Пути и перепутья

Книга первая

ШАГНИ ПЕРВЫМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

До областного центра я добрался без канители — на багажной полке в офицерском вагоне. Но последний перед домом барьер — в две сотни верстовых столбов — взять оказалось труднее тысячеверстных.

Пассажирских вагонов для местных поездов не хватало, и к нам дважды в неделю ползала «матаня» — куцая змейка из отслуживших солдатских теплушек. В них часами маялись стоя, не чуя чужих и собственных ног, познавая боками, что вагон — увы! — не резиновый. Я бы тоже промаялся — не привыкать. Но «матаня», как говорится, показала мне хвост, отбыв всего за несколько минут до моего появления.

Оставалось одно: торчать у окна военного коменданта и уповать на случай. Один-два билета на скорые поезда офицерам нет-нет да выдавали.

— Езды пять часов, а загораю сутки! — лихо пальнул я через головы заготовленную фразу, как только полный лысеющий майор распахнул окошко.

Он будто мазнул по моему лицу взглядом аспидно-черных глаз.

— Семь лет дома не был… Раненый… — Я сбавил тон, но майор уже отвернулся.

Мне удалось закрепиться у самого окошка. Я отчаянно совал под взгляд коменданта просящую физиономию и придумывал новые заклинания. Они не помогали. Майор казался глухим. И вдруг, когда я почти отступился, он по пояс высунулся из окна:

— Сколько до твоего занюханного городка?

— Да двести! Понимаете? Всего двести!

— Значит, двести… Так… — Майор обвел задумчивым взглядом притихшую толпу и вдруг решил: — Иди пешком!

Я думал, ослышался. А он добавил — громко, «на публику»:

— Меня бы домой отпустили — на пузе б по-пластунски уполз! Не ползал, что ли? Ах! Морская душа, голубые погоны, белая кость! Отлетался? Отплавался? Все! Ползи на пузе!

Я стал мишенью для доброго взвода пехоты, всегда готовой, когда в большинстве, высмеять всякого, кто не махал саперной лопаткой или не ползал ужом. Кто-то сразу потянул меня за пуговицу кителя, щетиной макушки уколол подбородок:

— Капитан! Послушай, капитан!..

Я вздернул голову, грудью выжал нахала из плотной толпы, но увидел не пехотинца, а разбитного братишку-матроса без гюйса и погончиков, с черной, под ежа обстриженной головой. Распластанные дюралевые крылья на его синей форменке сразу меня с ним примирили. А матрос, отскочив, разметнул шлагбаумом руки и, метя пол широченными клешами, закачался маятником под торопливый свой говорок:

— Пехота-то — а, капитан? — распоясалась! На них бы… Дж-жи… и-и-и! — Он присел, изображая идущий в пике самолет. — Б-бах!.. — И сам будто взорвался, потому что не он, померещилось, а уже кто-то другой залил мне ухо обжигающим шепотом. — Спальный берешь? За свой счет? Ну? Кутни напоследок. Полчаса — и поезд. Мне на литр! Лады? Думай!..

Шепот оборвался, а матрос вырос на прежнем месте, тыча в меня пальцем и кривляясь от смеха:

— Ха! Помру! Не глаза — блюдца! Как у этой… как ее? М-му-у!

Он приставил рожки ко лбу, и я, взглянув на себя как бы со стороны, тоже рассмеялся:

— Артист!

— Никак нет! Моторист!.. Вечно грязный, вечно сонный моторист авиационный! Списан в запас за отбытием срока!…

В глазах рябило, когда я, простясь наконец с мотористом, спешил на перрон к долгожданному поезду. В какой-то миг взяла оторопь: «А не фальшивый ли билет мне сплавил матрос? Он и деньги не сосчитал…» Но, избегая ударов о мешки и чемоданы в потоке бегущих вдоль состава людей, я тоже бежал, пока щупловатый мужчина, придавленый убийственной ношей, не прохрипел где-то рядом:

— Спальный! Жмем дальше!..

Я опустил чемодан и приуныл совсем. Чистенький вагон с литыми буквами под крышей, с лазаретной белизной занавесок на окнах все обегали, как запретную зону. Перед ним разгуливал милицейский сержант, а в тамбуре, словно изваянная, красовалась строгая девушка в железнодорожной форме. Из всех проводниц ей одной посчастливилось не сражаться с оголтело штурмующей поезд толпой.

— Вы на посадку? — будто толкнул меня в спину чей-то хрипловатый бас.

Я оглянулся и увидел большую звезду на пухлых, неопределенного цвета генеральских погонах, а потом уже одутловатое, иссеченное годами и, видно, недугами лицо владельца. Генерал был высок, сутуловат, а плащ в одной руке и толстой кожи портфель в другой раздавали его в ширину. Дышал генерал натужно, а тускловатые с выкатом глаза мрачно отжимали меня с дороги.

Я отпрянул, вытянулся:

— Никак нет! Не на посадку!

А он, то ли недовольный ответом, то ли одержимый страстью иных властолюбивых начальников придираться ко всем и к каждому, не двинулся с места, сковав меня по рукам и ногам непроницаемо мутным взглядом. Я стал лихорадочно перебирать в памяти, чем мог вызвать недовольство генерала: «Брюки не глажены… Не бритый… Стоп! Вот в чем гвоздь! Генерал застукал меня на сделке с мотористом!» Сразу представился зловредный комендант, мелькнули и чьи-то другие сердитые лица. «Погорел!..» Но толстые погоны вздернулись и опали — генерал вздохнул и тяжело поднялся в вагон.

Могло статься, что я проторчал бы столбом и до отхода поезда, не заскучай на своем посту проводница.

— Не везет, морячок? Не приехала? — вдруг закричала она на весь опустевший перрон.

— Кто? — Я оторопело оглянулся вокруг.

— Зазнобушка!.. Кто ж?! Встречал?

Ей, видно, хотелось посмеяться. Рассмеялся и я. Сначала нехотя, по обретенной на фронте привычке охлаждать поднатчиков не обидой — к чему масло в огонь подливать! — а смехом, хотя бы и над собой. Потом я рассмеялся от души: представил, как хохотала бы эта девчонка, узнай о несносном моем целомудрии, с которым я и рад бы расстаться, да не сумел. Отсмеявшись, я расхрабрился и разжал кулак с сомнительной зеленоватой бумажкой, отчего, мельком взглянув на нее, всполошилась уже проводница.

— Да садись же! Скорей! Запру дверь: не то на ходу повскочут!.. Шестое купе… Ах, чудной!

Устланный стареньким ковром коридор был пуст, пассажиры спали. Солнце только-только поднималось над крышами привокзальных зданий. Я, не помня себя, прислонился к окну. Поезд судорожно дернулся. Простонали рельсы под нажимом чугунных колес и смирились, а моя душевная боль, приглушенная предотъездной сутолокой, вновь вернулась ко мне.

Не скажу, чтобы я страстно полюбил или оценил тогда все величие того армейского мира, которому отдал уже несколько молодых своих лет, — во всяком случае, мир этот я воспринял душой во всей его непреклонной справедливости. И теперь — где смысл, где расчет? — не столько по своему разумению, как по чужому зову отбывал с надежных, освоенных позиций в мир иной, мне неподвластный — туда, где все однажды пережитое придется пережить наново.

Проводница мелькнула в вагоне, улыбнулась издали. Мне? Едва ли. Девушки редко мне улыбались. С первого взгляда открывали, наверно, и «рохлю», и тот сквознячок в душе, который знобил меня сызмалу. А может, скучнели они от моей неказистой внешности. Лоб — плитой, бесцветные лохмы бровей. Глаза мелковатые, невыразительные. Нос — бугром. Я даже бриться приловчился без зеркала, дабы лишний раз не видеть свою физиономию. Правда, ростом я не обижен, в любом строю — на правом фланге. Но и рост не в зачет: кость широкая, и статности из-за этого нуль.

Проводница улыбнулась, верно, вспомнив, как удачно она надо мной пошутила. А может, потому, что я был в форме морского летчика. Улыбнулась «полундре», представителю племени, испокон веков одаренного благосклонностью и доверием, особенно женского пола. Но я и в море-то плавал лишь единожды и то на «капке» — в надувном жилете — после прыжка из подбитого самолета. А так — взирал на морские волны лишь с высот.

Корабельные волки за небесный цвет погон звали нас «голубятниками». Но для гражданских мы, конечно, сходили за сине-белую «полундру», готовую и к бесу на рога.

Признаться, я и сам любил свою форму, берег ее, холил, как умел. Не из-за одного пристрастия флотских пощеголять. И не только по долгу службы. А и по той, пусть смешной, причине, что в жизни до армии не износил и половины порядочного костюма: даже аттестат на выпускном торжестве принимал в футболке и бумажных брючках. В них и призывался.

Теперь в чемодане лежала про запас дорогая бостоновая тройка, но я не мыслил себя ни в ней, ни вообще в гражданском… А за окнами мелькали столбы, дробно стучали колеса. И не было спасения от их перестука — от неизбежной встречи с тем городом, куда я прежде поклялся себе не возвращаться.

Сильным толчком меня швырнуло от окна на дверь. Она сдвинулась, и я увидел в пустом купе генерала.

— Вы? — Он поднялся тяжело, будто с угрозой. — Значит, все-таки едете?

— Понимаете… Я…

— Так входите!.. Видали порядочки? Билетов по обкомовской броне не достать, а тут купе, хоть танцуй. Прошу!

— Есть, товарищ генерал!

Я мялся в надежде избежать обременительного соседства, но генерал размашисто шагнул к двери.

— Да входите же наконец! И можете не величать генералом. Мне ваши церемонии ни к чему. Я всего-навсего директор завода. А эти штучки, — он кивнул на погоны, — в войну мне повесили: завод наш вместо паровозов танки стал производить. Прохоров моя фамилия, Игнатий Дмитриевич. Вам далеко?

— Как и вам, товарищ генерал… Товарищ директор.

Он назвал себя, и его лицо ожило для меня — до войны я видел директора довольно близко, а в купе будто ворвался гул, ощутилось дыхание города, где люди жили, кормились, держались заводом, где имя директора волей-неволей склонялось на все лады под крышами рабочих домов, вошло в обиход, став известным каждому. И, пожав мягкую руку, я сдавался не директору Прохорову, а как бы целому городу:

— Капитан Протасов…

— Протасов… Протасов… — Директор задержал рукопожатие. — Ваш отец работал на нашем заводе?

— Тридцать лет…

— Стоп! Ни слова! Припомню — цех…

— Не припомните, товарищ генерал.

Я высвободил руку: не генералу искать ту щель, в которую, как таракан от света, мой отец всю жизнь забивался.

— Почему же? — Генерал обиделся. — Таких кадровиков по имени-отчеству знаю.

— Только не отца, поверьте! Он такой… Он в земледелке работал.

— В литейном? М-да!.. Постойте — вспомнил! — Генерал бодро вскинул голову с жиденьким венчиком седых волос, отброшенных лысиной к затылку, но тут же помрачнел. — Нет… Это не тот Протасов. У нас один литейщик живьем сгорел. Упал на слитки и…

— Тот, товарищ генерал…

Я забросил чемодан в изголовье, скинул хромовые полусапожки и, вскочив на верхнюю полку, отвернулся к стенке. Только этой нелепой смертью отец и мог запомниться. Генералу, конечно, влетело за недосмотр в технике безопасности, пришлось подписывать акт о трагическом случае — вот и врезалась в память фамилия. А так — отец едва ли хоть раз и на глаза директору попался.

— В эвакуации много людей погибло от истощения, — донесся снизу глуховатый и ровный басок директора. — У нас со столовой нелады вышли: жулье пробралось. А он, ваш отец, припоминаю, даже в столовую за мучной похлебкой не ходил. Неизвестно чем питался… Зарплату отсылал жене. Она ведь не поехала с ним в Сибирь? Так?

— Да… Простите, я трое суток не спал…

Не хватало еще, чтобы он пустился в расспросы о матери: после смерти отца я год не отвечал на ее письма, решив домой не возвращаться. Но снизу донесся другой, почти отеческий голос:

— Что же вы так улеглись, не раздеваясь? И на голой полке. Не отдохнете же. Мы попросим постели.

Он вышел. Проводница не задержалась с бельем, сама взялась его застилать, и я вышел к окну, где стоял генерал. Тут и объяснилось его любопытство ко мне.

— Морской летчик? — спросил он, окинув меня с ног до головы тяжеловатым взглядом.

— Был… Демобилизован по ранению.

— Тяжелое?

— Так себе…

— Мой сын последнюю карточку прислал лейтенантом. В такой же форме, как ваша.

— Вернулся?

— Пропал без вести. Где-то на Севере. Выпрыгнул в море с парашютом. Искали, не нашли.

— Погиб! — сорвалось у меня. — В тех морях не наплаваться. Закоченеешь…

— Да? Вот и я жене о том же твержу, а она все надеется. Комнату его бережет в прежнем виде. О переезде куда-нибудь слышать не хочет. Анатолий любил мастерить, изобретал. Уходя из дома, обычно наказывал: «Ничего не трогайте». И в армию с этими словами отправился. В дверях опомнился, махнул рукой — дескать, поступайте как знаете. А мать до сих пор его порядок или, скорей, беспорядок блюдет. Увеличила два портрета — один школьный, другой военный — и то и дело возле них, как в церкви перед иконами…

— Анатолий Прохоров — ваш сын?

— Вы его знали?! — Генерал схватил меня под руку и увлек в купе.

— Но мне нечего больше сказать! Вместе окончили аэроклуб — и все.

— Да, да! Аэроклуб… Заодно с десятилеткой?

— Он из двадцать второй, я — из десятой школы… Высокий, тонкий…

— Да, да! Длинный!

— Нас отправили в одно училище. А там — кого куда. Понимаете? Только фамилию и помню.

Задев локтем о край стола, генерал поморщился и напомнил:

— Вы же спать хотели? Полезайте! А я… Мне тут надо поколдовать над бумагами. Не усну, как прежде, где угодно и как придется. Старею…

На полку я забрался уже без особой охоты. И генерал не знал, как вернуть душевное равновесие.

