за удивительными слонами в их естественной среде обитания, в Тули-Блок, в Ботсване.

– Что ты читаешь? – скосив глаза на брошюру, сонным голосом спросила Клэр.

– Кое-что о сафари, – ответила я. – Я подумала, может быть, мы с тобой когда-нибудь поедем туда.

– Я не возьму это дурацкое сердце, – сказала Клэр и, повернувшись на бок, снова закрыла глаза.

Я решила, что, когда Клэр проснется, я расскажу ей о слонах. О стране, где их мамы и дочки годами расхаживают бок о бок вместе с тетками и сестрами. О том, что слоны бывают правшами или левшами и как они могут найти дорогу домой через много лет.

Но вот этого я никогда не расскажу Клэр: что слоны чувствуют приближение смерти и отправляются к руслу реки, чтобы предоставить делу идти своим чередом; что слоны закапывают своих мертвых и горюют. Натуралисты видели слониху-мать, которая несколько миль несла своего мертвого детеныша, обвив его хоботом и не желая отпускать.

Мэгги

Никто не хотел, чтобы Иэн Флетчер выступал свидетелем, в том числе и я.

Когда за несколько дней до этого я созвала срочное совещание с судьей, попросив включить Флетчера в мой список свидетелей, то подумала, Гордона Гринлифа хватит удар.

– Алло? – сказал он. – Правило 26 (с)?

Он имел в виду Федеральные правила гражданского судопроизводства, согласно которым свидетели должны быть выявлены за тридцать дней до суда, если суд не дает иных указаний. Я полагалась на этот последний пункт.

– Ваша честь, – сказала я, – у нас всего две недели на подготовку данного суда. Никто из нас не выявит свидетелей за тридцать дней.

– Не обязательно тайком выставлять эксперта только потому, что натолкнулась на него, – съязвил Гринлиф.

Судьи федерального суда были печально знамениты тем, что старались быть честными в своих делах. Позволь судья Хейг выступить Флетчеру свидетелем, и это разворошит змеиное гнездо. Гринлифу придется подготовить перекрестный допрос, и, скорее всего, он захочет нанять своего эксперта, а это затянет суд, а все мы знали, что этого допустить нельзя. Но – странная вещь – отец Майкл оказался прав. Книга Иэна Флетчера настолько соответствовала уловке, с помощью которой я собиралась выиграть дело Шэя, что было бы глупо не попытаться. И даже лучше – она обеспечивала один элемент, которого мне не хватало в этом деле: исторический прецедент.

Я убедила себя, что судья Хейг рассмеется мне в лицо, когда я попытаюсь в последнюю минуту включить нового свидетеля, но вместо этого он взглянул на имя.

– Флетчер, – произнес он, перекатывая слово во рту, словно оно состояло из острых камешков. – Иэн Флетчер?

– Да, Ваша честь.

– Это тот, который вел телешоу?

Я затаила дыхание.

– Полагаю, да.

– Будь я проклят! – проронил судья.

Это было сказано отнюдь не с одобрением, а скорее с досадой.

Хорошая новость состояла в том, что мне разрешили привести своего свидетеля-эксперта. Плохая новость – в том, что судье Хейгу он очень не нравился и судья прежде всего представлял его себе как атеиста-шоумена, в то время как мне хотелось, чтобы его воспринимали как серьезного историка, заслуживающего доверия. Гринлиф злился, что у него почти не остается времени на то, чтобы разобраться в настроениях Флетчера. Судья относился к нему как к диковине, а я – ну, я просто молилась, чтобы мое дело не развалилось в ближайшие десять минут.

– Перед тем как мы начнем, миз Блум, – сказал судья, – хочу задать несколько вопросов доктору Флетчеру.

Тот кивнул:

– Слушаю, Ваша честь.

– Каким образом человек, десять лет назад бывший атеистом, может убедить суд в том, что в настоящее время является экспертом в религии?

– Ваша честь, – вмешалась я, – я собиралась изложить резюме доктора Флетчера…

– Я не вас спрашиваю, миз Блум, – прервал меня судья.

Однако это не смутило Иэна Флетчера.

– Вам известно такое высказывание, Ваша честь? Из грешников получаются наилучшие святые. – Он улыбнулся неспешной ленивой улыбкой, напомнившей мне кота на солнышке. – Полагаю, обрести Господа – все равно что увидеть привидение. Можно быть скептиком, пока лицом к лицу не столкнешься с тем, что считал несуществующим.

– Значит, теперь вы религиозная личность? – спросил судья.

– Я духовная личность, – поправил его Флетчер. – И я считаю, между ними есть различие. Но одной духовностью денег не заработаешь, вот почему у меня есть степени Принстона и Гарварда, три бестселлера нон-фикшн по версии «Нью-Йорк таймс», сорок две опубликованные статьи на тему происхождения мировых религий и должности в шести межконфессиональных советах, включая и тот, что консультирует нынешнюю администрацию.

Судья кивнул, делая заметки, а Гринлиф потребовал себе послужной список Флетчера.

– Я могу начать с того, на чем остановился судья Хейг, – сказала я, приступая к прямому опросу. – Довольно редко бывает, что атеист интересуется религией. Как это было? Вы однажды проснулись и обрели Иисуса?

– Это не похоже на то, как пылесосишь под диванными подушками – и, бинго, я Его нашел! Мой интерес скорее возник с исторической точки зрения, поскольку в наше время люди ведут себя так, будто вера растет в вакууме. Когда анализируешь разные религии в момент их возникновения с политической, экономической и социальной точек зрения, изменяется твой взгляд на многие вещи.

– Доктор Флетчер, чтобы быть частью религии, вам необходимо быть частью группы?

– Религия не только может быть индивидуализирована – она была таковой в прошлом. В тысяча девятьсот сорок пятом году в Египте было сделано открытие: пятьдесят два текста, озаглавленные как Евангелия и не являющиеся частью Библии. В некоторых из них содержались высказывания, знакомые любому человеку, посещавшему воскресную школу, другие же были по-настоящему странными. Они датированы вторым веком, то есть были написаны примерно на тридцать – восемьдесят лет раньше Евангелий из Нового Завета. Они принадлежали к течению, называемому гностические христиане – группа, отколовшаяся от ортодоксального христианства, – и верили в то, что истинное религиозное просветление состоит в очень личном индивидуальном самопознании, не зависящем от социально-экономического статуса или профессии, но затрагивающем саму суть человека.

– Подождите секунду, – сказала я. – После смерти Иисуса было больше одной разновидности христиан?

– Да их были десятки!

– И у них были свои Библии?

– У них были свои Евангелия, – поправил Флетчер. – Новый Завет, в особенности Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, – это то, что одобряла Ортодоксальная церковь. Христиане-гностики предпочитали апокрифы, наподобие Евангелия от Фомы, Евангелия Истины и Евангелия от Марии Магдалины.

– В этих Евангелиях тоже говорится об Иисусе?

– Да, но с той разницей, что описываемый там Иисус не такой, какого мы знаем по Библии. Тот Иисус сильно отличается от людей, которых Он пришел спасти. Но в Евангелии от Фомы – моем любимом из найденных в Наг-Хаммади – говорится, что Иисус помогает человеку обрести в себе все, что в нем есть общего с Богом. Будь вы христианином-гностиком, то ожидали бы, что путь к спасению для каждого свой.

– Вроде пожертвования сердца кому-то, кто в этом нуждается?

– Совершенно верно, – ответил Флетчер.

– Ух ты! – прикинувшись дурочкой, сказала я. – Как получилось, что эти вещи не преподают в воскресной школе?

– Потому что Ортодоксальная христианская церковь ощущала угрозу со стороны гностиков. Она называла их Евангелия ересью, и тексты из Наг-Хаммади скрывались две тысячи лет.

– Отец Райт сказал, что Шэй Борн цитировал Евангелие от Фомы. Вы имеете какое-то представление о том, где он мог натолкнуться на этот текст?

– Может быть, прочитал мою книгу, – широко улыбнувшись, ответил Флетчер, и публика на галерее засмеялась.

– По вашему мнению, доктор, может быть правомерной религия, исповедуемая только одним человеком?

– Индивидуум может иметь религию, – ответил он. – Он не может иметь религиозную организацию. Но мне кажется, Шэй Борн придерживается понятий христиан-гностиков, разработанных почти две тысячи лет назад. Он не первый, кто говорит, что не может назвать свою веру. Он не первый, кто находит путь к спасению, отличный от других. И он, безусловно, не первый, кто не доверяет своему телу – буквально хочет отдать его, чтобы обрести Божественное внутри себя. Но если он не ходит в церковь с белой колокольней или в дом с шестиконечной звездой, это не означает, что его верования не становятся менее весомыми.

Я просияла, глядя на него. Флетчера было приятно и интересно слушать, и он не был похож на психа. Так, по крайней мере, я думала, пока не услышала тяжелый вздох судьи Хейга и его слова о том, что суд откладывается до завтра.

Люций

Я рисовал, когда Шэй вернулся с первого судебного заседания – съежившийся и замкнутый, какими приходили после суда большинство из нас. Я весь день трудился над портретом и был весьма доволен результатом. Когда Шэя вели мимо моей камеры, я глянул на него, но не заговорил. Надо было дать ему время очухаться.

Прошло минут двадцать, и ярус наполнился звуками протяжного утробного причитания. Сначала я подумал, что это плачет Шэй от переживаний после суда, но потом догадался, что звуки исходят из камеры Риса Кэллоуэя.

– Давай же! – стонал он, потом начал молотить кулаками в дверь своей камеры. – Борн! – позвал он. – Борн, мне нужна твоя помощь!

– Оставь меня в покое, – сказал Шэй.

– Это птичка, чувак. Я не могу ее разбудить.

Тот факт, что Бэтмен-Робин выжил на нашем ярусе в течение нескольких недель на хлебных крошках и овсяных хлопьях, само по себе было чудом, не говоря о том, что однажды он чудом избежал смерти.

– Сделай ему искусственное дыхание, – предложил Джои Кунц.

– Птице не сделать долбаное искусственное дыхание, – огрызнулся Кэллоуэй. – У нее клюв.

Я положил самодельную кисть – скатанный шарик туалетной бумаги, – высунул свое зеркало-лезвие за дверь, и увидел, как Кэллоуэй баюкает на огромной ладони птичку, неподвижно лежащую на боку.

– Шэй, – умолял он, – ну пожалуйста!

Из камеры Шэя ответа не последовало.

– Передай ее мне, – сказал я, присев у двери со своей удочкой. Я боялся, что птица выросла большой и не пролезет в узкую щель под дверью, но Кэллоуэй завернул ее в носовой платок, завязал сверху и по широкой дуге метнул маленький сверток через площадку. Я связал свою леску с леской Кэллоуэя и осторожно втащил птичку к себе.

Не выдержав, я развернул платок и заглянул внутрь. Веки Бэтмена были лиловые и сморщенные, перья хвоста распушены, как веер. Крошечные коготки острые, как булавки. Я дотронулся до них, но птица не шевельнулась. Я просунул палец под крыло – у птиц сердце там же, где у нас? – но ничего не почувствовал.

– Шэй, – тихо произнес я, – я знаю, ты устал. И я знаю, у тебя своих забот хватает. Ну пожалуйста, просто взгляни.

Прошло минут пять, и я уже был готов отказаться. Я завернул птицу в тряпочку и привязал к концу своей удочки, а потом забросил на площадку, чтобы ее забрал Кэллоуэй. Но в этот момент просвистела другая леска, и Шэй перехватил птицу.

В своем зеркале я видел, как Шэй вынул Бэтмена из платка и подержал на ладони. Потом погладил головку пальцем и осторожно накрыл тельце другой ладонью. Я затаил дыхание, ожидая увидеть слабый трепет перьев или услышать тонкое чириканье, но через несколько минут Шэй вновь завернул дрозда.

– Эй! – Кэллоуэй тоже наблюдал за ним. – Ты ничего не сделал.

– Оставь меня в покое, – повторил Шэй.

В воздухе разлилась горечь, стало трудно дышать. Я смотрел, как он отсылает назад мертвую птичку, а вместе с ней все наши надежды.

Мэгги

Когда Гордон Гринлиф вставал, его колени заскрипели.

– В процессе исследования вы сопоставляли различные религии? – спросил он Флетчера.

– Да.

– Разные религии занимают четкую позицию по поводу донорства органов?

– Да, – ответил Флетчер. – Католики считают, что трансплантацию можно делать только после смерти, – к примеру, нельзя рисковать жизнью донора во время пожертвования. Они полностью одобряют донорство органов, как и иудеи и мусульмане. Буддисты и индуисты считают, что донорство органов определяется индивидуальным сознанием, и высоко ценят сострадание.

– А требует ли какая-нибудь из этих религий донорства органов как путь к спасению души?

– Нет, – ответил Флетчер.

– Исповедуют ли свою религию в наше время христиане-гностики?

– Нет, – сказал Флетчер. – Эта религия давно отмерла.

– Почему?

– Если ваша система верований говорит, что вам не следует прислушиваться к духовенству, а следует постоянно задавать вопросы, а не принимать доктрину, то общину организовать бывает трудно. С другой стороны, ортодоксальные христиане обозначали шаги, позволяющие стать членом группы: признать символ веры, принять крещение, посещать церковь, подчиняться священникам. Кроме того, их Иисус был кем-то имеющим отношение к среднему человеку. Он тоже родился, имел очень заботливую мать, страдал и умер. Его гораздо проще было продвигать, чем гностического Иисуса, который даже не был человеком. Упадок гностицизма, – продолжал Флетчер, – произошел и в политической сфере. В триста двенадцатом году император Константин увидел в небе распятие и обратился в христианство. Католическая церковь стала частью Священной Римской империи, и приверженность к гностическим верованиям каралась смертью.

– Значит, можно утверждать, что на протяжении тысячи пятисот лет ни один человек не исповедовал гностическое христианство? – спросил Гринфилд.

– Не формально. В других религиях сохранились элементы гностических верований. Например, гностики признавали разницу между реальным Богом, которого было невозможно описать словами, и образом Бога, какой мы знаем. Это очень похоже на еврейский мистицизм, когда Бог описывается в виде потоков энергии, мужской и женской, которые сливаются вместе в Божественный источник, или Бог предстает в виде источника всех звуков сразу. А буддистское просветление очень напоминает гностическую идею о том, что мы живем в стране забвения, но можем духовно пробудиться здесь, пока являемся частью этого мира.

– Но Шэй Борн не может быть приверженцем несуществующей религии, так ведь?

Флетчер помедлил с ответом.

– Из того, что я понял, для Шэя Борна пожертвование сердца – это попытка узнать, кто он такой, кем хочет стать, как он связан с другими. И в этом главном смысле гностики согласились бы, что он обрел свою часть, приближающуюся к Божественному. Христианин-гностик сказал бы вам, что человек, ожидающий казни, скорее похож на нас, чем не похож. И что, как пытается доказать мистер Борн, он все еще может что-то предложить миру.

– Угу, понятно. – Гринлиф поднял брови. – Вы встречались с Шэем Борном?

– По сути дела – нет, – сказал Флетчер.

– К вашему сведению, у него нет никаких религиозных воззрений. Все это может быть неким грандиозным планом с целью отсрочки казни, согласны?

– Я беседовал с его духовным наставником.

– У нас тут парень, – усмехнулся адвокат, – в одиночку исповедующий религию, основанную религиозной сектой, исчезнувшей тысячи лет назад. Вам не кажется, что это чересчур… легко? Что Шэй Борн мог по ходу дела все это выдумать?

– Многие люди думали то же самое про Иисуса, – улыбнулся Флетчер.

– Доктор Флетчер, – не унимался Гринлиф, – вы хотите сказать суду, что Шэй Борн – мессия?

Флетчер покачал головой:

– Это вы сказали, не я.

– Тогда что скажете о словах своей падчерицы? – спросил Гринлиф. – Или так проявляется ваша семейная черта, когда вы наталкиваетесь на Бога в тюрьме штата, начальной школе и прачечной самообслуживания?

– Протестую! – вклинилась я. – Мой свидетель здесь не под судом.

Гринлиф пожал плечами:

– Его способность обсуждать историю христианства…

– Протест отклоняется, – вмешался судья Хейг.

Флетчер прищурил глаза:

– То, что видела или не видела моя дочь, не имеет отношения к желанию Шэя Борна стать донором сердца.

– Когда вы впервые увидели ее, вы считали, что она притворяется?

– Чем больше я с ней разговаривал, тем больше…

– Впервые увидев ее, – перебил его Гринлиф, – вы считали, что она притворяется?

– Да, – признался Флетчер.

– И все же в отсутствие личного контакта вы пожелали выступить в суде свидетелем того, что просьбу мистера Борна пожертвовать свой орган можно подогнать под ваше неточное определение религии. – Гринлиф взглянул на него. – Полагаю, в вашем случае от старых привычек легко избавляются.

– Протестую!

– Беру свои слова назад. – Гринлиф направился на место, но потом повернулся. – Еще один вопрос, доктор Флетчер, – по поводу вашей дочери. Ей было семь лет, когда она оказалась в центре шумихи, поднятой религиозными СМИ и чем-то напоминающей нынешнюю?

– Да.

– Вам известно, что ей было столько же лет, сколько и девочке, убитой Шэем Борном?

У Флетчера на скуле заиграли желваки.

– Нет.

– Как бы вы относились к Богу, если бы убили вашу падчерицу?

– Протестую! – вскочила я.

– Протест отклоняется, – откликнулся судья.

Флетчер помедлил с ответом.

– Полагаю, такая трагедия – испытание веры любого.

Гордон Гринлиф сложил руки на груди:

– Тогда это не вера. Это приспособленчество.

Майкл

Во время перерыва на ланч я пошел повидать Шэя в изоляторе. Он сидел на полу рядом с решеткой, а снаружи на табурете караулил федеральный маршал. Шэй держал в руках карандаш и клочок бумаги, как будто брал интервью.

– Х, – сказал маршал, и Шэй покачал головой. – М?

Шэй нацарапал что-то на бумаге.

– У меня остался последний палец на твоей ступне, чувак.

Маршал затаил дыхание.

– К.

– Я выиграл, – ухмыльнулся Шэй.

Он нацарапал на бумаге что-то еще и передал листок через решетку. Только тогда я заметил, что это игра в виселицу и что на этот раз Шэй – палач.

Нахмурившись, маршал уставился на листок:

– Нет такого слова «жигжиг».

– Когда мы начали играть, ты не сказал, что слова должны быть настоящие, – отозвался Шэй и заметил меня на пороге.

– Я духовный наставник Шэя, – сказал я маршалу. – Можем мы поговорить?

– Нет проблем. Мне как раз надо отлить.

Он встал, предлагая мне освободившийся табурет, и вышел из комнаты.

– Как твои дела? – тихо спросил я.

Борн отошел к задней стене изолятора, лег на койку и повернулся лицом к стене.

– Я хочу поговорить с тобой, Шэй.

– То, что вы хотите поговорить, не значит, что я хочу слушать.

Я опустился на табурет.

– В коллегии присяжных на твоем суде я был последним, кто проголосовал за смертную казнь, – сказал я. – Как раз из-за меня мы так долго совещались. И даже после того, как другие присяжные убедили меня в своей правоте, мне было не по себе. Меня донимали панические атаки. Однажды во время одной из них я зашел в собор и начал молиться. Я стал часто молиться, и паника отступила. – Я положил руки на колени. – Я подумал, это знак свыше… – (Не поворачиваясь ко мне, Шэй фыркнул.) – Я по-прежнему считаю, что это знак свыше, потому что он вернул меня в твою жизнь.

Шэй повернулся на спину и прикрыл глаза рукой.

– Не обманывайте себя, – сказал он. – Он вернул вас в мою смерть.

Когда я вбежал в мужской туалет, у писсуара стоял Иэн Флетчер. Я-то надеялся, что тут никого не будет. Слова Шэя – горькая правда – так подействовали на мой желудок, что я стремглав выбежал из камеры. Я толкнул дверь кабинки, упал на колени, и меня вывернуло.

Не важно, что я хотел обмануть себя, не важно, что именно говорил об искуплении своих прошлых грехов, – суть состояла в том, что во второй раз в жизни мои действия должны были привести к смерти Шэя Борна.

Флетчер толкнул дверь кабинки и положил руку мне на плечо:

– Отец, вы в порядке?

Я вытер рот и медленно поднялся на ноги.

– В порядке, – сказал я, но потом покачал головой. – Нет, на самом деле все ужасно.

Под взглядом Флетчера я подошел к раковине, повернул кран и ополоснул лицо.

– Может быть, вам надо посидеть или что-то еще?

Я вытер лицо бумажным полотенцем, которое он подал мне. И вдруг мне захотелось разделить с кем-то мое бремя. Иэн Флетчер был человеком, раскрывшим тайну двухтысячелетней давности, наверняка он сможет сохранить и мой секрет.

– Я состоял в коллегии присяжных, – пробормотал я, прижимая к лицу бумажное полотенце.

– Прошу прощения?

Я встретился с Флетчером взглядом:

– Я состоял в коллегии присяжных, приговорившей Шэя Борна к смерти. Перед тем, как стать священником.

Флетчер протяжно свистнул.

– А он знает?

– Я сказал ему несколько дней назад.

– А его адвокат?

Я покачал головой:

– Я все время думаю, что так должен был чувствовать себя Иуда, когда предал Иисуса.

У Флетчера чуть дрогнули губы.

– Фактически недавно было обнаружено Гностическое Евангелие от Иуды, и в нем почти ничего нет о предательстве. В этом Евангелии Иуда обрисован как наперсник Христа – единственный, кому Он доверил сделать то, что было необходимо.

– Даже если с самоубийством ему помогли, – сказал я, – уверен, после всего он чувствовал себя паршиво, поэтому и убил себя.

– Что ж, – сказал Флетчер, – такое было.

– Что бы вы сделали на моем месте? – спросил я. – Довели бы все до конца? Помогли бы Шэю стать донором сердца?

– Полагаю, это зависит от того, почему вы ему помогаете, – с расстановкой произнес Флетчер. – Для того, чтобы спасти его, как вы сказали на свидетельском месте? Или вы действительно пытаетесь спасти себя? Если человек имеет готовые ответы на подобные вопросы, то надобность в религии отпадает. Удачи, отец.

Я вернулся в кабинку, опустил крышку унитаза и сел на нее. Потом достал из кармана четки и стал шептать знакомые слова молитв, находя в них усладу. Обрести благодать Господню – это не то что отыскать потерянный ключ или вспомнить забытое имя красотки сороковых годов. Это больше похоже на то, когда в хмурое утро сквозь тучи пробивается солнце. И разумеется, нельзя обрести Божью благодать, если не признаешься, что пропал.

Возможно, кабинка туалета в федеральном суде не лучшее место для обретения Божьей благодати, но это не значит, что такого не может быть.

Обрести Божью благодать.

Обрести благодать.

Если Шэй желает пожертвовать свое сердце, то самое меньшее, что я могу, – сделать так, чтобы его помнил кто-то еще. Человек, который, в отличие от меня, никогда не осуждал его.

Именно в тот момент я решил найти сестру Шэя.

Джун

Непростая вещь – подобрать одежду, в которой будут хоронить твоего ребенка. После убийства распорядитель похорон попросил меня подумать об этом. Он предложил надеть на Элизабет какое-нибудь милое платьице, какие носят маленькие девочки. Он попросил также принести ее фотографию, которая помогла бы нанести грим, передать румянец ее щек, естественный тон кожи, прическу.

Мне хотелось сказать ему тогда: Элизабет терпеть не могла платья. Она могла надеть брючки без пуговиц, потому что пуговицы мешали, или какой-нибудь прошлогодний костюм, оставшийся после Хэллоуина, или докторский комбинезон, полученный в подарок на Рождество. Буквально за несколько дней до трагедии я застала ее за тем, что она «оперировала» перезревший цукини размером с новорожденного. Я сказала бы ему, что у Элизабет не было прически, поскольку ее невозможно было усадить, чтобы хотя бы причесать, а тем более заплести косички или завить. И что я не хочу, чтобы он гримировал ей лицо – в особенности теперь, когда у меня уже не будет тех связующих моментов между матерью и дочерью в спальне перед поездкой в город, когда я разрешала ей попробовать тени для век или розовую губную помаду.

Распорядитель похорон сказал мне, что неплохо было бы иметь столик с вещами, напоминающими об Элизабет: мягкие игрушки, семейные фотографии, шоколадное печенье. Включить ее любимую музыку. Пусть бы ее школьные подружки написали ей записки, которые можно положить в гроб.

Мне хотелось сказать ему: «Неужели вы не понимаете, что, рассказывая мне и другим, как сделать похороны наполненными смыслом, вы обессмысливаете обряд? Элизабет заслуживает фейерверка и ангельского хора. И пусть бы Земля завертелась вспять на оси».

В конце концов я надела на Элизабет балетную пачку – ту, в которой она почему-то всегда хотела идти в продуктовый магазин, а я всегда заставляла ее снимать перед выходом из дому. Я разрешила распорядителю похорон впервые нанести ей на лицо грим. Я дала ей с собой игрушечную собачку, ее отчима и бóльшую часть своего сердца.

Похороны проходили с закрытым гробом, но, перед тем как отправиться на кладбищенскую службу, распорядитель поднял крышку. В этот момент я отодвинула его в сторону. «Позвольте мне», – сказала я тогда.

Курт был в форме, как подобает полицейскому, убитому при исполнении обязанностей. Он выглядел совершенно так же, как при жизни, только на пальце, где было обручальное кольцо, осталась тонкая белая полоска. Это кольцо я теперь ношу на цепочке.

Облик Элизабет был нежным, ангельским. Волосы были завязаны ленточками. Она обнимала отчима за талию.

Я протянула руку к гробу и вздрогнула, коснувшись рукой щеки дочери. Почему-то я ожидала, что щека будет теплой, а она была холодной, неживой. Я вынула ленточки из ее волос и, осторожно приподняв голову, расправила волосы. Потом опустила левый рукав трикотажной кофточки на четверть дюйма, чтобы был как правый.

«Надеюсь, вы довольны», – сказал распорядитель.

Эта аккуратная Элизабет была совсем не похожа на себя. Моя дочь обычно бегала растрепанная, с грязными от ловли лягушек руками, в непарных носках, с самодельными браслетами на запястьях.

Но в мире, где происходят совершенно немыслимые вещи, ловишь себя на том, что говоришь и делаешь прямо противоположное тому, что хочется. Я кивнула, глядя, как он запечатывает людей, которых я любила больше всего на свете.

И вот теперь я оказалась в том же положении, что и одиннадцать лет назад, стоя в спальне дочери и перебирая ее одежду. Рубашки, юбки и колготки, джинсы, мягкие, словно фланелевые, и фуфайку, по-прежнему хранящую запах яблоневого сада, где Клэр была в ней последний раз. Я выбрала пару блестящих черных легинсов и футболку с длинным рукавом, с принтом феи Динь-Динь. Эту одежду я как-то видела на Клэр в праздничное зимнее воскресенье, когда шел снег и нечего было делать – разве только читать в полудреме газету, устроившись поближе к горящему камину. Я выбрала пару трусиков с надписью «суббота» спереди, но других дней недели в ящике не нашлось. Тогда-то я и обнаружила завернутую в красную бандану фотографию в крошечной серебряной овальной рамке. Сначала я подумала, что это один из младенческих снимков Клэр, но потом поняла, что на фотографии Элизабет.