— Такие пироги… — вздохнул он, пошуршав бумагами. — В Москву меня сватали. Заместителем в главк. Еле отбоярился. Не могу! Только что из Сибири обратно перевели, с заводом не успел разобраться — и на тебе!.. А завод для меня что второй сын. Или я у него в сыновьях? Все одно…

Поезд снова тряхнуло, или что-то сместилось в моей голове. Но день внезапно померк, и голос генерала пропал. А, разбуженный острым толчком, в моей памяти вспыхнул зыбкой живой фотографией человек, которого уже нет на земле. Когда-то он говорил о директоре такое, чего, быть может, и сам генерал о себе не припомнит. Говорил и сейчас. Напрягись, я бы понял его беззвучный рассказ по губам, усталому взгляду, но, как и раньше, я избегал оставаться с ним наедине: боялся его понять. И вновь услышал директора:

— В эвакуацию взяли с завода все — до рельсинки с подъездных путей. И… подарили Сибири. Вернулись к пустым коробкам. И кадры растеряны — того на фронте, того в Сибири оставили. Не коллектив — каша рассыпчатая да зеленая молодежь, из училищ присланная. Мы на что даже пошли, чтоб его поднять? Заводу-то скоро восемьдесят пять! Дата не круглая. Под такой юбилей трудно что-нибудь в министерстве выклянчить… Все же подкинули. На стадион — будем реконструировать, трибуны, как на московском «Динамо», соорудим. На строительство трамвайной линии — до войны начинали. Все земляные работы, конечно, своими силами — за счет воскресников. Но народ поднялся, особенно когда вагоны трамвайные прибыли. Значит — не блеф! Поверили… Только жизнь не очень-то еще позволяет праздновать. Теперь вот дотацию с завода сняли. Пока танки шли, денег никто не считал! «Давай, давай!» — и баста. А нынче, говорят, пора прибыль приносить, вскрывать резервы. До чего дошли! Дай им за год почти двойной план, не расширив производства, и освой вдобавок новую продукцию.. Да что я, фокусник? В выходной нынче выйти не проси — скандал с профсоюзом. Час переработки — гони сверхурочные. В войну где день, где ночь — не замечали. А тут — конец! На голом энтузиазме не выедешь… Нет, не выедешь! — повторил он громче, наверное, тем, с кем спорил в главке.

Лицо генерала стало жестким и злым. Он подпер голову рукой и умолк.

Паровоз, роняя удушливые клубы дыма, нырнул под уклон в долину реки, бегущей в наш город. Он был еще далеко, но уже навалился на меня знакомыми с детства заботами: о плане, о заработках, о том, как достать нужное. Городу, как и заводу, всегда чего-нибудь не хватало. Он вечно был в хлопотах. И я, вскормленный с детства его тревогами, поддался вновь своему, неотступному: зачем же я еду?!

Все, конечно, повернулось бы иначе, не получи я накануне медицинской комиссии письмо от Олега.

Слушатели курсов — летчики из боевых частей — только-только съехались. Для чего нас собрали, ясно никто не знал. Мне в полку объявили одно: «Требуют летчика с большим налетом, и чтоб не только за ручку управления держался, но и в технике соображал. Понятно?»

Разместили нас в центре крупного приморского города, в офицерском общежитии, желающим разрешили снимать частные квартиры. Посоветовали вызвать семьи тем немногим, у кого они были, наладили выдачу сухого пайка, чтобы не зависеть от надоевшей столовой. Но к этим райским после фронта благам никто не рвался. Ждали разъяснений. Начальник курсов, молодой генерал, немало полетавший в войну, на все вопросы отшучивался:

— Ждите. Чего трепыхаетесь? Солдат спит, а служба идет. Я бы тут не соскучился. Город-то — чудо! — И спохватился: — Чур, без ЧП!

Но городские соблазны как-то не привлекали офицеров. Или не верили, что уже вправе с головой нырнуть в жизнь, о которой мечтали на фронте, или устали и не находили сил отказаться от привычного быта. Скучали по полевым эскадрильям, по землянкам с коптилками из снарядных гильз, по запаху бензина и реву моторов на старте, по разговорам у раскаленной «буржуйки», по латаным и перелатаным Якам, «лавочкиным», «петляковым». Валялись на койках, дулись в карты и часами «травили баланду». Лишь одна страсть завладела всеми — приобретать гражданские костюмы. Их покупали с рук на базаре и в комиссионных, смущенно пожимали плечами, превращаясь из офицеров в штатских парней, а выходя в них в город, недоверчиво косились на свои отражения в витринах.

Потом нам выдали комбинезоны и стали возить на строительство аэродрома. Взлетная бетонная площадка осталась от немцев. В стороне от нее солдаты строили классы для занятий, рыли землянки под склады и бензохранилища, капониры для самолетов. Все делалось не спеша, лениво, казалось бесцельным. Война-то кончилась!

Я томился меньше других. После смерти отца меня не тянуло домой, а скитания по свету пришлись даже по сердцу. Мне стукнуло двадцать пять, но я не ведал еще ни страстей, ни честолюбивых желаний. Не горел и жаждой определить на весь век конечную цель и призвание. Меня подхватила жизнь и несла, как лодку уносит река — умей только не натыкаться на мель да не черпай носом. На повороты моей судьбы влияли случай или более решительные люди. Подайся тот же Олег из семилетки на завод или стань фэзэушником — и я наверняка не карабкался бы вслед за ним до аттестата зрелости. Не поступи Олег в аэроклуб, мне б и не приснилась карьера летчика. Ну а в армии, тем паче в войну, кому же дано располагать собой? Даже Олег стал жертвой ее произвола. Ведь не Олега, более к тому способного, а меня, с детства ведомого им, война сделала боевым летчиком, а над ним самим так помудрила, что, по словам Зойки, его сестренки, Олег сам себя одно время не узнавал. А я?.. Меня, прежде чем послали сюда — «загорать» у моря, тоже пошвыряло из одной переделки в другую, из части в часть, с фронта на фронт, и я понял давно, что со временем все проясняется, если быть терпеливым.

Я не скучал. Копал с солдатами землянки, ходил с ними в лес, собирал мох и мастерил плетни — утеплять к зиме дощатые казармы. В свободные часы слонялся по городу, сидел на набережной. Так и шли мои дни до шального письма Олега. А затем все круто перевернулось.

Меня б удивило любое письмо, кроме материнского: я давно ни с кем не переписывался, а с Олегом — так почти с начала войны, после нашей разлуки. Только Зойка, сестренка его, нет-нет да кое-что сообщала о брате.

И вдруг — письмо от Олега! Не треугольником — он и в этом от других отличался! — а хитроумным ромбиком. Развернул я тот ромбик и споткнулся на первой же строчке: «Мой дорогой братишка, дружище Васька сын не Буслаев!..» Аж глаза защипало…

С Олегом мы впрямь побратались. Еще в ту первую военную осень, когда прислал он мне в училище из госпиталя письмо, где дал понять, что с остатками своей части уже побывал во вражеском окружении, уцелел случайно, а поскольку самому господу неведомо, что с нами еще может приключиться, предложил принять клятву: вернемся оба с войны — заживем как братья, вернется один — он сын и брат в семье другого.

Я, растроганный, сразу ответил ему — и тоже поклялся, торжественно принял братство. Но Олег, испытав мои чувства, вдруг охладел, писать стал все реже и реже — и не письма слал, а сводки о судьбах своих бессчетных друзей. О себе — ни слова. Что ни ромбик — похоронка: ровесников наших, юнцов необстрелянных, как рожь, покосило в первые месяцы войны. Потом таких известий стало приходить поменьше. И Олег вскоре вовсе умолк. Вот тогда смутная прежде догадка и переросла почти в убеждение: дружбы между нами и не было. Олег играл в нее. Я служил ему, как тщеславной красавице невзрачная наперсница — для контраста. Расстались — и прочь камуфляж: найти дублера на подобную роль для Олега пустяк. Это открытие даже пошло мне на пользу: оно обрывало раздумья над прошлым… Осталась лишь боль от того унижения, в каком я вдруг увидел себя перед Олегом.

До смешного доходило! Тихо на улице. Рано. Только ушла на завод первая смена рабочих. Солнце не припекло, а я уже, как часовой, у дома Пролеткиных.

Тетя Вера, отправляясь на рынок, без удивления проверит взглядом, сижу ли я на их лавочке, на ходу бросит:

— Олега не буди. Взял в привычку читать ночами…

Вернется она с молоком или мясом, а Олег еще дрыхнет в саду, пока солнце не прорежет кружево вишневой листвы. Тогда он вскакивает, несется к забору.

— Ты здесь? Посиди. За водою слетаю. Вот книга — не оторвешься!

Схватит ведра и бегом к колонке, потом, возможно, в магазин за хлебом или просто-напросто забудет обо мне на час, на другой. А я листаю книгу и пытаюсь понять, что открыл в ней Олег.

Иногда он умчится куда-нибудь спозаранку. А я все равно на свой пост. Я не сам по себе: я Олегова тень.

Проснется Зойка, его сестренка. Рассказывает — как поет! Конечно, об Олеге.

— Взялся за ноты. Разучивал «Турецкий марш». Красиво. А потом вдруг: «Давай лодку мастерить?» Представляешь? Уже ночь. А он всех на ноги поднял. Доску припрятанную искал, рубанок. Все спать улеглись, а он провел свет в сарай и строгал до утра. И тебя заставит…

Наверно, Зойка и врачевала мои душевные царапины. Только подкатит досада на себя или Олега, Зойка уж тут как тут, будто мысли читает:

— Олег тебя любит. И ценит. Только ни в жизнь не признается. Себя-то не жалеет! А чтобы других?! Убежим от него? Вернется — а мы испарились. Пусть ищет.

Случалось, с Зойкой я проводил целые дни. И если взгляд Олега был устремлен в какую-то бесконечную даль, то Зойка будто вручала мне микроскоп. Мир расцветал — близкий и теплый. Зойка обнаруживала в нем то, чего бы я сам никогда не заметил.

— По берегу тропка — видел? — справится Зойка. — Там подорожника — тьма! Ой, а сколько там муравьев! И хитрющие! Только по тропке и бегают. Цепочка туда, цепочка сюда. А где муравейник — не видно. Куда они деваются? Бежим посмотрим!

— А ты цветочки красные над обрывом видел? — услышу от нее. — Утром идешь, горят огоньками, а вечером гаснут и закрываются. Не веришь? Айда!

— Под кустом рыбина полосатая кружит. Олег сказал, окунь. Она ни капельки меня не боится. Встанет боком и смотрит. Плавниками — лик, лик. Что ж у нее, дом там? А я думала, речка течет — всю рыбу уносит. Дальше и дальше, до моря.

— А я гнездышко нашла! Только ты о нем ни гугу. Прямо в траве. Иду, а из-под ног — птаха. Даже не вылетела, а побежала по склону, как мышка. Я наклонилась — гнездышко. Из сухой травки с глиной. Пять яичек в нем, серенькие, с коричневой крапинкой. Из двух вчера птенчики вылупились. Огромные! Как же они в таких крохотных яичках сидели?

Я ходил за ней, смотрел и удивлялся.

Когда не стало писем от Олега, Зойка будто издалека почуяла неладное, подала голосок. И повод нашла. Их школьный комитет комсомола постановил, чтобы у каждой девчонки был старший друг на фронте, перед которым следует держать отчет. Чем писать наугад незнакомцу, Зойка и выбрала меня.

Начиналось ее письмо с тех же слов, что и другие, пачками приходящие в полк от школьников. Мол, вы там бейте покрепче врага, а мы в тылу постараемся, не подведем. Но после этих строк Зойка вновь превратилась в Зойку:

«…Олег тебе не пишет?.. Он такой. Он, после того как из госпиталя попал мотористом в авиачасть, почти никому не пишет. Ой, что с ним случилось! Он по уши влюблен. И знаешь, в кого? В Надю Топоркову. Помнишь ее? Она тебя помнит. Олег сначала ко мне обратился: разыщи, чего бы то ни стоило, адрес Нади Топорковой. Я с ней в школе учился, надо кое-что узнать. А Надя после эвакуации оказалась со мной в одной школе. Чего же ее искать? Отослала Олегу Надин адрес, а она через месяц спрашивает:

— Зойка, у тебя нет брата?

Я даже испугалась.

— Как нет? Есть. На фронте.

— Не Олег?..

— Олег…

— Это его почерк?

Подала письмо, и я сразу узнала Олегов бисер.

— Хочешь прочесть, что он мне написал?

Я прочла, Вася, а там такое!.. Олег пишет ей: «Помню каждый твой шаг, каждый взгляд, даже как голос твой вздрагивал, когда в комсомол принимали… Помню, как стоишь ты после экзаменов с сиренью в руках у школы — платьице салатовое, туфельки белые, солнце тебя насквозь просветило. А ты смеешься…» И знаешь, когда он Надю такой припомнил? Когда, выходя из окружения, переползал по болотной жиже открытое пространство, которое фашисты насквозь простреливали, и, оглушенный взрывной волной, будто отключился ненадолго от войны. Наде он уже из госпиталя написал: «Теперь твердо знаю, что нам суждена встреча, а в ней, может, наша судьба. Дело прошлое, но признаюсь: в школьные годы я очень тебя любил. А ты как тогда ко мне относилась? Ответь, пожалуйста, хотя бы из вежливости».

Прочла я письмо, а Надюшка и говорит:

— А я-то удивлялась: почему он все время ко мне придирается?! За каждый пустяк! И в школе — когда нас с ним в учком выбирали, и в лагере — я ж в его отряд попала. Ой, как же быть? Промолчать нельзя — он на фронте. Давай вместе напишем?

Полдня мы с Надей письмо сочиняли — о Сибири, о школе, а в конце приписали, что отвечает Надя не просто из вежливости, а с удовольствием, что всегда относилась к нему с большим уважением. Так все у них и началось. Надя скрытничать стала, больше мне писем Олега не показывала, а сам он домой теперь только сводки о здоровье шлет».

Зойкино письмо не вернуло мне Олега, а, напротив, отдалило совсем: он взял и шагнул к чему-то мне еще неведомому. Зато Зойка впервые вышла из тени старшего брата, и я увидел смышленое смуглое личико, быстрые ноги над длинной, на пятерых, скакалкой, которую я частенько крутил девчонкам, всполох зеленоватых глаз. Увидел ее там, на перроне, в час расставания с нами, когда, сплетая за спиной худые руки, она все тянула вверх загорелую шейку, чтобы не зареветь, не показаться ребенком. Мне нравился Зойкин смех — ласкающий, теплый, как летний дождик. Я ликовал, что его припомнил, и мне взбрело в голову рассмешить Зойку. Смешного, правда, в моей жизни случалось немного. Спал я на жестких нарах в меховом комбинезоне, по тревоге бежал к самолету, а после боя частенько латал с механиком пробоины. В нелетную погоду отрада одна — морской «козел» с диким воплем победителей: «Встать! Под стол!», анекдоты. Я припомнил один, поприличнее, и пересказал Зойке в письме как происшествие в части.

Мол, был у нас кок, или, по-вашему, повар. На флоте считается: морской кок равен сухопутному полковнику. А наш был трепач, собой неказистый, но ухажер — неотразимый. Чем брал, удивлялись. И вот летчики тайком увязались за ним на свидание. Подкрались, слышат, как он «травит» девчонке:

— Пробил облака, набрал высоту, гляжу — «мессер», желтый в черную полоску, зебра зеброй. Прет на меня в лобовую, огонь из всех точек пышет. «Врешь, — не возьмешь!» Ручку на себя — и головой вниз. «Мессер», конечно, следом, а я вот этаким фертом вывернулся — думал, самолет переломится — и ему в хвост зашел. «Ага, влип, голубчик!» Поймал в прицел, жму гашетку — ни звука. Вспомнил: патроны кончились. Я ж до этого два «мессершмитта» и одного «фокке-вульфа» угробил. Что делать?

Тут летчики и гаркни:

— Поварешкой его, поварешкой!

Я писал и улыбался: представлял, как Зойкин смех будет летним дождичком шелестеть. А она об этом поваре ни звука в ответ. Прислала не письмо, а сочинение на тему: «За что я люблю свою Родину». Тогда я придумал послание смешнее первого. Описал, как в нелетную погоду летчики тешатся. Одному верзиле на ночь вместо его сапожищ подставили недомерки, а другого — Героя Советского Союза — до полусмерти напугали привидением: один шутник взгромоздился на другого, закутались в простыни и нежно потрясли спящего.

А Зойка и на это молчок.

Я бы, наверно, так и не рассмешил ее, не вмешайся друзья по эскадрилье. Они окрестили меня «монахом» — за презрение к мимолетным романам. Письма от Зойки пошли — подивились:

— Вот так монах! Да у него любовь! От кого письма-то? Выкладывай!

Чтоб отвязались, я придумал душещипательную историю. Короче — об Олеге с Надей рассказал. Житья от расспросов и вовсе не стало. Как письмо — мухами на мед: что пишет, да как ей лучше ответить — пересуды до самого отбоя.

А не шлет Зойка писем — разыгрывают сочувствие. Намекают о женском коварстве. Я Зойке и заяви: мол, рада — не рада, но пиши или хотя бы конверты пустые присылай, иначе живьем съедят меня в эскадрилье.

Тогда она и ответила:

«Письмо твое было веселое, а не писала целый месяц потому, что заболела мама, я ушла из девятого класса в фельдшерское училище, все вечера дежурю в госпитале».

Тут уж и мне не до смеха стало. Побоялся еще что-нибудь сморозить невпопад. Переписка с Зойкой сошла на нет, последняя ниточка связи с Олегом, с моей прежней жизнью лопнула. Я решил, что оно и к добру: незачем сердце и голову мутить, воюй, служи — и баста.

И вдруг это Олегово послание: «Мой дорогой братишка…»

Мне передали его на занятиях по тактике. Забыв обо всем, я углубился в чтение и не заметил, как подошел преподаватель:

— Что с вами, Протасов? У вас жар?

— Нет, все в порядке.

— А это что? Позвольте-ка!

Он взял у меня из рук письмо и сразу наткнулся на стихи. Олег всегда располагал их лесенкой. Под Маяковского.

Жизни хочу!

Красивой!

Горячей!

С песней и смехом,

с борьбой и трудом!

Чтоб день уходил,

победой означен,

И был непохожим

на прожитый…

И все письмо было воплем души, устремленной из наших армейских будней к чему-то иному, возвышенному.

— «Жизни хочу»! — усмехнулся преподаватель. — А кто ее не хочет? Это ваш брат такими стихами упражняется?

— Товарищ…

— Гм… А тут написано брат…

Преподаватель повертел письмо и вернул. Но что-то задело его за живое. Прошелся по аудитории, постоял у окна:

— «Жизни хочу»… Гм… — И вдруг возмутился: — А что, вокруг него — не жизнь? Пустозвон этот друг ваш! Вот кто!

В перерыв меня осадили слушатели:

— Можно взглянуть? Как это там? «Жизни хочу»…

— А кто этот виршеплет? Моторист? Ну и ну!

— Ишь, припекло! Демобилизуется… Тебя на гражданку зовет…

И заспорили:

— Жизни… красивой. Мать пишет: хоть зубы на полку клади — жрать нечего. В колхозе за палочку в табеле вкалывают.

— Демобилизуется — хлебнет красивой жизни. По уши будет сыт.

— Эх, не люблю я таких граммофонов! В школе жужжали: «Все дороги открыты, все пути хороши!» А что на деле?

— Так война же все спутала. А теперь он прав — можно жить на всю катушку.

Письмо раззадорило летчиков и долго ходило по рукам. А тут и нагрянула московская медкомиссия.

Ничто меня раньше так не подкашивало, как подкосила она — ни ранение, ни кошмарное барахтанье в море, когда жизнь, как кромка горизонта, то исчезала, то выныривала из тяжелых студеных волн. Тогда я боролся и знал за что: за жизнь — и не в туманном философском плане, а в самом прямом. За то, чтоб шевелились пальцы, особенно на ногах — меня почему-то это больше всего волновало, — чтоб ворочался язык и вздымалась грудь. Наверно, я не испытаю в жизни большего изумления и восторга, чем испытал в ту кризисную после операции ночь. Тогда я крепко заснул и проснулся среди ночи в поту, с жаркой истомой в теле — не от боли уже, а от острого, опустошившего меня наслаждения. Я даже засмеялся, радуясь бурной атаке жизни, так громко, что всполошил сестру.

— Тс-с… Вы бредите?

В госпитале я перестал бояться врачей. Они видели меня нагим, ковырялись в моем теле, знали его лучше, чем я сам. Поэтому и на медкомиссию я отправился с легким сердцем, предоставляя эскулапам распоряжаться мной как угодно. И вдруг главный врач приговорил:

— Летать вы больше не будете.

— Как вас понять?! Шутите?!

— Позвоночник задет? Так?

— Чуть-чуть… Я после госпиталя сто боевых вылетов сделал!

— Была война, — холодно возразил доктор. — Случалось, и без ног летали. Хвала им и честь. А нынче такой героизм ни к чему. В воздух, голубчик, не пущу! Не упрашивайте! Время не то. Не те скорости, не та материальная часть.

Начальник курсов вызвал всех забракованных медкомиссией и довольно сухо известил:

— Предоставляю выбор. Одно из трех: штабная работа, переквалификация или… демобилизация. Рапорта подадите прямо мне.

Мы шли из штаба ошеломленные. Потом кто-то постарше усмехнулся:

— Решено! Подаюсь на продсклад, в интенданты. Всю жизнь мечтал! — и вдруг повернулся ко мне. — Ну а ты ясно — к «жизни горячей»?

— Не… не знаю, — стушевался я и сразу вспомнил о письме Олега. «Где ж оно? Потерял? Ах, брюки гладил перед визитом к начальству! Наверно, выложил. А если нет?» Я знал письмо наизусть, но в тот момент показалось, что толком его и не прочел. Мои попутчики отправились в ресторан, а я поспешил в общежитие и нашел письмо лежащим на тумбочке.

Пиши Олег о конкретных планах, я бы восстал против них из-за опасности вновь плестись у него на поводу. Но Пролеткин взывал только к дружбе и чувствам, мечтал о счастье «общения душ», о «жизни горячей» — и тем опять пробудил любопытство, а может, и больше: то притяжение, с которым влекутся друг к другу частицы разноименных зарядов. Так или иначе, но в силу долгой разлуки Олег — на беду или радость? — предстал передо мной не прежним демоном, сеющим смуту, а эдаким средоточием человеческого тепла и гармонии. Опьянение дружбой длилось не дольше, чем гулял в инстанциях мой рапорт об уходе в запас. И еще до того, как мне выписали литер для проезда домой, пришло отрезвление.

Олег, судя по письму, все так же одержим «жизнью горячей». Он рвется в отчий край продолжать начатое. Там он — личность. А что делать мне, если ничего не начато? Если город, такой приветливый и уютный для Олега, для меня, его тени, пуст и холоден?

Правда, там, в предвоенной поре, из которой взывал Олег, крылась не разрешенная мной загадка. Наша юность представлялась мне непереплытой рекой, дальний берег которой сулил смелые надежды. Я вступил в нее вслед за Олегом, но еще раздумывал, стоит ли плыть, как грянула война. Тот берег — жизнь, нарисованная Олегом, — так и остался неоткрытым. Но стоит ли его открывать?

Казалось, я навсегда избавился от предвоенного душевного раздвоения: один глаз свой, а другой Олегов. Но пришло письмо, и примирение с собой и судьбой снова рухнуло…

В вагоне, однако, меня укачало. Когда я очнулся, купе было пустым. В дверном зеркале отражались, радуясь солнцу, по-весеннему ярко-зеленые перелески. Туго набитый портфель генерала сигналил со столика отхромированной бляхой. Было душно. Я спрыгнул с полки и толкнул дверь.

В коридоре гулял ветерок. Пассажиры кучками жались к раскрытым окнам, курили, переговаривались. Генерал одиноко сутулился перед нашим купе. Над его крупной головой промелькнула дощечка с названием станции. Я успел прочитать: «Коний бор».

— Подъезжаем?! — сорвалось у меня: «Коний бор» — зона былых заводских массовок, наших с Олегом походов на лыжах и за грибами.

— Что? — Генерал посмотрел на меня, как на незнакомца, сердито дернул плечом. — Да!

Я перевел себе: «Не суйся! Знай свой шесток!» Что ж! Тем лучше. Я вернулся в купе и, как щемящему душу сну, отдался видению древнего города, встающего на взгорке над широкой рекой. Облитый солнцем, город будто плыл из веков в века, оттесняя пространство кирпичным лбищем кремля, отражавшим когда-то татарские стрелы; плыл, воздвигнув за стенами рать церквей и вросших в землю зданий — крепкой, на любую осаду рассчитанной кладки. Все это, немо седое, застывшее, проплыло мимо. Начались картофельные поля.

Кто не знал нашего города, мог подумать, что тут ему и конец. Но веселым гудком зашелся паровоз, и меня подняло невольным движением сердца: начинается город, настоящий, не музейный, тот, при виде которого — хочешь не хочешь — закипает предательски кровь!

Когда-то, в первом провозном полете, где новичкам полагается только «понюхать воздух», мой аэроклубовский инструктор убрал на миг обороты мотора, подвесил на перкалевых крыльях послушный У-2 под самым небосводом и кивнул на землю:

— Смотри — гитара!

Самолет перевалился в глубокий вираж, потом в «восьмерку», и я успел запечатлеть в памяти панораму родного города. От высоты или от легкой кисейной дымки город сбился плотнее, обрел четкие формы и взаправду проплыл под нами гитарой.

Древний кремль был у этой «гитары» узкой колковой дощечкой. Гриф железной дороги и бегущего рядом шоссе соединял «колки» с «декой» — группой пестрых рабочих кварталов вокруг темного острова завода. Реки, слитые у изголовья города, голубели распущенным бантом. Золотом и перламутром сверкали под солнцем церковные луковки, стеклянные крыши цехов.

Сравнение это сочли в школе удачным, а наш с Олегом одноклассник Володя Елагин, бредивший музыкой, выдал экспромт в ритме вальса:

Мой город — простой, как гитара,

Как песня ее, староват…

Заключил он с Олегом, строчившим в ту пору стихи, уговор: сложить о городе песню. Но дальше этих двух строк ребята не двинулись, не успели. Да и, по совести говоря, не тот взят был запев — не сродни нашему городу, если вообще возможно воспеть сшибку вагонов на станции, автогенные всполохи над цехами, слоновье буханье молотов, те острые запашки перегорелого угля, машинного масла и металла, что разносят в часы пересменок рабочие по всем городским закоулкам.

Мелькнула фабрика-кухня — аляповатое сооружение тридцатых годов. За шлагбаумом, опущенным для пропуска поезда, вмиг натекла толпа от завода и к заводу спешащих людей. Я не узнал никого, но, глядя в мозаику из множества лиц, будто сразу приобщился к заботам рабочего люда.

— Все! — Генерал зашел за портфелем и исчез, не простясь.

Поезд замер. Я покидал его с неохотой, как укрытие во время дождя или привычный окоп. И от вагона не сразу отошел: показалось, что кто-то из толпы на перроне наблюдает за мной.

— И ты здесь, Ковригин? Нюхом чуешь, что нужен?

Бас генерала, уже не глухой и усталый, а властный, задиристый, пророкотал над гулом толпы и, как напоказ, выставил передо мной коренастого крепыша в полувоенном кителе, вздернутом на изрядно вспухшем животике: Федор Ковригин первым из рабочих нашей улицы получил какое-то техническое образование, гордился этим и, сколько я себя помнил, ходил на заводе в начальниках.

— Почуешь, коли такие новости, — угрюмо буркнул Ковригин. — Замминистра по нашу душу едет?

И все же наблюдал за мной не Ковригин. Я засек тот мгновенно ускользнувший взгляд, от которого замешкался у вагона, хотя знал, что Хаперский давно на гражданке и даже готовился к неминуемой встрече с ним — но не с таким!

В свите пожилых, по-заводскому одетых людей Аркадий, отлично сложенный блондин, выделялся не только юным цветущим лицом с девически нежным разливом крови, не только щегольской курткой поверх белоснежной сорочки с галстуком, но и подчеркнуто небрежной, независимой позой, которая, впрочем, сразу исчезла, как только генерал обратился к нему:

— А ты зачем здесь, жених?

— Так за Ковригиным! Как нитка за иголкой! — весело воскликнул Аркадий, но вмиг посерьезнел. — Ведь за наш цех взяться хотят?

— За ваш… — Генерал окинул Аркадия тяжеловатым взглядом с ног до головы, словно еще хотел что-то добавить, и вдруг повернулся к свите: — Что ж? По коням!

Мне стало легче. Аркадий двинулся за всеми, но сделал лишь два-три шага, а потом резко повернулся ко мне.

— Вася! Философ! С приездом! — выпалил он, остановившись, и такой однотонной скороговоркой, будто мы с ним расстались только вчера. — Прости, не поздоровался сразу: генерал все же, да еще и тесть… Ты за Олегом? Ему на подмогу? Смотри не ошибись! Как бы он шею себе не свернул, рискованно начинает.

— Аркадий! — Вспыхнув от мысли о взаимном подглядывании или от этих вестей об Олеге, я протянул руку. — Так ты женат?

— Пока нет, — так же быстро ответил он, увлекая меня за начальством, — но все может быть, его дочка хоть завтра готова в загс. Да я тяну, мечусь, не знаю, как лучше… В аспирантуру зовут, и завод бросить жалко — я у Ковригина в замах, крупнейший цех. А тут вдруг Москва на горизонте возникла… Генерала берут в министерство, а он дочь от себя ни на шаг…

— Не берут! Отказался! — Я все тщился слить воедино двух Хаперских, разделенных войной, и следил за Аркадием неотрывно. — Он сам мне сказал, в одном купе ехали.

— Ах так! — Аркадий будто споткнулся, но тут же наддал шагу. — Другой табак! — И вдруг он сжал мои плечи, притиснул к себе. — Но, чертушка! Выходит, я тебе рад? А иначе с чего бы стал перед тобой так раскрываться? Значит, ты прежний — да?