Эта фотография обычно стояла на фортепьяно, на котором никто уже не играл, и собирала пыль. Тот факт, что я даже не заметила ее отсутствия, говорил о том, что я, вероятно, вновь научилась жить.

Я собрала одежду и сложила ее в сумку, чтобы отвезти в больницу. Я искренне надеялась, что не буду хоронить в ней дочь, а привезу ее из больницы домой.

Люций

Последнее время я спал хорошо. Не было ночной потливости, не было диареи, я не метался по койке в жару. Крэш Витале по-прежнему находился в карцере, и меня не будили его напыщенные тирады. Время от времени по галерее яруса бесшумно проходил надзиратель, приставленный охранять Шэя.

Я спал так крепко, что удивился, когда меня разбудил тихий разговор в соседней камере.

– Дайте мне просто объяснить, – сказал Шэй. – А если существует другой путь?

Я подождал, надеясь услышать того, с кем он говорил, но ответа не было.

– Шэй? – окликнул я его. – У тебя все хорошо?

– Я пытался отдать свое сердце, – услышал я его слова. – И посмотрите, что из этого вышло… – Шэй стукнул кулаком по стене, и что-то тяжелое упало на пол. – Я знаю, чего вы хотите. Но знаете ли вы, чего хочу я?

– Шэй?

Его голос был еле слышен.

– Abba?

– Это я, Люций.

Повисла тишина.

– Ты подслушивал мой разговор.

Разве это разговор, если человек говорит сам с собой в камере?

– Я и не думал… Ты меня разбудил.

– Почему ты спал? – спросил Шэй.

– Потому что сейчас три часа ночи, – ответил я. – Потому что ты должен был делать то же самое.

– Я должен был делать то же самое, – повторил Шэй. – Правильно.

Послышался глухой стук, и я понял, что Шэй упал. Последний раз, когда это случилось, у него был припадок. Я пошарил под койкой и вытащил зеркальце-лезвие.

– Шэй! – позвал я. – Шэй?

Я разглядел его отражение. Он стоял на коленях в передней части камеры, широко раскинув руки. Он наклонил голову и весь был покрыт капельками пота, которые в тусклом красноватом свете галереи казались каплями крови.

– Убирайся! – велел он, и я достал зеркальце из паза под дверью, не желая нарушать его уединение.

Пряча самодельное зеркало, я мельком увидел свое отражение. Как и у Шэя, моя кожа выглядела красноватой. И еще я успел заметить знакомую ярко-красную язву, снова открывшуюся у меня на лбу.

Майкл

Последняя приемная мать Шэя Рената Леду была католичкой, жившей в Бетлехеме[20], в штате Нью-Гэмпшир. От меня не укрылась ирония в названии городка, где Шэй провел свои юношеские годы и куда я поехал, чтобы встретиться с ней. Я был в пасторском воротничке и держался с достоинством, подобающим моему сану. Я был готов приложить все усилия, чтобы выяснить, что же произошло с Грейс.

Как оказалось, от меня почти не потребовалось никаких усилий. Рената пригласила меня на чай, и, когда я сказал ей, что у меня есть сообщение для Грейс от члена моей конгрегации, она просто написала адрес и вручила его мне:

– Мы по-прежнему поддерживаем связь. Грейс была хорошей девочкой.

Мне любопытно было узнать, что Рената думает о Шэе.

– Разве у нее не было брата?

– Этому парню, – сказала она, – надо бы гореть в аду.

Нелепо было предполагать, что Рената не слышала о смертном приговоре Шэя. Даже в сельский Бетлехем дошла бы эта новость. Я подумал, что, может быть, как его приемная мать, она все еще питает к нему слабость. Но мальчик, которого она воспитала, попал в детскую колонию, а став взрослым, превратился в убийцу, приговоренного к смерти.

– Да, – сказал я. – Может быть.

Полчаса спустя я подходил к дому Грейс, надеясь на хороший прием. Это был розовый дом с серыми ставнями и номером сто тридцать один, вырезанным на камне в конце подъездной дорожки. Однако шторы были опущены, и дверь гаража закрыта. На террасе не висели растения в горшках, не было открытых для проветривания дверей, в почтовом ящике нет писем – ничего, что указывало бы на присутствие обитателей.

Я вышел из машины и позвонил в дверь. Дважды.

Что ж, я мог бы оставить записку с просьбой связаться со мной. Это заняло бы больше времени – времени, которого у Шэя не было, – но это было лучшее, что я мог сделать.

Но в этот момент дверь чуть приоткрылась.

– Да? – донесся голос изнутри.

Я всматривался в прихожую, но там было совсем темно.

– Здесь живет Грейс Борн?

Последовало молчание, потом голос произнес:

– Это я.

– Я отец Майкл Райт. У меня для вас сообщение от одного прихожанина из моей конгрегации.

Из-за двери высунулась тонкая рука.

– Можете передать мне, – сказала Грейс.

– Извините, позвольте мне ненадолго зайти – воспользоваться вашим туалетом. Из Конкорда ехать далеко…

Она затаилась. Наверное, на ее месте я тоже засомневался бы, появись на пороге незнакомый мужчина, пусть и в пасторском воротничке. Голова ее была повернута в сторону, и на лицо падала завеса из черных волос. Я успел заметить длинные темные ресницы и красный рот – даже с первого взгляда было ясно, какая она хорошенькая. Я подумал, что она страдает агорафобией или просто болезненно робкая. Интересно, кто ее так сильно обидел, что она боится всего мира?

Возможно, это был Шэй.

– Грейс, – протягивая ей руку, сказал я, – приятно познакомиться.

Она подняла голову, и волосы упали с лица. Вся левая сторона лица Грейс Борн была в рубцах и шрамах – какой-то лавовый поток кожи, подтянутой и сшитой для маскировки обширного ожога.

– Фу, – сказала она.

– Я… простите. Я не хотел…

– Все пялятся, – тихо произнесла Грейс. – Даже те, кто пытается этого не делать.

«Случился пожар, – сказал тогда Шэй. – Не хочу об этом говорить».

– Простите.

– Ага, вы уже извинялись. Ванная в конце коридора.

Я положил руку ей на плечо. Здесь на коже тоже чувствовались рубцы.

– Грейс, это сообщение – от вашего брата.

Она в изумлении сделала шаг назад:

– Вы знаете Шэя?

– Ему надо с вами повидаться, Грейс. Скоро он умрет.

– Что он говорил обо мне?

– Не многое, – признался я. – Но вы – единственная из его родных.

– Вы знаете о пожаре? – спросила Грейс.

– Да. Из-за этого он попал в исправительное учреждение для несовершеннолетних.

– Он рассказывал вам, что при пожаре погиб наш приемный отец?

На этот раз пришла моя очередь удивляться. Судимость, имевшая место в период несовершеннолетия, не разглашается, вот почему во время суда над ним по поводу тяжкого убийства я не знал, в чем Шэй был обвинен в юности. Когда был упомянут пожар, я предположил, что это поджог. Я не представлял себе, что его могли обвинять в непредумышленном убийстве. И я понял, почему Рената Леду могла ненавидеть Шэя.

Грейс пристально смотрела на меня:

– Он просил вас повидаться со мной?

– На самом деле он не знает, что я здесь.

Она отвернулась, но я успел заметить, что она заплакала.

– Он не хотел, чтобы я пришла на суд.

– Вероятно, он не хотел, чтобы вы это видели.

– Вы ничего не знаете, – всхлипнула она, закрывая лицо руками.

– Грейс, – сказал я, – поедем со мной. Вы повидаетесь с ним.

– Не могу! – зарыдала она. – Не могу! Вы не понимаете.

Но я начал понимать: Шэй устроил пожар, обезобразивший ее.

– Тем больше причин встретиться с ним. Простить его, пока еще есть время.

– Простить его? Простить его? – залепетала Грейс. – Что бы я ни говорила, это не изменит случившегося. Невозможно прожить жизнь заново. – Она отвела взгляд. – Пожалуй, вам пора.

Покорившись, я кивнул.

– Ванная – это вторая дверь справа, – добавила она.

Моя уловка, чтобы попасть в дом. Я зашел в ванную комнату, в которой сильно пахло освежителем воздуха и смесью розовых лепестков. Там были маленькие держатели туалетной бумаги с вязаными чехлами, на туалетном баке лежала вязаная салфетка, и коробка с бумажными платками тоже была прикрыта вязаной салфеткой. Рисунок занавески для душа состоял из роз, и на стенах висели гравюры, изображающие цветы, за исключением одного детского рисунка – дракона или, может быть, ящерицы. Эта комната напоминала обиталище пожилой дамы, потерявшей счет своим кошкам.

Узнай Шэй, что сестра простила его за пожар, то, может быть, если ему не разрешат стать донором сердца, даже этого будет достаточно, чтобы он мог спокойно умереть. В ее нынешнем состоянии Грейс едва ли можно уговорить, но я могу повлиять на нее. Я достану ее телефонный номер, позвоню и сломлю ее сопротивление.

В поисках какого-нибудь рецепта с телефонным номером Грейс я открыл зеркальную аптечку. Там были лосьоны, кремы и скрабы, зубная паста, зубные нити и дезодоранты. На ярлыке флакона с пилюлями я увидел телефонный номер Грейс. Я записал его ручкой на ладони и поставил пилюли обратно на полку, рядом с маленькой фотографией в рамке. За столом сидели двое детей: Грейс была на высоком стуле со стаканом молока перед ней, а Шэй склонился над рисунком. Дракона или, быть может, ящерицы.

Он улыбался во весь рот.

Каждый заключенный – чей-то ребенок. И также – каждая жертва.

Я вышел из ванной. Протягивая Грейс карточку со своим именем и номером телефона, я поблагодарил ее.

– На тот случай, если вы передумаете.

– Обычно я не передумываю, – сказала Грейс и закрыла за мной дверь.

Было слышно, что она задвигает засов, и я увидел, как на окне опускается занавеска. У меня перед глазами стоял рисунок дракона в рамке, висящий в ванной комнате. В верхнем левом углу его было написано: «Для Грейс».

Я уже почти доехал до Кроуфорд-Нотча, когда понял, что именно меня смущает в детской фотографии Шэя. На ней он держит карандаш в правой руке. Но в тюрьме, когда ел или писал, он был левшой.

Может ли что-нибудь в течение жизни столь радикально измениться? Или все эти преобразования в Шэе – от смены доминантной руки до его чудес и способности цитировать Евангелие от Фомы – произошли благодаря какой-то одержимости? Все выглядело как плохой фантастический фильм, но это не значит, что такого не могло случиться. Если пророки могли быть одержимы Святым Духом, то почему не может убийца?

Или, возможно, все проще. Возможно, наша ипостась в прошлом несет информацию о том, кем мы станем в будущем. Может, Шэй намеренно поменял доминантную руку. Может, он культивировал чудеса для того, чтобы искупить столь тяжкий грех, как поджог, унесший жизни двух человек – одного буквально, а второго метафорически. Меня вдруг осенило, что в Библии ничего не сказано о жизни Иисуса от восьмилетнего возраста до тридцати трех лет. Мог ли он совершить нечто ужасное? Что, если его последние годы были реакцией на это?

Можно совершить ужасный проступок и потом всю оставшуюся жизнь пытаться искупить вину.

Я знал это лучше любого другого.

Мэгги

Последний мой разговор с Шэем Борном перед его выступлением в качестве свидетеля не очень удался. Пока он сидел в изоляторе, я напомнила ему о том, что произойдет в суде. Шэй едва ли сумел бы справиться с каверзными вопросами. Он мог с одинаковой вероятностью проявить агрессивность или в страхе свернуться калачиком за деревянным ограждением. В любом случае судья счел бы его ненормальным, а этого нельзя было допустить.

– Значит, после того как маршал поможет вам сесть, – объяснила я, – вам принесут Библию.

– Мне она не нужна.

– Понятно. Но на ней нужно поклясться.

– Я хочу поклясться на книжке комиксов, – заявил Шэй. – Или на «Плейбое».

– Придется произнести клятву на Библии, – сказала я, – потому что нам следует играть по правилам, прежде чем нам разрешат изменить игру.

Как раз в этот момент пришел федеральный маршал и сообщил, что суд сейчас начнется.

– Пожалуйста, смотрите только на меня, – напомнила я Шэю. – Ничто другое в зале суда не имеет значения. Только наша беседа вдвоем.

Он кивнул, но я видела, что он нервничает. А сейчас, когда его привели в зал суда, все тоже это увидели. Его руки и ноги были закованы в кандалы, пристегнутые цепью к поясу. Все эти цепи зазвенели, когда он усаживался рядом со мной. Он наклонил голову, бормоча слова, слышные только мне. Он ругал маршала, который привел его в зал суда, но, к счастью, люди, видевшие, как у него беззвучно шевелятся губы, вероятно, думали, что он молится.

Как только я вызвала Шэя на свидетельское место, галерея для публики погрузилась в гнетущую тишину. «Ты не такой, как мы, – казалось, говорило молчание замерших там людей. – И никогда не будешь». Еще не задав ни единого вопроса, я получила ответ: никакая набожность не отмоет руки убийцы.

Я встала перед Шэем, дождавшись, когда он посмотрит мне в глаза. «Сосредоточься», – одними губами произнесла я, и он кивнул, потом ухватился за ограждение свидетельского места, и его цепи зазвенели.

Черт возьми! Я забыла предупредить его, чтобы держал руки на коленях, тем самым меньше напоминая судье и публике, что он опасный преступник.

– Шэй, – начала я, – почему вы хотите пожертвовать свое сердце?

Он смотрел прямо на меня. Хороший мальчик.

– Я хочу ее спасти.

– Кого?

– Клэр Нилон.

– Но вы не единственный на свете, кто может спасти Клэр, – сказала я. – Найдутся другие подходящие доноры сердца.

– Я единственный, отобравший у нее очень многое, – произнес Шэй именно так, как мы репетировали. – Я должен многое ей отдать.

– Речь идет о чистой совести? – спросила я.

Шэй покачал головой:

– О том, чтобы покончить с прошлым.

Пока все нормально, подумала я. Он говорил разумно, ясно и спокойно.

– Мэгги, может быть, остановимся? – сказал вдруг Шэй.

Я напряженно улыбнулась:

– Не сейчас, Шэй. У нас осталось еще несколько вопросов.

– Эти вопросы – полное дерьмо.

В задних рядах послышался негодующий возглас – наверное, одной из старушек, вошедших гуськом в зал суда с Библиями в стеганых обложках и со времени менопаузы не слышавших бранного слова.

– Шэй, мы не пользуемся таким языком в суде, – сказала я. – Не забыли?

– Почему это называется «суд»?[21] – спросил он. – Это не похоже на теннисный корт или баскетбольную площадку, где играют в игру. Или, может быть, вы-то как раз играете, поэтому здесь есть победитель и проигравший, хотя вы понятия не имеете, как подавать трехочковый бросок. – Он взглянул на судью Хейга. – Готов поспорить, вы играете в гольф.

– Миз Блум, – подал голос судья, – успокойте своего свидетеля.

Если Шэй не заткнется, я лично закрою ему рот ладонью.

– Шэй, расскажите о вашем религиозном воспитании в детстве, – твердо произнесла я.

– Религия – культ. Тебе не приходится выбирать свою религию. Ты такой, каким тебе велят быть родители. Это и не воспитание вовсе, а просто промывание мозгов. Когда младенцу при крещении льют воду на голову, он не может сказать: «Эй, чувак, я бы лучше стал индуистом».

– Шэй, я понимаю, что для вас это трудно и непривычно, – произнесла я. – Но мне надо, чтобы вы слушали мои вопросы и отвечали на них. Вы посещали церковь в детстве?

– Иногда. А иногда я вообще никуда не ходил, а прятался в кладовке, чтобы меня не побили другие дети или приемный отец, который держал всех в узде с помощью металлической щетки для волос. Да, здорово он прохаживался этой щеткой по нашим спинам. Вся эта система опеки в нашей стране – просто курам на смех. Фигня какая-то, разве что получаешь пособие от…

– Шэй! – Я остановила его гневным взглядом. – Вы верите в Бога?

Этот вопрос, похоже, успокоил его.

– Я знаю Бога, – сказал он.

– Расскажите об этом.

– В каждом человеке есть немного от Бога и немного от убийцы тоже. И от того, как повернется твоя жизнь, зависит, к какой стороне ты примкнешь.

– На что похож Бог?

– На математическое уравнение. Только, когда все уберешь, получишь бесконечность вместо ноля, – ответил Шэй.

– И где живет Бог?

Подавшись вперед, он поднял закованные в кандалы руки, и металл зазвенел. Шэй указал на свое сердце:

– Здесь.

– Вы сказали, что в детстве ходили в церковь. Тот Бог, в которого вы верите сейчас, тот же самый, о котором вам говорили тогда в церкви?

Шэй пожал плечами:

– По какой дороге ни идти, вид будет одинаковый.

Я была почти на сто процентов уверена, что слышала эту фразу раньше, на одном из занятий по бикрам-йоге, которые посещала, пока не решила, что мое тело не предназначено для подобных упражнений. Не верилось, что Гринлиф не выдвигает возражений на основе того, что ченнелинг с далай-ламой не эквивалентен ответу на вопрос. С другой стороны, я понимала, почему Гринлиф не выдвигает возражений. Чем больше говорил Шэй, тем безумнее казался. Трудно всерьез воспринимать чьи-то утверждения о религии, если они кажутся бредовыми. Шэй рыл могилу не только себе, но и мне.

– Если судья все-таки подтвердит казнь путем смертельной инъекции, Шэй, и вы не сможете стать донором сердца, это огорчит Бога? – спросила я.

– Это огорчит меня. Значит, да – огорчит и Бога.

– В таком случае почему пожертвование сердца Клэр Нилон порадует Бога?

Он улыбнулся мне улыбкой, какие можно видеть на лицах святых на фресках, отчего хочется узнать их тайны.

– Мой конец, – ответил Шэй, – это ее начало.

У меня оставалось еще несколько вопросов, но, честно говоря, я опасалась того, что может сказать Шэй. Он и так говорил загадками.

– Спасибо, – поблагодарила я, усаживаясь на место.

– У меня есть вопрос, мистер Борн, – заговорил судья Хейг. – Ходит много разговоров о странных вещах, происходящих в тюрьме. Вы верите в то, что можете творить чудеса?

Шэй взглянул на него:

– А вы верите?

– Извините, но суд работает по-другому. Мне не разрешается отвечать на ваши вопросы, а вам все же придется ответить на мой. Итак, – повторил судья, – вы верите в то, что можете творить чудеса?

– Просто я делал то, что должен был. Можете называть это как угодно.

Судья покачал головой:

– Мистер Гринлиф, свидетель ваш.

Вдруг с мест для публики поднялся какой-то мужчина, расстегнул куртку, показывая футболку, на которой были изображены цифры 3: 16[22], и хрипло выкрикнул:

– «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного…»

Но к нему подоспели два маршала, стащили его с места и поволокли по проходу. Сразу же зажужжали камеры новостных каналов.

– Своего Единородного Сына! – голосил человек. – Единственного! В аду сгоришь, когда тебе в вены впрыснут…

За ними захлопнулись двери зала суда, и настала полная тишина.

Всех прежде всего поразило, как этот человек попал в зал суда. На входе были пропускные пункты с металлоискателями и маршалами. Однако его оружием стала искренняя ярость правоты, и мне трудно было решить, кто из них двоих с Шэем выглядел хуже.

– Хорошо, – вставая, произнес Гордон Гринлиф. – Ну что ж… – Он подошел к Шэю, закованные руки которого лежали на ограждении свидетельского места. – Вы – единственная персона, исповедующая вашу религию? – спросил Гринлиф.

– Нет.

– Нет?

– Я не принадлежу ни к какой религии. Религия – причина того, что мир распадается на куски. Вы видели того парня, которого увели отсюда? Вот что совершает религия. Она указывает пальцем. Она вызывает войны. Она разъединяет страны. Это благодатная почва для роста стереотипов. Религия – это не святость. Просто лицемерие и ханжество.

Сидя за столом истца, я закрыла глаза. Самое меньшее – Шэй только что проиграл дело для себя, самое большее – для меня все закончится тем, что на моей лужайке сожгут крест.

– Протестую, – неуверенно произнесла я. – Это не ответ.

– Протест отклоняется, – вставил судья. – Он сейчас не ваш свидетель, миз Блум.

Шэй продолжал бормотать, теперь более тихо:

– Вы знаете, что делает религия? Она проводит на песке жирную линию. Она говорит: «Если не сделаешь по-моему, тебя изгонят».

Он не кричал, не выходил из себя. Но не полностью себя контролировал. Он поднес руки к шее и принялся чесать ее под звон цепей, свисающих с груди.

– Эти слова, – сказал он, – режут мне глотку.

– Ваша честь, – чувствуя приближающуюся катастрофу, сразу же обратилась я к судье, – можно сделать перерыв?

Шэй начал раскачиваться взад-вперед.

– Пятнадцать минут, – объявил судья Хейг.

К Шэю подошли федеральные маршалы, чтобы взять его под стражу. Он в страхе съежился и поднял руки для защиты. И мы все увидели, что бывшие на нем цепи – наручники, ножные кандалы и цепь на поясе, те, что громыхали во время процесса, – со звоном упали на пол, словно были такими же эфемерными, как дым.

Религия часто мешает Богу.

Боно, на Национальном молитвенном завтраке 2 февраля 2006 года

Мэгги

Шэй стоял, раскинув руки, не менее нас удивленный этим освобождением от цепей. После мгновения всеобщего ступора в зале суда возник хаос. С мест для публики послышались крики. Один из маршалов поспешил к судье, чтобы отвести его в кабинет, а другой наставил на Шэя оружие, приказав ему поднять руки вверх. Шэй замер, и маршал проворно надел на него наручники.

– Остановитесь! – прокричал у меня за спиной отец Майкл. – Он не понимает, что происходит.

Маршал толкнул Шэя на деревянный пол, и тот в ужасе поднял на нас взгляд.

Я резко повернулась к священнику:

– Да что это такое, черт возьми?! Он что, превратился из Иисуса в иллюзиониста Гудини?

– Он способен на такое, – произнес отец Майкл, и мне показалось, я услышала в его голосе нотку удовлетворения. – Я пытался вам об этом сказать.

– А теперь скажу я, – парировала я. – Наш приятель Шэй заработал себе билет в одну сторону на каталку со смертельной инъекцией, если только один из нас не сможет объяснить судье Хейгу смысл произошедшего.

– Вы – его адвокат, – сказал Майкл.

– А вы – духовник.

– Помните, я говорил вам, что Шэй не захочет со мной разговаривать?

Я закатила глаза:

– Может быть, перестанем притворяться школьниками и займемся своими обязанностями?

Он отвел взгляд, и я сразу поняла, что предстоящий разговор не будет приятным.

Зал суда опустел. Мне предстояло достучаться до Шэя, чтобы внушить ему единственную здравую мысль, которую, как я надеялась, он сумеет изложить на свидетельском месте. У меня не было времени выслушивать исповедь отца Майкла.

– Я состоял в коллегии присяжных, приговоривших Шэя к смерти, – вдруг изрек священник.

В мои подростковые годы мама пользовалась одной уловкой: если я вдруг скажу что-нибудь, от чего ей захочется закричать, или двинуть меня, или то и другое, то, прежде чем ответить, она считала до десяти. И вот я чувствую, как у меня округляются губы для произнесения этих цифр, и с некоторым смущением осознаю, что в конечном счете стала такой же, как мама.

– Это все? – спросила я.

– А этого не достаточно?

– Просто хотела убедиться.

В моей голове проносились всякие мысли. У меня могут быть неприятности из-за того, что заранее не сказала об этом Гринлифу. Но я и не знала заранее.

– Есть какая-то причина, почему вы так долго это умалчивали?

– «Не спрашивайте, не говорите», – повторил он мои собственные слова. – Поначалу я думал, что помогу Шэю понять искупление и потом расскажу вам правду. Но в конечном счете Шэй сам просветил меня по поводу искупления, а вы уверяли, что мои свидетельские показания очень важны, и я подумал: может, вам лучше не знать. Я подумал: это в той же степени навредит суду…

Я подняла руку, останавливая его:

– Вы поддерживаете ее? Смертную казнь?

Священник ответил не сразу:

– Прежде поддерживал.

Мне придется известить об этом Гринлифа. Даже если показания отца Майкла вычеркнут из протокола, нельзя заставить судью забыть услышанное – вред уже нанесен. А сейчас предстояло нечто более важное.

– Мне пора идти. – Я обнаружила Шэя в отведенном ему помещении; он был по-прежнему в смятении, глаза крепко зажмурены. – Шэй, – позвала я, – это Мэгги. Посмотрите на меня.

– Не могу! – вскрикнул он. – Убавьте громкость.

В помещении было тихо – ни радио, ни каких-то звуков. Я глянула на маршала, но тот пожал плечами.

– Шэй… – опять обратилась к нему я, подходя к прутьям решетки. – Откройте глаза. – (Он приоткрыл один глаз, потом другой.) – Расскажите, как вы это сделали.

– Что – сделал?

– Это маленькое волшебство.

Он покачал головой:

– Я ничего не делал.

– Вам удалось освободиться от наручников, – напомнила я. – Что вы сделали: смастерили ключ и спрятали его под подкладку?

– У меня нет ключа. Я не отпирал кандалы.

Что ж, формально это было правдой. То, что я увидела, – это со звоном упавшие на пол скрепленные наручники, а руки Шэя каким-то образом освободились от них. Он наверняка мог открыть замки, а потом снова запереть их, но это было бы не так быстро и шумно, и мы все услышали бы лязг.

А мы не слышали.

– Я ничего не сделал, – повторил Шэй.

Когда-то я читала о фокусниках, умеющих смещать плечевые кости, чтобы выбраться из смирительной рубашки. Может быть, в этом и состоит секрет Шэя. Может быть, дело в гипермобильности суставов его пальцев и он способен втихомолку выскользнуть из металлических оков.

– Ладно, пусть так, – тяжело вздохнула я. – Вот в чем дело, Шэй. Не знаю, фокусник вы или мессия. Я не очень понимаю в спасении, чудесах или в том, о чем говорили отец Майкл и Иэн Флетчер. Я не знаю даже, верю ли я в Бога. Но в чем я разбираюсь, так это в законах. И прямо сейчас все люди в зале суда считают вас абсолютно помешанным. Вам надо собраться с духом. – Я взглянула на Шэя и увидела его сосредоточенный взгляд, ясные и умные глаза. – У вас есть единственный шанс, – медленно произнесла я. – Один шанс поговорить с человеком, который будет решать, как вы умрете и будет ли жить Клэр Нилон. Так что же вы ему скажете?

Однажды, когда я училась в шестом классе, я позволила самой популярной девчонке в школе списать у меня контрольную по математике.

– Знаешь что? – сказала она после. – Не такая уж ты неотесанная.