— Не знаю, не думал…

— «Не знаю»? Прежний, прежний! — засмеялся Аркадий. — М-да! А вот Олег, он… Ты не знаешь, почему он меня избегает? Был у нас в цехе, а ко мне ни ногой — зря! Вернется он из Москвы, передай — жду и могу ему пригодиться.

Аркадий говорил так, будто я все знал об Олеге за те два месяца, что минули с его демобилизации, а он мне после письма со стихами строчки не написал, молчала и Зойка. Но не Хаперского же расспрашивать об Олеге?! И я даже с облегчением услышал, как окликнул его генерал:

— Аркадий, ты с нами?

— Да! Извините! — забыв обо мне, Хаперский рванулся к ЗИСу.

Длинный, черным лаком отблескивающий лимузин казался выше разномастных строений, с годами накопленных вокруг булыжной вокзальной площади. Им подошла бы извозчичья пролетка или наш довоенный автобусик, по-поросячьи нырявший туповатым рылом в колдобинах мостовой. И шофер, с молодцеватой улыбкой застывший у открытой для генерала дверцы, не в лад был с пестрой толпой, снующей у разного рода ларьков и лавчонок.

А генерал замешкался перед дверцей, снял фуражку, посмотрел в ее донце, и вдруг его усталые глаза поднялись на меня:

— Протасов! Ты с Хаперским, вижу, знаком. Загляни к нам домой на часок! Прошу…

— Заглянет! Я приведу! — Хаперский, уже сунувший в машину голову, выпрямился. — Мы одноклассники.

— Зайди, — повторил генерал. — Жене расскажешь про это… Ну… сколько в холодных морях человек плавает…

Обилие сел, городов, виденных, пройденных, а то и обжитых за годы военных скитаний по Руси и Европе, притупило мое любопытство, и я, как пассажир, утомленный мельканием станций, уже не разглядывал их и даже не запоминал названий, а только думал о том, когда же наконец последняя остановка. И вот все: я вернулся в родной город, где и воздух кажется иным, чем где-либо. И я будто захлебнулся им, этим, с заводским дымком и с речной испаринкой воздухом, и, опьянев, брел по знакомым с детства закоулкам и переулкам как бы на ощупь, не в силах разглядывать что-нибудь и узнавать — с одним желанием, чтобы и меня, пока не опомнюсь, никто не узнал.

На счастье, знакомых больше не встретилось, и скоро я оказался у своего прибрежного поселка, где меня тоже никто не задержал.

Бывает на нашей улице так: все скроются в домах, притихнут, будто задумаются. И в каждом доме — о своем. Там ждут получки или аванса: на обновку заняли у соседей, отдавать пора. Там — отцовского ремня, набедокурил сын, а матери уже не сладить. А то просто прибирают в доме, чтобы порадовать хозяина чистотой и уютом. Вечерами на нашей улице может вспыхнуть всякое — и скандал, и разгульное веселье, и разговор по душам до полуночи. А в этот час, перед приходом домой заводских, на улице было тихо и пустынно. Даже гуси и куры куда-то подевались.

Я поднялся на крылечко и толкнулся плечом в запертую дверь. Мать прокралась к ней сразу, я услышал ее дыхание. Не постучи я, она простояла бы так целую вечность: для нее впускать кого-нибудь в дом — потрясение. Но я забарабанил с досады что было сил, и дверь, помедлив, отворилась на длину железной цепочки. Мелькнул в щели круглый материн глаз и исчез.

— Господи! — отдалился, сходя на нет, ее всполошенный голос. — Сердце зашлось: того и жди — контролер. Плитку куда-то с перепугу сунула. Еще дом спалю…

Втайне я все-таки ждал перемен. Иначе не пригвоздил бы меня к крыльцу вид матери: тот же побуревший от времени грубый суконный платок шалашиком над белым, как ватрушка, лицом; телогрейка — одна и та же в жару и стужу, в будни и в праздник, дома и на улице; юбка до полу, на ногах опорки.

— Что ж как вкопанный? Ну? Проходи.

Мать на миг куда-то отлучилась, а вернувшись, неожиданно сильным рывком перетянула меня за порог, опустила засовы и только в горнице с низким потолком, с углом, полным икон и бликов от тускло мерцавшей лампадки, упала мне на грудь и завела не своим голосом:

— Васятка-а-а! Кровиночка-а-а! Да ты ли это? Да где ж ты скиталси-и-и?.. Да господи…

Крик оборвался, мать по-докторски приложилась к моей груди и вдруг рухнула на колени. Голос ее стал глухим, угрожающим:

— Васька-а-а! Ты что же это? Камень камнем! За отца казнишь? Дык он сам за своей смертью помчался. Васька! Кто гнал его в эту Сибирь? Партейный он, что ли? Мог дом не бросать, Христом-богом молила. Не послушался — сгинул! Господи…

По крашеным доскам вильнул сотканный из цветного тряпья половичок, мать повернулась к иконам и зашлась в молитве.

Ее умению впадать то в гнев, то в слезы, то в иконную смиренность могли б, наверно, позавидовать артисты. Ко мне же тошнотой подступила тоска, рука потянулась к вороту кителя, а взгляд зашарил по дому, ища отдушины — хоть самой малой в чем-нибудь перемены.

Нет, все было как прежде. Телегой громоздилась в углу дубовая кровать. На горбатом сундуке, покрытом дерюжкой, лизалась кошка. Занавески на окнах задубели от пыли и неподвижности. Вторые рамы, как и всегда, не выставлены на лето. В простенке отец — солдат первой, «германской» войны — старательно пучил с фотографии глаза. Нигде ни соринки — некому сорить. Ни брошенной, забытой вещи — никто дальше порога не ходит. Даже мух нет в спертом, настоянном на полуистлевшей кухонной клеенке воздухе.

За окнами поверх занавесок — крыши домов. А за домами — речка под обрывом, и луга, луга — до леса на горизонте. Вспомнить об этой благодати и то наслаждение. Но я еще долго стоял, как в параличе, пока не случилось то, перед чем я был бессилен. Солнце ожгло другую сторону улицы и снова прикрылось облаком. Но взгляд мой уже засек и слуховое окошко дома напротив, и осколок стеклышка в нем, уколовший меня острым лучом.

— Скажи, мать, а кто у Пролеткиных дома?

Я мог бы и не спрашивать о том, что уже знал. И не жалость к матери развязала мне язык. Жалости к ней я не испытывал, впрочем, как и других чувств.

Я пытался остепенить себя, обуздать желание немедленно рвануться из дома и понял, что сопротивляться бесполезно: я прибыл наконец к тому единственному на свете месту, к какому тянулся все эти годы, противясь, как мог, его власти. Я не хотел признаться себе, что только из-за него, из-за дома напротив, вернулся в наш город, что только того и жду, чтобы стремглав перебежать улицу. Но мать это знала. Она рывком поднялась с коленей, поджав губы, с обидой проплыла на кухню.

— Чай, знаешь, — донеслось оттуда. — Олег в отъезде, сама на белютне, хворает, Зойка на работе — в поликлинике, в заводской.

— Да?

Тормоза меня уже не держали.

— Скоро вернусь… На минутку…

Я выскочил за дверь, как выскакивал раньше, мальчишкой…

2

Пролеткины ставили дом позже других. Мы обстроились, разбили сад, вырыли и накрыли погреб, а против наших окон, ребятне на утеху, все сиротинился сруб из старых щелястых бревен. По нему день-деньской лазали все, кому не лень. Тут играли в чехарду и в прятки, в «чижа» и в городки, а то и резались на деньги — «об пристеночек» или в орлянку. Дня не обходилось без стычек, драк, ссор и представлений похлестче цирковых. Тешились надутой через соломинку лягушкой, стрельбой из ключей, начиненных серой. Здесь Степка Козел исполнял, как стемнеет, свой коронный номер: набирал полный рот керосина, фукал на зажженную спичку, и огненный язык из его ко всему привычного зева адским светом отражался в глазах ребят.

Не начни Пролеткины строиться, могло бы померещиться, что мы и не перевозили дом из деревни: соседи были те же. По правую руку от Пролеткиных построился Митька Щербатый, молодой, широкоплечий, но, как и все в их роду, сутуловатый длиннорукий мужик с грузной поникшей головой и с мрачным, исподлобья, взглядом. Его звали Паровоз. Может, за копотную черноту лица и смоляных волос, свисавших на недобрые глаза. А скорее — за другое. Работал Митька в охране и частенько волок домой с завода когда на горбу, когда на тележке такую поклажу, что люди ахали:

— Паровоз!…

Левее сруба прилепилась беленькая мазанка Ковригиных, тоже приземистая, только крытая не соломой, а тесом. Ковригин, судачили, и перетянул в город всех, кто годами мерил путь от деревни до завода — двенадцать верст в один конец. В одиночку духу не хватало сниматься с родовых насиженных гнезд. А Федор Иванович — его выбрали в завком — выхлопотал на всех пустошь под застройку. Изрядно в тот год поредела наша деревенька. Жена Ковригина, Анна, вертлявая болтуха, с вечно растрепанными, непромытыми волосами, с маленьким лисьим личиком, встречному и поперечному вещала о заслугах мужа и добавляла:

— Сами-то мы мазанку слепили. Все равно Федьке казенную квартиру дадут. Ценят его на заводе.

Ковригиных звали Козлами, но чаще — Цыганами за вечные перебранки в доме.

Проснешься — у них уже шум на всю улицу: Федор Иванович собирается на завод.

— Степка, оболтус! Кисет брал? Выдеру!

— Тебе бы только драть! — огрызается Анна.

— Ты, папаня, не клюкнул с утра? — подковырнет Степка.

— Не орите! Корова вас задери! — закричит сам Федор. — Перед людьми позорите!

Федор Иванович — на всех, все — на него. А потом и не поймешь, кто на кого. И на кулаках и чем ни попади пойдут правду свою доказывать. Степка Козел вылетит из дома ошалелый, как из парной бани, поморгает слезливо, потрет ушибленные ягодицы и с пылу-жару к нам под окна — обиду срывать:

Тарас-Тарасенок,

Вшивый поросенок…

Разоряется, пока весь ребячий гарнизон не приманит. А тогда уж ничем Козла не унять. То встанет на карачки и заголит задницу, то пыль с дороги поднимет тучей, а то и камнем с плеча замахнется в окна. Мать за сердце — вот-вот стекла зазвенят, — а у Козла, как у фокусника, камень летит за спину.

Тарасом звали моего деда по матери, приходского священника. Он пропал вместе с бандой — не то желтой, не то зеленой, — что орудовала в наших лесах после революции. Про деда и прадеда — тоже священника и тоже Тараса — и была сочинена дразнилка. Почему приклеилась к нам — ведать не ведаю.

Мать страдала от этих представлений, но Степку прогнать не осмеливалась.

— Свяжись — подожжет: они, Ковригины, бесстыжие. Бог его накажет… — И меня толкала от окон: — Нечего пялиться! Не люди тут — разбойники. На улицу — ни-ни!

А меня туда и не тянуло. В глухом заборе наткнулся я на усохший в гнезде сучок — колупни ногтем, и он на ладони — и тайно наблюдал за жизнью улицы. Козел думал, я в доме, изгилялся под окнами, а я глядел на него со стороны и посмеивался: «Здорово перехитрил!..»

Тужил об одном: наблюдательный пункт не позволял глядеть еще на один дом, перевезенный из нашей деревни. Но зато я ежевечерне слышал протяжный голос тетки Матрены Хватовой. Еще в деревне, в сумерках, подоив корову, она выходила на свое крылечко, баюкала натруженные руки у высокой груди и, глядя, как догорает за речкой зорька, заводила истово:

— Санькя-а!.. Сенькя-а!.. Минькя-а!..

Прокричав по порядку имена сыновей, она нюхала табак из берестяной коробочки и, как на пастушьем рожке, трубила:

— Айда вечерять, золотая рота!..

И мчалась к ней «золотая рота», где бы ни пропадали, — голос Матрены долетал и до реки и до околицы.

Сыновья ее по переезде в город определились учениками на завод, но голос Матрены звучал вечерами по-прежнему — наверно, пропадали парни возле гармошки на дальнем конце улицы, — и мне хотелось слушать и глядеть в округлое, смугловатое — даже зимой! — лицо, за тихую безмятежность которого Матрену звали Каравай. Глядеть — и тихо чему-то улыбаться.

Но я забыл и о тетке Матрене с ее сыновьями в то утро, когда мать сама призвала меня к окнам:

— Глянь-ка, Васька! Кажись, Пролеткины!.. Наскитались по чужим фатерам, за ум взялись.

У сруба на горе узлов, плетеных корзин, деревянных сундучков восседала тощенькая смуглая девчонка в синеньких трусиках и грызла сухарь. Ее старший брат, такой же востроносый, с широким крепким лбом, над которым, как из плошки, густо били в стороны и вверх прямые светло-русые волосы, стоял рядом и, подпирая ладонями худые бока, строго, в упор разглядывал набежавших мальчишек. В сторонке, подоткнув цветастый сарафан и будто танцуя, шустро месила босыми ногами глину для печки-времянки их мать, совсем еще молодая; ее стянутые в увесистый пук темные волосы отливали лаковым блеском. Рослый светлоголовый мужик в серой полурасстегнутой косоворотке, выпущенной поверх залатанных на коленях штанов, видно, муж ее, ладил остов семейного шалаша. Он все время чему-то улыбался, а когда наклонился за топором, штанина вздернулась, и я увидел вместо ноги деревяшку.

— Инвалид?!

— Как же, инвалид! — передразнила мать. — Безногий — верно. Верка — жена — сама ему ногу-то отпилила. Да он и без ноги любого погубит!

— Погубит?!

— Да что ты пристал? — спохватилась мать. — Марш от окна!

И с места не стронулась.

— А кто они, Пролеткины, ма? — спросил я осторожно, улучив момент.

— Сам коммунист из коммунистов. Тутошний, заводской. Говорят, революцию в городе делал. Она из нашей деревни. Ушла прислугой к господам Мануйловым и не вернулась.

— Ма! А кого этот безногий погубил?

— Цыц! Цыц! — На этот раз мать вспылила так, что белое, ватрушкой, лицо ее зарумянилось. — Я не говорила, ты не слышал! И марш от окон! Кому сказано?

Я поспешил к сучку. Вся жизнь Пролеткиных оказалась у меня на виду, но говорили они мало и тихо, и слова их не долетали через улицу. Я только и разобрал, что их имена, когда окликали друг друга. А так вся жизнь новых соседей прокручивалась передо мной, как в немом кино. Таскает Олег большущими клещами гвозди из старых досок, прямит их на камне — стук отдается, а разговора с сестренкой или матерью не разобрать. Тихие у них голоса, у Пролеткиных, ровные. Даже и улица вроде бы в угоду им поутихла. Только нет-нет да зальется мать Олега песней.

Липа векова-а-а-ая над рекой стоит…

— Завелась, бесстыжая! — вскинется моя мать я даже дела забросит. — Пением и господ прельстила… Шла с девками с покоса и запевала. Барин, он на рыбалку приезжал, шасть из кустов: «Чья такая?» Дал ей трешницу, чтобы весь вечер пела, а потом с ее отцом сговорился и в город увез гостей забавлять… За тридцать сребреников… Тьфу!

Будто от этих недобрых слов песня обрывалась на полуслове, чтобы так же нежданно встревожить улицу через час, а то и через день:

В низенькой светелке огонек горит…

А жизнь на улице шла своим чередом. Пока старший Пролеткин на заводе, возле его усадьбы мальчишки вытворяли что им вздумается. Но вечерами, как только тетя Вера выйдет к дороге его встречать, ребятишек расталкивали по домам матери:

— Хватит, хватит… Не набесились за день?

Через дырку в заборе, почти не дыша, я следил за тем, как Иван Сергеевич, все так же странно чему-то улыбаясь, мерно, словно циркулем, отмахивал своей деревяшкой. Он сразу, будто намагниченный, притягивал к себе Олега, и тот ходил за отцом телком на привязи, помогая где доску прибить, где ямку выкопать. И я жалел Олега почти как себя: казалось, у нас с ним одна незавидная доля — страдать под пятой суровых родителей.

Увы! Я Олега не знал!..

— Олег, это ты?! — услышал я как-то за забором пронзительный мальчишеский голос и поспешил к сучку. — А я тебя в новых домах искал!

На дороге остановились трое. Их имена я узнал позже, но называю сразу. Из-за места, которое эти ребята заняли в моей будущей жизни. К тому же поразили меня пришельцы с первого взгляда.

Олег Пролеткин потому казался мне сродни, что все лето, как и я, щеголял босиком, в одних и тех же застиранных трусиках. А таких, как эти пришельцы, я только на старых рождественских открытках и видел.

Девчонка — Ира Чечулина, пухленькая, белолицая, с косой до самого пояса синей плиссированной юбочки, в нарядной блузке, перекрещенной бретельками, в туфельках белее первого снега, жеманно невестилась возле рослого, как и Олег, длинношеего парня в полотняном костюме с иголочки — Аркадия Хаперского. У Володьки Елагина лицо было попроще — круглое, курносое, и волосы цвета лежалой соломы не дразнили глаз, как затейливый чубчик Хаперского, но и на нем были рубашка в клетку, отутюженные брюки. Елагин и поспешил с дороги к Олегу:

— Ну, здравствуй! Я только что из Крыма и сразу к тебе!

Володька от радости обе руки к Олегу протянул, да тот, перемазанный глиной — рыли погреб под домом, — повернулся к пришельцам боком, на Володьку взглянул хмуровато.

— Зачем же? Землю, что ли, копать? Это не по тебе.

— Землю? Нет… — Голос Елагина сник. — Хотел тебя к нам позвать. Я гостинцы привез, фрукты… И просто — соскучился за лето… А ты? Нет?.. Опять избегать меня будешь? Почему? Твоя мама к нам часто заходит.

— Пусть… Если нравится…

— А Олегу не ндравится! — гаркнул на ходу так, что подпрыгнули очки на мясистом носу, а жесткие рыжеватые кудри поднялись нимбом, еще один, уже примеченный мною парень, с Олега ростом, но пошире в плечах, порыхлее — Николай Зажигин; в круг моего обзора он подоспел с ватагой наших ребят. — Олег в служанках при твоей мамочке не состоял! — ломким баском протрубил этот парень, от свирепого взгляда Олега кувыркнулся в траву и, задрав руки-ноги, хихикнул: — Лежачих не бьют! Ты лучше Хаперскому врежь! При мне на тебя набрехал Володьке с Иркой…

— Опять набрехал?! — Олег как будто только этих слов и ожидал, чтобы с угрозой шагнуть к Хаперскому. — Чего набрехал? Сознавайся! Ну…

Хаперский по-гусиному вытянул шею и повел головой во все стороны.

— Я не брехал. Это ты хвастался в классе, что к лету и вам квартиру в новых домах дадут. Вот Володька туда и примчался тебя искать. А я…

— Я? Хвастался?! — Олег перекрыл его ровный голос вскриком. — Хвастался ты! А я только после тебя сказал, что и нам дадут.

— Ну вот! — Хаперский не терял хладнокровия и головой повел уже с важностью. — А где ж квартира-то? Дали? Нет! Вот и выходит — хвастался!

— Не дали?! — Олег сжал кулаки. — Врешь, гад! Мы сами не взяли — ради других!

— Другим это и говори! — Хаперский держал «фасон». — А я правду знаю — от отца.

— Какую же? Ну-ка скажи! — наступал Олег.

— Не тут.

— Трусишь? А где же?..

И все же что-то самое главное в их споре я упустил.

— Уйдем отсюда, Аркаша! — жалобно попросила девчонка, а ее взгляд, опасливо шаркнув вдоль нашей улицы, вдруг синим слепящим светом ударил и в мои глаза.

Отпрянув, я на улицу выглянул лишь после истошного вопля Олега:

— Так вот, значит, как ты, Хапер-бобер, все наизнанку вывернул!

Донесся и ликующий басок очкастого Зажигина:

— Я не поднатчик, но я б не стерпел!

Ирка с Володькой исчезли. На Хаперского тучей надвинулась вся наша ватага, а за его спиной уже выгнулся дугой, по-обезьяньи, Степка Козел.

— Аркаша! — донесся жалобный голос Ирины.

— Беги! — крикнул Володька.

Но было поздно. Перелетев через Козла, Хаперский колодой шлепнулся в едкую дорожную пыль. Степка в момент оседлал его, а все, кому не лень, с маху посыпались на них.

— Куча мала! — ликовал, приплясывая, очкарик Зажигин. — Сечь его! Пять холодных, десять горячих! Штаны сымайте!

Олег, стирая усмешку, провел ладонью по лицу и принялся без особого усердия расшвыривать кучу.

— Хватит, хватит с него…

Хаперский вскочил, подтянул перепачканные брюки, выплюнул траву — ее успели затолкать ему в рот — и, пятясь от обидчиков, выкрикнул:

— Ты ответишь за все, Пролеткин! Приди только в школу! Нет… Пройди мимо наших домов… Не прой…

Козел снова пристроился за его спиной на четвереньках, Аркадий растянулся в пыли вторично и, вскочив, без оглядки пустился наутек.

— Тарас, Тарасенок… — ни к селу ни к городу завел на радостях Степка.

— Милая ты моя-а-а! — Поцелуйно выпятил пухлые губы очкастый Зажигин, но чмокнул не грязную щеку Козла, а воздух: — Скажи: книжка… Ты у нас мартышка… Скажи: мотор… Его батя прокурор. — Он кивнул в сторону удиравшего Хаперского: — Скажи: пруд… Попадет Олег под суд! Скажи…

— Прекрати, Зажигин! — посуровел Олег и, когда очкарик вновь со смехом опрокинулся на спину, обнял за плечи двух ребят. — Слыхали? Мало, что набрехал, Хапер еще нам же и грозит: мимо их домов не пройти!.. Айда туда! Скорей! Поглядим, кто кого! Война бетонникам!

— Война!!!

— Э-э! — Зажигин вздернул руки к небу. — Чур, не мне! Я не за них. И не за вас. — Я — как это?.. А! Нейтралитет! Я ни при чем, что отца к бетонникам поселили!

«Бетонными» у нас окрестили два трехэтажных кирпичных дома на выходе с нашей улицы.

Для рабочих — их с ростом завода набирали отовсюду сотнями — лепили кварталы одно- и двухэтажных бараков, отводили участки под индивидуальную застройку. А эти добротные дома отдали специалистам. Вот между ними, «бетонниками», и нашей рабочей улицей и вспыхнула мне еще незримая, но жаркая, до рукопашных, война.

Олег не мешкая преобразил нашу уличную ватагу в регулярное войско с деревянными ружьями, мечами, кинжалами. Отряд сопровождала боевая колесница — тележка с камнями для метания. Мальчишки разучивали морскую семафорную азбуку, а в походы отправлялись с нестройной, но звучной песней:

Гей, по дорожке, гей, по дорожке,

По дорожке войско красное идет…

Моя мать возвращалась с улицы в ужасе:

— Из дома — ни-ни! Они того и гляди друг дружке головы поотрывают. А все этого хромого сын! Он закоперщик!

Я потерял к Пролеткиным интерес. Всем скрытым от мира укладом нашего дома я был предрасположен к лени и созерцанию. Как от коварных воронок на быстрине, спешил я прочь от суеты и шумихи. Мне претили потуги на власть, превосходство, соперничество. В деревне любил я, лежа в траве, смотреть, как мирно, не мешая друг другу, пасется стадо на просторном и пышном лугу. И умей я в те годы рисовать идеалы, жизнь людскую наверняка бы себе представил на эдакий вот пасторальный лад.

Но укрыться от Олега Пролеткина мне была не судьба.

Однажды, когда равнял он для похода отряд, Козел шарахнулся под наши окна и, словно прочищая горло, во всю мочь заголосил:

Тарас, Тарасенок…

Олег рассердился, толкнул Степку к строю.

— Уговор был: дисциплину держать!

Козел взъелся на него:

— Да чего ты эту контру защищаешь? — Он кивнул на наш дом. — У него дед был кто? Поп. А мать кто? Поповна! А дядя? Раскулаченный!.. А отец? Кавалер! Кресты от царя Николашки! У них стены в иконах, а в сарае — пулемет.

— Брешешь!

— А ты проверь!

— Проверю.

Олег распустил отряд и ушел домой — значит, не миновать проверки! Я кинулся в сарай, разворошил дрова — никакого пулемета. И ни на чердаке, ни в погребе. Подозрение пало на толстую дубовую дверь в чулан. Туда, я видел, отец провел свет, а мать надолго там запиралась.

Увесистый амбарный замок охранял дверь. Я поворочал его, пошарил на кухне ключ. Не нашел. Тогда я взял ломик, надеясь вытащить пробой, — чего с испуга не придумаешь? На том и был застигнут матерью.

Сперва она сама охаживала меня чем ни попадя.

— В Соловки захотел? В милицию? Мать грабить вздумал? Кто научил? Кто?

Потом науськала на меня отца. Тот порол ремнем — не больно, но унизительно: зажал в коленях голову и спустил штаны.

А я молчал. Мне уже виделось, как мчусь к Олегу рассказать про запретный чулан. Сразу же после порки я скрылся за смородиновый куст и приник к сучку, чтобы все высмотреть и ночью отыскать Олега без промашки. Но, кроме расплывчатых теней на той стороне улицы, ничего от обиды не различил и даже не заметил, когда за моей спиной встал отец.

— Ты того… — Он бросил рядом со мной изодранную телогрейку. — Под себя постели… Не на земле чтоб сидеть. — И сам присел на корточки возле меня — приладился к сучку. — Уже того… Конопатят… — сказал, как всегда, с трудом подбирая слова. — Пособить бы… Вишь, как ему неловко с деревяшкой на стенку-то лезть… Того… Хороший мужик… Таких поискать.

— Хромой-то? Хороший?!

Отец втянул в плечи маленькую, как нарост на круглой картошке, голову с жесткой щеточкой черных усов, боязливо оглянулся.

— Ты того… При матери так не скажи… У ней сердце на их… Ты мать-то… Того… береги. Она умная! Не перечь, слушайся…

Маленькие глазки его заблестели от невыразимо сложного чувства, а клешнястые цепкие руки, беспокойно пошарив вокруг, загребли полные пригоршни в пух разделанной под душистым кустом земли. Отец любовно пересыпал ее с ладони на ладонь, улыбнулся.

— Землица!.. Добрая… Не рожала, не мучилась. Но только того… к примеру… к нам в цех она неспособная. Земля для всякого дела нужна своя. У нас какая? Аж синяя! Ее приготовить надо уметь, а то стержни рассыпятся и формы против жара не сдюжат. Мы ее, землицу литейную, готовим из песка просеянного да из глины. И чего только туда не пихаем — и олифу, чтоб клейкой была, и графит… Без нее отливок не будет. А есть отливки — и паровоз покатит, и чего угодно можно сварганить. Мы вон сейчас для самой Москвы льем чугун — тюбинги называются. Как большие кирпичи — только гнутые и чугунные. Ими стенки в этом… того… в метре… под землей выкладывают. Это уж того… на века…

Отец никогда не говорил так много и складно. Его выручали руки: они и разговаривали, даже пели без угомона весь день от зари до зари. Не руки — отца бы, как шуструю мышку, не разглядеть. Росточком он мал — на голову ниже матери, — на выгнутых колесом ногах не ходил, а катался, и только сильные ловкие руки, как крылья у птицы, утверждали его на земле. Все в доме было под силу этим рукам — и копка, и ковка, и клепка, и стирка, и даже шитье. Мать в доме почти ни за что не бралась. Ладно ростом, отец ей еще и в летах уступал, а грамоту знал не далее того, чтобы расписаться на заводе за получку. И он двигался без лишних слов по дому, по саду, оставляя только следы своих быстрых рук, чтобы потом незаметно прошмыгнуть меж людей на завод и скрыться в своей земледелке.

Потому так и врезался в память его первый со мной обстоятельный разговор.

— Голод!.. — вдруг произнес отец, не переставая сыпать с руки на руку землю. — Того… Мы теперь за матерью, как у Христа за пазухой… Она умеет… Без лишнего, как надо… Не она — я б того, Васька… сдох… Вот таким, как ты… Мальчонкой…

Так корявыми словами, как руками, нацарапал он в памяти моей картину буйства грозного голода, что словно не он, а я лежал в тараканьем шорохе на голой, чуть теплой печи в непроглядной темени мартовской ночи где-то в первые годы беспокойного нашего века.

Лед и стынь в лужицах осевших снегов. Лед и стынь на промерзшей чуть ли не до дна реке. И в лесах, где, сшибаясь от промозглого ветра, постукивают друг о друга обледенелые ветки. Стынь — на сотни верст окрест забытой богом и миром деревеньки.

Над голым столом колышутся смутные тени. В избе гость — брат отцова отца, моего, мне неизвестного деда.

— Трифон… — канючит он, будто просыпаясь на миг. — Дай хоть кроху кинуть в рот.

— Нечего дать, Алексей, — безучастно цедит дед. — Сами какой уже день маковой росинки во рту не держали. Сын Родион ходил по дворам, пока подавали. А теперь и у всех шаром покати. Вот он, Родька, третий день на лавке лежит, опух, не встает.