Она разрешила мне сидеть с ней за ланчем, и одним восхитительным субботним днем меня пригласили в торговую галерею с компанией ее подружек. В магазинах они прыскали себе на запястья духи и примеряли дорогие узкие джинсы, а моего размера там даже не было. Я сказала им, что у меня месячные и что я даже не покупаю джинсы, когда у меня раздут живот, – полное вранье. Но все же одна девочка предложила показать мне, как вызвать у себя рвоту, чтобы сбросить лишние пять фунтов. Как раз в этот момент мне делали макияж у прилавка косметики «Клиник», хоть я ничего не собиралась покупать. И, взглянув в зеркало, я поняла, что мне не нравится та, которую я вижу. Я потеряла себя в угоду этим девчонкам.

Глядя на Шэя, вновь занимающего место свидетеля, я вспомнила о том трепете школьницы, когда на время стала частью тусовки, стала популярной. Публика затихла, ожидая очередной вспышки, но Шэй был уравновешен и спокоен, даже чрезмерно тих. Вновь закованный в кандалы, он неловко сидел, ни на кого не глядя и дожидаясь, когда я обращусь к нему с тем самым вопросом. Интересно, думала я, возвращение его к образу истца говорит больше о том, кем он желает быть, или о том, кем стала я?

– Шэй, – начала я, – что вы хотите сказать данному суду?

Он перевел взгляд на потолок, словно ожидая, что оттуда, как снег, посыплются слова.

– «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим»[23], – пробормотал он.

– Аминь, – послышался с галереи женский голос.

Честно говоря, не это я имела в виду, когда сказала Шэю, что он может совершить последнюю попытку склонить суд в свою пользу. Для меня религиозные писания звучали так же странно и напыщенно, как диатриба, произнесенная Шэем на предмет организованной религии. Но возможно, Шэй был умнее меня, потому что его цитата заставила судью скривить губы.

– Это из Библии, мистер Борн?

– Не знаю, – ответил Шэй. – Не помню, откуда это.

Над моим плечом пролетел крошечный бумажный самолетик и приземлился ко мне на колени. Развернув бумагу, я прочла торопливо нацарапанную записку отца Майкла.

– Да, Ваша честь, – быстро сказала я. – Из Библии.

– Маршал, принесите мне Библию, – попросил судья Хейг; он начал листать страницы из тонкой гладкой бумаги. – Миз Блум, вы, случайно, не знаете, в каком месте?

Я не знала, когда Шэй Борн читал Писание и читал ли вообще. Цитата могла прийти от священника, она могла прийти от Бога; это могла быть единственная известная ему строчка из Ветхого Завета. Но каким-то образом Шэй пробудил интерес у судьи Хейга, который не отмахнулся от моего клиента, а водил пальцем по страницам Библии, как слепой по шрифту Брайля.

Я встала, вооруженная подсказкой отца Майкла.

– Это из Книги Исаии, Ваша честь, – сказала я.

Во время перерыва я поехала в свой офис. Не по соображениям непоколебимой служебной этики – хотя формально одновременно с делом Шэя у меня было шестнадцать других дел, но мой босс разрешил мне отложить их до лучших времен, – а потому, что мне необходимо было на время отрешиться от суда.

Увидев меня, секретарша прищурилась:

– А ты разве не должна быть…

– Да! – выпалила я, проходя к своему столу через лабиринт картотечных шкафов.

Я не знала, как выходка Шэя подействует на судью. Я не знала, проиграла ли дело, еще до представления защитой свидетелей. Но зато я знала, что плохо спала последние три недели, что у меня нет корма для Оливера и вообще сегодня поганый день. Я провела руками по лицу, сообразив, что, вероятно, смазала тушь.

Вздохнув, я взглянула на гору документов на столе, которая постоянно росла, поскольку я не удосуживалась разбирать их. Там лежала апелляция, составленная в Верховном суде адвокатами одного скинхеда, написавшего белой краской слово «тюрбанник» на подъездной дорожке своего работодателя, владельца магазина шаговой доступности, пакистанца, который уволил того за пьянство на работе. Было там исследование на тему, почему слова «перед Богом» были добавлены в Клятву верности флагу в 1954 году, в эру Маккарти. Лежала там также пачка писем, поровну уравновешенная между отчаянными душами, желавшими, чтобы я боролась от их лица, и правыми консерваторами, ругавшими Американский союз защиты гражданских свобод за то, что союз превращал белого христианина, посещающего церковь, едва ли не в преступника.

Одно из писем упало мне на колени – простой конверт с обратным адресом тюрьмы штата Нью-Гэмпшир, из офиса начальника тюрьмы. Открыв конверт, я нашла там сложенный лист белой бумаги со следами водяных знаков.

Это было приглашение посетить казнь Исайи Борна. В список приглашенных входили: генеральный прокурор, губернатор, адвокат, который изначально вел дело Шэя, я, отец Майкл и несколько других неизвестных мне имен. Согласно закону, на казни должно было присутствовать определенное число людей как со стороны заключенного, так и со стороны жертвы. В этом смысле все немного напоминало организацию свадьбы. И совсем как на свадьбе, был указан номер телефона для ответа на приглашение.

Оставалось пятнадцать дней до намеченного дня казни.

Естественно, только я разглядела иронию в том, что первым и единственным вызванным свидетелем защиты оказался комиссар Департамента исправительных учреждений Джо Линч. Это был высокий худой мужчина, чье чувство юмора, очевидно, исчезло вместе с волосами на голове. Я не сомневалась: заняв эту должность, он не мог предположить, что столкнется с первой за более чем полвека казнью в Нью-Гэмпшире.

– Комиссар Линч, – обратился к нему помощник адвоката, – какая подготовка была проведена к казни Шэя Борна?

– Как вам известно, – ответил Линч, – в штате Нью-Гэмпшир не было оборудования, предназначенного для исполнения смертного приговора, вынесенного Шэю Борну. Мы надеялись, казнь можно будет провести в Терре-Хот, но этого не случилось. Нам пришлось соорудить камеру для смертельной инъекции, занимающую теперь изрядную часть прогулочного плаца тюрьмы.

– Вы можете представить анализ затрат?

Комиссар начал читать из гроссбуха:

– Затраты на проектирование и сооружение объекта составили тридцать девять тысяч сто долларов. Каталка для инъекции стоит восемьсот тридцать долларов. Медицинское оборудование для смертельной инъекции – шестьсот восемьдесят четыре доллара. Кроме того, издержки на сотрудников, включая встречу с персоналом, обучение персонала и посещение слушаний, составили в сумме сорок восемь восемьсот сорок шесть долларов. Первоначальное обеспечение – одна тысяча триста шестьдесят один доллар и химические компоненты – четыреста двадцать шесть долларов. Помимо этого, в помещении, где будет проходить казнь, были сделаны некоторые усовершенствования: вертикальные жалюзи в свидетельской зоне, выключатель с диммером в камере, тонированное полупосеребренное зеркало, кондиционер и аварийный генератор, беспроводной микрофон и усилитель в зоне обзора, телефонный разъем. На все это ушло четырнадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять долларов.

– Итак, вы провели расчеты, комиссар. По вашим расчетам, как вы оцениваете затраты на казнь Шэя Борна?

– Сто пять тысяч девятьсот шестнадцать долларов.

– Комиссар, – подал голос Гринлиф, – штат Нью-Гэмпшир располагает виселицей, которая могла бы быть использована, если суд прикажет повесить мистера Борна?

– Уже нет, – ответил Линч.

– Тогда правильно ли будет предположить, что в случае необходимости сооружения новой виселицы налогоплательщики Нью-Гэмпшира понесут дополнительные издержки?

– Совершенно верно.

– Какие условия необходимы для сооружения виселицы?

Комиссар кивнул и ответил:

– Высота расположения пола по меньшей мере девять футов, поперечная балка на высоте девять футов, с зазором в три фута над головой заключенного. Отверстие в люке должно быть размером не меньше трех футов, чтобы обеспечить нужный просвет. Должен быть предусмотрен механизм разблокировки люка, не допускающий его раскачивания после открывания, и механизм закрепления веревки с петлей.

Несколькими короткими фразами Гордон Гринлиф сумел переключить этот судебный процесс с аспекта свободы вероисповедания, поданного весьма эмоционально, на мысль о неизбежности надвигающейся смерти Шэя. Я взглянула на Шэя. Он побледнел как лист бумаги, зажатый в его закованных в кандалы руках.

– На сооружение и материалы уйдет не меньше семи с половиной тысяч, – сообщил комиссар. – Кроме того, будут затраты на ограничители движения.

– Что имеется в виду? – спросил Гринлиф.

– Поясной ремень с двумя наручниками из прочного нейлона и ножные ограничители из того же материала. Нам может понадобиться тележка для транспортировки заключенного к виселице в случае его физического коллапса, а также механическая удавка.

– Просто веревка не подходит?

– Нет, если речь идет о гуманной казни, – ответил комиссар. – Эта удавка делается с помощью цилиндра Делрана, имеющего две продольные прорези и U-образный зажим для закрепления веревки, нужна также веревка длиной тридцать футов, смазка для удавки…

Даже я была под впечатлением от того, сколько времени и расчетов потребовала смерть Шэя Борна.

– Вы провели исчерпывающий анализ, – заметил Гринлиф.

Линч пожал плечами:

– Никому не хочется казнить человека. Моя задача – сделать это по возможности достойно.

– Комиссар Линч, какова будет стоимость сооружения и закупки оборудования?

– Чуть меньше десяти тысяч.

– И вы сказали, что штат Нью-Гэмпшир уже потратил на казнь Шэя Борна свыше ста тысяч?

– Верно.

– Если вам потребуется на этот раз соорудить виселицу для удовлетворения так называемых религиозных предпочтений мистера Борна, ляжет ли это чрезмерным финансовым бременем на пенитенциарную систему?

Комиссар шумно выдохнул:

– Более чем чрезмерным. К тому же это почти невозможно, учитывая дату казни.

– Почему?

– Закон говорит, что мы должны казнить мистера Борна путем смертельной инъекции, и мы готовы и способны сделать это после обширной подготовки. С профессиональной и человеческой точки зрения мне будет не по себе, если придется в последний момент сооружать виселицу.

– Мэгги, – прошептал Шэй, – меня сейчас вырвет.

– Придется потерпеть, – ответила я.

Он опустил голову на стол. В любом случае несколько сочувствующих зрителей могли подумать, что он плачет.

– Если бы суд приказал вам соорудить виселицу, – сказал Гринлиф, – насколько это задержало бы казнь мистера Борна?

– Я бы сказал, от полугода до года, – ответил комиссар.

– Заключенному Борну придется целый год дожидаться казни?

– Да.

– Почему так долго?

– Мистер Гринлиф, вы говорите о сооружении объекта внутри функционирующей пенитенциарной системы. Прежде чем бригада начнет работу в тюрьме, необходимо проверить их анкетные данные. К тому же они приносят с собой инструменты, что может стать угрозой безопасности. Нам придется выставить рядом с ними надзирателей, чтобы они не прошли в опасные зоны. Нам необходимо будет удостовериться в том, что они не передадут заключенным контрабанду. Если придется начинать с нуля, это ляжет заметным бременем на исправительное учреждение.

– Благодарю вас, комиссар, – сказал Гринлиф. – Вопросов больше нет.

Я поднялась со своего места и подошла к комиссару:

– Ваша оценка сооружения виселицы составляет около десяти тысяч долларов?

– Да.

– Значит, фактически затраты на повешение Шэя Борна составляют одну десятую от затрат на казнь путем смертельной инъекции?

– Фактически, – ответил комиссар, – это составит сто десять процентов. Невозможно с гарантией качества соорудить камеру для смертельных инъекций в торговом центре, миз Блум, например в «Нордстроме». Я не могу вернуть то, что уже построено.

– Что ж, вам в любом случае требовалось соорудить эту камеру?

– Нет, если заключенного Борна не казнят таким способом.

– Однако Департамент исправительных учреждений не располагает камерой для казни путем смертельной инъекции других заключенных-смертников.

– Миз Блум, – возразил на это комиссар, – в Нью-Гэмпшире нет других смертников.

Я не могла предположить, что в будущем они появятся. Никто не хотел брать в расчет подобную опцию.

– Повлияет ли казнь Шэя Борна через повешение на безопасность других заключенных в тюрьме?

– Нет. Не во время самой процедуры.

– Повлияет ли казнь на безопасность надзирателей в тюрьме?

– Нет.

– А если говорить о персонале, то фактически для казни через повешение потребуется меньше людских ресурсов, чем для казни путем смертельной инъекции?

– Да, – ответил комиссар.

– Значит, при изменении способа казни Шэя проблем с безопасностью не возникнет. Ни для персонала, ни для заключенных. Единственным неудобством для Департамента исправительных учреждений являются издержки порядка десяти тысяч долларов на сооружение виселицы. Жалкие десять тысяч долларов! Это так, комиссар?

Судья встретился с комиссаром взглядом и спросил:

– У вас имеется эта сумма в бюджете?

– Не знаю, – ответил Линч. – Бюджет всегда бывает стесненным.

– Ваша честь, у меня есть с собой копия бюджета Департамента исправительных учреждений, которую можно внести в показания, – заявила я и вручила документ Гринлифу, судье Хейгу и комиссару Линчу. – Комиссар, вы с этим знакомы?

– Да.

– Можете прочесть подчеркнутую строчку?

Линч нацепил на нос очки.

– Расходные материалы для смертной казни, – прочитал он. – Девять тысяч восемьсот восемьдесят долларов.

– Что вы подразумеваете под «расходными материалами»?

– Химические компоненты, – ответил комиссар. – И то, что еще может понадобиться.

Я была уверена: здесь какое-то жульничество.

– По вашему свидетельству, химические компоненты стоят всего лишь четыреста двадцать шесть долларов.

– Мы не знали, что еще может понадобиться, – сказал Линч. – Направление движения транспорта, полицейские кордоны, медицинское оборудование, дополнительные людские ресурсы… Это наша первая казнь за почти семьдесят лет. Мы планировали ассигнования консервативно, чтобы в дальнейшем не оказаться без средств.

– Если эти средства предполагалось пустить на казнь Шэя Борна, разве имеет значение, потратят их на пентотал натрия или на сооружение виселицы?

– Гм… – замялся Линч. – Это все же не десять тысяч долларов.

– Да, – согласилась я. – Вам не хватает ста двадцати долларов. Скажите, это и есть цена человеческой души?

Джун

Кто-то однажды сказал мне, что, если родишь дочь, рядом с тобой появляется человек, который будет держать тебя за руку в день твоей смерти. Когда у меня родилась Элизабет, я смотрела на ее крошечные пальчики, на ногти, похожие на маленькие раковины, чувствуя, как она на удивление крепко держится за мой указательный палец, и думала, что через много лет я сама буду так же крепко держаться за нее.

Пережить собственного ребенка – ненормально. Все равно как увидеть бабочку-альбиноса, или кроваво-красное озеро, или падающий небоскреб. Однажды я уже прошла через такое и теперь готова на все, чтобы только это не повторилось.

Мы с Клэр играли в «Червы». На обратной стороне карт были персонажи из мультика про Арахис. Моя стратегия игры не имела ничего общего с мастью, я лишь старалась набрать как можно больше Чарли Браунов.

– Мама, – сказала Клэр, – играй, чтобы я поверила.

Я посмотрела ей в глаза:

– О чем ты говоришь?

– Ты жульничаешь. Но для того, чтобы проиграть. – Она перемешала остаток колоды и, перевернув верхнюю карту, спросила: – Почему, по-твоему, эта масть называется «трефы»?

– Не знаю.

Рядом с Клэр на кардиомониторе в устойчивом ритме билось ее слабое сердечко. В такие моменты трудно было поверить, что она настолько больна. Но потом я видела, как она с трудом спускает ноги с кровати, чтобы пойти в туалет, как начинает задыхаться, и понимала, насколько обманчива видимость.

– Ты помнишь, как придумала то тайное общество? – спросила я. – Когда вы прятались за живой изгородью?

– Я этого не делала, – покачала головой Клэр.

– Конечно делала, – возразила я. – Ты была маленькая, поэтому забыла. Ты очень строго отбирала людей, которые могли стать членами вашего клуба. У тебя была печать с надписью «ОТКАЗАТЬ» и штемпельная подушечка. Ты ставила печать на тыльную сторону моей ладони, и если я даже хотела позвать тебя на обед, то должна была сначала сказать пароль.

На другом конце комнаты в моей сумке зазвонил сотовый. Я прямиком направилась туда – мобильники в больнице были строго запрещены, и, если бы меня застукала медсестра, не обошлось бы без замечаний.

– Алло?

– Джун, это Мэгги Блум.

У меня перехватило дыхание. В прошлом году Клэр узнала на занятиях в школе, что в мозгу человека есть области, отвечающие за непроизвольные действия наподобие переваривания пищи или вдыхания кислорода. Это здорово придумано, но все же эти системы могут давать сбой из-за простейших вещей: любовь с первого взгляда, акт насилия, слова, которые не хочешь слышать.

– У меня пока нет никаких официальных новостей, – сказала Мэгги, – но я подумала, вы захотите узнать: завтра утром адвокаты выступают с заключительным словом. И затем судья решит, получит ли Клэр донорское сердце и когда. – Повисла напряженная пауза. – В любом случае казнь состоится через пятнадцать дней.

– Благодарю вас, – сказала я, захлопнув крышку телефона.

Через двадцать четыре часа я узнаю, будет Клэр жить или умрет.

– Кто звонил? – спросила Клэр.

Я засунула телефон в карман пиджака:

– Из химчистки. Можно забрать наши зимние куртки.

Клэр пристально посмотрела на меня. Она знала, что я лгу, потом сложила карты, хотя мы еще не закончили:

– Не хочу больше играть.

– Ладно.

Она легла на бок, отвернувшись от меня.

– У меня никогда не было печатей и штемпельной подушечки, – пробормотала Клэр. – У меня никогда не было тайного общества. Ты думаешь об Элизабет.

– Я не думаю о… – автоматически ответила я, но замолчала.

Я представила себе, как мы с Куртом стоим у раковины в ванной, с улыбкой оттирая временные тату, которыми нас наградили, и спрашивая себя, заговорит ли с нами дочь за завтраком без этих знаков веры. Клэр не могла бы посвятить отца в свой тайный мир – она его даже не знала.

– Я же говорила, – сказала Клэр.

Люций

Шэй теперь не часто бывал на первом ярусе, а когда бывал, его отводили в комнату для переговоров или в лазарет. Возвращаясь, он рассказывал мне о психологических тестах, о том, как врач выстукивал сгибы его локтей, проверял вены. Я предположил, что перед предстоящим важным событием им надо поставить все точки над «i», чтобы не оказаться в глупом положении, когда на них смотрит весь мир.

Истинная причина того, что Шэя гоняли на медицинские тесты, состояла в желании удалить его с яруса на время пробных операций. Они проделали пару из них в августе. Я был в тренировочной камере, когда начальник тюрьмы подвел небольшую группу надзирателей к камере для введения смертельной инъекции, которая в этот период сооружалась. Я наблюдал за этими людьми в касках.

– Вот что нам надо выяснить, друзья, – сказал тогда начальник тюрьмы Койн, – за какое время свидетели жертвы доберутся из моего кабинета до камеры. Нельзя допустить, чтобы они встретились со свидетелями заключенного.

Теперь, когда камера была готова, им приходилось еще больше проверять и перепроверять: как работает телефонная линия от кабинета начальника, насколько надежны ремни каталки. Уже дважды в отсутствие Шэя на ярус прибывала группа офицеров – команда по проведению специальных операций, – изъявившая желание участвовать в казни. Я никогда не видел их прежде. Полагаю, есть некая гуманность в том, что завтрак в течение одиннадцати лет тебе приносит один человек, а убивает совсем другой. Точно так же, вероятно, легче нажать на поршень шприца, если ты не обсуждал с заключенным шансы «Патриотов» выиграть очередной Суперкубок.

На этот раз Шэй не хотел идти в лазарет. Он стал сопротивляться, говоря, что устал, что у него не осталось крови на анализы. Разумеется, выбора у него не было – офицеры все равно приволокли бы его туда. В конечном счете Шэй согласился на наручники, чтобы выйти с яруса, и через пятнадцать минут после его ухода появилась команда по проведению спецопераций. В камеру вошел офицер, играющий роль Шэя, а другой включил секундомер.

– Начали, – сказал он.

Я не знаю, честно говоря, когда произошел сбой. Полагаю, в этом и состоял смысл пробной операции – оставить место для человеческого фактора. Но почему-то в тот момент, когда в процессе тренировки оперативники выводили лже-Шэя с яруса, вернулся настоящий Шэй. На миг они задержались у двери, глядя друг на друга.

Шэй не сводил глаз со своего двойника, пока офицеру Уитакеру не пришлось втолкнуть его в двери яруса, и даже тогда, выворачивая шею, он пытался рассмотреть свое будущее.

Среди ночи за Шэем пришли офицеры. Он бился головой о стены камеры, быстро бормоча что-то бессвязное. Обычно я слышал все это и часто первым узнавал, что с Шэем что-то неладно, но сейчас проспал. Я проснулся, когда подоспели надзиратели в очках и шлемах, обступив его, как стайка черных тараканов.

– Куда вы его тащите? – прокричал я, чувствуя, как эти слова больно полоснули меня по горлу.

Я вспомнил о репетиции, подумав, что теперь все по-настоящему.

Один офицер повернулся ко мне – симпатичный, но в тот момент мне было не вспомнить его имя, хотя за последние шесть лет я видел его каждую неделю.

– Все нормально, Люций, – сказал он. – Мы просто отведем его в изолятор, чтобы он не навредил себе.

Когда они ушли, я лег на койку и прижал ладонь ко лбу. Лихорадка.

Однажды Адам мне изменил. Собирая его рубашки в химчистку, я нашел в кармане записку: Гэри и телефонный номер. Я спросил его об этом, и он сказал, это было только один раз, после шоу в галерее, где он работал. Гэри был художником, он делал из гипса макеты городов. В то время в экспозиции был Нью-Йорк. Гэри рассказал мне о детали в стиле ар-деко на вершине Крайслер-билдинг, об особенных листьях, вручную прикрепленных к деревьям на Парк-авеню. Я представил себе, как Адам и Гэри стоят обнявшись в Центральном парке – наподобие некоего чудовища.

«Это было ошибкой, – сказал тогда Адам. – Так здорово было на миг почувствовать, что тобой интересуется кто-то еще».

Я не представлял себе, как людей может не интересовать Адам, с его бледно-зелеными глазами и кожей цвета мокко. Когда мы шли по улице, я замечал, что на него часто оборачиваются не только геи, но и гетеросексуалы.

«Все было не так, – сказал он, – потому что это был не ты».

Я был тогда довольно наивным и поверил, что, раз попробовав что-то токсичное, сумеешь сдержаться, чтобы никогда больше не обжигаться. Можно было подумать, что после всего случившегося позже с Адамом я усвоил этот урок. Но такие состояния, как ревность, ярость и измена, не исчезают. Они подкарауливают, как кобра, чтобы броситься на тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я посмотрел на свои руки, на пятна саркомы Капоши, уже начавшие сливаться друг с другом, что делало мою кожу такой же темной, как у Адама, словно моим наказанием стало обновление меня в его обличье.

– Пожалуйста, не надо, – прошептал я.

Но я просил остановить то, что уже началось. Я молился, хотя не мог вспомнить кому.

Мэгги

По окончании судебного заседания, продолжение которого ожидалось после выходных, я заглянула в дамскую комнату. Я сидела в кабинке, когда вдруг из-под металлической перегородки, отделяющей соседнюю кабинку от моей, извиваясь, появился микрофон.

– Я Элла Уиндхаммер из «Фокс ньюс», – сказала женщина. – Хотелось бы услышать ваши комментарии по поводу того, что Белый дом выпустил официальное заявление по вопросу суда над Борном, а также отделения Церкви от государства.

Я не знала, что Белый дом выпустил официальное заявление. На миг меня охватила нервная дрожь при мысли о том, что мы привлекли к себе столько внимания. Но потом я сообразила, каким, скорее всего, было это заявление и что оно, вероятно, совсем не помогло бы моему делу. Кроме того, я вспомнила, что нахожусь в туалете.

– Да, у меня есть комментарии, – сказала я и покраснела.

Не желая, чтобы мне устроила засаду Элла Уиндхаммер или любой другой из сотни репортеров, наподобие лишайника расползшихся по ступеням при входе в здание суда, я нашла себе укрытие – комнату для переговоров – и заперла дверь. Я достала блокнот и начала составлять заключительную речь для понедельника, надеясь, что, когда закончу, репортеры набросятся на новую добычу.

Когда я собрала свои записи и выскользнула из комнаты, было уже темно. В здании суда погас свет, я слышала, как где-то в отдалении по коридорам расхаживал сторож. Пройдя через вестибюль и миновав выключенные металлоискатели, я глубоко вдохнула и открыла дверь.

В основном представители СМИ закончили свою работу. Правда, в стороне я заметила одного настырного репортера с микрофоном. Он окликнул меня по имени.

Я хотела пройти мимо.

– Без комментариев, – пробурчала я, но тут поняла, что это не репортер и что он держит не микрофон.

– Самое время, – сказал Кристиан, протягивая мне розу.

Майкл

– Вы – его духовный наставник, – позвонив мне в три часа ночи, сказал начальник тюрьмы Койн. – Он нуждается в вашем совете.

Я попытался объяснить начальнику, что мы с Шэем потеряли контакт друг с другом, но тот повесил трубку, не выслушав меня. Мне пришлось со вздохом вылезти из постели и поехать в тюрьму. Но вместо того чтобы отправиться на первый ярус, надзиратель проводил меня в другое место, объясняя на ходу:

– Его перевели.

– Почему? Кто-то опять причинил ему вред?

– Нет, он сам хорошо постарался, – сказал офицер, и, когда мы остановились перед камерой Шэя, я все понял.

Бóльшую часть его лица покрывали синяки. С костяшек пальцев была содрана кожа. По левому виску текла струйка крови. Его руки и ноги сковывали кандалы, прикрепленные к цепи на его поясе.

– Почему вы не вызвали врача? – спросил я.

– Врач был здесь трижды, – ответил надзиратель. – Наш паренек постоянно срывает с себя повязки, поэтому нам пришлось заковать его в кандалы.

– Если я пообещаю вам, что он прекратит это делать?

– Биться головой о стену?

– Да. Если я дам вам слово, вы снимете с него наручники? – Я повернулся к Шэю, старательно избегавшему моего взгляда. – Шэй, – обратился я к нему, – как тебе такое?

Он никак не отреагировал на мои слова, и я не имел представления, как убедить Шэя перестать калечить себя. Но надзиратель сделал ему знак подойти к двери камеры и снял с него наручники и ножные кандалы. Цепь на поясе тем не менее осталась.

– На всякий случай, – сказал надзиратель и ушел.

– Шэй, зачем ты это делаешь? – спросил я.

– Отвяжитесь от меня.

– Я знаю, что ты напуган. И знаю, что злишься. Я тебя не виню.

– Значит, что-то изменилось, потому что однажды вы действительно обвинили меня. Вы и еще одиннадцать человек. – Шэй сделал шаг вперед. – Что было у вас в той комнате? Наверное, сидели за столом и рассуждали о том, каким чудовищем надо быть, чтобы совершить это ужасное преступление? Вы когда-нибудь задумывались о том, что не знаете всей истории?

– Тогда почему ты нам не рассказал? – с жаром спросил я. – Ты ничего не рассказал нам, Шэй. Ты даже не встал и не попросил смягчить тебе приговор.

– Кто поверил бы мне после слов мертвого копа? – сказал Шэй. – Даже мой адвокат не поверил. Он все повторял, как надо использовать мое неустроенное детство, чтобы вытащить меня, а не мой рассказ о том, что случилось. Он сказал, что у меня не тот вид, чтобы мне поверили присяжные. Ему было наплевать на меня! Ему лишь хотелось получить свои пять секунд в вечерних новостях. У него была своя стратегия. Ну, знаете, какая у него была стратегия? Сначала он сказал присяжным, что я этого не совершал. Потом подходит время для вынесения приговора, и он говорит: «Ладно, он это сделал, но вам не следует убивать его за это. Можно также допустить, что признание себя невиновным было прежде всего ложью».

Я в недоумении уставился на него. Во время суда по обвинению в тяжком убийстве мне никогда не приходило на ум, что все эти мысли могли бродить у Шэя в голове, что во время вынесения приговора он не встал и не попросил о снисхождении, потому что это могло быть расценено как признание в совершении преступления. Теперь, задним числом, я чувствовал, что защита тогда сменила тактику между стадией определения наказания и вынесением приговора. От этого становилось сложнее поверить их аргументам.

А Шэй? Что ж, он сидел там с немытыми волосами и отсутствующим взглядом. Его молчание, которое я расценивал как выражение гордости или стыда, могло быть лишь осознанием того, что к людям вроде него мир бывает очень несправедлив. И я, как прочие одиннадцать присяжных, осудил его, прежде чем был вынесен вердикт. В конце концов, что за человек должен предстать перед судом за двойное убийство? Какой прокурор добивается смертного приговора без веских оснований?

Когда я стал его духовным наставником, он говорил мне, что случившееся в прошлом теперь не имеет значения, и я воспринимал эти слова как его нежелание взять на себя ответственность за совершенный проступок. Но это могло также означать, что, несмотря на свою невиновность, он знал, что умрет.

Я присутствовал на том суде, слышал свидетельские показания. Нелепой, невозможной казалась сама мысль о том, что Шэй не заслуживает смертного приговора.

Такими же нелепыми и невозможными казались его чудеса.

– Но, Шэй, я слышал показания свидетелей. Я видел то, что ты совершил, – тихо произнес я.

– Я ничего не сделал. – Он повесил голову. – Это все из-за инструментов. Я оставил их в доме. Никто не открыл, когда я постучал в дверь, поэтому я просто вошел, чтобы забрать их… и тут я увидел ее.

Я почувствовал, что меня замутило.

– Элизабет…

– Иногда мы с ней играли в гляделки. Кто первым улыбнется, тот и проиграл. Я каждый раз ее переигрывал, и однажды, когда мы глядели друг на друга, она взяла мою отвертку – я даже этого не заметил – и стала вертеть ею, как маньяк ножом. Я расхохотался. «Я выиграла, – сказала она, – я выиграла». И она действительно выиграла, на сто процентов. – Его лицо перекосилось. – Я ни за что не причинил бы ей вреда, – продолжил Шэй. – Когда в тот день я вернулся в дом, она была с ним. У него были спущены штаны. И она… она плакала… Он вроде как был ей отцом… – Шэй вскинул руку к лицу, словно отгоняя воспоминания. – Она посмотрела на меня, словно играла в гляделки, а потом улыбнулась. На этот раз не потому, что проиграла, а потому, что знала: она выиграет. Потому что я был там. Потому что я мог спасти ее. Всю мою жизнь люди смотрели на меня как на дебила, как будто я ничего не могу толком сделать. Но она – она в меня верила. И я хотел – Господи! – я хотел верить ей. – Он судорожно вздохнул. – И я схватил ее на руки и побежал наверх, в комнату, которую ремонтировал. Я запер изнутри дверь и сказал ей, что здесь мы будем в безопасности. Но потом послышалась стрельба, и дверь разлетелась в щепки. Вошел он и наставил на меня пистолет…

Я попытался представить себе, что почувствовал Шэй, такой стеснительный, подчас с трудом выражающий свои мысли, когда на него наставили пистолет. Я бы тоже запаниковал.

– Раздался вой сирен, – продолжал Шэй. – Это он вызвал полицию. Он сказал, что меня заберут и что ни один коп не поверит в историю, рассказанную фриком вроде меня. Девочка визжала: «Не стреляй, не стреляй!» Он сказал: «Иди сюда, Элизабет», а я схватился за пистолет. Мы стали бороться, пытаясь завладеть пистолетом, и он выстрелил – еще и еще. – Шэй сглотнул. – Я попал в нее. Кровь была везде – на мне, на ней. Он продолжал звать ее по имени, но она не смотрела на него. Она смотрела на меня, словно мы играли в нашу игру. Она все смотрела на меня, но это была не игра… а потом, хотя ее глаза оставались открытыми, она перестала смотреть. И все кончилось, пусть я и не улыбался. – Он захлебнулся рыданием, прижав ладонь ко рту. – Я не улыбался.

– Шэй… – прошептал я.

Он взглянул на меня:

– Лучше ей было умереть.

У меня пересохло во рту. Я вспомнил, как эти самые слова Шэй сказал Джун Нилон на встрече в формате реституционного правосудия и как она в слезах выбежала из комнаты. Но что, если мы вырвали слова Шэя из контекста? Может, он действительно считал смерть Элизабет благом после того, что она претерпела от своего отчима?

Где-то в глубине сознания промелькнул обрывок воспоминаний.

– Ее трусики, – сказал я. – Они оказались в твоем кармане.

Шэй уставился на меня как на идиота:

– Ну, это потому, что она не успела их надеть и случилось все остальное.

Тот Шэй, которого я узнал, мог залечить открытую рану прикосновением ладони, и он же мог психануть, если картофельное пюре в миске было более желтым, чем накануне. Тот Шэй не увидел бы ничего подозрительного в том, что полиция нашла в его одежде трусики маленькой девочки. Для него вполне логичным было забрать их, когда он относил ее наверх.

– Ты хочешь сказать, выстрелы были случайными?

– Я никогда не говорил, что виновен, – ответил он.

Мудрецы, умаляющие чудеса Шэя, постоянно отмечали, что если бы Бог вернулся на землю, то не был бы убийцей. А если Он и не был? И всю ситуацию неправильно истолковали? И Шэй не умышленно убил Элизабет Нилон и ее отчима, а фактически пытался спасти ее от него?

Это означало бы, что Шэй должен умереть за чужие грехи.

Опять.

– Время неподходящее, – открыв дверь, сказала Мэгги.

– Это срочно.

– Тогда вызовите полицию. Или возьмите красный телефон и позвоните прямо Богу. Я свяжусь с вами завтра утром.

Она попыталась закрыть дверь, но я просунул в дверь ногу.

– Все в порядке? – Неожиданно рядом с Мэгги оказался мужчина с британским акцентом.

Мэгги покраснела как рак.

– Отец Майкл, – сказала она. – Это Кристиан Галлахер.

Он протянул мне руку:

– Я о вас наслышан, отец.

На это я не рассчитывал. Если у Мэгги свидание, у них наверняка нашлись более интересные темы для разговора.

– Итак, – дружелюбно произнес Кристиан, – где пожар?

Затылком я ощущал тепло. Из дома звучала негромкая музыка. Мужчина держал в руке наполовину выпитый бокал красного вина. Пожара не было, я только что забросал огонь песком из ведра.

– Извините. Я не хотел… – Я отошел назад. – Приятного вечера.

Я услышал, как у меня за спиной закрылась дверь, но, вместо того чтобы пойти к мотоциклу, я уселся на крыльцо. Едва познакомившись с Шэем, я сказал ему, что человек не может быть одиноким, если с ним все время пребывает Бог, но это не совсем справедливо. «С ним плохо играть в шашки», – сказал тогда Шэй. Что ж, Бога также нельзя взять с собой в кино на вечерний сеанс. Я знал, что могу заполнить Богом пустоту, которую обычно заполняет другой человек, и этого было более чем достаточно. Но это не значило, что временами я не чувствовал призрачную руку.

Дверь открылась, и в полосе света появилась Мэгги. Она была босиком, в наброшенной на плечи кофте.

– Извините, – сказал я. – Мне бы не хотелось нарушать ваш покой.

– Все в порядке. Нечего было воображать, что для меня выстроится парад планет, – усмехнулась она и опустилась рядом со мной на крыльцо. – Что случилось?

В полумраке, с освещенным луной профилем, она была прекрасна, как Мадонна эпохи Возрождения. Меня осенило, что Господь выбрал женщину вроде Мэгги, когда Мария должна была нести Его Сына: кого-то, пожелавшего принять на свои плечи бремя мира, пусть это была не ее ноша.

– Я насчет Шэя, – сказал я. – Думаю, он невиновен.

Мэгги

Я не слишком удивилась, услышав то, что Шэй Борн сказал священнику.

Нет, больше меня удивило то, с каким пылом он попался на эту удочку, заглотнув наживку.

– Речь уже не идет о защите прав Шэя, – произнес Майкл, – или о том, чтобы позволить ему умереть на его условиях. Речь идет о невиновном человеке, которого собираются убить.

Мы перешли в гостиную. Кристиан, сидевший на дальнем конце дивана, делал вид, что занят решением судоку в газете, а на самом деле прислушивался к каждому нашему слову. Это он перед тем вышел за дверь, чтобы позвать меня в собственный дом. Я мечтала лишь о том, чтобы отец Майкл выпустил свой праведный гнев, а я поскорее бы смогла вернуться к моменту, предшествующему его появлению.

В тот момент я лежала на спине, а Кристиан водил ладонью по моему боку, показывая, где делается разрез для удаления желчного пузыря, что на личном опыте оказалось гораздо более волнующим, чем на словах.

– Он – осужденный убийца, – возразила я. – Они учатся врать, прежде чем ходить.

– Может быть, не следовало признавать его виновным, – сказал Майкл.

– Вы же были в коллегии присяжных, вынесших ему смертный приговор?

Кристиан резко поднял голову:

– Вы там были?

– Добро пожаловать в мою жизнь, – вздохнула я. – Отец, вы слушали показания свидетелей. Вы из первых рук видели вещественные доказательства.

– Знаю. Но это было перед тем, как он рассказал мне, что, войдя в комнату, увидел Курта Нилона, совращающего собственную падчерицу, и что пистолет выстрелил несколько раз, пока Шэй пытался вырвать его из рук Курта.

При этих словах Кристиан подался вперед:

– Что ж, это делает его немного героем?

– Едва ли, раз он все же убил девочку, которую пытался спасти, – не согласилась я. – И почему, скажите на милость, он не донес эту информацию до своего адвоката?

– По его словам, он пытался, но адвокат посчитал, что это не пройдет.

– Ну ничего себе! – воскликнула я. – Разве это не говорит о многом?

– Мэгги, вы знаете Шэя. Он не похож на приятного американского парня и тогда не был похож. К тому же его нашли с дымящимся пистолетом, а перед ним лежали мертвые тела копа и девочки. Даже если он сказал правду, кто бы стал его слушать? Кого скорее обвинят в педофилии – геройского полицейского и образцового семьянина или подозрительного бродягу, выполняющего работу по найму? Шэй был обречен еще до того, как вошел в зал суда.

– Зачем ему надо было брать на себя вину за чужое преступление? – возразила я. – Почему за одиннадцать лет не сказать кому-то – любому человеку?

– У меня нет ответа на этот вопрос, – развел руками отец Майкл. – Но мне бы хотелось, чтобы ему сохранили жизнь, пока мы не дознаемся. Вы как раз говорите, что правовая система не всегда работает на всех. Это был несчастный случай. Убийство по неосторожности, а не предумышленное убийство.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – вмешался Кристиан. – За убийство по неосторожности не приговаривают к смерти?

Я вздохнула:

– У нас есть какие-нибудь новые улики?

Отец Майкл на минуту задумался и ответил:

– Он говорил, что да.

– У нас есть улики? – повторила я.

Его лицо осветилось.

– У нас есть камера слежения рядом с постом наблюдения, – сказал Майкл. – Значит, должна быть запись, так?

– Это всего лишь пленка с записью его рассказа, – объяснила я. – Вот если бы вы сказали, что обнаружены следы спермы Курта Нилона…

– Вы юрист Американского союза защиты гражданских свобод. Вы должны что-то сделать…

– С юридической точки зрения мы ничего не можем сделать. Мы не можем заново открыть дело, если только не появится какое-то фантастическое судебное доказательство.

– А если позвонить губернатору? – предложил Кристиан.

Мы разом повернули к нему головы.

– Ну разве это не происходит постоянно на телевидении? И в романах Джона Гришэма?

– Откуда ты так много знаешь об американской правовой системе? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Как-то у меня был бурный роман с девушкой, изучавшей право в колледже.

Вздохнув, я подошла к столу. На нем амебой растеклась моя сумка. Я порылась в ней и, достав сотовый, набрала номер.

– Надеюсь, это что-то важное, – пробурчал мой босс на том конце линии.

– Извини, Руфус. Я знаю, что уже поздно…

– Ближе к делу.

– Мне нужно позвонить Флинну по поводу Шэя Борна, – сказала я.

– Флинну? Губернатору Марку Флинну? Зачем тебе тратить последнюю апелляцию до того, как получишь вердикт от Хейга?

– Духовник Шэя Борна считает, что тот был неправильно осужден.

Подняв взгляд, я увидела, что Кристиан и Майкл оба пристально смотрят на меня.

– У нас есть новые улики?

Я закрыла глаза.

– Ну… нет. Но это действительно важно, Руфус.

В следующее мгновение я отключилась и сунула Майклу в руку бумажную салфетку с телефонным номером:

– Это номер мобильника губернатора. Позвоните ему.

– Почему я?

– Потому что он католик, – ответила я.

– Мне придется уйти, – сказала я Кристиану. – Губернатор хочет, чтобы мы прямо сейчас приехали к нему в офис.

– Если бы мне давали соверен всякий раз, как девушка так поступает со мной… – Кристиан замолчал, а потом, будто это самая обычная вещь в мире, поцеловал меня.

Ладно, поцелуй был кратким. И такой, каким мог закончиться фильм для детей. И он произошел на глазах у священника. Но все же это выглядело вполне естественным, словно мы с Кристианом целую вечность целуемся в конце каждой фразы, в то время как остальная часть мира застряла на пунктуации.

Но с этого места все пошло не так.

– Что ж, может быть, встретимся завтра? – предложила я.

– Следующие двое суток я работаю на вызовах, – ответил он. – В понедельник?

Но в понедельник я снова буду в суде.

– Ладно, – кивнул Кристиан. – Я позвоню.

Мы должны были встретиться с отцом Майклом в здании законодательного собрания штата, поскольку я хотела, чтобы он заехал домой и переоделся в подобающую священнику одежду, – джинсы и рубашка на пуговицах, в которых он пришел ко мне, не послужили бы нам во благо. Теперь, дожидаясь его на парковке, я проигрывала в голове каждое слово нашего разговора с Кристианом… и начала паниковать. Любой знает: если парень говорит, что позвонит, это означает, что не позвонит, – просто хочет быстро смыться. Может, дело было в поцелуе – предвестнике всей канвы разговора. Может, от меня пахло чесноком. Может, он провел в моем обществе достаточно времени и понял, что я не то, что ему нужно.

Когда на парковку въехал отец Майкл, я уже решила, что если из-за Шэя Борна не состоится мое первое свидание со времен скитания евреев по пустыне, то я сама казню его.

Я удивилась, что Руфус хотел, чтобы я одна встретилась с губернатором Флинном. Еще больше меня удивило то, что он считал, будто отец Майкл станет уклоняться от этого разговора. Однако Флинн не был уроженцем Новой Англии, он был выходцем с Юга и предпочитал непринужденность помпезности.

«Он ожидает, что ты придешь к нему просить отсрочку казни после суда, – размышлял Руфус. – Так что, возможно, тебе удастся захватить его врасплох».

Руфус предложил, чтобы вместо юриста с ним побеседовал представитель духовенства. И после двухминутного разговора отец Майкл обнаружил, что губернатор Флинн слышал его проповедь на прошлогодней Рождественской мессе в церкви Святой Екатерины.

В здание законодательного собрания штата нас провел охранник. Мы прошли через металлоискатели, после чего нас сопроводили в кабинет губернатора. Здание производило странное жутковатое впечатление; наши шаги по лестнице отдавались ружейными выстрелами. Поднявшись на площадку, я повернулась к отцу Майклу.

– Не говорите ничего провокационного, – прошептала я. – У нас всего одна попытка.

Губернатор сидел за письменным столом.

– Входите, – вставая, сказал он. – Рад увидеть вас вновь, отец Майкл.

– Благодарю, – ответил священник. – Польщен тем, что вспомнили меня.

– Знаете, вы прочитали проповедь, не вогнавшую меня в сон, и поэтому попадаете в весьма малочисленную категорию духовных лиц. К тому же вы руководите молодежной группой в Святой Екатерине. Год назад у сына моего соученика по колледжу начались какие-то проблемы, и он стал ходить в эту группу. Джо Каччатоне?

– Джои, – поправил отец Майкл. – Хороший парнишка.

Губернатор повернулся ко мне:

– А вы, должно быть…

– Мэгги Блум, – протянув ему руку, представилась я. – Адвокат Шэя Борна.

Я никогда прежде не стояла так близко к губернатору. Когда я видела его по телику, он казался выше.

– Ах да, – ответил губернатор. – Печально известный Шэй Борн.

– Если вы исповедуете католицизм, – обратился к нему отец Майкл, – то как можете мириться с казнями?

Я удивленно взглянула на священника. Разве я только что не просила его не говорить ничего провокационного?

– Я выполняю свою работу, – ответил Флинн. – Есть много всякого, с чем я лично не согласен, но должен поступать профессионально.

– Даже если человек, которого собираются казнить, невиновен?

Взгляд Флинна посуровел.

– Суд признал его виновным.

– Приезжайте и поговорите с ним, – заявил отец Майкл. – Тюрьма в пяти минутах езды отсюда. Выслушайте его, и тогда скажете мне, заслуживает ли он смерти.

– Губернатор Флинн, – наконец обретя дар речи, вмешалась я, – во время… исповеди Шэй Борн сделал признание, говорящее о том, что некоторые детали его дела не были в свое время обнародованы, что смерти жертв произошли случайно, когда мистер Борн, по сути дела, пытался защитить Элизабет Нилон от сексуальных домогательств ее отчима. Мы полагаем, что, отсрочив казнь, успеем собрать улики, доказывающие невиновность Борна.

Лицо губернатора побледнело.

– Я полагал, священники не могут подвергать исповедь огласке.

– Мы обязаны это сделать, если может быть нарушен закон или если жизнь человека в опасности. Здесь мы имеем оба фактора.

Губернатор сложил руки, вдруг приняв холодный вид:

– Ценю ваше участие – как в религиозном, так и в политическом аспекте. Я приму вашу просьбу к сведению.

По его тону можно было понять, что нам отказано. Кивнув, я встала. Отец Майкл взглянул на меня и тоже поднялся. Мы попрощались с губернатором за руку и понуро вышли из кабинета. Мы молчали, пока не покинули здание. Над нами простиралось усыпанное звездами небо.

– Итак, – заговорил отец Майкл, – полагаю, это значит «нет».

– Это значит, надо выждать и посмотреть. Что, вероятно, означает «нет». – Я засунула руки в карманы пиджака. – Что ж, раз уж весь мой вечер пошел насмарку, назову его ночью…

– Вы не верите в его невиновность? – спросил отец Майкл.

– Не очень, – вздохнула я.

– Тогда зачем вы собираетесь сражаться за него?

– В детстве, когда я просыпалась двадцать пятого декабря, – это был обычный день. В Пасхальное воскресенье моя семья была единственной в кинотеатре. Причина, по которой я сражаюсь за Шэя, – закончила я, – в том, что я знаю, каково это – когда вещи, в которые ты веришь, делают из тебя аутсайдера, подглядывающего за другими.

– Я… я даже не представлял себе…

– Еще бы! – улыбнулась я. – Парни на верхушке тотемного столба никогда не видят то, что вырезано внизу. Увидимся в понедельник, отец.

Идя к машине, я чувствовала на себе его взгляд, словно это конус света или крылья ангелов, в которых я никогда не верила.

У моего клиента был такой вид, будто его переехал грузовик. Почему-то, пытаясь уговорить меня спасти его жизнь, отец Майкл совсем упустил из виду, что Шэй начал заниматься членовредительством. Его лицо было покрыто коростой и синяками, руки, накрепко прикованные к поясу после фиаско прошлой недели, расцарапаны.

– У вас кошмарный вид, – шепнула я Шэю.

– Когда меня вздернут, вид будет еще хуже, – прошептал он в ответ.

– Нам надо поговорить. О том, что вы рассказали отцу Майклу…

Но закончить фразу я не успела, потому что судья вызвал Гордона Гринлифа для произнесения заключительного слова.

Гордон тяжело поднялся:

– Ваша честь, данное дело – пустая трата времени членов суда, а также средств штата. Шэй Борн – приговоренный преступник, совершивший двойное убийство. Он совершил самое гнусное преступление в истории штата Нью-Гэмпшир.

Я взглянула на Шэя из-под полуопущенных ресниц. Если его слова – правда, если он видел, как насилуют Элизабет, то оба убийства становятся самозащитой и были совершены по неосторожности. Когда он был осужден, тесты ДНК не были еще распространены. Возможно ли, что сохранился какой-нибудь обрывок ковра или обивки дивана и тест подтвердит рассказ Шэя?

– Он исчерпал все правовые меры на всех уровнях, – продолжал Гордон. – Штат, первый округ, Верховный суд. А теперь он отчаянно пытается продлить себе жизнь, подавая фальшивый иск, утверждающий, что он исповедует какую-то фальшивую религию. Он добивается, чтобы штат Нью-Гэмпшир и его налогоплательщики соорудили ему специальную виселицу, что позволило бы ему подарить свое сердце семье жертвы – людям, к которым он внезапно воспылал чувствами. Он определенно не испытывал этих чувств в тот день, когда убил Курта и Элизабет Нилон.

Разумеется, маловероятно, что появятся новые улики. К настоящему времени даже нижнее белье, найденное в его кармане, пропало или было отдано Джун Нилон. Следователи считают, что это дело было закрыто одиннадцать лет назад. А все свидетели умерли на месте преступления, за исключением самого Шэя.

– Да, существует закон, защищающий свободу вероисповедания заключенных, – сказал Гринлиф. – Согласно этому закону, евреи-заключенные могут носить в тюрьме кипы, а мусульмане – поститься во время Рамадана. Комиссар Департамента исправительных учреждений во исполнение федерального закона всегда принимает во внимание религиозную деятельность. Но говорить, что этот человек, который не способен контролировать свои эмоции в зале суда, который не может даже вспомнить название своей религии, во исполнение федерального закона заслуживает казни каким-то особым образом, – совершенно неправильно и не предусмотрено нашей системой правосудия.

Как только Гринлиф сел, судебный пристав передал мне записку. Заглянув в нее, я глубоко вдохнула.

– Миз Блум? – поторопил меня судья.

– Сто двадцать долларов, – начала я. – Знаете, что можно купить на сто двадцать долларов? Можно купить на распродаже отличную пару туфель «Стюарт Вайцман». Можно купить два билета на игру «Брюинз». Можно накормить голодающую семью из Африки. Можно купить контракт на сотовый. Или вы можете помочь человеку обрести спасение – и спасти умирающего ребенка. – Я встала. – Шэй Борн не просит свободы. Он не просит отмены приговора. Он лишь просит, чтобы ему позволили умереть в соответствии с его религиозными убеждениями. И мы знаем, что Америка стоит за право исповедовать собственную религию, даже если человек умирает в тюрьме штата.

Я направилась в сторону мест для публики:

– Люди продолжают стекаться в эту страну благодаря свободе вероисповедания. Они знают, что в Америке им не станут говорить, каким должен быть Бог. Их не станут убеждать, что есть только одна правильная вера и что их вера неправильная. Они хотят свободно говорить о религии и хотят задавать вопросы. Эти права были фундаментом Америки четыреста лет назад и в наши дни остаются ее фундаментом. Вот почему в этой стране Мадонна может устраивать шоу на распятии, а «Код да Винчи» был бестселлером. Вот почему даже после одиннадцатого сентября в Америке процветает свобода вероисповедания.

Вновь повернувшись к судье, я постаралась выложиться до конца:

– Ваша честь, мы не просим вас разрушить стену между Церковью и государством, вынося решение в пользу Шэя Борна. Мы лишь хотим исполнения закона – того закона, который дает Шэю Борну право исповедовать свою религию даже в тюрьме, если только государство не заинтересовано в запрещении этого. Единственный государственный интерес, который может обозначить штат, – это сто двадцать долларов и ожидание в течение пары месяцев. – Я вернулась к своему месту и скользнула на него. – Какова цена жизни и души по сравнению с двумя месяцами и ста двадцатью долларами?

Судья отправился в свой кабинет для вынесения вердикта, а к моему столу подошли два маршала, чтобы увести Шэя.

– Мэгги, – сказал он, вставая, – спасибо.

– Ребята, – обратилась я к маршалам, – можете дать мне минуту с ним в изоляторе?

– Только побыстрее, – сказал один из них, и я кивнула.

– Как вы думаете, у него есть шанс? – спросил отец Майкл, по-прежнему сидящий на скамье для публики за моей спиной.

Я достала из кармана записку, которую передал мне судебный пристав как раз перед началом моего заключительного слова, и протянула ее Майклу:

– Остается только надеяться. Губернатор отказал в отсрочке казни.

Когда я подошла к «клетке», он лежал на металлической лежанке, прикрыв рукой глаза.

– Шэй, – позвала я, встав перед решеткой, – со мной говорил отец Майкл. Он рассказал о том, что случилось в день убийства.

– Это не важно.

– Нет, важно, – настойчиво произнесла я. – Губернатор отказался отсрочить казнь, а это значит, что мы опять бьемся лбом в стену. В наше время для отмены смертных приговоров применяются ДНК-улики. На том суде ведь был разговор о сексуальном насилии, прежде чем выдвинули обвинение? Если образцы спермы сохранились, мы можем протестировать их и сравнить со спермой Курта… Мне лишь надо, чтобы вы, Шэй, подробно рассказали о случившемся, и тогда я смогу запустить процесс.

Он встал и подошел ко мне, ухватившись за прутья решетки:

– Не могу.

– Почему?! – возмутилась я. – Разве вы лгали, сказав отцу Майклу о невиновности?

Шэй поднял на меня горящий взгляд:

– Нет.

Не могу объяснить, почему я верила ему. Может быть, я была наивна, поскольку не защищала раньше преступников, может быть, просто чувствовала, что обреченному на смерть человеку нечего было терять. Но когда Шэй встретился со мной взглядом, я поняла, что он говорит правду и что казнить невиновного человека намного ужаснее, чем виновного.

– Ну, тогда, – начала я, и голова у меня пошла кругом, – вы сказали отцу Майклу, что первый адвокат не стал вас слушать, но я сейчас слушаю. Поговорите со мной, Шэй. Расскажите что-то такое, что поможет мне убедить судью в ошибочном приговоре. И я напишу запрос на ДНК-тест, его надо будет только подписать…

– Нет.