— Ну дай хоть водицы с солью…

— С солью не дам, Алеха: ты и так уже пухлый. Вставай, дорогой, возвертайся к жинке, а то тут и помрешь.

Алексей поднимается, еле бредет. Дверь открыл — кончились силы: зацепился за что-то и грохнулся в сени. Никто не поднялся на него поглядеть. А на лавке под образами уже умирал Родион, воя по-звериному. Но дед и его будто не слышал. Савелька, отец мой, сполз с печи, хотел, видно, Родьке водички подать, да увидел уже безумные, вылезающие из орбит глаза.

Алексея и Родьку хоронили утром чужие. Дед не мог подняться из-за стола. Без гробов хоронили. Обернули трупы в тряпье, положили в сани. Ни слезинки никто не уронил, ни стона не издал: сил не было ни на что — голодно, пусто в душе и желудке.

А в полдень, как припекло весеннее солнышко, мой дед Трифон поднялся кое-как, вывел из дома Савельку, отца моего, и посадил на завалинку.

— Я, сынка, уйду куда глаза глядят. Уйду, а тебя, может, как сироту, приберут в приют. А останусь — мы оба помрем… Днем сиди тут, а на ночь — домой…

И ушел. Сын не плакал. И страха не чувствовал. Одно изнурительное желание — есть, есть, есть… Лег на живот, вцепился зубами в вонючий рукав овчинного тулупа. Солнышко брызгало светом, сулило жизнь. А Савелька умирал. Слышал чьи-то шаги, голоса, мерещилось, что кто-то посадил его спиной к стенке, о чем-то спросил. Надо было открыть глаза и ответить, а он не мог.

Очнулся он уже от скрипа телеги, о бок с которой шагал их деревенский священник.

— Тпру!.. — громко крикнул тот кому-то. — Еще один малый глаза открыл. Дай ему глотнуть молочка, только самую малость, чтобы не помер.

Оклемался отец в амбаре поповской усадьбы — здесь церковная община создала небольшой приют. За пятью горемыками, как только они поднялись, явились родные, но за отцом никто не пришел. Дед бесследно исчез навсегда. А отец выжил и, видно, обрел в матери, поповой дочке, спасение от пережитого ужаса.

В доме нашем никогда не отмечали праздники. Мать говорила: «Нечего деньгами сорить, неизвестно, что ожидает нас завтра». И лишнюю копейку откладывала на черный день. Кроме падалицы, яблок в детстве я не пробовал, хотя и в деревне и в городе у нас был хороший сад: мать все носила продавать — и не на рынок, а к заводским проходным, где мужики, не столь придирчивые к ценам, а то и подгулявшие, или парни в кураже перед девками, особенно после получек, могли за яблочко дать подороже, не торгуясь. Кроме щей да картошки с кашей, другой еды в нашем доме не знавали, но зато мы имели их и тогда, когда кругом жевали лебеду, крапиву или, не дотянув до получки, сшибали друг у друга на хлеб. Мать никогда ни у кого и ничего не занимала. Но и у нее никто даже бы щепотки соли не выпросил.

— Нам чужого не надо, — наотрез объявляла она горемыкам, — но и на наше не зарьтесь… Да и не на что зариться — вот те крест…

Отец, на всю жизнь напуганный голодом, считал, что живет «как у Христа за пазухой», боготворил жену, не позволял ей дома, кроме как на кухне, шевельнуть пальцем.

Возможно, в тот вечер отец извлек бы и еще что-нибудь из пережитого, и не ломал бы я голову над тайной семьи Пролеткиных, но мимо нас за глухим забором прошла из магазина мать, и он, проворно покинув меня, закричал с притворной строгостью:

— Васька!.. Того… Плети у огурцов не потопчи…

И все бы в нашем доме пошло по-старому, если бы однажды, уже ближе к осени, мать не пригорюнилась:

— В школу пора тебя определять. А как? Верке, что ли, Пролеткиной поклониться? Она тут порядки знает.

Повздыхав так несколько дней, мать истово помолилась и, прихватив мою метрику, табель из сельской школы, ушла. Вернулась не скоро, умиротворенная:

— Есть все-таки бог… В один класс с ихним Олегом тебя записали. Он тоже в шестой перешел. Куда деваться? Теперь ихняя сила. Ты с Олегом-то сойдись. Он и в учебе первый и никого тут не боится.

И вот вместе с матерью я предстал наконец перед ним на их просторной террасе с еще не застекленным, в полстены окном.

Олег стоял в оцинкованном тазу с грязной мыльной пеной и пытался рогожной мочалкой оттереть колени. Мать поклонилась:

— Не замай его, Олег. Васятка смирный, доверчивый как телок. Сядь с ним вместе. Я отплачу.

Олег фыркнул вместо ответа, расплескал на пол воду.

— Ма! — крикнул резко, дернув головой. — Где же галстук? Нынче надевать обязательно! — Он вылез из таза, вытер ноги, обулся.

— Понадобилась мать-то? — донесся из дома приветливый голос. — Держи! А то: «сам да сам».

Тетя Вера, босая, все в том же сарафане, словно перепорхнула через высокий порог и на обеих руках протянула Олегу отутюженный пионерский галстук. В маленьких ушах ее качнулись легкие сережки, плотный ряд ослепительно белых зубов сверкнул на смуглом лице — она рассмеялась:

— Чтой-то, Ленка, ты всего боишься? Да кто же теперь твоего Васятку тронет?

— Дык ведь кто знает? — Мать переступила с ноги на ногу. — Каких только людей свет не уродил? А береженого бог бережет.

Олег, задрав круглый подбородок и сердито косясь на меня, ловко завязал галстук, схватил с пола матерчатую торбу с учебниками, перекинул ее через плечо и скомандовал:

— Айда!

Шагал он ходко, без оглядки, словно хотел от меня удрать, но за углом перед «бетонными домами» дождался и цепко взял за грудки. Его серо-зеленые глаза будто выстрелили в меня.

— Почему не выходил на улицу? А? Тебя ж кликали…

— Мать не велела.

— Мать… — Олег поморщился и отпустил меня. — Про пулемет брешут?

— Не знаю…

— Брешут! Мне батя сказал… А в бога веруешь?

— Не… не знаю…

— Тогда крест зачем?

Он решительно выдернул из-под моей рубашки засаленный шнурок.

— Сымай! Религия — опиум, значит — отрава. А ты крест на шею! Не хочешь? Тогда брысь от меня! Пусть мамаша тебя провожает.

Я сдернул крестик, протянул ему.

— Возьми!

— На кой он мне? — Олег отстранился. — Руки марать? Сам выбрось… Да не туда! Чего ты на дорогу? Еще поднимут! Вон — в крапиву. — И вдруг радостно облапил меня за плечи. — Айда! Теперь никого не бойся. И сядем вместе. А то ко мне Володька-барчук все липнет.

— Который с Хаперским приходил?

— Ты видал?.. А кто же он, как не барчук? Моя маманя его мамочке ножки мыла. До революции, конечно. И опять унижается — в гости ходит. Привыкла к господам-то.

— А правда?.. — Я малость осмелел, но тут же осекся.

— Что — правда? — Олег круто остановился. — Ты договаривай. Не люблю, когда виляют.

— Правда, что мама твоя сама ногу отцу отпилила?

— Чистая правда! Они против белых воевали вместе. Мать — санитаркой при лазарете. Когда отца притащили раненого, врача не было: его тиф свалил. А нога у бати раздулась и почернела: гангрена называется — заражение крови. Ну вот… Бойцы отца держали, а мать… ножовкой… Прокипяченной, конечно.

— По живому?!

— Чудак! Отец-то живой? Значит, по живому. А не отпилила бы — помер.

Олег ловко подшиб ногой камешек и резко перевернул разговор.

— Ты не дрейфь… Не один новичком будешь. Нас от прежнего класса — горстка. Остальные погорельцы: видел, как ночью школа у заводского переезда полыхала? Нет? У-у! Как керосином облитая! Батя сказал, ей давно надо было сгореть… Он в ней когда-то три класса окончил. Церковно-приходской называлась. Немец — они ж заводом владели — для отвода глаз построил: мы, мол, любим детей рабочих. Низкая, хуже барака, а главный предмет — закон божий. Обсмеешься!…

Он хотел что-то добавить, но вдруг предложил:

— Айда посмотрим! Мы там грифельные доски после пожара нашли. Бумаги тогда школярам не давали. Решат на дощечке задачку и сотрут. И так целый год… Ну? Скорей! На уроки еще успеем!

Мне вовек не забыть этот отчаянный «кросс». Как вспомню — заноет под ложечкой… Бежим, чуть не сшибая прохожих, перелетая то ямы, то ветхие заборы, пересекаем под носом грозящих раздавить нас машин шоссе, и даже товарняк у переезда для нас не преграда: Олег ловит поручни уплывающих вагонов, я — за ним и вот уже с другой стороны ныряю вниз, рискуя разбить голову о гравий. Мне бы тогда и отстать от Олега, пойти неспешно своей тропой, но я, прикованный к нему то ли страхом перед городом, то ли азартом, мчался бок о бок как угорелый, пока не уткнулись мы в пепелище.

Олег в двух-трех местах ковырнул палкой золу и отряхнул руки:

— Буза… Пацаны уже все перерыли…

А я и не смотрел на пожарище: в деревне на них нагляделся. Меня заворожила колонна сцепленных в ряд красивых, как игрушки, новеньких паровозов — застыли на подъездных путях к заводу.

— Откуда ж такие?

— СУ-то? — уточнил Олег. — С завода! Новая партия. Квартал кончался — вот и нажали. Отец говорил, может, знамя получат и премию.

— А что это бухает? Аж в земле отдается…

— Молот. Паровой. Недавно поставили. На нем братаны Пашка с Серегой Синицыны — мы квартиру у них снимали — работают… Бежим? Скорей!..

Теперь — спустя долгие годы — нашей школе, двухэтажной, с актовым залом, приспособленным и под спортивный и зрительный, со следами многолетней «косметики» на побеленном фасаде, по виду своему уже не тягаться с другими. Заводской Дворец культуры по соседству, кварталы многоэтажных домов лишают ее всякого величия.

Но когда я увидел ее впервые, Дворец только-только закладывали, а за школой, смыкаясь у горизонта с небом, разливалось картофельное море с парусами женских кофт и косынок. И, конечно, двухэтажное здание с наполовину стеклянным фасадом, с пальмами на лестничном переходе показалось мне дворцом.

Через многолюдный, напоминающий ярмарку двор Олег увлек меня на зады, где кустилась полынь, а на куче бревен скучала ватага парней.

— Василий… Протасов… — Он подтолкнул меня в спину. — В наш класс записан.

— А!.. Тарас-Тарасенок! — первым протянул мне руку очкастый Зажигин.

— Я говорю: Василий! — Олег круто обернулся к нему. — Заруби на носу!

— Зарубить? Могу… Виноват-свиноват: недавно из деревни, — дурашливо забормотал Зажигин. — Значит, Васька, сын не Буслаев… Запишем. — И вдруг, найдя на чем отыграться, он замер, как пес в охотничьей стойке, метнул взгляд на пригорок, где особняком устроились Хаперский с Чечулиной, и понес взахлеб: — Ох, братва, и история!.. Олег пришел, не даст соврать… Гуляет, значит, Хапер с одной кисой — она, может, и тут, но пальцем тыкать не буду. Некультурно. Правда, Олег?

— Уймись, Зажигин! — с угрозой крикнул с пригорка Хаперский.

— Сейчас… Доскажу… — Зажигин на его голос даже не обернулся. — А навстречу Хапру и кисе Елагин.

— Не надо бы об этом… Зачем?

Тихие свои слова Володька явно адресовал не Зажигину, а Олегу. Ирка тоже взглянула на Олега и жалобно попросила:

— Уйдем отсюда, Аркаша?

Хаперский поднялся следом за Чечулиной, но тоже медлил, глядя на Олега. И как бы все обернулось, одерни Олег Зажигина, как бы сказалось на многих из нас, я и по сию пору иногда размышляю. Ведь иные мгновения, бывает, растягиваются на долгие годы, случайности превращаются чуть ли не в «вечный двигатель».

Но Олег, будто заскучав, отвернулся в сторону, а Зажигин, опустив подробности, с наслаждением выпалил:

— А Хапра-то, я извиняюсь, высекли!.. За брехню! Прямо на улице! По этой самой — как ее?.. Она у него белая-белая!..

— Подлец!

Почему с этим криком Хаперский, будто ослепленный, бросился не на Зажигина, а на Олега, объяснить не могу. И как Аркадий, осев от встречного удара в голову, исчез потом, не помню. В ушах остался ликующий басок Зажигина:

— Все, Пролеткин! Дуй за родителями или суши сухари да ногти отращивай — кирпичи в тюряге расцарапывать! Он к папочке жалиться побег!

И его же, Зажигина, слова на классной перекличке, когда назвали Хаперского:

— Нетути их… Мигрень… После курорта!

В голову саданули будто не Хаперского, а меня самого! В классе в тот день я, казалось, одно и видел — как нашу парту со всех сторон обстреливают любопытными взглядами и как Олег катает желваки по скулам.

На переменах нас с ним все обходили, но после уроков за воротами школы к Олегу незаметно пристроился тщедушный Елагин, тронул за плечо, сказал чуть слышно:

— Ты ни при чем, Олег. Спросят — любому скажу. И другие тоже.

— Я не хотел его бить, — голос Олега дрогнул. — Сам нарвался!

— Знаю, не переживай! — Володька тряхнул новеньким портфельчиком. — Пойдем лучше к нам, а?

— Сам хвастун, трепло, а на других зло срывает, — бубнил Олег. — Звон-то услышал от отца своего, а в чем дело — без понятия… Батя мой мне все объяснил… В прокуратуру и правда было письмо, что три квартиры распределили по блату. Но нас оно не касалось. А батя мой, когда в завкоме это письмо обсуждали, от своего ордера отказался…

— Почему? — удивился Володька. — Уж кто-кто, а отец твой первый на все права имеет.

— Еще бы!.. Нам он только объяснил, что не с его деревянной ногой по этажам лазить. И что вроде бы ему не в каменном мешке, а у земли и сада пожить охота, чтоб никто не мешал. А мать сказала, что квартиру давали на первом этаже и она ему понравилась, когда смотреть ходили, а он взял да уступил ее тоже инвалиду, но многосемейному… Ох и злилась она на него! Да и мне обидно. Теперь ковыряйся в земле, по сто раз в день к колонке за водой бегай… Но отец, он такой… Не пойму я его! Чем хуже для него, тем лучше у него настроение, на наши слова знай посмеивается… А Хаперский — гад! — все шиворот-навыворот… И отец-то его вовсе не прокурор, а следователь в прокуратуре — так мой батя сказал…. Зачем Хапер врет? Чтоб над другими возвыситься? А перед ним пригибаться, что ли?