– Я не смогу сделать это одна! – вспылила я. – Шэй, речь идет об отмене приговора, понимаете?! О том, что вы сможете выйти отсюда на свободу.

– Я знаю, Мэгги.

– Значит, вместо того чтобы попытаться, вы готовы умереть за преступление, которого не совершали? Вас это устраивает?

Пристально посмотрев на меня, он медленно кивнул:

– В первый же день, когда мы встретились, я сказал вам, что не хочу, чтобы меня спасали. Я хотел, чтобы вы спасли мое сердце.

Я была поражена:

– Почему?

Он с трудом подбирал слова:

– Все-таки в этом была моя вина. Я попытался спасти ее и не смог. Не подоспел вовремя. Мне никогда не нравился Курт Нилон. Когда я работал, то старался не находиться с ним в одной комнате, чтобы не чувствовать на себе его взгляд. Но Джун была такая милая. От нее пахло яблоками, и она делала мне сэндвичи с тунцом на ланч и разрешала сидеть за кухонным столом, словно я член их семьи. После того как Элизабет… позже… ужасно, что Джун осталась без них. Но я не хотел, чтобы она потеряла и прошлое. Семья – это не вещь, это место, – тихо произнес Шэй, – то место, где живут воспоминания.

Значит, он взял на себя вину за преступление Курта Нилона, чтобы дать возможность скорбящей вдове вспоминать его с гордостью, а не с ненавистью. Насколько хуже было бы для Джун, если бы в то время существовал ДНК-тест, если была бы доказана причастность Курта к предполагаемому изнасилованию?

– Вы начали поиск улик, Мэгги, и это снова разбередит ее раны. Такой путь – что ж, это конец.

Я почувствовала, как у меня сжимается горло и к глазам подступают слезы.

– А если однажды Джун узнает правду? И поймет, что вас казнили, хотя вы были невиновны?

– Тогда, – ответил Шэй, и его лицо озарилось улыбкой, – она вспомнит обо мне.

Я взялась за это дело, понимая, что мы с Шэем добиваемся разных результатов: я надеялась убедить его в том, что отмена приговора – это повод порадоваться, даже если сохранение его жизни отменяет донорство органа. Но Шэй был готов умереть. Шэй хотел умереть. Он дарил будущее не только Клэр Нилон – он дарил его и ее матери тоже. Он не пытался спасти мир, как я. Всего лишь одну жизнь за один раз – и поэтому имел шанс на победу в борьбе.

Он дотронулся до моей руки, которую я положила на прутья решетки:

– Все в порядке, Мэгги. Я так и не совершил ничего важного. Я не придумал лекарство от рака, не остановил глобальное потепление и не стал нобелевским лауреатом. Я ничего не сделал в жизни, а только причинял боль людям, которых любил. Но смерть… в смерти будет по-другому.

– Как это?

– Они поймут, что их жизни стоят того, чтобы жить.

Я знала, что меня долго будут преследовать мысли о Шэе Борне, независимо от того, приведут ли приговор в исполнение.

– Человек, думающий подобным образом, – сказала я, – не заслуживает казни. Прошу вас, Шэй. Помогите мне помочь вам. Не нужно разыгрывать из себя героя.

– Мэгги, – откликнулся он, – вам тоже не нужно.

Джун

– Экстренная помощь, – сказала медсестра.

Палату Клэр заполнили врачи и медсестры. Один начал непрямой массаж сердца.

Не чувствую пульса.

Нам нужна интубационная трубка.

Начинайте массаж сердца.

Поставьте внутривенный катетер…

Какой у нее ритм?

Необходимо дать разряд… приложи электроды…

Заряди на двести джоулей.

Готово… разряд!

Продолжайте массаж…

Нет пульса.

Дайте лидокаин. Бикарбонат натрия.

Проверьте пульс…

– Уведите отсюда мать! – потребовал влетевший в дверь доктор Ву.

Медсестра обняла меня за плечи:

– Пойдемте со мной.

Я кивнула, но мои ноги не сдвинулись с места.

Кто-то снова приложил дефибриллятор к груди Клэр. Ее тело сложилось пополам, как раз когда меня выводили из палаты.

Когда у Клэр остановилось сердце, я была в палате одна и сразу побежала к посту медсестры. И сейчас, когда ее стабилизировали, я опять сидела с ней, и ее ослабленное измученное сердце билось. Она лежала на кровати-мониторе, и я вглядывалась в экраны с гористым ландшафтом ее сердечного ритма, стараясь не мигать, чтобы не упустить что-нибудь важное.

Клэр что-то промычала, двигая головой из стороны в сторону. Мониторы бросали на ее кожу непривычный зеленоватый отблеск.

– Детка, – пододвинувшись к ней, сказала я, – не пытайся говорить. У тебя в горле трубка.

У нее приоткрылись глаза, которые молили меня о чем-то, а жестами она показала, что держит ручку.

Я дала ей белый планшет, оставленный доктором Ву. Она будет пользоваться им для письма, пока ей завтра утром не удалят трубку из гортани. Неровными расползающимися буквами Клэр написала: ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

– Твое сердце, – ответила я, сдерживая слезы. – Оно неважно работало.

МАМОЧКА, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ.

– Все, что угодно, милая.

ОТПУСТИ МЕНЯ.

Я посмотрела на свои руки. Я не прикасалась к ней.

Клэр обвела эти слова, и на этот раз я поняла.

Неожиданно я вспомнила, что однажды сказал Курт: ты можешь спасти лишь того, кто хочет быть спасенным, а иначе тебя самого выведут из игры. Я взглянула на Клэр, но она уже снова спала, зажав в руке фломастер.

По моим щекам потекли слезы и закапали на больничное одеяло.

– Клэр, прости меня, – прошептала я.

За то, что я сделала.

За то, что мне придется сделать.

Люций

Когда я закашлялся, мое нутро вывернулось наизнанку.

Я чувствую, как под кожей у меня скручиваются сухожилия, а пылающая голова плавит подушку. Ты кладешь мне на язык кусочки льда, и они тают так быстро, что я не успеваю их проглотить. Разве не смешно, что возвращаются вещи, о которых я, как мне казалось, забыл, например этот момент из школьной химии. Сублимация. Это слово означает превращение во что-то такое, чем никогда не чаял стать.

Комната такая белая, что больно глазам. Твои руки как колибри или бабочки.

«Останься с нами, Люций», – сказала ты, но мне все труднее и труднее тебя слышать, я только чувствую твое присутствие.

Люди говорят про белый свет в конце туннеля, и я какой-то частью своего существа ожидал это увидеть, чтобы сразу же рассказать Шэю, но это оказалось неправдой. Вместо этого я вижу Его, и Он протягивает ко мне руку. Он такой, каким я запомнил Его: кожа кофейного оттенка, блестящие глаза, короткая щетина, ямочка на подбородке. Каким же я был глупым! Как же я не догадался, что это будет Он, как я мог не догадаться, что мы видим Бога всякий раз, когда глядим в лицо любимого человека.

Так много важных вещей я ожидал услышать от Него. «Я люблю тебя. Я скучал по тебе». Но вместо этого Он улыбнулся мне, показывая белые зубы, эти белые волчьи клыки, и сказал: Я прощаю тебя, Люций. Я прощаю тебя.

Твои руки били меня по груди, пронзали мое тело электрошоком, но ты не смогла вернуть мое сердце, оно уже принадлежало кому-то другому. Он звездой расставил пальцы руки, и я пошел к Нему на свет этого маяка.

Я иду. Иду.

Подожди меня.

Мэгги

– В обычной ситуации я не стал бы вызывать вас сюда в воскресенье, – сказал мне начальник тюрьмы Койн. – Но я подумал, вы захотите узнать… – Он закрыл дверь своего кабинета. – Этой ночью умер Люций Дефрен.

Я опустилась в кресло напротив стола начальника:

– Причина?

– Пневмония как осложнение ВИЧ.

– Шэй знает?

– Мы подумали, что в этой ситуации ему не обязательно знать.

Разумеется, он имел в виду, что Шэй уже находится в камере под наблюдением из-за того, что бился головой о стену, и им не стоит лишний раз волновать его.

– Он может услышать об этом от кого-то другого.

– Это верно, – согласился Койн. – Не в моих силах прекратить слухи.

Я вспомнила, как репортеры превозносили первоначальное исцеление Люция. Направит ли это теперь волну общественного мнения против Шэя? Если он не мессия, то – по умолчанию – всего лишь убийца.

– Значит, вы пригласили меня сюда, чтобы я сообщила ему плохую новость? – спросила я Койна.

– Это вы так думаете, миз Блум. Я же пригласил вас приехать, чтобы отдать вам вот это. – Он достал из ящика стола конверт. – Это нашли среди личных вещей Люция.

Конверт из манильской бумаги был надписан неровным мелким почерком и адресован отцу Майклу и мне.

– Что это такое?

– Я не вскрывал его, – ответил начальник тюрьмы.

Сняв зажим с конверта, я заглянула внутрь. Сначала я подумала, что это журнальная репродукция картины, – настолько точными были детали. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что на листе плотной бумаги нанесено изображение, но не маслом, а чем-то вроде акварели и ручки.

Это была копия «Преображения» Рафаэля. Я узнала картину лишь потому, что в свое время прошла курс истории искусств, поскольку вообразила, что влюблена в ассистента преподавателя, проводившего занятия. Это был длинный анемичный парень с высокими скулами, носивший черное и куривший сигареты с гвоздикой. На тыльной стороне ладони он писал цитаты из Ницше. Вообще-то, мне было наплевать на живопись XVI века, но, пытаясь произвести на него впечатление, я получила высшую оценку, а потом вскоре узнала, что он живет с парнем по имени Генри.

Считалось, что «Преображение» – последняя картина Рафаэля. Она осталась незавершенной, и ее закончил один из учеников. В верхней части картины изображен Иисус, парящий над горой Фаворской вместе с Моисеем и Илией. В нижней части показано чудо с одержимым юношей, ожидающим исцеления вместе с апостолами и другими учениками.

Копия Люция выглядела в точности как на слайдах, которые нам показывали тогда в полутемном амфитеатре, пока я не пригляделась внимательнее. Я заметила, что у Моисея было мое лицо, а у Илии – отца Майкла. Одержимый юноша – это Люций. В белых одеждах над горой Фаворской возносился Шэй, обратив лицо вверх.

Я аккуратно положила картину в конверт и взглянула на Койна.

– Мне нужно увидеться с моим клиентом, – сказала я.

Шэй вошел в переговорную.

– Вы получили вердикт?

– Еще нет. Сегодня выходной. – Я набрала в легкие побольше воздуха. – Шэй, у меня для вас плохая новость. Ночью умер Люций.

Свет на его лице померк.

– Люций?

– Мне жаль.

– Он начал поправляться.

– Боюсь, что на самом деле нет. Так только казалось, – вздохнула я. – Я знаю, вы думали, что помогли ему. Знаю, что хотели помочь. Но, Шэй, никто не сумел бы. Он умирал уже тогда, когда вы встретились.

– Как и я, – сказал Шэй.

Он склонился, словно под тяжестью своего горя, и заплакал. Мне тоже стало очень больно. Ведь если посмотреть в суть вещей, различие между Шэем и любым другим человеком не так уж велико, зато у них есть много общего. Возможно, волосы у меня причесаны и я могу связать слова в предложение. Может быть, меня не осудили за убийство. Но если бы мне сказали, что мой единственный в этом мире друг покинул его, я тоже, рыдая, упала бы на колени.

– Шэй… – сказала я, в смятении подходя к нему.

Почему же никак не найти в нужный момент слова утешения?

– Не трогайте меня! – прорычал Шэй, дико сверкая глазами.

Я уклонилась в последний момент, когда он бросился на меня, пробив кулаком двойное оконное стекло, отделяющее нас от охранника.

– Он не должен был умереть! – прокричал Шэй.

Его рука оставила на тюремном комбинезоне кровавый след, как тропу сожаления. Ко мне на помощь прибежали надзиратели, а Шэя отправили в лазарет зашивать порезы – доказательство того, как будто кто-то из нас в нем нуждался, что Шэй уязвим.

В конце неполной средней школы на уроке полового воспитания преподаватель обсуждал с нами тот мучительно очевидный факт, что некоторые из нас созреют не так быстро, как наши соученики. Это не обязательно было рассказывать кому-то вроде меня, у которой размер талии превышал обхват груди, или Шерил Отенски, которая засветилась перед другими шестиклассниками на собрании со своими месячными, потому что была в белых брюках. Преподаватель окрестил нас запоздалыми цветочками.

Тогда я объявила матери, что у меня бубонная чума, и на три дня осталась в постели, лежа под одеялом и мечтая чудесным образом пропустить лет десять-пятнадцать, когда моя жизнь станет более приятной.

Увидев Шэя, я испытала непреодолимое искушение сделать то же самое. Если я скажусь больной на время вынесения вердикта, будет ли это означать, что истец по умолчанию проиграет?

Тем не менее, вместо того чтобы поехать домой, я почему-то поехала в противоположном направлении, свернув к отделению скорой помощи. Я чувствовала себя настолько ошарашенной, что это смахивало на клинический случай. Но не думаю, что даже самый способный врач может исцелить прозревшего скептика: вопреки своей уверенности я не могла разорвать эмоциональную связь со своим клиентом. Я говорила себе, что дело не в проблеме смертной казни в Америке. И не в моей адвокатской карьере. Дело в человеке, сидящем рядом со мной, – человеке, чей запах я научилась узнавать (шампунь «Хед энд шоулдерс» и резкое хозяйственное мыло), чей голос стал мне знакомым (грубый, как наждачная бумага, с запинающимися словами), – и этот человек очень скоро умрет. Я не так уж хорошо знала Шэя Борна, но это не означало, что, уйдя из жизни, он не оставит в моей жизни пустоту.

– Мне нужно видеть доктора Галлахера, – заявила я дежурной медсестре. – Я его личный…

Кто?

Друг?

Подружка?

Преследователь?

Не успела медсестра отфутболить меня, как я увидела Кристиана. Он шел по коридору с коллегой и заметил меня. Я даже не сообразила, что делать дальше, а он уже стоял рядом.

– Что случилось, милая?

Так меня называл только отец. По этой причине и десяти другим я разревелась.

– Пойдем. – Кристиан обнял меня и повел в пустую приемную для родственников.

– Губернатор отказал в отсрочке казни Шэя, – сообщила я. – Умер лучший друг Шэя, и мне пришлось ему об этом сказать. И он умрет, Кристиан, потому что не разрешает искать новые улики для своего оправдания. – Я отодвинулась от него и, вытирая глаза рукавом, спросила: – Как ты справляешься с подобными обстоятельствами? Как можно выкинуть это из головы?

– Первой пациенткой, умершей у меня на столе, была женщина семидесяти четырех лет, которую привезли с жалобами на боль в животе после ужина в шикарном лондонском ресторане. Через полчаса после начала операции она отключилась, и мы не смогли реанимировать ее. Когда я вышел в приемную, чтобы сообщить ее мужу, тот лишь молча смотрел на меня. Наконец я спросил его, есть ли у него вопросы, и он сказал, что повел жену на ужин отпраздновать пятидесятилетний юбилей их свадьбы… Ту ночь я просидел в морге рядом с ее телом. Глупо, конечно, но я подумал, что человек не заслуживает того, чтобы в пятидесятую годовщину свадьбы провести ночь в одиночестве.

Не будь я уже покорена умом и привлекательностью Кристиана, его британским акцентом, то сейчас окончательно потеряла бы голову.

– Вот ведь в чем штука, – добавил он. – Не важно, сколько раз проходишь через это, – легче не становится. А если становится, значит ты потерял какую-то очень важную часть себя. – Он взял меня за руку. – Разреши мне быть врачом при казни.

– Не получится, – автоматически ответила я.

Убийство человека является нарушением клятвы Гиппократа. Департамент исправительных учреждений частным образом связывался с врачами, и все дело держали в тайне. Фактически в других казнях, которые я изучала перед судом Шэя, имя врача никогда не упоминалось – даже в свидетельстве о смерти.

– Позволь мне позаботиться об этом, – сказал Кристиан.

Я почувствовала, как к глазам вновь подступают слезы:

– Ты сделаешь это для Шэя?

Наклонившись, он легко поцеловал меня:

– Я сделаю это для тебя.

Будь это суд, я представила бы коллегии присяжных следующие факты:

1. Кристиан предложил, что заглянет ко мне после смены, чтобы убедиться, что я не разваливаюсь на куски.

2. Именно он привез бутылку «Пенфолдс».

3. Было бы абсолютно невежливо отказаться выпить бокал. Или три.

4. Я, право, не уловила тот момент, когда мы перешли от поцелуев на диване к горизонтальному положению на ковре, когда он засунул руку мне под кофточку, а я заволновалась насчет того, насколько мое нижнее белье отличается от бабушкиных панталон.

5. Другие женщины – те, у которых секс с мужчинами случается чаще чем один раз за срок пребывания в сенаторской должности, к примеру, – вероятно, располагают целым комплектом трусиков для подобных моментов, как у моей мамы есть набор фарфора для Шаббата.

6. Удивляюсь, как это меня угораздило одновременно подумать о сексе и о моей маме.

Может быть, детали здесь не так важны, как результат: в моей постели меня ждал мужчина. Без одежды он был даже красивее, чем одетый. А где же была я?

Запершись в ванной, я была настолько парализована мыслью о том, что он увидит мое толстое омерзительное тело, что боялась открыть дверь.

Перед тем я со скромным видом опустила ресницы, пробормотав что-то о переодевании. Не сомневаюсь, Кристиан решил, что я хочу надеть эротическое белье. Я же больше думала о том, как бы превратиться в модель Хайди Клум.

Я храбро расстегнула блузку и спустила джинсы. И вот я стою перед зеркалом в лифчике и трусах, совсем как в бикини, – правда, я ни за что на свете не стала бы разгуливать в бикини.

«Кристиан видит за день сотню тел, – говорила я себе. – Вряд ли ты самая уродливая».

Но… Вот тут целлюлит, как прессованный творог, который я обычно скрываю темной одеждой. Вот дюйм (или два) жира в области талии, за который я могу себя ущипнуть. А вот моя задница – такая обширная, что на ней впору организовать поселение, но ее можно умело замаскировать черными брюками. Кристиан только глянет на меня и с воплем убежит без оглядки.

Через дверь ванной комнаты послышался его приглушенный голос:

– Мэгги, с тобой все в порядке?

– Я в порядке!

Я жирная.

– Скоро выйдешь?

Я не ответила. Я разглядывала ярлык своих трусов. Размер был двенадцатый, но это не считалось, потому что его специально уменьшили, чтобы обладатели четырнадцатого размера, как у меня, не комплексовали и могли влезть в этот бренд. Но разве у Мэрилин Монро был не четырнадцатый размер? Или тогда четырнадцатый соответствовал восьмому, а это означает, что я бегемот по сравнению со средней старлеткой 1940-х годов?

Эх, черт, я бегемот по сравнению со средней старлеткой 2008 года!

Вдруг я услышала, как за дверью кто-то скребется. Это не мог быть Оливер – я засунула его в клетку, когда он стал обнюхивать наши головы, пока мы катались по ковру гостиной, начиная наш «Отныне и навсегда». К моему ужасу, запертый замок щелкнул и ручка повернулась.

Я успела схватить свой жалкий купальный халат красного цвета, висевший на двери, и накинуть на себя, когда дверь распахнулась. Там стоял Кристиан, держа в руке проволочную вешалку с распрямленным крючком.

– Так ты и замки умеешь вскрывать? – спросила я.

– Я делаю лапароскопические операции через пупок, – ухмыльнулся Кристиан. – Не так уж сильно одно отличается от другого. – Он обхватил меня руками, встретившись со мной взглядом в зеркале. – Не могу сказать: возвращайся в постель, потому что ты там еще не была. – Он уперся подбородком мне в плечо. – Мэгги… – пробормотал он, и в этот момент до него дошло, что я в халате.

Глаза Кристиана загорелись, и руки скользнули к кушаку. Я сразу же отпихнула его:

– Пожалуйста, не надо.

Он опустил руки и отступил назад. В комнате похолодало, должно быть, градусов на двадцать.

– Извини, – деловым тоном произнес Кристиан. – Я, наверное, неправильно тебя понял…

– Нет! – повернувшись к нему, воскликнула я. – Ты все понял правильно. Я хочу этого. Я хочу тебя. Просто я боюсь, что… что ты не захочешь меня.

– Ты шутишь? С того самого момента, как мне не удалось осмотреть тебя на предмет аппендицита, я хочу тебя.

– Почему?

– Потому что ты умная. И живая. И забавная. И такая красивая.

– Я почти поверила тебе, вплоть до последнего пункта, – криво улыбнулась я.

Глаза Кристиана засверкали.

– Ты и правда думаешь, что нет?

Не успела я остановить его, как одним плавным движением он спустил широкий шалевый воротник моего халата до локтей. Мои руки оказались как бы связанными, и я стояла перед ним в одном белье.

– Полюбуйся на себя, Мэгги, – с тихим благоговением произнес он. – Боже мой!

Вместо этого я посмотрела в зеркало на него. Он не приглядывался к моей массивной груди, слишком толстой талии или бедрам, трущимся друг о друга в жаркую погоду. Он просто созерцал меня, а потом стал прикасаться ко мне, сдерживая дрожь.

– Дай покажу тебе, что я вижу, когда смотрю на тебя, – прошептал Кристиан.

Эти руки, обнимая меня, подтолкнули в спальню, и я оказалась в постели под одеялом. Он продолжал гладить изгибы моего тела, и я ощущала трепетный восторг, как на американских горках. И почему-то перестала волноваться из-за урчания в желудке или из-за того, что он увидит меня в лунном свете, но зато заметила, как здорово мы подходим друг другу, и окончательно успокоилась.

Вау!

Меня разбудил солнечный луч, как скальпелем разрезавший постель. Все мои мышцы болели, словно я начала тренироваться по программе троеборья. Прошедшую ночь можно было, по сути, расценивать как тренировку, и, честно говоря, это единственный вид физнагрузки, которым я с удовольствием занималась бы каждый день.

Я разгладила рукой простынь со стороны, где спал Кристиан. Услышала, как в ванной выключили душ. Дверь открылась, и высунулась голова Кристиана. Торс его был обмотан полотенцем.

– Привет, – сказал он. – Надеюсь, я не разбудил тебя.

– Ну, я… гм… тоже надеюсь.

Кристиан в смущении нахмурился, и я поняла, что мы говорим на разных языках.

– Дай угадаю, – сказала я. – Там, откуда ты приехал, это не означает сделать девушке ребенка?

– Боже правый, нет! Это значит просто разбудить.

Я перекатилась на спину и расхохоталась, и он опустился рядом со мной, причем полотенце угрожающе сползло вниз.

– Но поскольку я разбудил тебя, – сказал он, наклоняясь и целуя меня, – может, я попробую сделать тебе ребенка…

У меня наверняка было несвежее дыхание и волосы спутались, напоминая крысиное гнездо, не говоря уже о вердикте из суда, требующем моего внимания, но я обвила руками шею Кристиана и поцеловала его. В тот же момент зазвонил телефон.

– Проклятье! – пробормотал Кристиан, метнувшись к краю кровати, где лежала его аккуратно сложенная одежда, а сверху сотовый и пейджер. – Это не мой, – сказал он, но я уже успела обмотаться его полотенцем и поспешила в гостиную за своим сотовым.

– Миз Блум? – произнес женский голос. – Это Джун Нилон.

– Джун, – моментально приходя в себя, сказала я. – У вас все в порядке?

– Да, – ответила она, но потом добавила: – Нет. О господи! Не могу ответить на этот вопрос. – Наступила тревожная пауза. – Я не могу принять его, – прошептала Джун.

– Не представляю даже, каким тягостным для вас было это ожидание, – сочувственно произнесла я. – К обеденному перерыву мы точно узнаем, что произойдет дальше.

– Я не могу принять его, – повторила Джун. – Отдайте кому-нибудь другому.

И она повесила трубку, оставив меня с сердцем Шэя.

Майкл

На утреннюю мессу в понедельник пришли только семь человек, и я был одним из них. Я не совершал богослужение – был мой выходной, так что мессу служил отец Уолтер вместе с дьяконом Полом О’Хёрли. Я, как и остальные, прочитал молитву «Отче наш» и принял участие в обряде приветствия мира, осознавая, что Шэй пропустил эти моменты, когда люди сходятся вместе для прославления Бога. Человек может обрести Его на собственном духовном пути, но в одиночку. Посещение церкви сродни признанию, как в семье, где все знают о твоих недостатках и, несмотря на это, хотят пригласить тебя вновь.

После того как отец Уолтер закончил мессу и попрощался с прихожанами, я еще долго сидел на скамье. Потом побрел к обетным свечам и стал глядеть на колеблющиеся языки пламени.

– Я не рассчитывал сегодня тебя увидеть, с этим вердиктом и прочим, – подходя ко мне, сказал отец Уолтер.

– Да, – откликнулся я. – Может быть, поэтому мне надо было прийти.

Отец Уолтер замялся:

– Послушай, Майки, тебе не удалось никого обмануть.

Я почувствовал, как волосы у меня на загривке встали дыбом.

– Что?

– Не следует смущаться из-за кризиса веры, – сказал отец Уолтер. – Это делает нас человечными.

Я кивнул, но не стал ничего отвечать. У меня не было кризиса веры: просто я думал, что отец Уолтер не более прав в своей вере, чем Шэй.

Отец Уолтер наклонился и зажег свечу:

– Знаешь, как я это себе представляю? Всегда будет существовать что-то плохое. Но удивительное дело: свет каждый раз побеждает тьму. Можно воткнуть свечку в темноту, но невозможно воткнуть тьму в свет.

Мы оба смотрели, как пламя взметнулось вверх за кислородом, а потом загорелось ровным светом.

– Полагаю, мы сами выбираем, остаться нам во тьме или зажечь свечу. А для меня Христос и есть эта свеча, – сказал он.

Я повернулся к нему:

– Но есть ведь не только свечи? Есть еще электрические фонари, флуоресцентные лампы и костры…

– Христос говорит, что другие могут творить чудеса от Его имени, – согласился отец Уолтер. – Я никогда не говорил, что вокруг нас не может быть миллиона точек света. Просто я думаю, что Иисус чиркает спичкой. – Он улыбнулся. – Я не мог понять, почему ты так удивился, когда решил, что Бог появился здесь, Майки. Разве Он здесь не пребывает? – Отец Уолтер зашагал по церковному проходу, а я шел на шаг позади. – У тебя будет время пообедать со мной на следующей неделе? – спросил он.

– Вряд ли, – с улыбкой ответил я. – Буду заниматься похоронами.

Так шутили между собой священники. Нельзя ничего планировать, поскольку твои планы могут быть нарушены жизнью и смертью прихожан.

Но на этот раз я осознал, что это не шутка. Через несколько дней я буду присутствовать на похоронах Шэя.

Отец Уолтер встретился со мной взглядом:

– Удачи тебе, Майкл. Буду молиться за тебя.

Почему-то я вдруг вспомнил, из чего состоит слово «религия» на латыни: re плюс ligere. Я всегда считал, что это переводится как «воссоединять». И только в семинарии я узнал, что правильный перевод – «связывать».

Впрочем, тогда я не видел разницы.

Когда я впервые появился в церкви Святой Екатерины, мне дали задание: принять сердце святого Жана Мари Вианнея, французского священника, умершего в 1859 году в возрасте семидесяти трех лет. Сорок пять лет спустя, когда тело эксгумировали, оказалось, что сердце священника нетленно. Наш приход был выбран в США местом поклонения сердцу. Ожидалось посещение тысяч католиков из северо-восточной части Штатов.

Помню, что был обескуражен, удивляясь, зачем мне пробиваться через полицейские ограждения и блокпосты, если я принял сан священника, чтобы быть ближе к Богу. Я смотрел, как католики вливаются в нашу маленькую церковь, нарушая распорядок мессы и расписание исповедей. Но, заперев двери за последними зеваками, я погружался в созерцание стеклянного футляра с помещенным внутрь органом. Для меня настоящим чудом был ход событий, приведший к нам через океан эту древнюю реликвию для поклонения верующими. Выбор времени – это главное. В конце концов, если бы тело святого не выкопали, то никогда не узнали бы о его сердце и не рассказали бы другим. Чудо становится чудом, если только кто-нибудь его наблюдает и передает историю кому-то еще.

Передо мной в зале суда рядом с Шэем сидела Мэгги, словно аршин проглотила. Пышная грива ее волос была собрана в узел на затылке. У Шэя был подавленный вид, он беспокойно двигал руками и шаркал под столом ногами. Я опустил взгляд на свои колени, где лежал конверт, который передала мне Мэгги. Там был рисунок, оставленный Люцием Дефреном, умершим на выходных. Поверх конверта лежала записка от Мэгги.

Джун отказалась принять сердце. Я еще не сказала Шэю.

Если – что маловероятно – мы выиграем дело, как сообщить Шэю, что мы не сможем дать ему то, к чему он так отчаянно стремится?

– Всем встать! – выкрикнул федеральный маршал.

Мэгги с натянутой улыбкой глянула на меня через плечо, когда весь зал суда поднялся при появлении судьи Хейга.

Когда судья заговорил, стало так тихо, что был слышен еле заметный шум от видеоаппаратуры.

– Это уникальное судебное дело в истории Нью-Гэмпшира, – начал Хейг, – и, возможно, уникальное дело в федеральной судебной системе. Безусловно, Акт о религиозном землепользовании и Закон институциализированных лиц защищают свободу вероисповедания заключенных, в том числе и мистера Борна, но это не означает, что такой человек может просто полагать любое из своих убеждений истинной религией. Например, представьте, что произойдет, если приговоренный к смерти заключенный заявит, что, согласно догмам его религии, он должен умереть в старости. Поэтому, балансируя между религиозными правами заключенных и государственными интересами штата, настоящий суд озабочен не только материальными затратами и затратами на безопасность других заключенных. – Судья сложил руки. – Можно сказать, что в нашей стране не принято позволять правительству диктовать, какой быть Церкви, и наоборот. И это ставит нас в тупик, если только не определить безошибочный показатель того, что такое религия. И как же мы это делаем? Что ж, надо лишь обратиться к истории. Доктор Флетчер нашел аналогию между гностицизмом и убеждениями мистера Борна. Однако гностицизм не является процветающей религией в современном мире. Он попросту не существует в наше время. Пусть я и не претендую на роль эксперта по истории христианства, как доктор Флетчер, но мне кажется натяжкой стремление связать систему верований отдельного заключенного из тюрьмы штата Нью-Гэмпшир с религиозной сектой, исчезнувшей почти две тысячи лет назад.

Мэгги просунула руку назад, между рейками ограждения, отделявшего первый ряд мест для публики от стола истца. Я схватил сложенную записку, зажатую у нее в пальцах.

МЫ ОБЛАЖАЛИСЬ.

– С другой стороны, – продолжал судья, – некоторые из наблюдений мистера Борна относительно духовности и божественности кажутся страшно знакомыми. Мистер Борн верит в единого Бога. Мистер Борн считает, что спасение связано с религиозными обрядами. Мистер Борн считает, что контракт между человеком и Богом подразумевает персональную жертву. Все эти концепции вполне знакомы среднему американцу, исповедующему общепринятую религию. – Судья откашлялся. – Одна из причин, почему религия неуместна в зале суда, состоит в том, что это глубоко личное дело. И все же, как это ни странно, некоторые фразы, сказанные мистером Борном, взволновали данный суд. – Судья Хейг повернулся к Шэю. – Я не религиозный человек. Я много лет не посещал службу. Но я все же верю в Бога, хотя и не соблюдаю обряды. У меня такое чувство, что в равной степени достойно в выходные расчистить граблями лужайку пожилого соседа или взобраться на холм, чтобы полюбоваться красотой этой земли, как и петь осанны или пойти к мессе. Другими словами, полагаю, каждый человек находит собственную церковь – и не у всякой из них есть четыре стены. Но то, что я сам выбираю себе веру, не означает, что я несведущ в официальной религии. По сути дела, знания, которые я получил в юности, готовясь к бар-мицва, отзываются во мне даже сейчас.

У меня отвисла челюсть. Судья Хейг – еврей?

– В еврейском мистицизме существует принцип, называемый «тиккун олам», – сказал он. – Буквально это означает «исправление мира». Идея состоит в том, что Бог создал мир, помещая Божественный свет в сосуды. Некоторые из них разбились, и свет рассеялся повсюду. Задача человечества – помочь Богу отыскать и выпустить эти осколки света через добрые дела. Каждый раз, когда мы делаем добро, Бог становится более совершенным, а мы становимся чуть больше похожими на Бога. Насколько я понимаю, Бог обещал верующим Царство Небесное, прося их проявлять любовь и милосердие. Бодхисатва в буддизме обещает дождаться освобождения всех страждущих. И очевидно, даже те давно ушедшие гностики считали, что в каждом из нас есть Божественная искра. Мне кажется, независимо от того, какую религию вы исповедуете, акты доброты делают мир лучше, потому что мы тоже становимся лучше. И наверное, поэтому мистер Борн хочет пожертвовать свое сердце.

В самом деле, какая разница – веришь ты в то, что Иисус говорил словами из Библии или из Евангелия от Фомы? Какая разница – обрел ты Бога в освященной церкви, в тюрьме или даже в себе самом? Может быть, это не важно. Может быть, важно лишь не судить того, кто выбрал иной путь обретения смысла своей жизни.

– Из Акта о религиозном землепользовании и Закона институциализированных лиц от двухтысячного года я выяснил, что Шэй Борн обладает веским религиозным убеждением о необходимости пожертвовать свой орган после смерти, – заявил судья Хейг. – Кроме того, я выяснил, что намерение штата Нью-Гэмпшир осуществить казнь Борна путем смертельной инъекции делает невозможным отправление его религиозного обряда и что власти должны согласиться с альтернативным способом казни через повешение. В таком случае станет возможным донорство органа с медицинской точки зрения. Заседание закрывается, и я жду советников у себя в кабинете.

Поднялся неистовый шум, когда репортеры попытались перехватить адвокатов, пока те не ушли с судьей. Некоторые женщины рыдали, студенты размахивали кулаками, а в задних рядах кто-то запел псалом.

Мэгги перегнулась через ограждение и обняла меня, потом поспешно обняла Шэя.

– Мне надо бежать, – сказала она, и мы с Шэем остались друг против друга.

– Хорошо, – сказал он. – Это хорошо.

Кивнув, я потянулся к нему. Я никогда прежде не обнимал Шэя и удивился тому, как сильно билось его сердце у моей груди, какой теплой была его кожа.

– Вам надо позвонить ей, – сказал он. – Надо сказать девочке.

Как мне было объяснить ему, что Клэр Нилон отказывается от его сердца?

– Да, позвоню, – солгал я, и эти слова запятнали его щеку, как поцелуй Иуды.

Мэгги

Вот погодите – скажу матери, что судья Хейг не католик, как Александр, а иудей. Без сомнения, это вдохновит ее на произнесение речи о том, что, проявив настойчивость, я со временем тоже смогу стать судьей. Должна признаться, мне понравилось его решение – и не только потому, что оно было в пользу моего клиента. Он говорил вдумчиво, беспристрастно, совсем не так, как я ожидала.

– Хорошо, – начал судья Хейг, – сейчас, когда на нас не направлены камеры, поговорим о важных вещах. Мы все знаем, что этот суд не имеет отношения к религии, хотя вы, миз Блум, нашли законный предлог для подачи своих жалоб в суд.

Я в недоумении открыла рот. С вдумчивостью и беспристрастностью покончено. Очевидно, духовность судьи Хейга проявлялась лишь в присутствии нужных людей.

– Ваша честь, я искренне верю в свободу вероисповедания моего клиента…

– Не сомневаюсь, – прервал меня судья. – Но пора вам перестать важничать, чтобы мы могли уладить это дело. – Он повернулся к Гордону Гринлифу. – Штат действительно собирается подать апелляцию на сто двадцать долларов?

– Вероятно, нет, судья, но мне надо проверить.

– В таком случае идите и позвоните, потому что есть родственники, желающие знать, что произойдет и когда. Это понятно?

– Да, судья, – в один голос ответили мы.

Я оставила Гордона в коридоре с сотовым в руке, а сама спустилась к изолятору, где, скорее всего, находился Шэй. С каждым шагом я все больше замедлялась. Что сказать человеку, чью неотвратимую смерть ты ускорила?

Он лежал на металлической скамье в изоляторе, повернувшись лицом к стене.

– Шэй, – позвала я, – вы в порядке?

Он с улыбкой повернулся ко мне:

– Вы это сделали.

Я проглотила комок в горле:

– Угу, похоже на то.

Если я добилась для своего клиента нужного вердикта, тогда почему меня вот-вот вырвет?

– Вы уже сказали ей?

Он говорил о Джун Нилон или Клэр Нилон – и это означало, что у отца Майкла не хватило духу сказать Шэю правду. Я пододвинула стул и села рядом с «клеткой».

– Утром я говорила с Джун, – сказала я. – Она сообщила, что Клэр не собирается воспользоваться твоим сердцем.

– Но врач сказал мне, что мое сердце подходит.

– Дело не в том, Шэй, что она не сможет им воспользоваться, – тихо произнесла я. – Дело в том, что она не хочет.

– Я сделал все, о чем вы говорили! – воскликнул Шэй. – Я сделал то, о чем вы просили!

– Да, это так, – ответила я. – Но это не означает конец. Мы попытаемся выяснить, какие сохранились улики с места преступления и…

– Не я первый с вами заговорил, – перебил меня Шэй. – И я не хочу, чтобы вы что-то для меня делали. Не хочу, чтобы улики пересмотрели. Сколько раз можно это повторять?

– Простите. Только мне… тяжело эксплуатировать ваше предсмертное желание.

Шэй взглянул на меня.

– Никто вас об этом не просил, – без выражения произнес он.

Он был прав. Шэй не просил меня браться за его дело. Я спикировала, как ангел мести, убедив его, что, выполняя свои намерения, я каким-то образом помогу ему сделать то, чего хочет он. И я была права: я привлекла внимание к делам с высшей мерой наказания, я добилась его права быть повешенным. Просто я не предполагала, что победа будет ощущаться почти как поражение.

– Судья сделал возможным донорство органа с вашей стороны. И даже если Клэр Нилон не нуждается в этом, есть тысячи других людей в стране, которые нуждаются.

Шэй опустился на лежанку.

– Да бросьте вы, – пробормотал он. – Это уже не имеет значения.

– Мне жаль, Шэй. Хотелось бы мне знать, почему она передумала.

Он закрыл глаза:

– Вот если бы вы знали, как переиграть назад.

Майкл

Священники привыкают иметь дело со смертью, но от этого не легче. Даже теперь, когда судья решил в пользу повешения, все равно предстояло составить завещание. И делать что-то с телом.

Стоя в приемной тюрьмы с разрешением на посещение Шэя, я слышал доносящийся снаружи шум толпы, которая росла как на дрожжах по мере приближения дня казни Шэя.

– Вы не понимаете! – умоляла какая-то женщина. – Мне надо его увидеть!

– Возьмите номерок, милая, – сказал охранник.

Я выглянул в открытое окно, пытаясь разглядеть лицо женщины, затененное черным шарфом. На ней было длинное темное платье, доходящее до лодыжек. Я метнулся в дверь и встал за шеренгой охранников:

– Грейс?

Она взглянула на меня заплаканными глазами:

– Меня не пускают. Мне надо его увидеть.

Я протянул руку над кордоном охранников и вытащил ее вперед:

– Она со мной.

– Ее нет в списке посетителей Борна.

– Это потому, – сказал я, – что мы идем к начальнику тюрьмы.

Я понятия не имел, как провести в тюрьму человека, данные которого предварительно не проверялись, но решил, что для заключенного-смертника правила будут смягчены. А если нет, я намеревался убедить в этом начальника тюрьмы.

В конечном счете начальник тюрьмы Койн оказался более сговорчивым, чем я предполагал. Он взглянул на водительские права Грейс, позвонил в офис прокурора штата и затем выставил свои условия. Мне не разрешили привести Грейс на ярус, но предложили привести Шэя в наручниках в переговорную комнату.

– Я не намерен позволить вам снова сделать это, – предупредил Койн, но это едва ли имело значение.

Мы оба знали, что у Шэя нет времени.

У Грейс дрожали руки, когда она выворачивала карманы перед металлоискателем. Мы молча прошли за офицером в комнату переговоров, но едва дверь закрылась и мы остались одни, как она заговорила:

– Я хотела прийти на суд. Я даже приехала туда, просто не могла выйти из машины… А если он не захочет меня видеть?

– Не знаю, в каком он будет настроении, – честно признался я. – Он выиграл это дело, но мать реципиента сердца больше не соглашается, чтобы он был донором. Не знаю, сказала ли ему об этом его адвокат. Если он откажется вас видеть, причина может быть в этом.

Лишь через несколько минут двое надзирателей привели Шэя в комнату. Вид у него был бодрый, кулаки крепко сжаты. Взглянув на меня, он отвернулся, ожидая, вероятно, что придет Мэгги. По-видимому, ему сказали о двух посетителях и он подумал, что одному из нас удалось уговорить Джун.

Увидев сестру, он оцепенел:

– Грейси? Это ты?

Она сделала шаг вперед:

– Шэй, прости меня! Мне так жаль!

– Не плачь, – прошептал он и хотел поднять руку, чтобы дотронуться до сестры, но помешали наручники, и он просто покачал головой. – Ты выросла.

– В последний раз, когда мы виделись, мне было пятнадцать.

– Угу, – грустно улыбнулся он. – Я как раз вышел из колонии для малолетних правонарушителей, и ты не хотела иметь ничего общего со своим никудышным братцем. По-моему, ты сказала тогда: «Убирайся к черту!»

– Это потому, что я не… что я… – Теперь она не сдерживала рыданий. – Я не хочу, чтобы ты умер.

– Придется, Грейс, чтобы все исправить… Я нормально к этому отношусь.

– Ну а я – нет, Шэй. – Она взглянула на него. – Я хочу рассказать кому-нибудь.

Он долго и пристально смотрел на нее.

– Хорошо, – наконец сказал Шэй. – Но только одному человеку, и я сам выберу кому. И еще, – добавил он, – я должен это сделать.

Он ухватился за конец шарфа, закрывающего ее лицо, который был вровень с его связанными руками, потянул за него, и шарф соскользнул на пол между ними.

Грейс хотела поднести руки к лицу, но Шэю с усилием удалось поймать ее за руку. Ее кожа была вся в бугорках и складках, как рельефная топологическая карта.

Шэй провел большим пальцем по тому месту, где у нее должна была быть бровь, где был изгиб губы, словно пытаясь заново воссоздать ее черты. Его лицо при этом выражало такую искренность, такую наполненность, что я почувствовал себя лишним. Я видел это и раньше, только не мог понять где.

А потом меня осенило. Мадонна. Шэй смотрел на свою сестру так же, как Мария смотрит на Иисуса на всех полотнах, во всех скульптурах, – с чувством, выражающим отношение не к тому, что они имеют, а что им предначертано потерять.

Джун

Я прежде не видела женщину, вошедшую в больничную палату Клэр, но никогда ее не забуду. Лицо женщины было страшно обезображено. На такие лица родители всегда запрещают таращиться детям в магазине, но, когда доходит до дела, ловишь себя именно на этом.

– Извините, – спокойно произнесла я, вставая со стула, на котором сидела у кровати Клэр. – Вы, наверное, ошиблись палатой.

Теперь, когда я смирилась с желанием Клэр и отказалась от донорского сердца, теперь, когда она постепенно умирала, я дежурила у ее постели каждый день по двадцать четыре часа. Я не спала, не ела, потому что знала: через много лет мне будет недоставать этих минут.

– Вы Джун Нилон? – спросила женщина и, когда я кивнула, сделала шаг вперед. – Меня зовут Грейс. Я сестра Шэя Борна.

Знаете, как бывает, когда едешь на машине по скользкой дороге и тебя вдруг заносит? Или когда едва не сбиваешь оленя на дороге? Сердце начинает бешено колотиться, руки трясутся, и кровь стынет в жилах. Именно так подействовали на меня слова Грейс.

– Уходите, – произнесла я сквозь стиснутые зубы.

– Прошу вас, выслушайте меня. Я хочу рассказать вам, почему я… почему у меня такой вид.

Я взглянула на Клэр, но кого я обманывала? Мы могли бы закричать во все горло и не побеспокоили бы ее – она находилась в медикаментозном сне.

– С чего вы взяли, что я захочу вас выслушать?

Она вновь заговорила, не обращая внимания на мои слова:

– Когда мне было тринадцать, я оказалась в горящем доме. Как и вся семья моих приемных родителей. Мой приемный отец тогда погиб. – Она сделала шаг вперед. – Я вбежала в дом, пытаясь вызволить этого человека. Меня спас из огня именно Шэй.

– Простите, но я не могу думать о вашем брате как о герое.

– Когда прибыла полиция, Шэй сказал им, что это он поджег дом, – добавила Грейс.

Я сложила руки на груди. Она не сказала ничего такого, что удивило бы меня. Я знала, что Шэй Борн воспитывался в чужой семье. Я знала, что его отправили в исправительное учреждение для малолетних правонарушителей. Можно придумать еще тысячу оправданий из-за его трудного детства, но это не отменяет того, что были убиты мой муж и ребенок.

– Дело в том, – сказала Грейс, – что Шэй солгал… – Она запустила пальцы в волосы. – Это я подожгла дом.

– Моя дочь умирает, – твердо произнесла я. – Мне жаль, что у вас было такое травмирующее прошлое. Но прямо сейчас мне есть чем заняться.

Однако Грейс упорно продолжала говорить:

– Это случалось, когда приемная мать уезжала к своей сестре. Тогда ко мне в спальню стал приходить ее муж. Я упрашивала взрослых оставить свет на ночь. Сначала – потому, что боялась темноты, позже – потому, что очень хотела, чтобы кто-нибудь спас меня от него. – Ее голос замер. – И однажды я это спланировала. Моя приемная мать уехала на ночь, и Шэя тоже не было дома. Наверное, я подумала о последствиях только после того, как чиркнула спичкой, поэтому вбежала в горящий дом, чтобы разбудить приемного отца. Но кто-то вытащил меня на улицу – Шэй. И пока подъезжали пожарные машины под вой сирен, я все ему рассказала, и он пообещал, что разберется с этим. Я никак не думала, что он возьмет на себя вину, но он сознательно пошел на это, потому что не сумел спасти меня раньше… – Грейс посмотрела мне в глаза и продолжила: – Не знаю, что произошло в тот день с вашим мужем, вашей маленькой девочкой и моим братом. Но я уверена: что-то пошло не так и Шэй пытался спасти ее от того же, от чего не спас меня.

– Это не одно и то же, – возразила я. – Мой муж никогда не сделал бы такого с Элизабет.

– Моя приемная мать тоже так говорила. – Грейс снова встретилась со мной взглядом. – Что бы вы почувствовали, если – после смерти Элизабет – кто-нибудь сказал бы вам, что вы не сможете вернуть ее, но что ее частичка останется где-то в этом мире? Вы можете даже не соприкоснуться с этой частичкой, но будете знать, что она где-то здесь. Вы хотели бы этого?

Мы обе стояли с одной стороны кровати Клэр. Грейс Борн была примерно моего роста и телосложения. Несмотря на ее шрамы, мне казалось, я смотрю в зеркало.

– Сердце по-прежнему есть, Джун, – сказала она. – И оно хорошее.

Нам кажется, мы знаем своих детей, потому что это проще, чем признать правду: с того момента, как пуповина перерезана, они для нас незнакомцы. Гораздо проще уверить себя в том, что ваша дочь – по-прежнему маленькая девочка, чем, увидев ее в бикини, осознать, что у нее формы тела юной женщины. Надежней сказать, что вы хорошая мать, ведущая с дочерью правильные разговоры о наркотиках и сексе, чем признать, что есть тысяча вещей, о которых она вам никогда не скажет.

Когда Клэр решила, что не может больше бороться? Делилась ли она сомнениями с подругой, дневником, Дадли, потому что я ее не слушала? И делала ли я это раньше: игнорировала ли слова другой моей дочери, потому что боялась услышать то, что она может сказать?

У меня в голове вертелись слова Грейс Борн: «Моя приемная мать тоже так говорила».

Нет. Курт никогда бы…

Но в моем мозгу клубились другие образы: брючки Элизабет, которые я как-то нашла в чехле диванной подушки. Тогда она еще не знала, как управляться с молнией. То, что ему часто надо было искать что-то в ванной комнате – аспирин, эластичный бинт, – когда Элизабет плескалась в ванне.

И я слышала, как каждый вечер Элизабет, когда я укладывала ее спать, просила: «Оставь свет», совсем как Грейс Борн.

Я тогда думала, что с возрастом это пройдет, но Курт сказал, что нельзя, чтобы она поддавалась страхам. Он предложил компромисс: выключал свет и лежал с ней, пока она не заснет.

«Что случается, когда я засыпаю? – спросила она меня однажды. – Разве все останавливается?»

А если это был не просто сонный вопрос семилетней девочки, постигающей мир, а жалоба ребенка, желающего спрятаться?

Я подумала о Грейс Борн, прячущейся за шарфом. Я подумала о том, как можно глядеть прямо на человека и не видеть его.

Я поняла, что никогда не смогу узнать, что в действительности произошло между ними, – ни Курт, ни Элизабет не скажут. А Шэй Борн – не имеет значения, что он видел, его отпечатки все же были на том пистолете. Я не знала, буду ли в состоянии увидеть его после того последнего раза.

«Лучше ей было умереть», – сказал он тогда, и я убежала, не дослушав того, что он пытался мне сказать.

Я представила себе Курта и Элизабет в том гробу лежащими в обнимку и вдруг ощутила, что меня сейчас вырвет.

– Мамочка, – тонким голосом прошептала Клэр, – с тобой все хорошо?

Я дотронулась до ее щеки, где благодаря лекарству появился слабый румянец.

– Нет, не хорошо, – призналась я. – Я умираю.

Она едва заметно улыбнулась:

– Какое совпадение…

Но мне было не смешно. Я постепенно умирала.

– Хочу кое-что тебе сказать, – произнесла я, – и ты за это меня возненавидишь… – Я взяла ее руку и крепко сжала. – Да, это несправедливо. Но ты ребенок, а я твоя мать, и выбор придется сделать мне. В твоей груди должно биться новое сердце.

Ее глаза наполнились слезами.

– Но ты говорила… ты обещала. Не заставляй меня это сделать…

– Клэр, я не могу сидеть и смотреть, как ты умираешь, хотя знаю, что тебя ожидает сердце.

– Но не всякое сердце. – Она заплакала, отвернувшись от меня. – Ты подумала, каким это все будет для меня после?

Я убрала волосы с ее лба:

– Только об этом и думаю, детка.

– Неправда, – возразила Клэр. – Ты думаешь лишь о себе, о том, чего хочешь ты, о том, что потеряла ты. Но ты не одна упустила настоящую жизнь.

– Именно поэтому я не хочу, чтобы ты упустила свою.

Клэр медленно повернула ко мне лицо:

– Я не хочу остаться в живых из-за него.

– Тогда останься в живых из-за меня. – Затаив дыхание, я выдала ей самый свой потаенный секрет: – Понимаешь, я не такая сильная, как ты, Клэр. Боюсь, я не выдержу, если меня снова оставят.

Она закрыла глаза, и я подумала, что она опять задремала, но она сжала мою руку.

– Ладно, – сказала она. – Но надеюсь, ты понимаешь, что я могу возненавидеть тебя на всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь.

Есть ли на свете фраза, которая звучала бы такой музыкой?

– Клэр, – твердо произнесла я, – это будет долго, долго.

Бог мертв; но, учитывая то, в каком состоянии пребывает Человек, еще на века, возможно, сохранятся пещеры, в которых будет являться Его тень.

Фридрих Ницше. Веселая наука

Майкл

Когда заключенные пытаются покончить с собой, они используют вентиляционную решетку. Они протягивают сквозь жалюзи коаксиальные кабели из телевизоров и накидывают петлю себе на шею, а потом соскакивают с металлической койки. По этой причине за неделю до казни Шэя перевели в камеру с наблюдением. За каждым его движением следила видеосистема, за дверью стоял надзиратель. Это был надзор, который не позволил бы заключенному покончить с собой, до того как наступит очередь штата.

Шэй ненавидел все это. Только об этом он и говорил, пока я сидел с ним по восемь часов в день. Я читал ему Библию, Евангелие от Фомы или «Спортс иллюстрейтед». Рассказывал о планах относительно молодежной группы, что она должна организовать ярмарку пирогов на Четвертое июля – праздник, в котором он не сможет участвовать. Он делал вид, что слушает меня, но потом вдруг обращался к стоящему снаружи офицеру.

– Тебе не кажется, что мне хочется побыть одному? – кричал он. – Если бы у тебя оставалась одна неделя, хотел бы ты, чтобы за тобой все время наблюдали? Когда ты плачешь? Ешь? Мочишься?

Иногда казалось, он смирился с тем, что ему предстоит умереть. Он спрашивал меня, действительно ли есть небеса, можно ли там поймать радугу или лосося, спрашивал, попадает ли рыба на небо и так ли хороши на вкус рыбьи души, как настоящая рыба. В другой раз он вдруг безудержно рыдал до дурноты, потом вытирал губы рукавом комбинезона и ложился на койку, уставившись в потолок. Единственное, что помогало ему преодолеть это тяжелое время, были разговоры о Клэр Нилон, чья мать согласилась принять сердце Шэя. У него был нечеткий газетный снимок Клэр, и к тому времени из-за частых прикосновений бледное лицо девочки превратилось в пустой белый овал и о чертах ее лица можно было только догадываться.