— Не знаю! — Володька от радости, что Олег послушно свернул к его дому, даже подпрыгнул. — Мне никто не мешает, все друзья. А ты, раз прав, выкинь эту глупость из головы. Я, знаешь, что тебе покажу? Во-первых, гербарий — в Крыму собирал. Во-вторых…

— Нет! — до Олега наконец дошло, куда нас занесло. — К тебе, Володька, ни за что не пойду!

— Почему? — Лицо Елагина вытянулось.

— Не хочу, и все! Это мамаша моя тебя научила со мной подружиться. От улицы отбить… А я привык без нянек! Пока!..

— Олег! — С трудом пересилив себя, Володька взглянул на Олега глазами, полными слез. — А если не мать? — спросил чуть слышно. — А если я сам? Я — понимаешь?

— Зачем? — Олег дернул плечами. — Для тебя ж все друзья. Только что хвалился.

— Все… Но если б ты знал… — Слезы все-таки подвели Володьку, и он махнул рукой. — Извини. До свидания.

— Чего с ним? — Олег озадаченно выпятил пухлые губы. — Как девчонка… Постой, Елагин! Чего ты? Обидел кто-нибудь? Заступимся!..

— Не знаю… — Володька шагнул с дороги на пыльную траву, присел на бугорок и сбивчиво заговорил, комкая носовой платок: — Добра всем хочу, хорошего. А никто не понимает… Ты не смейся. Меня Ирка Чечулина выгнала из дома. Не она, правда, — ее мать. Какая разница? Я портрет с Ириной карточки нарисовал и хотел ко дню рождения подарить. А ее мать… И вообще… Почему люди не понимают других людей? Во всем видят плохое, не верят…

— Я верю, — Олег поколебался и сел рядом с ним.

Но Володька вскочил:

— Так пойдем ко мне, Олег! Прошу!.. Я на пианино тебе поиграю. Пять лет хожу в музыкалку, осточертело — этюды, гаммы, — хотел все бросить. А тут как прорвало!.. Я и по ночам играл… Чужое… Свое… Стихи, как и ты, попробовал кропать — слова не вяжутся. А музыка… Как помешался. Даже на алгебре нынче ноты вместо формул писал. Ты знаешь? Я вальс сочинил! Сонату! Ноктюрн!

— Чего-чего? — Олег поморщился.

— Ноктюрн. По-русски — ночная песня. Луна была… Тихо… Эх!

— Я в этом — ни бум-бум. — Олег отстранился.

— Ты все поймешь! Все. Только душу разбуди, как мать моя говорит.

— Она дома?

— В школе. А отец на заводе. Пойдем?

Олег ступил на дорогу, потопал запыленными парусиновыми туфлями.

— Чур, с Васькой… Идет?..

— Что за вопрос?!

Володька жил у шоссе, на окраине старого города, рядом с противотуберкулезным диспансером и новым больничным городком, наполовину уже построенным. Тут, на бывшем пустыре, завод поставил два первых в городе пятиэтажных дома. Они высились друг против друга, жались глухими боками к шоссе. Между ними хаотично ютились неприглядные сараюшки, болтались гирлянды с бельем, чахли хилые топольки. И от этой вполне земной, привычной картины меня вознесло вдруг не просто на третий этаж, за обитую дерматином Володькину дверь, а будто в другой, неведомый мир, ибо ничего похожего на то, что было за дверью Елагиных, мне видеть еще не приходилось.

В устланной ковром прихожей нас в полный рост отразило высокое трюмо. В просторной комнате за стеклянной дверью дремали на длинных полках сонмища книг, сверкала и нежно позванивала хрустальной канителью люстра. Олег покосился на свои ботинки, и я ему позавидовал: он ходил еще на босу ногу, а я в дырявых носках — как же тут разуваться? Но Володька, небрежно бросив у входа портфель и даже не вытерев ног, увлек нас за собой — в другую, самую для меня удивительную комнату. И здесь на полках толпилось множество книг. Но от них сразу отвлекли вещи — столько наперебой завораживающих предметов, что глаза разбежались.

На ярко-зеленом сукне письменного стола склонила длинную шею настольная лампа. Дорожкой клавишей осклабилось пианино. Радиоприемник затаился в углу, готовый немедленно наполнить комнату музыкой. Альбомы, ноты, картины манили взгляд, но он тут же перескакивал к «Лейке», забывчиво брошенной на диван, к боксерским перчаткам. Мне и не снилось, что, кроме кровати с набитым сеном матрацем да стопки учебников, таким, как мы, ребятишкам в жизни еще что-нибудь положено.

В этом сказочном мире Олег остановился перед мандолиной, гитарой и балалайкой — они рядком висели на стене. Провел по струнам.

— И ты на всем этом играешь?

— А что? — Володька, попав в свою стихию, как живой водой умылся. — Принцип один: пианино — тоже струнный инструмент.

Он наклонился над диваном, снял со спинки расчерченный на квадраты холст — набросок углем, поднял с пола фотографию.

— Ирка Чечулина… Я ее маслом напишу. Нравится?

— Нравится, — нехотя буркнул Олег и спохватился: — Я про рисунок…

— Понятно… — Володька счастливо рассмеялся.

Он, верно, догадался, что пичкать музыкой нас в таком состоянии бесполезно, а может, спешил открыть нам все свои богатства, потому что, скользнув пальцами по клавишам, захлопнул пианино и взял с него похожую на приоткрытую пасть зверя раковину.

— Послушайте… Море шумит! Нет — океан! Эту раковину нам один моряк в Одессе подарил. А вот гербарий!

Володька набросал на диван альбомов, книг, диковинных камней чуть ли не со всего света, но толком разглядеть мы ничего не успели. Елагин прыгнул на подоконник, спустил плотную штору. Стало темно. И вдруг из угла, где Володька возился, снопом вырвался ослепительный свет и бросил на белую стену цветную картинку: отвесные, с причудливым гребнем скалы, море, недоступная из-за острых камней бухта.

— Карадаг. Единственный в Крыму вулкан. Конечно, потухший, — пояснил он. — А эпидиаскоп — мамин подарок. Она придумала устраивать домашние лекции о художниках и показывать их картины. Я Репина выбрал. Приходите вечером в воскресенье. Понравится!

Словом, мы засиделись у Володьки до тех пор, пока не донесся из прихожей короткий звонок.

— Мать! — Володя закрыл пианино, за которое сел наконец по просьбе Олега. — Отец — два длинных звонка. Я — три коротких… Чего она так рано?

Мы вышли за Володькой, надеясь тут же ускользнуть из дома, но Елизавета Александровна — так звали Володькину мать, — завидев Олега, чуть не рассыпала стопку прижатых к груди тетрадей.

— Ой, Олег! Это ты? Наконец-то! Удостоил!

У нее был несильный, неустойчивый голос девочки-подростка, а сама она в светлом шерстяном платье под цвет коротко стриженных белокурых волос, с нежным, без единой морщинки лицом, будто подсвеченным ореховой ясностью глаз, могла показаться слегка утомленной после прогулки.

— Как же ты вытянулся, Олег! — удивилась она, наверно, от близорукости почти вплотную приблизив глаза к его носу. — А нас все избегаешь? Зря! Это твой друг?.. Здравствуй!

Она коснулась моей руки и близко поднесла к глазам изящные часики.

— Володя! Пора включать «Коминтерн»! Будем слушать «Итальянское каприччио».

Взметнув руки к прическе, она через зеркало улыбнулась Олегу.

— Ты о Чайковском-то слышал, Олег?

— Слыхал, — нехотя, под простачка, ответил он, приглядываясь к дверному замку.

— А о Рахманинове?

Олег так же вяло мотнул головой, и вдруг глаза его зло сверкнули:

— Мать рассказала. Когда вам прислуживала, Рахманинова на вашей даче видела. Он ведь за границу удрал?

— Уехал… — Елизавета Александровна, положив гребень, устало вздохнула. — Но это чудесный русский композитор. Он…

— Извините! Нам пора… — Олег уверенно щелкнул замком и почти вытолкнул меня на лестницу. — Прощайте!

Улица с облезлыми домами, с тряскими повозками на пыльном булыжистом шоссе после квартиры Елагиных казалась убогой и жалкой.

— Лезут всякие… — ворчал Олег, все время ускоряя шаг. — Чайковский… Рахманинов… Видал? Буржуями были, буржуями остались. Эх!.. — Он оборвал себя на полуслове, надолго задумался и вдруг словно вынырнул из темной глубины: — А мы, знаешь что, Васька, отгрохаем? Киноаппарат! Настоящий! Чего там — картинки мертвые глядеть? Кино покажем! И прямо на улице! Весь поселок сбежится! Кости, тряпки сдадим в утиль — книжку купим, видел такую. Год будем делать, два, но кино покажем!

— А выйдет? — Я не сразу взял в толк его горячие слова, удивленный быстрой переменой его настроения.

— Книжку-то люди писали? — Олег отсекал фразы взмахами руки. — А мы кто? Не люди? Разберемся!..

И мир, возможно, обрел бы в нас магов кино, не будь в детских судьбах на каждом шагу роковых перемен, — из бурьяна возле «бетонных» домов вдруг вылез Зажигин и, притворно зевнув, потянулся:

— Долгонько вы что-то… У Елагиных гостили? А я тут чуть не заснул, дожидаючись. Поплеваться не хотите? — Колька выгреб из кармана семечки и меланхолично сообщил: — Мое дело сторона, но из вас сейчас отбивные состряпают — Хаперский отомстит. Только по-хитрому. Сам рук марать не хочет, трех громил-заступников привел со своей бывшей улицы. Папиросы и водку им посулил… Вон один — смотрите!

На безлюдную стежку через пустырь, которой хаживали немногие, из-за трансформаторной будки вышел сначала Хаперский, а за ним здоровенный, блатного пошиба парень с овчаркой на поводке.

— Драпанете — собаку спустят! — предупредил Зажигин. — Лучше, Олег, заори, как я на него орал: мол, расскажу твоему прокурору, как ты о его секретах трепался… Он боится его. Сразу сдрейфит!

Но Хаперский, а за ним парень с собакой уже приближались к нам.

— Пролеткин! — деревянным голосом крикнул Хаперский, застыв шагах в десяти от нас. — Дай честное слово, что завтра при всем классе извинишься передо мной… Иначе…

— Вперед! На них… Не посмеют!

Олег увлек меня за собой, но мы не сделали и пяти шагов, как из ямы, заросшей бурьяном, выскочили еще двое верзил, а с ними четверо мальчишек — «бетонников». Нас сбили с ног, связали за спиной руки и бросили на щепки в полуразрушенный сарай, оставленный строителями.

— Развязать! — скомандовал кто-то. — От собаки не убегут, своих не докричатся… Сейчас, мальчишечки, мы и покалякаем, за что вы друга нашего чуть не изувечили… Ты, что ли, Олег? Проси прощения! Но теперь на коленях… Ну?! Считаю до десяти… Раз… Два…

Я приподнял голову. Олег лежал ничком под стеной, спрятав лицо от привязанной рядом собаки.

— Не чикайся, дай-ка мне! — блатняга вырвал у приятеля длинный хлыст и вдруг осклабился. — А может, сначала по-малому на них сделать? Чтоб бить по мокрому?.. Ну, кому охота?

Меня так и подбросило, я вскочил.

— Ага, испекся! — Палач расхохотался, поманил меня пальцем. — Подними бумажку, сразу отпустим.

Олег кашлянул, незаметно подмигнул мне. Я перевел это, как знак к тому, чтобы любой ценой вырваться и привести подмогу, — наклонился за конфетной оберткой и… вскрикнул от острой, жгучей боли: палач с плеча переполосовал меня хлыстом.

— Ага! Щекочет! — захохотал он пуще прежнего. — Тумака ему — и пока хватит… А на этого собаку спускай!

— Не-ет! Не-ет! — Из-за двери сам не свой выскочил Хаперский. — Не надо собаки! Не договаривались! Весь поселок сбежится!

И тут вдруг раздался мучительный стон — это Олег тяжело, будто пьяный, приподнялся с кучи мусора. Глаза его были прикрыты, лицо искажено болью. Обхватив руками живот, он в корчах покрутился на месте и вдруг по-звериному метнулся к Хаперскому.

— Бей, гад, бей! — дико крикнул ему в лицо. — Ну?!

Хаперский отпрянул. Олег так, что клацнули зубы, боднул его головой в подбородок и вылетел за порог.

— Держись, Васька! Мы мигом! — донесся с улицы его ликующий голос.

За ним кто-то кинулся, но вернулся ни с чем:

— Утек… Теперь оравой примчатся!

— Дурак! — сказал палач Хаперскому, зажавшему рот платком. — Мы только попугать, а ты… Теперь расхлебывай сам.

Прихватив собаку, верзилы скрылись. Улучив момент, я тоже рванулся вон. За мной не погнались, — наверно, испугались Олега. Он уже маячил на углу нашей улицы, поджидая поднятых по тревоге ребят. Меня по-братски обнял.

— Цел? Молодец! Теперь крещеный! Сколько нас?.. Раз, два, три. — Он взялся пересчитывать подоспевшую подлогу и сбился. — Гляньте — Хаперский! Сюда топает!

Ребята уже нацелились рвануться на врага, но Олег всех опередил.

— Постойте… Я сам…

Хаперский брел понуро, держась за подбородок. Его, мотая кудлатой головой, догонял ненасытный до зрелищ Зажигин.

— Жалиться на тебя идет! — издали предупредил Олега.

— Я ему пожалуюсь! — Олег поднял камень.

Шагах в трех от Пролеткина Хаперский остановился.

— Ребят наших не трожь, — глуховато донеслось из-под его ладони.

— Чего? — Олег брезгливо скривился.

— Не трогай наших ребят! Они ни при чем! — Аркадий, исподлобья косясь на Олега, прибавил голоса: — Я виноват, тебя не знал.

— А я тебя, — отпарировал Олег. — Что дальше?

— Ты мне зубы расквасил… Чего еще надо? Вот…

Аркадий сплюнул густым ошметком крови. Олег отвернулся, выронил камень.

— Буза все это… — Он маетно вздохнул и спросил уже без задира: — На кого жаловаться будешь? На себя?

— Я в другую школу перейду. Скажи там… в классе. Вы все…

— Все нехристи… — за Хаперского всхлипнул Зажигин.

— Ты! — вдруг резко прикрикнул Олег и, хотя Николай предусмотрительно отпрянул, схватил его за грудки. — Кончай кривляться! Понял? Отбивную-то из тебя состряпаем!..

— С костями прямо? Мамочка! — Зажигин хихикнул как от щекотки.