Виселица была сооружена, и по всей тюрьме разносился аромат сосновой смолы, в воздухе кружилась пыль от опилок. Хотя в кабинете капеллана действительно был предусмотрен люк, но оказалось слишком затратным уничтожать находящийся под ним кафетерий, поэтому прочная деревянная конструкция поднялась рядом с уже сооруженной камерой для смертельных инъекций. Но когда «Конкорд монитор» и «Юнион лидер» в своих передовицах раскритиковали варварство публичной казни – они предположили, что папарацци, которым удалось без приглашения снять с вертолета свадьбу Мадонны, смогут заснять и повешение, – начальник тюрьмы добился того, чтобы виселицу спрятали. В ускоренном порядке тюрьма приобрела старый большой шатер у закрывшегося семейного цирка из Вермонта. Шатер с нарядными красными и фиолетовыми полосами занял бóльшую часть внутреннего двора тюрьмы. Шпиль шатра был виден с шоссе 93. Приходите все. Величайшее шоу на свете.

Странно было осознавать, что я увижу смерть Шэя. Хотя я был свидетелем ухода десятка прихожан, хотя не раз стоял у постели умирающего, издающего последний вздох, это было совсем другое. Не Бог обрывал нить его жизни, а судебный вердикт. Я перестал носить с собой часы и сверял время по жизни Шэя. Оставалось уже семьдесят два часа, сорок восемь, а потом двадцать четыре. Я перестал спать, как и Шэй, избрав для себя круглосуточное бодрствование вместе с ним.

Грейс продолжала приходить раз в день. Она лишь сказала мне, что они расстались из-за какой-то тайны, но все разрешилось после ее визита к Джун Нилон, и теперь она наверстывает время, упущенное для общения с братом. Они часами сидели, склонив головы и предаваясь общим воспоминаниям. Однако Шэй решительно не хотел, чтобы Грейс присутствовала на казни, не хотел, чтобы это было ее последнее воспоминание о нем. Свидетелями казни Шэя должны были стать я, Мэгги и босс Мэгги. Когда приходила Грейс, я оставлял их наедине. Я обычно уходил в кафетерий и брал себе лимонад или читал там газету. Иногда смотрел по телевизору новости о предстоящей казни. Американская медицинская ассоциация начала протест за стенами тюрьмы, вывешивая огромные транспаранты с надписью: «ПРЕЖДЕ ВСЕГО НЕ НАВРЕДИ». Те, кто продолжал верить, что Шэй – нечто большее, чем убийца, зажигали по ночам свечи, тысячи свечей, образующих послание, горящее столь ярко, что пилоты, направляющие самолеты в небо из Манчестера, могли его прочесть: «ПОМИЛУЙТЕ».

Я в основном молился. Богу, Шэю, любому, кто искренне желал меня выслушать. И я надеялся, что Бог в последнюю минуту спасет Шэя. Достаточно тяжело было помогать осужденному на смерть заключенному, которого я считал виновным, но куда тяжелей оказалось помогать невиновному, смирившемуся со своей участью. По ночам мне снились кошмары с крушением поезда. Я кричал во сне, прося перевести стрелку, но никто меня не понимал.

Накануне казни Шэя, когда приехала Грейс, я извинился и пошел побродить во внутренний двор между зданиями, обходя по периметру цирковой шатер. Однако на этот раз охранников, обычно стоявших у главного входа в шатер, не было и полог был поднят. Я услышал доносящиеся из шатра голоса:

– …не хотят слишком близко подходить к краю…

– …тридцать секунд от заднего входа до ступеней…

– …двое из вас впереди, трое сзади.

Я засунул голову внутрь, ожидая, что меня выставит охранник, но маленькая группа внутри была очень занята и не заметила меня. На деревянной платформе стоял начальник тюрьмы Койн вместе с шестью надзирателями. Один из них был чуть ниже остальных, на нем были наручники, ножные кандалы и цепь на поясе. Всем своим весом он наваливался на других охранников.

Сама виселица представляла собой массивную металлическую стойку с поперечной балкой, укрепленной на платформе, снабженной двойным люком. Под люком находилось открытое пространство, в котором можно будет увидеть падение тела. Справа и слева от виселицы были небольшие помещения с односторонним зеркалом для наблюдения, то есть можно было выглянуть наружу, но никто не мог заглянуть внутрь. За виселицей был уступ и две белые шторки вдоль всего шатра: одна над виселицей, другая ниже ее. Я смотрел, как два охранника затащили более мелкого на платформу виселицы перед открытой занавеской.

Начальник тюрьмы Койн нажал кнопку на своем секундомере.

– И… выключаю, – сказал он. – Итого семь минут пятьдесят восемь секунд. Отлично сделано! – Койн указал жестом на стену. – Эти красные телефоны – прямая линия с кабинетом губернатора и генеральным прокурором. По ним будет звонить комиссар Департамента исправительных учреждений, чтобы удостовериться, что в последнюю минуту казнь не была отсрочена. В таком случае он поднимется на платформу и объявит это. Когда он уйдет, поднимусь я и прочту распоряжение о приведении в исполнение приговора к смертной казни, потом спрошу заключенного, будет ли он говорить последнее слово. Как только он закончит, я спущусь с платформы. В тот момент, когда я пересеку желтую ленту, верхняя шторка задернется, и тогда вы двое займетесь заключенным. Сейчас я не собираюсь задергивать эту шторку, а вы потренируйтесь.

На голову невысокого офицера надели белый капюшон и накинули ему на шею петлю. Петля была из грубой веревки, обернутой кожей, – не петля палача, а пропущенная через латунное ушко веревка.

– Высота падения у нас семь футов семь дюймов, – пояснил Койн, когда они закончили подготовку. – Это стандартная цифра для человека весом сто двадцать шесть фунтов. Сверху размещен натяжной кронштейн. По этой золотистой риске его следует выровнять с помощью болта с проушиной. Во время фактического события вы трое – Хьюз, Хатчинс и Гринуолд – будете находиться в камере справа. Вы придете туда за несколько часов до казни, чтобы вас не увидели входящими в шатер. Перед каждым из вас будет кнопка. Как только я окажусь на пульте управления и закрою дверь, вы нажмете на эти кнопки. Только одна из трех по электромагнитной схеме разблокирует люк виселицы, две другие фиктивные. Подключение кнопки случайным образом выбирается компьютером.

Вмешался один из офицеров:

– А если заключенный не может встать?

– Если он не может идти, его пристегнут ремнями к носилкам и привезут на каталке.

Они продолжали говорить «заключенный», словно не знали, кого собираются казнить через сутки. Я понимал, что они не произносят имени Шэя, потому что ни у одного не хватает на это смелости. Ведь это сделало бы их ответственными за убийство – то самое преступление, за которое они вешали человека.

Начальник тюрьмы Койн повернулся к другой камере:

– Как вам эта работа?

Открылась дверь, и вошел еще один мужчина. Он положил руку на плечо фиктивного заключенного.

– Прошу прощения, – сказал он, и я узнал его по первым же словам.

Это был тот британец, которого я застал в квартире Мэгги, когда вломился к ней, чтобы сообщить о невиновности Шэя. Его звали Галлахер. Он взялся за петлю и поправил ее на шее «преступника», затянув узел прямо под его левым ухом.

– Видите, куда я заправил веревку? Постарайтесь, чтобы она была здесь, а не у основания черепа. Усилие при падении в сочетании с расположением узла приводит к перелому шейных позвонков и отключению спинного мозга.

Начальник тюрьмы вновь обратился к своим подчиненным:

– Суд предписывает нам зафиксировать смерть мозга на основании расчетного падения и факта остановки дыхания заключенного. По сигналу врача нижние шторки также задергиваются, и тело немедленно освобождается из петли. Важно помнить, что наша работа не заканчивается падением тела. – Он повернулся к врачу. – А потом?

– Для защиты сердца и других органов мы его интубируем. После этого я проведу перфузию мозга для подтверждения смерти мозга, и мы заберем тело из тюрьмы.

– После того как группа следователей по уголовным делам подтвердит факт казни, тело будет направлено к судмедэкспертам. Их белый микроавтобус без опознавательных знаков будет стоять за шатром, – пояснил начальник тюрьмы. – Они доставят тело в больницу.

Я заметил, что начальник тюрьмы тоже не произнес вслух фамилию врача.

– Остальные посетители выйдут через передний вход шатра, – сообщил Койн, указывая на откидной полог и впервые заметив меня.

Все находящиеся на помосте виселицы люди уставились на меня. Я встретился взглядом с Кристианом Галлахером, и тот незаметно кивнул. Начальник тюрьмы прищурился и, узнав меня, вздохнул:

– Я не могу впустить вас сюда, отец.

Не дожидаясь, пока меня выведут охранники, я выскользнул из шатра и вернулся в здание, где Шэй и сейчас ждал своей смерти.

В ту ночь Шэя перевели в шатер для казни. Там соорудили отдельную камеру, находящуюся под постоянным наблюдением. Поначалу казалось, что это обычная камера, но через два часа его пребывания в ней температура начала стремительно понижаться. Шэй все время дрожал, хотя был укрыт кипой одеял.

– Термометр показывает шестьдесят шесть градусов[24], – сказал охранник, щелкнув по нему пальцами. – Май на дворе, елки-палки.

– И вы чувствуете, что сейчас шестьдесят шесть градусов? – спросил я.

У меня онемели пальцы на ногах. С нижней перекладины моего табурета свисала сосулька.

– Можно принести обогреватель? Еще одно одеяло?

Температура продолжала падать. Я надел куртку и застегнул доверху на молнию. Тело Шэя сотрясала дрожь, губы посинели. Металлическая дверь камеры покрылась затейливыми узорами изморози.

– Вне здания на десять градусов теплее, – заметил офицер. – Ничего не понимаю. – Он дул себе на руки, в воздухе повисло облачко пара от его дыхания. – Я могу вызвать техпомощь.

– Пропустите меня в камеру, – попросил я.

Охранник с удивлением уставился на меня:

– Не могу.

– Почему? Меня дважды обыскивали. Рядом со мной нет других заключенных. И здесь находитесь вы. Это все равно что встречаться в комнате переговоров, разве нет?

– За это меня могут уволить…

– Я скажу начальнику, что это моя идея, и буду осторожен. Я священник. Неужели я стал бы вам лгать?

Покачав головой, он отпер дверь громадным ключом. Я вошел в камеру и услышал, как щелкнул замок, когда меня заперли в мирке Шэя размером шесть на шесть футов. Стуча зубами, Шэй взглянул на меня.

– Почему… так… холодно? – прошептал он.

Я покачал головой:

– Старайся не думать об этом.

Старайся не думать, что в этой крошечной камере температура ниже нуля. Старайся не думать, что эта камера соединяется с виселицей, на которой ты завтра будешь болтаться. Старайся не думать о море лиц, которое увидишь, когда будешь стоять там, наверху, о том, что скажешь, когда тебя попросят, о том, что сердце у тебя так сильно бьется от страха, что ты не услышишь собственные слова. Старайся не думать о том, что несколько минут спустя, когда ты умрешь, это самое сердце вынут из твоей груди.

Незадолго до этого приходила медсестра Алма, чтобы предложить Шэю валиум. Он отказался, а теперь я пожалел, что не взял для него пилюлю.

Через несколько минут Шэй перестал так сильно трястись, а лишь время от времени вздрагивал.

– Я не хочу здесь плакать, – признался он. – Не хочу выглядеть слабым.

– Ты уже одиннадцать лет ждешь исполнения смертного приговора. Ты боролся – и выиграл право умереть на своих условиях. Даже если тебе придется завтра туда ползти, ни один человек не посчитает тебя слабым.

– Они все еще там?

Под «ними» он подразумевал толпу людей. Люди по-прежнему были там – и они прибывали, заполняя съезды с шоссе 93 на Конкорд. В конечном счете не имело значения, действительно Шэй мессия или просто хороший шоумен. Имело значение то, что всем этим людям надо было во что-то верить.

Шэй повернулся ко мне:

– Хочу, чтобы вы оказали мне услугу.

– Все, что угодно.

– Позаботьтесь о Грейс.

Я предполагал, что он попросит об этом: смерть связывает людей вместе, как любое другое сильное эмоциональное переживание – рождение, вооруженное ограбление, женитьба, развод. Я навсегда буду связан с вовлеченными в это сторонами.

– Конечно.

– И я хочу, чтобы вы забрали себе мои вещи.

Я не представлял себе, что он подразумевает. Возможно, его плотницкие инструменты?

– С радостью, – сказал я и подтянул одеяло повыше. – Шэй, о твоих похоронах…

– Право, это не важно.

Я попытался обеспечить ему место на кладбище церкви Святой Екатерины, но гражданский комитет выступил против. Они не хотели, чтобы убийца упокоился рядом с их близкими. Частные участки и похороны стоили тысячи долларов – таких денег ни у Грейс, ни у Мэгги, ни у меня не было. Заключенный, которого не могли похоронить родственники, будет похоронен на крошечном кладбище за тюрьмой, и на могильном камне будет указан лишь его номер в исправительном учреждении, а не имя.

– Три дня, – зевнув, произнес Шэй.

– Три дня?

Он улыбнулся мне, и впервые за несколько часов я почувствовал, что согреваюсь.

– Через три дня я вернусь.

В девять часов утра в день казни Шэя из кухни ему принесли поднос. Где-то среди ночи холод отступил, и вместе с тем разрушился цемент, залитый в основание временной камеры. Сквозь пол проросли пучки травы из внутреннего двора, по металлической двери камеры поползли вьющиеся побеги. Шэй снял ботинки и носки и, широко улыбаясь, принялся разгуливать босиком по свежей траве.

Я вернулся на свой табурет за дверью, чтобы не навлечь неприятности на охранника, надзирающего за Шэем, но сержант, принесший Шэю еду, сразу же насторожился:

– Кто принес сюда растения?

– Никто, – ответил охранник. – Они просто выросли здесь за ночь.

– Я доложу начальнику тюрьмы, – нахмурился сержант.

– Ага, давай, – согласился охранник. – Наверняка ему сейчас не о чем больше думать.

Услышав эту остроту, мы с Шэем переглянулись и заулыбались. Сержант ушел, и охранник передал Шэю поднос через люк. Шэй одну за другой открывал крышки.

Шоколадное печенье. Корн-доги. Куриные наггетсы.

Сладко-соленый попкорн и сладкая вата, сморы.

Картофель фри в виде спиралек, мороженое, украшенное коктейльными вишнями. Тосты с сахарной пудрой. Огромный стакан газировки.

Одному человеку столько не съесть. И все это можно купить на деревенской ярмарке. Такую еду помнишь с самого детства.

Если, в отличие от Шэя, у вас было детство.

– Одно время я работал на ферме, – рассеянно произнес Шэй. – Я участвовал в строительстве коровника с деревянным каркасом. Однажды я видел, как один парень вывалил своим бычкам целый мешок зерна посреди пастбища, вместо того чтобы давать порциями. Я подумал, как это круто – как Рождество для них! – пока не увидел подъехавший грузовик мясника. Парень дал им столько, сколько они могли съесть, потому что к тому времени это уже не имело значения.

Шэй свернул картофель фри, который держал в пальцах, и положил обратно на тарелку.

– Угощайтесь, – предложил он мне.

Я покачал головой.

– Угу, – тихо поддакнул он. – Кажется, я тоже не так голоден.

Казнь Шэя была назначена на десять часов утра. Прежде смертные приговоры приводились в исполнение в полночь, но теперь это считают излишне таинственным, а потому казнь назначается на любое время. Родным заключенного позволяется прийти за три часа до казни, хотя в данном случае это не имело значения, поскольку Шэй велел Грейс не приходить. Адвокату по делу и духовному наставнику разрешалось находиться в камере, но они должны были покинуть ее за сорок пять минут до начала казни.

После этого Шэй останется один, если не считать охраняющего его офицера.

Когда поднос с завтраком унесли, у Шэя случился приступ диареи. Мы с офицером отвернулись, чтобы не смущать его, и сделали вид, что ничего не произошло. Вскоре после этого пришла Мэгги. У нее были красные глаза, которые она поминутно вытирала мятой бумажной салфеткой.

– Я тебе кое-что принесла, – сказала она, но потом увидела заросшую зеленью камеру. – Что это?

– Глобальное потепление, – ответил я.

– Что ж, мой подарок оказался излишним.

Мэгги вывернула карманы, набитые травой, дикой морковью, венериным башмачком, лютиками.

Но она все же пропихнула растения через металлические ячейки двери.

– Спасибо, Мэгги.

– Ради бога, Шэй, не благодари меня! Я бы хотела, чтобы это закончилось не так. – Помолчав, Мэгги добавила: – А если я…

– Нет! – перебил ее Шэй. – Все почти закончилось, и вы можете продолжать спасать людей, которые хотят быть спасенными. Со мной все в порядке, правда. Я готов.

Мэгги открыла было рот, но передумала, сжала губы и, покачав головой, произнесла:

– Я встану так, чтобы ты меня видел.

Шэй сглотнул и тихо сказал:

– Хорошо.

– Не могу сейчас остаться. Хочу убедиться в том, что начальник тюрьмы поговорил с больницей, и чтобы все прошло как предполагается.

Шэй кивнул:

– Мэгги, пообещаешь мне кое-что?

– Конечно, Шэй.

Он уперся лбом в металлическую дверь:

– Не забывай меня.

– Ни за что! – откликнулась Мэгги, прижавшись губами к двери, словно посылая Шэю прощальный поцелуй.

Мы оказались одни; оставалось полчаса.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Гм… – промычал Шэй. – Лучше не бывает.

– Да уж, глупый вопрос. Хочешь поговорить? Помолиться? Побыть одному?

– Нет, – быстро произнес Шэй. – Не это.

– Могу я что-то еще для тебя сделать?

– Угу, – ответил он. – Расскажите снова о ней.

Я помедлил.

– Она на игровой площадке, – начал я, – качается на качелях. Когда она поднимается вверх, думая, что заденет кроссовками облако, то соскакивает с качелей, боясь, что сейчас улетит.

– У нее длинные волосы, которые развеваются, как флаг, – добавил Шэй.

– Сказочные волосы. Такие светлые, что кажутся серебристыми.

– Сказочные, – повторил Шэй. – Счастливый конец.

– Для нее – да, Шэй. Ты даришь ей целую новую жизнь.

– Я вновь спасаю ее. Я дважды спасаю ее. Сейчас – с помощью своего сердца, и однажды еще до ее рождения. – Шэй посмотрел мне прямо в глаза и пояснил: – Он мог погубить не только Элизабет. Когда выстрелил пистолет, она оказалась на пути… но другая… Мне пришлось это сделать.

Я глянул через плечо на охранника, он стоял в дальнем углу, переговариваясь по рации.

Хрипло, невнятно я произнес:

– Значит, ты все-таки совершил тяжкое убийство.

Шэй пожал плечами:

– Некоторые люди заслуживают смерти.

Лишившись дара речи, я стоял, пока к нам подходил офицер.

– Отец, простите, но вам пора, – сказал он.

В этот момент шатер наполнился звуками волынки и нарастающим гулом поющих голосов. Запели люди, несущие свою вахту за стенами тюрьмы.

Великая благодать, как сладок этот звук…

Что спас грешника, подобного мне.

Однажды запутавшись, я обрел себя.

Ослеп, но потом прозрел.

Я не знал, повинен Шэй в убийстве или он невиновен и был оговорен. Я не знал, мессия он или медиум, принимающий сообщения о текстах, которые никогда не читал. Я не знал, творим мы историю или только вновь переживаем ее. Но я знал, что надо делать: я жестом попросил Шэя выйти вперед, закрыл глаза и осенил его лоб крестным знамением.

– Всемогущий Боже, – забормотал я, – взгляни на Твоего слугу, пребывающего в немощи, и утешь его обещанием вечной жизни, обретенной при воскрешении Твоего Сына Иисуса Христа, нашего Господа. Аминь.

Открыв глаза, я увидел, что Шэй улыбается.

– Увидимся, отец, – сказал он.

Мэгги

Едва выйдя из камеры Шэя, я, пошатываясь, выбралась из циркового шатра – знаете, вот что это было, цирк – и меня вырвало на траву во внутреннем дворе.

– Эй, – прозвучал голос, – вы в порядке?

Я почувствовала, как меня поддерживает чья-то рука, и вскоре разглядела в кружащемся свете начальника тюрьмы Койна, смущенно взирающего на меня.

– Пойдемте со мной, – сказал он. – Вам надо выпить воды.

Он повел меня по мрачным коридорам, гораздо более созвучным казни, подумала я, чем прекрасный весенний день за стенами тюрьмы, с сияющим голубым небом и пышными облаками. В пустующем кафетерии для сотрудников Койн пододвинул мне стул и направился к кулеру за водой. Я выпила целый стакан, но во рту все равно чувствовалась горечь.

– Извините, – сказала я. – Не думала, что меня вытошнит на вашем прогулочном плацу.

Он сел на стул рядом со мной:

– Понимаете, миз Блум, вы мало что обо мне знаете.

– И не хочу знать больше, – вставая, сказала я.

– Например, – продолжал Койн, – я не очень-то одобряю смертную казнь.

Уставившись на него, я закрыла рот и вновь опустилась на стул.

– Когда-то одобрял, не поймите меня превратно. И я организую казнь, если понадобится, поскольку это часть моей работы. Но это не значит, что я готов мириться с этим, – добавил он. – По правде сказать, я видел многих заключенных, которым пребывание в тюрьме даже помогло. Но видел и таких, которым желаешь смерти. Встречаются люди, в которых не найти ничего хорошего. Но кто я такой, чтобы решать, казнить кого-то за убийство ребенка… а не за убийство наркомана во время неудачной сделки… или даже следует ли нам казнить самого заключенного? У меня не хватит ума решить, чья жизнь ценится больше, а чья меньше. Не знаю, может ли вообще кто-то это решать.

– Если вы понимаете, что это несправедливо, и продолжаете это делать, то как же вы спите по ночам?

Начальник тюрьмы печально улыбнулся:

– Я не сплю, миз Блум. Разница между вами и мной в том, что вы считаете меня способным спать. – Он поднялся и спросил: – Полагаю, вы знаете, куда вам сейчас идти?

Я должна была вместе с отцом Майклом ожидать в бюро информации для общественности, чтобы нас привели в шатер отдельно от свидетелей со стороны штата и жертвы. Но почему-то я знала, что Койн имел в виду другое.

И что еще более удивительно: по-моему, он знал, что я знаю.

Внутренняя часть циркового шатра была раскрашена под голубое небо. Над черной железной конструкцией виселицы парили искусственные облачка. Я подумала, что Шэй может смотреть на это и считать, что он на воздухе.

Сам шатер разделялся шеренгой надзирателей на две группы свидетелей той и другой стороны. Нас предупредили письмами из Департамента исправительных учреждений по поводу правил поведения: произнесение любого имени или ненадлежащее действие повлечет за собой выдворение из шатра. Рядом со мной отец Майкл молился по четкам. С другой стороны от меня сидел мой босс Руфус Уркхарт.

Я была поражена, увидев спокойно сидящую напротив меня Джун Нилон.

Почему-то я предполагала, что она будет с Клэр, особенно при условии, что Клэр должна готовиться к трансплантации сердца. Когда она позвонила мне, сказав, что согласна принять сердце Шэя, я не стала задавать никаких вопросов – боялась сглазить. Теперь я хотела бы подойти к ней и спросить про Клэр – все ли идет по плану, но не хотела лишний раз волновать ее и к тому же боялась услышать ответ.

Где-то за шторками Кристиан проверял веревку и петлю, чтобы удостовериться, что процедура проводится как можно более гуманно. Я знала, что это должно было меня успокоить, но, честно говоря, никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

Трудно было признаться себе самой в том, что я испытываю дружеские чувства к человеку, обвиненному в убийстве. Адвокаты знают, что не следует эмоционально воспринимать своих клиентов, но это не означает, что такого не случается.

Ровно в десять часов утра шторки открылись.

На помосте виселицы Шэй казался очень маленьким. На нем были белая футболка, оранжевые штаны от комбинезона и теннисные туфли. По бокам от него стояли два надзирателя, которых я никогда не видела раньше. Руки его были завязаны за спиной, а ноги стянуты чем-то вроде кожаного ремня.

Он трясся как лист.

На помост поднялся комиссар Линч.

– Без отсрочки исполнения приговора, – произнес он.

Я подумала о руках Кристиана, проверяющих узел на шее Борна. Я знала ласку этих рук и была благодарна, что последний физический контакт Шэя с человеком будет приятным.

Линч сошел с помоста, и его место занял начальник тюрьмы, вслух прочитавший распоряжение о приведении приговора в исполнение.

Слова скользили поверху, не задерживаясь в памяти.

…Принимая во внимание, что шестого марта тысяча девятьсот девяносто седьмого года Исайе Мэттью Борн был обоснованно и законно обвинен в двух тяжких преступлениях, а именно убийствах…

…упомянутый суд объявил приговор Исайе Мэттью Борну в соответствии с упомянутым решением суда, назначив время казни на десять часов утра в пятницу, двадцать третьего мая, две тысячи восьмого года…

…приказываю вам выполнить упомянутое судебное решение и приговор через повешение, с последующей смертью мозга, вышеупомянутого Исайи Мэттью Борна…

Закончив, начальник тюрьмы обратился к Шэю:

– Заключенный Борн, у вас есть последнее слово?

Прищурившись, Шэй отыскал меня глазами в переднем ряду. Он долго смотрел на меня, а потом перевел взгляд на отца Майкла. Но затем повернулся в ту часть шатра, где сидели свидетели со стороны жертвы, и улыбнулся Джун Нилон.

– Я вас прощаю, – произнес он.

Сразу же после этого шторку задернули. Она доходила только до помоста виселицы и была белой, просвечивающей. Не знаю, хотел ли начальник тюрьмы, чтобы мы видели происходящее за ней, но мы все же увидели неясные силуэты: вот надевают капюшон на голову Шэя, вот на его шее затягивается петля, два охранника отступают назад.

– Прощай, – прошептала я.

Где-то хлопнула дверь, и вдруг открылся люк, и тело отвесно упало вниз с треском шутихи, болтаясь на конце веревки. Шэй медленно повернулся против часовой стрелки с грацией балерины, октябрьского листа, падающей снежинки.

Я почувствовала на своей руке руку отца Майкла, выразившего этим пожатием то, чего не скажешь словами.

– Все кончено, – прошептал он.

Не знаю, что заставило меня повернуться к Джун Нилон, но я повернулась. Женщина сидела, напряженно выпрямившись, крепко сжав руки на коленях и впившись ногтями себе в кожу. Глаза ее были крепко зажмурены.

После всего этого она даже не посмотрела, как он умирает.

Нижняя шторка была задернута через три минуты и десять секунд после повешения Шэя. Она была непрозрачной, и мы не видели, что происходит за ней, хотя ткань колыхалась от движения. Охранники в шатре не дали нам задержаться, а проводили во внутренний двор через отдельную дверь. Нас вывели из ворот тюрьмы, и мы сразу оказались в кольце репортеров.

– Это хорошо, – сказал Руфус, накачанный адреналином. – Настал наш час.

Я кивнула, но мое внимание было приковано к Джун. Я увидела ее лишь на миг, когда она садилась в автомобиль.

– Мистер Уркхарт… – начал репортер, поднося к его лицу микрофон среди прочих двадцати, образующих букет из черных роз. – У вас есть комментарии?

Я отошла назад, наблюдая за Руфусом в свете вспышек. Мне хотелось просто провалиться сквозь землю. Я знала, что Руфус не собирался сделать из Шэя пешку, что он всего лишь выполнял свою работу руководителя Американского союза защиты гражданских свобод. Но все же чем он тогда отличается от начальника тюрьмы Койна?

– Шэй Борн мертв, – важно произнес Руфус. – Первая казнь в данном штате за шестьдесят девять лет в единственной в мире стране, в которой все еще обсуждается законодательство по вопросу смертной казни. – Он оглядел толпу. – Некоторые говорят, что смертная казнь в нашей стране сохраняется, потому что нам необходимо наказывать определенных заключенных. Считается, что это средство устрашения, но фактически в правовых системах со смертной казнью смертность в результате убийств выше, чем в системах без нее. Считается, что экономичнее казнить человека, чем содержать его всю жизнь в тюрьме, но фактически, если учитывать издержки одиннадцати лет апелляций, оплаченных общественными фондами, получается, что казнить заключенного примерно на треть более затратно, чем приговорить его к пожизненному заключению. Некоторые люди думают, что смертная казнь существует для родственников жертвы, что она приносит облегчение и возможность смириться со своим горем. Но разве сознание того, что число убитых увеличилось, действительно говорит о справедливости? И как объяснить тот факт, что убийство в сельском поселении с большей вероятностью приводит к смертному приговору, чем происходящее в большом городе? Или что убийство белой жертвы в три с половиной раза чаще приводит к смертному приговору, чем убийство черной жертвы? Или что женщины приговариваются к смерти лишь в двух третях случаев по сравнению с мужчинами?

Не успев понять, что делаю, я протиснулась в узкий кружок, предоставленный Руфусу репортерами.

– Мэгги, – прошептал он, прикрывая микрофон, – я здесь работаю.

Один из репортеров подозвал меня:

– Привет, вы ведь его адвокат?

– Да, – сказала я. – Надеюсь, это позволяет мне изложить свои соображения. Я работаю в Американском союзе защиты гражданских свобод и могу привести ту же статистику, которую только что представил мистер Уркхарт. Но знаете, чего не хватает в его речи? Что я искренне сочувствую Джун Нилон по прошествии стольких лет. И что сегодня я потеряла человека, который мне небезразличен. Человека, который совершил большие ошибки, с которым трудно было справиться, но для которого нашлось место в моей жизни.

– Мэгги, – дергая меня за рукав, прошипел Руфус, – прибереги исповедь для своего дневника.

Я проигнорировала его.

– Знаете, почему, по моему мнению, мы продолжаем казнить людей? Потому что, даже если мы не произносим это вслух, мы хотим знать, что за особо гнусное преступление последует особо гнусное наказание. Всего-навсего. Мы хотим сплотить общество – занять круговую оборону, – а это значит – отделаться от людей, по нашему мнению не способных усвоить уроки морали. Полагаю, вопрос вот в чем: кто вправе идентифицировать этих людей? Кто решает, что преступление настолько ужасно, что единственная реакция – это смерть? А если, избави Бог, они решат неправильно?

Толпа гудела, стрекотали камеры.

– У меня нет детей. Вряд ли я чувствовала бы то же самое, если бы одного из них убили. И у меня нет ответа, – поверьте, если бы он был, я была бы намного богаче, – но, знаете, я начинаю думать, что это хорошо. Может быть, вместо того чтобы искать ответы, нам следует задать некоторые вопросы. Например: какой урок мы здесь преподаем? Что, если он каждый раз другой? Что, если справедливость не эквивалентна надлежащей правовой процедуре? Ведь в конце дня вот что у нас остается: жертва, которая из маленькой дочери или мужа превращается в рабочее досье. Заключенный, не желающий знать имени ребенка надзирателя, потому что это делает его отношение чересчур личным. Начальник тюрьмы, организующий казни, хотя он считает, что их не должно в принципе быть. И адвокат Американского союза защиты гражданских свобод, которой предстоит вернуться в офис, закрыть дело и двигаться дальше. И у нас остается эта смерть, лишенная всякой гуманности. – Я на миг умолкла. – Так вы говорите, что эта казнь в самом деле заставляет вас чувствовать себя в безопасности? Она сплотила нас? Или еще больше отдалила друг от друга?

Я протолкалась мимо людей с камерами, по-бычьи кивавшими мне вслед, и вошла в толпу, которая расступилась, образовав для меня узкий проход. И я плакала.

Господи, я плакала!

По пути домой я включила стеклоочистители, хотя дождя не было. Но я разваливалась на части, я рыдала и почти ничего не видела – почему-то я подумала, что это поможет. Я только что переиграла своего босса в наиболее важном правовом событии, произошедшем в Американском союзе защиты гражданских свобод Нью-Гэмпшира за последние пятьдесят лет, и даже хуже того – мне было до лампочки.

Мне бы хотелось поговорить с Кристианом, но он был в больнице, где руководил изъятием сердца Шэя и других его органов. Он сказал, что позвонит мне, как только освободится, как только удостоверится в том, что трансплантация будет успешной.

А это означало, что я еду домой, где меня ждал кролик, и больше никто.

Свернув на свою улицу, я сразу же увидела машину на подъездной дорожке. У входа в дом меня ждала мама. Я хотела спросить ее, почему она здесь, а не на работе, хотела спросить, как она узнала, что я нуждаюсь в ней.

Но когда она без слов протянула мне плед, который обычно лежал на моем диване – тот, с пушистым ворсом внутри, – я завернулась в него, позабыв все свои вопросы. Я просто уткнулась лицом в ее шею.

– Ах, Мэг, – утешала она, – все будет хорошо.

– Это было ужасно, – покачала я головой. – Стоит закрыть глаза, и я вижу все, словно это еще длится. – Я судорожно вздохнула. – Глупо, правда? До последнего мгновения я ждала чуда. Как это было в зале суда. Что он выскользнет из петли или… не знаю… улетит прочь или что-то в этом роде.

– Вот, садись, – сказала мама, приведя меня на кухню. – В реальной жизни так не бывает. Как ты сказала журналистам…

– Ты видела меня? – вскинулась я.

– По телевизору. По всем каналам, Мэгги. Даже на Си-эн-эн… – Ее лицо осветилось. – Мне позвонили уже четыре человека и сказали, что ты выступила блестяще.

Я вдруг вспомнила, как, учась в колледже, однажды на кухне у родителей обсуждала с ними свою будущую карьеру. Я тогда не могла ни на что решиться. Мама села рядом со мной, поставила локти на стол и спросила:

– Чем ты любишь заниматься?

– Читать, – ответила я. – И спорить.

Она широко улыбнулась:

– Мэгги, любовь моя, тебе предназначено быть юристом.

А сейчас я закрыла лицо руками:

– Я вела себя как идиотка. Руфус меня уволит.

– Почему? Потому что ты высказала то, на что у других не хватило смелости? Самое сложное на свете – поверить в то, что кто-то может измениться. Всегда проще примириться с привычным положением вещей, чем признать, что сам мог ошибаться. – Она повернулась ко мне, держа в руках дымящуюся ароматную миску; я учуяла запах розмарина, перца, сельдерея. – Я приготовила тебе суп. Буквально из ничего.

– Ты приготовила суп из ничего?

Мама закатила глаза:

– Ладно, я купила суп, который кто-то приготовил из ничего. – Я улыбнулась, и она дотронулась до моей щеки. – Ешь, Мэгги.

Позже тем днем, пока мама мыла посуду и прибиралась на кухне, я заснула на диване в гостиной, и Оливер примостился около меня. Мне приснилась, что я иду в темноте в моих любимых туфлях на высоком каблуке, но они мне жмут. Я опускаю глаза и вижу, что иду не по траве, а по земле, напоминающей растрескавшееся закаленное стекло, как в иссушенной зноем пустыне. Мои каблуки то и дело застревают в трещинах, и мне приходится остановиться, чтобы вытащить каблук.

Когда я делаю это, переворачивается ком земли, и из-под него пробивается яркий луч света. Я поддеваю каблуком другой кусок земли, и наружу кверху устремляется еще больше лучей. Я пробиваю в земле дырки, и лучи начинают сиять повсюду. Я танцую, и мир освещается таким ярким светом, что мне приходится прикрыть рукой глаза. Таким ярким, что глаза невольно наполняются слезами.

Джун

Вот как, рассказывала я Клэр накануне операции, будет проходить пересадка сердца.

Тебя привезут в операционную и дадут общий наркоз.

Виноград. Клэр любит его гораздо больше жвачки, хотя рутбир тоже неплох.

Тебя подготовят и обложат операционными простынями, сказала я ей. Твою грудину раскроют с помощью пилы.

Разве это не больно?

Конечно нет, сказала я. Ты будешь крепко спать.

Я знала эту процедуру, как любой постоянный посетитель кардиологии, поскольку долго и тщательно изучала ее.

Что дальше?

На аорту, верхнюю полую вену и нижнюю полую вену накладываются швы. Ставятся катетеры. Потом тебя подключают к аппарату сердце-легкие.

Что это такое?

Он работает вместо тебя. Он откачивает венозную кровь из двух полых вен и возвращает красную кровь через канюлю в аорту.

«Канюля» – прикольное слово. Мне нравится, как оно звучит.

Я пропустила то место о том, как вынут ее сердце, разделят нижнюю и верхнюю полые вены, потом аорту.

А дальше?

Его сердце (нет нужды говорить чье) омывается раствором для кардиоплегии.

Это звучит как жидкость для полировки машины.

Ну нет, будем надеяться, что это не так. В этом растворе полно питательных веществ и кислорода, и он не дает сердцу сильно биться.

А после этого?

Потом новое сердце помещается в свой новый дом, сказала я, и постучала ее по груди. Сначала сшиваются вместе левые предсердия. Потом нижняя полая вена, верхняя полая вена, легочная артерия и наконец аорта. Когда все соединения выполнены, с аорты снимается зажимная крестовина, в коронарные артерии поступает теплая кровь, и…

Дай угадаю: и сердце начинает биться.

Теперь, несколько часов спустя, Клэр смотрела на меня, лежа на больничной каталке. На правах матери несовершеннолетней мне разрешили сопровождать ее, одетую в больничную рубашку, в операционную и присутствовать при введении наркоза. Я сидела на табурете, предложенном медсестрой, среди сверкающих инструментов и сияющих ламп. Я пыталась вспомнить знакомое лицо хирурга по его добрым глазам, видным поверх маски.

– Мама… – сказала Клэр, беря меня за руку.

– Я здесь.

– Я не ненавижу тебя.

– Знаю, детка.

Анестезиолог надел маску на лицо Клэр.

– Хочу, чтобы ты посчитала, милая. В обратном порядке, от десяти.

– Десять, – глядя мне в глаза, произнесла Клэр. – Девять… восемь…

Она прикрыла веки.

– Семь… – сказала она, но на последнем звуке губы ее замерли.

– Мамочка, можете поцеловать ее, если хотите, – сказала медсестра.

Я прикоснулась своей бумажной маской к мягкому изгибу щеки Клэр.

– Возвращайся ко мне, – прошептала я.

Майкл

Через три дня после смерти Шэя и на второй день после его похорон я вновь пришел на тюремное кладбище. Могильные плиты с номерами образовали небольшое поле. На могиле Шэя номер пока не поставили, это был просто клочок свежей земли. И все же только на этой могиле был посетитель. На земле, скрестив ноги, сидела Грейс Борн.

Я помахал ей, и она поднялась:

– Отец, рада вас видеть.

– Я тоже.

Подойдя ближе, я улыбнулся.

– Хорошую службу вы провели в тот день. – Она опустила взгляд в землю. – Знаю, не похоже было на то, что я слушаю, но я все же слушала.

На похоронах Шэя я совсем не читал из Библии. Как и из Евангелия от Фомы. Я сочинил собственное Евангелие, благую весть о Шэе Борне, искренне излагая ее немногим присутствующим: Грейс, Мэгги, медсестре Алме.

Джун Нилон не пришла. Она была в больнице с дочерью, выздоравливающей после пересадки сердца. Она прислала на могилу Шэя букет лилий, которые, постепенно увядая, лежали здесь.

Мэгги сказала мне, что врач Клэр был поражен результатами операции, что ее новое сердце сразу забилось. Девочку выпишут из больницы в конце недели.

– Вы слышали о трансплантации? – спросил я.

– Я знаю, – кивнула Грейс, – где бы он ни был, он радуется этому. – Она отряхнула юбку. – Ну, я уже собиралась уходить. Мне нужно успеть в Мэн на семичасовую смену.

– Я позвоню вам через несколько дней, – сказал я, действительно собираясь это сделать.

Я пообещал Шэю, что позабочусь о Грейс, но, честно говоря, мне казалось, ему хотелось, чтобы и она позаботилась обо мне. Каким-то образом Шэй предвидел, что без Церкви мне тоже понадобится семья.

Я уселся на то же место, где сидела Грейс. Вздохнув, наклонился вперед и стал ждать.

Дело в том, что я не знал, чего жду. Прошло три дня со смерти Шэя. Он сказал мне, что вернется – воскрешение, – но он также поведал мне, что умышленно убил Курта Нилона, и эти два факта не укладывались у меня в голове.

Я не знал, следует ли высматривать ангела, которого увидела в свое время Мария Магдалина и который сообщит мне, что Шэй покинул свою гробницу. Я не знал, пришлет ли он мне по почте письмо, которое я получу сегодня вечером. Я ждал, вероятно, знака.

Услышав шаги, я увидел возвращающуюся Грейс.

– Чуть не забыла! Я должна передать вам вот это.

Она протянула мне большую обувную коробку, перетянутую резинкой. Зеленый картон по углам обтрепался, и крышка была в пятнах.

– Что это такое?

– Вещи брата. Мне дал их начальник тюрьмы. Но внутри есть записка от Шэя. Он хотел, чтобы вы их забрали. Я отдала бы их вам на похоронах, но Шэй сказал, что я должна отдать их сегодня.

– Вам следовало самой забрать их, – возразил я. – Вы же его родственница.

Она внимательно посмотрела на меня:

– Как и вы, отец.

Когда она ушла, я снова уселся у могилы Шэя.

– Это оно и есть? – вслух произнес я. – Именно этого я и должен был дожидаться?

В коробке лежали холщовый мешок с инструментами и три пачки жвачки «Базука».

«У него была одна пластинка жвачки, – услышал я голос Люция, – и ее хватило на всех нас».

Помимо этого, в коробке лежал маленький плоский пакетик, завернутый в газетную бумагу, пожелтевшую от времени. Внутри оказалась потрепанная фотография, от вида которой у меня перехватило дыхание. Я держал в руках фотоснимок, украденный из моего университетского общежития: мы с дедом демонстрируем наш дневной улов.

Почему он украл что-то, не представляющее ценности для чужака? Я дотронулся пальцем до лица моего деда и вдруг вспомнил, как Шэй рассказывал о дедушке, которого у него никогда не было и которого он вообразил по этому снимку. Наверное, он стащил снимок в качестве компенсации за то, чего ему не хватало в жизни. Хотел бы он быть на моем месте, глядя на этот снимок?

Я вспомнил кое-что еще: фотография была украдена перед тем, как меня выбрали в коллегию присяжных для суда над Шэем. Я недоверчиво покачал головой. Возможно, Шэй узнал меня, увидев в зале суда. Возможно также, он вновь узнал меня, когда я впервые пришел к нему в тюрьму. Не исключено, что он все это время разыгрывал меня.

Я принялся разглаживать газету, в которую был завернут снимок, и понял, что это вовсе не газета. Бумага была слишком толстая и не того формата. Это оказалась вырванная из книги страница. «Библиотека Наг-Хаммади», – прочитал я надпись вверху крошечными буквами. «Евангелие от Фомы», впервые напечатанное в 1977 году. Я провел пальцем по знакомым изречениям.

Иисус сказал: Тот, кто обретает толкование этих слов, не вкусит смерти.

Иисус сказал: Те, которые мертвы, не живы, а те, которые живы, не умрут.

Иисус сказал: Не лгите.

Иисус сказал…

То же самое говорил и Шэй, в распоряжении которого были годы на запоминание этой страницы.

Я в досаде разорвал страницу на мелкие кусочки и швырнул их на землю. Я сердился на Шэя, сердился на себя. Я закрыл лицо руками, но почувствовал порыв ветра. По воздуху закружилось конфетти из слов.

Я стал гоняться за ними. Когда они застревали между могильными плитами, я хватал их и совал в карманы. Я отдирал их от сорняков, росших на краю кладбища. Я гнался за одним обрывком до самой парковки.

Иногда мы видим то, что нам хочется, а не то, что находится у нас перед глазами. А подчас мы вообще ясно не видим. Я взял все собранные обрывки и положил их в небольшую ямку под цветочными побегами, потом присыпал землей. Я представил себе, как желтоватую бумагу размывают дожди, поглощает земля, как она лежит под зимним снегом. И я подумал: что же здесь вырастет следующей весной?

Есть только два способа прожить жизнь.

Первый – будто чудес не существует.

Второй – будто кругом одни чудеса.

Альберт Эйнштейн

Эпилог

Клэр

Уже три недели я какая-то другая. Этого нельзя понять, глядя на меня. Этого нельзя даже понять, если я смотрю на себя в зеркало. Единственное, как я могу это объяснить, и это так странно, так что приготовьтесь, – это как волны: они просто обрушиваются на меня, и я вдруг чувствую себя одинокой, даже если вокруг меня много людей. Даже если я делаю все, что мне хочется, я начинаю плакать.

Моя мама говорит, что эмоции не пересаживаются вместе с сердцем, что мне пора перестать называть их его чувствами и называть своими. Но это довольно трудно сделать, особенно когда приходится принимать все эти лекарства, которые не дают моим клеткам признать этого незваного гостя, проникшего в мою грудь, как в том старом ужастике про женщину, в которой поселился инопланетянин. Колас, дульколакс, преднизолон, зантак, эналаприл, селлсепт, програф, оксикодон, кефлекс, нистатин, вальцит – коктейль для одурачивания моего организма. Никто не знает, насколько хватит этой уловки.

Я представляю себе это так: либо выигрывает мой организм, и я отторгаю сердце, либо выигрываю я.

И становлюсь тем, кем был он.

Моя мама говорит, что я справлюсь и что для этого я должна принимать целлекс – ой, верно, про него забыла! – и раз в неделю общаться с психоаналитиком. Я киваю и делаю вид, что верю ей. Сейчас она так счастлива, но это счастье напоминает узор из песка: стоит лишний раз махнуть кисточкой – и он рассыплется.

Вот что я вам скажу: здорово быть дома! И не чувствовать, как тебя три или четыре раза в день пронзает молния. И не отключаться, а потом приходить в себя, не понимая, что произошло. И подниматься по лестнице – вверх! – не останавливаясь на полдороге, и чтобы тебя не несли на руках.

– Клэр? – зовет мама. – Ты проснулась?

Сегодня к нам приедет гостья. С этой женщиной я не знакома, но она, очевидно, знает меня. Она сестра человека, отдавшего мне свое сердце. Она приходила ко мне в больницу, когда я была в полной отключке. Мне не так уж хочется, чтобы она пришла. Наверное, она расчувствуется и заплачет – на ее месте я бы так и сделала – и будет таращиться на меня, пытаясь отыскать какую-нибудь черточку, напоминающую ее брата, или хотя бы убедит себя в этом.

– Иду, – отвечаю я.

Вот уже минут двадцать я, сняв рубашку, смотрю на себя в зеркало. Шрам, который еще заживает, напоминает сердито оскаленный рот. Каждый раз, глядя на него, я воображаю слова, которые он мог бы изрыгать.

Я прилаживаю на место повязку, которую мне не разрешают снимать, но, когда мама не видит, я делаю это, потом влезаю в рубашку и гляжу вниз на Дадли.

– Эй, лежебока, – говорю я, – проснись и пой.

Но моя собака не двигается.

Я стою оцепенев, хотя знаю, что именно случилось. Однажды мама рассказала мне одну байку из своей коллекции забавных фактов о сердечниках про то, что во время пересадки сердца нерв, идущий от мозга к сердцу, перерезается. А это значит, что люди вроде меня более медленно реагируют на ситуации, в которых нормальный человек бесится. Нам надо, чтобы сначала подействовал адреналин.

Услышав это, вы можете подумать: как здорово оставаться спокойным!

Или вы можете подумать: представь, каково это – получить новое сердце и быть таким бесчувственным.

А потом вдруг – бац, дошло! Я падаю на колени перед Дадли и боюсь дотронуться до него. Я уже подходила слишком близко к смерти и не хочу опять приближаться к ней.

На глаза наворачиваются слезы, они струятся по лицу и попадают в рот. Горе всегда соленое на вкус.

– Дадли, – зову я, склонившись над своим старым милым псом, – ну, давай же!

Я обнимаю его, прижимаюсь ухом к его груди – и чувствую, что он холодный, одеревенелый и не дышит.

– Нет, – шепчу я, но потом выкрикиваю это очень громко, и по лестнице вихрем взлетает мама.

Она с дикими глазами останавливается в дверном проеме:

– Клэр? Что случилось?

Я мотаю головой, не в состоянии произнести ни слова, потому что пес вдруг вздрагивает в моих руках. И под моими ладонями снова бьется его сердце.

Благодарности

Написание этой книги было своего рода чудом: очень сложно ответственно писать о религии, поскольку это предполагает наличие дополнительного времени на поиск нужных людей, способных ответить на ваши вопросы. За потраченное время и их знания я должна поблагодарить Лори Томпсона, раввина Лину Зербарини, отца Питера Дуганшика, Иона Сальцмана, Кейти Десмонд, Клэр Демарэ и пастора Теда Бреймана. Марджори Роуз и Джоан Коллисон были готовы рассуждать о религии, когда бы я ни поднимала эту тему. Элейн Пейджелс – сама блестящий автор и одна из умнейших женщин, с какими мне доводилось разговаривать. Я выследила ее и упросила проконсультировать на тему Гностических Евангелий, являющуюся одной из ее академических специализаций, а после каждой беседы висела на телефоне, задавая тысячу вопросов.

Дженнифер Стерник – адвокат, которому я бы доверила свою защиту в любом вопросе. Крис Китинг с невероятной скоростью снабжал меня информацией по правоведению, а экспертная оценка Криса Джонсона в отношении подачи апелляций в делах с высшей мерой наказания была бесценна.

Благодарю медицинскую команду, не возражавшую, когда я спрашивала, как убивают человека, вместо того чтобы спросить, как спасти его. Вот эта команда: доктор Пол Кисперт, доктор Элизабет Мартин, доктор Дэвид Аксельрод, доктор Виджай Тадани, доктор Джеффри Парсоннет, доктор Мэри Кей Вульфсон, Барб Дансон, Джеймс Беланжер. Жаклин Митчард – не врач, а замечательная писательница, рассказавшая мне все самое главное о летальных дозах. И особое спасибо доктору Дженне Херш, которая щедро поделилась со мной знаниями в области кардиохирургии.

Благодарю Синди Базел и Курта Фейра за их индивидуальную экспертизу. Непросто было изучать проблемы смертной казни. Моими контактами по правоприменению в Нью-Гэмпшире явились: начальник полиции Ник Джакконе, капитан Фрэнк Моран, Ким Лакасс, руководитель подразделения Тим Моквин, лейтенант Крис Шоу и Джефф Лайонс, надзиратель тюрьмы штата Нью-Гэмпшир. Благодарю сержанта Джанис Маллаберн, заместителя начальника тюрьмы Стива Гала, надзирателя Дуайта Гейнса и Джуди Фриго (бывшего начальника тюрьмы) за организацию моей поездки в тюрьму штата Аризона. Благодарю также Рейчел Гросс и Дейла Бейка. Однако эта книга не стала бы тем, что она есть, без заключенных, которые открылись мне как при личном общении, так и в письмах по электронной почте: Роберт Пертел, бывший заключенный-смертник, Сэмюэл Рэндолф, ныне заключенный-смертник в Пенсильвании, и Роберт Тауэри, ныне заключенный-смертник в Аризоне.

Спасибо моей команде из «Atria»: Кэролин Рейди, Джудит Керр, Дэвиду Брауну, Дэньелл Линн, Меллони Торес, Кэтлин Шмидт, Саре Брэнам, Лоре Стерн, Гэри Урду, Лизе Кейм, Кристин Дюплесси и всем, кто усердно работал от моего имени. Спасибо Камилль Макдаффи, которая добивалась того, чтобы люди перестали спрашивать: «Джоди – это кто?», и которая помогла мне превзойти самые смелые ожидания. Спасибо моей первой любимой читательнице Джейн Пиколт, которая, по счастью, приходится мне матерью. Спасибо Лоре Гросс; без нее я оказалась бы брошенной на произвол судьбы. Спасибо Эмили Бестлер, которая чертовски здорово умеет позаботиться о моей внешности!

И разумеется, я благодарю Кайла, Джейка, Сэмми, постоянно задающих мне вопросы, которые могут сделать мир лучшим местом, и Тима, который помогает мне делать это.

Примечания

1

Мф. 5: 29. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Пышная, соблазнительная (идиш).

3

Лк. 22: 19.

4

Ин. 12: 44.

5

1 Кор. 10: 13.

6

Мф. 25: 35–36, 40.

7

Евангелие от Фомы, стих 74.

8

Рим. 12: 14, 17.

9

Мф. 26: 39.

10

Так у автора.

11

Тшува (иврит) – возвращение к Творцу мира.

12

Лк. 4: 18.

13

Мф. 6: 21.

14

Евангелие от Фомы, стих 14.

15

Евангелие от Фомы, стихи 11, 55, 81.

16

Евангелие от Фомы, стих 117.

17

Евангелие от Фомы, стих 29.

18

По-английски имена и фамилия Шэя звучат так же, как фраза «я родился»: ай эм борн.

19

Имя Кристиан в переводе означает «христианин».

20

Американский вариант названия Вифлеема.

21

Здесь игра слов: английское слово «сourt» означает и суд, и корт, и спортивную площадку.

22

Стих из Евангелия от Иоанна.

23

Ис. 61: 1.

24

66 градусов по Фаренгейту – это примерно 18,8 градуса по Цельсию.

Content

Джоди Пиколт
Новое сердце

Пролог 1996 год

Джун

Семь месяцев спустя

Майкл

Джун

Майкл

Одиннадцать лет спустя

Люций

Майкл

Люций

Мэгги

Люций

Джун

Люций

Майкл

Джун

Люций

Мэгги

Майкл

Люций

Джун

Майкл

Мэгги

Майкл

Мэгги

Люций

Майкл

Джун

Мэгги

Майкл

Мэгги

Майкл

Джун

Майкл

Мэгги

Джун

Мэгги

Люций

Майкл

Мэгги

Джун

Люций

Майкл

Джун

Мэгги

Майкл

Люций

Майкл

Джун

Мэгги

Люций

Мэгги

Майкл

Джун

Майкл

Люций

Мэгги

Джун

Майкл

Мэгги

Майкл

Джун

Мэгги

Люций

Мэгги

Майкл

Джун

Люций

Майкл

Мэгги

Мэгги

Джун

Люций

Мэгги

Майкл

Мэгги

Джун

Люций

Мэгги

Майкл

Мэгги

Майкл

Джун

Майкл

Мэгги

Джун

Майкл

Эпилог

Клэр

Благодарности

Примечания