— Буза все это! — Олег отряхнул брезгливо руки, из-за плеча бросил Хаперскому: — В школе тебя не сожрут, сам не выламывайся. — А потом повернулся ко мне: — Поешь — и к нам. Ладно? — И вдруг захохотал. — Стой! Что ж ты ни гугу? Тебя ж стегали? Эй, Хаперский, минутку! Не квиты…

— Квиты, квиты! — испугался я и соврал: — Мне не больно.

— Ладно! Квиты! — Олег повеселел совсем. — Значит, жду…

3

В палисаднике Пролеткиных было тихо. Сморенная жарой, топорщилась акация, не стриженная, видно, с начала войны. На черной от перегноя земле, на выложенной плитками известняка дорожке к крыльцу лежала глубокая тень, в которой утонула и старая скамейка из дубовых досок, и заброшенная клумба, когда-то любимая Зойкой.

Дом казался пустым. В распахнутых окнах ежились от сквознячка занавески. Из сонного сумрака тянулись к солнцу цветы.

Я подождал, не выглянет ли кто-нибудь, и осторожно толкнул легкую дверь на террасу. Она оказалась незапертой, а три другие двери за ней и вовсе нараспашку. Одна, углом чертившая пол, вела в чулан. Там по весне спал Олег, оттуда мы лазили на чердак коротать на теплых опилках непогоду. Дверь, обитая потертой клеенкой, вела в дом, а еще одна — в сарайчик с погребом, поленницей и курятником.

И по террасе гулял сквознячок, отшибая в сад с навесного полуприподнятого окна измученных зноем мух. Я постоял и потихоньку кашлянул. На этот сигнал когда-то моментально выскакивал Олег, босой в эту пору, без рубашки, и, пряча улыбку, дивился: «Гляньте! Опять пнем стоит! Ждет приглашения! Когда ж человеком станешь?»

Да, я так и не привык входить к ним запросто, как все другие. Не от робости или стеснительности. Стоило подняться на их крыльцо, как все во мне обострялось: и слух, и зрение, и нервы. Я ловил себя на том, что хочу тайком подглядеть за их жизнью. Нет-нет да жалило меня подозрение, что и в Олеге, и в их распахнутом для всех доме скрыто что-то отличное от того, чем они кажутся. Я задерживал дыхание, прислушивался, и туг же кашлял от стыда.

Но теперь, спустя долгие годы — целую войну! — я замешкался только потому, что сначала мысленно прошагал по их дому — через крохотную кухню с печкой-голландкой в переднюю комнату со старинным кожаным диваном, с комодом и этажеркой в углу, на которой стоял патефон, с никелированной кроватью у печки, где в лютые морозы, когда дом не натапливался, мы, сидя спинами к нагретому щиту, убивали целые вечера.

«Олег! Тетя Вера! Зойка!» Я не окликнул их вслух. Просто не успел! Ноги уже внесли меня с террасы в дом — и там сон окончился. Дом выглядел пустым и разграбленным. Разностильные стулья, солдатская койка, узлы и чемоданы на месте этажерки с книгами обнажали эту пустоту. Пол не застелен, как прежде, половичками, на голых стенах только знакомые часы да старый, тронутый сыростью портрет Ивана Сергеевича. Разум подсказал: война, эвакуация — все растеряли, распродали. А сердце сжалось: «За что? Почему?»

Я вернулся на террасу и лишь тогда заметил на кирпичах у стола зажженную керосинку. Стоявшая на ней закопченная кастрюлька погромыхивала крышкой, плескалась зеленоватым варевом. Подвернув фитили, я сдвинул крышку с посудины и отшатнулся от резкого силосного запаха. «Поросенку», — подумалось. (Тетя Вера держала поросят в лихие годы.) И тут же вспомнилось письмо матери: «Я-то еще, слава богу, живу кое-как, а другие бродят по полям, ищут прошлогодние картошки и эту труху едят и лепешки из нее пекут».

Нашел я тетю Веру в конце сада — она тяпкой окучивала картофель — и признал только по завидной сноровке, с которой она, прибежав в перерыв с завода, успевала и обед разогреть, и пол освежить, и даже кое-что простирнуть. Меня всегда удивляли ее с виду суетные, но очень точные движения.

Не замечая меня, тетя Вера разогнулась, тронула рукой поясницу, гладко зачесанные, но уже без блеска волосы, и я охватил взглядом все еще правильные линии ее сухощавой фигуры, контуры маленькой головы с покатым, наморщенным лбом и слегка вздернутым носом.

— Тетя Вера! Там что-то кипит на керосинке. — Я постарался придать своему голосу будничность.

— Васятка!

Тетя Вера всплеснула руками — и будто ветер ее подхватил. Сухоньким тельцем ударилась она о мою грудь, оставила на губах острый, как ожог, поцелуй, обняла, прижала к себе.

— Васятка, вернулся?! Как с неба свалился. Васятка…

Когда-то любила она вспоминать свою деревенскую юность — как натерпелась всего от грозного отца. Тот, может, в душе был и добрый мужик, но ждал сына, а мать ему одну за одной девять девок выродила. Красивые, крепкие — да проку что? И земли и покоса мир-то прибавлял лишь на сыновей! А для девок только приданое готовь — как его напасти?

Вот и не давал отец дочерям никакого житья или вольности. Зимой ли, летом ли — все одно. Слезет затемно, чуть ли не до петухов, с печи, покряхтит, квасу попьет и за вожжи — для того их и в доме вешал! — да хлысть ими, хлысть поперек общего лежбища дочерей — они на полу вповалку спали:

— А ну, телки! Прыгай! Прыгай! Нажрали задницы! За дело пора!

День битый только и следил, чтоб ни одна свободной минутки не знала. А чтобы запеть — ни-ни! Сразу — подзатыльник.

А Вера страсть как любила петь. И нашла она для этого лишь один выход — убег. Убег из дома, пусть даже на работу, какую все сестры ее чурались. Зимой с санками лазала по колено в снегу по лесу, собирая сушняк для печи, или чистила хлев, а навоз отвозила в поле, на их делянку. Но главным ее убегом была большая гора за рекой — все называли эту гору кто Утюгом, кто Утюжком.

Эта гора за рекой и меня, когда жили в деревне, как магнитом притягивала, да мать и шагу со двора ступить не давала. А я что ни день подолгу смотрел на тот берег, где на краю неоглядного заливного луга вдруг и впрямь утюгом так высоко, что и туманы не доставали верхушки, поднималась эта гора, дугой выгибалась над рекой и уходила куда-то за горизонт. Вековые сосны, дубы, березы ярусами громоздились друг над другом, превращали эту гору в сплошную стену, то ярко-зеленую, то в разноцветных пятнах — в зависимости от времени года и освещения.

Там и был главный тети Верин Убег. Бросив в утлую лодчонку серп и с десяток мешков, она на целый день переправлялась туда — запасать сено для коровы. Косой-то под деревьями да в кустах травы не взять, вот и махала она серпом, где вдоль самого берега, где по крутым склонам, чтобы туго — отец проверит! — набить мешки. Намается до упаду, но зато и напоется и упьется — не только природной красотой, но и водой из родника, которой, удивительное дело, хоть ведро выпей, не вспотеешь.

У этого родника и повстречала она однажды странную барышню — из господских. Та подошла неслышно, увидела, как жадно крестьянка пьет родниковую воду, и даже букетик лесных цветочков уронила из рук:

— Что вы делаете? Вы ж горло застудите! Вода ледяная!

Крестьянка рассказала ей, что это за необыкновенная вода, а барышня, — допытываться:

— Это вы, значит, так красиво пели?.. Я на ваш голос и спустилась.

— Оттуда? — Вера кивнула на вершину горы, где стояла господская беседка и собрался пикник. — Что ль заскучали со всеми?

— Заскучала…

— Вот и я со своими. А тут мой Убег.

За разговором барышня и из родника попила, а когда Вера с мешками собралась уплывать, взяла ее за руку:

— Мне с вами так чудесно, что и отпускать не хочется! А что, если вы… Если вас отец ко мне в город отпустит? Не даром, конечно, ему заплатят… А вам — нет, нам с вами! — будет чудесно. Вы очень простая, красивая. Я, кажется, целый век вас знала и любила!

Больше, пожалуй, никто Вере Ивановне за всю ее жизнь таких слов не сказал. Ни муж, Иван, — а уж он-то в Вере души не чаял. Ни сын с дочерью. Наверно, стеснялись. А может быть, не умели. Ведь, чтобы их сказать, надо человека понять, всего разглядеть. А кому из них был досуг тетю Веру понимать да разглядывать?

От людей, верно, много добрых слов переслушала — но простых, как «спасибо». Сделала что-то хорошее и услышала. Чего удивительного? А вот чтобы сразу за душу взяли да самой себе показали, такого не было.

И не обрадуйся тогда Верин отец случаю сбыть в служанки одну из «телок», она и сама сбежала бы за этой странной барышней — хотя бы потому, что, поверив в нее, сердечным ее словам, вдруг поверила и в себя, угадала, что может быть сильной, на зависть всем раскрепощенной, смелой.

Так думаю я сейчас. А в детстве от ее рассказов у меня будто двоилось в глазах, и не раз то во сне, то наяву я видел красивую девушку, плывущую ко мне в лодке или идущую навстречу с серпом, которая вдруг превращалась в тетю Веру — похожую на ту, какой предстала она передо мной с тяпкой на своем огороде.

Ее тонкие волосы изрядно припорошила седина, в глазницах потемнела и съежилась кожица, к маленькому рту с обесцвеченными губами спускались две глубокие морщинки. Отстранившись от меня, тетя Вера вдруг сделалась вялой, медлительной. Сняла паутину с яблони.

— Червей полно… И вот невидаль! На ниточках… Парашютисты…

Сухим комком земли замахнулась на курицу, норовящую сквозь щель между жердочек пролезть в крохотный огород.

— Нахалки… Лучку я там грядку посеяла, редисочки…

Взглянула на брошенную тяпку:

— Картошку окучиваю… Глазками сажали, а взошла. Зойка утром подмогнула чуток и умчалась на завод…

Тетя Вера устало привалилась к стене дощатого сарайчика, прикрыла глаза, но тут же спохватилась:

— Чего ж мы стоим? Пойдем в дом.

Голыми, привычными к огню руками сняла кастрюльку с керосинки, передником обмахнула табуретку.

— Садись…

Сама присела к другому краю стола, взглянув за окно, посетовала:

— Ничего в саду не уродится… Болеет сад — беспризорником в войну оставался. У яблонь ветки переломаны, одну помоями залили — сохнет. Без нас тут проходной двор был: кто только не жил. — Обвела взглядом потолок. — И дом рушится. Жучок какой-то завелся, все в труху мелет. — И вдруг, опустив руки, призналась: — Устала я, Вася! Пока по Сибири моталась — ничего, тянула, как все. А вернулась домой — раскисла. Ноги болят, поясницу ломит. Опять завхозом в пионерлагерь зовут, а я отказалась — не могу. Сил моих больше нет!

Она опустила голову и, помолчав, исподлобья взглянула на меня:

— Дома-то у тебя как?

Я пожал плечами, не знал, что и ответить: про дом я уже начисто забыл.

— Мать есть мать, — задумчиво сказала тетя Вера. — От нее, как от себя, не сбежать… Обрадовалась хотя бы?

Я снова пожал плечами. Она подождала ответа. Потом пристально заглянула мне в глаза:

— Домой, вижу не торопишься? А, Вась?.. Ладно! — Прихлопнув по столу ладошкой, она будто враз помолодела, легко поднялась с табуретки. — Ладно, Вася! Может, так и надо! Мы сейчас что-нибудь скомбинируем… Мы такое придумаем, что… Я кое-куда сбегаю, а ты меня жди… Только обязательно!

— Куда вы, тетя Вера, зачем?

Вскочив, я одернул китель и сразу почувствовал в нем что-то лишнее. Это были деньги. Тугая нераспечатанная пачка кредиток — выходное офицерское пособие — давила на грудь. Я не помню, как вынимал ее из кармана, но помню, как от облегчения и полухмельной радости нес какую-то околесицу.

Тетя Вера с любопытством повертела пачку в руках.

— Отродясь таких денег не видывала. Офицеров хорошо провожают. А Олег Зойке туфли привез — каблуки уже поехали! — и все.

Она осторожно положила пачку на стол и убрала руки за спину.

— Спрячь. Матери отдашь.

— Матери?!

Откажись тетя Вера от денег начисто, что-нибудь рухнуло бы в моем отношении к ним — к Пролеткиным. Но она, оглядев меня с пристрастием, строго, призналась:

— Что ж, Василий! Душой не покривлю. Ты прав. Вы в армию, а у нас — эвакуация. Вся улица упрашивала твою мать ехать с заводом, из цеха приходили. Она одно: «Тут мой дом, тут и помру». А отец твой — что ж? Вся жизнь на производстве — разве оторвешься? После смерти его узнали: почти все до копейки ей отсылал, а она еще в брошенных домах и садах все подбирала да на базар. Интендант! Ее так и прозвали. В реформу денежную милиционера «наняла» и с ним в сберкассу. Накопила деньжищ!

И тетя Вера, взвесив еще раз пачку на руке, спрятала ее в ящик стола.

— Ладно, Вася! Спасибо. Считай, что в сберкассе…

И сразу ожила, закрутилась в деловом азарте. Острые глаза находили нужное — гребень, косынку, авоську. Быстрые руки попутно прибрали лишнее. А мысли — те вообще витали, наверно, где-то за тридевять земель, потому что, как случалось и прежде, тетя Вера наверняка бы ткнулась в закрытую дверь, не повернись с полпути ко мне.

— А Олег-то, знаешь… Может, из-за него меня и скрутило. Явился худющий, черный и весь как в лихорадке. Спрашиваю: «Отчего ж такой? В войну был лучше…» Смеется: «Теперь война потруднее. С самим собой». Чемодан его хотела убрать с дороги, схватилась и села: «Чего же в нем? Камни?» — «Золото! — хохочет. — Книги». И хлоп чемодан на стол. «Я эту позицию оккупирую. И кровать сюда вынесу на терраску, чтобы вас по ночам не будить, курить свободно. Ты что так смотришь? Не понимаешь? На сессию скоро в Москву, за третий курс сдавать буду! А книжки для меня лучше всякого отдыха». И на руки меня — хоп! — как былинку поднял. «Видишь, силища-то накопилась! Мозги трещат, мускулы. А куда ее девать? Жирком заплывешь…»

Тетя Вера посветлела, задумчиво усмехнулась:

— Он заплывет жирком!.. Да вокруг него все на сто верст окрест во фрунт вытянутся!.. Сумасшедший!.. С вечера только об учебе и твердил: «Так выучусь, мать, что и академиком стану!» А утром подхватился и в город, допоздна пропадал, а вернулся с другой песней: «Говорят, на заводе нужен… А что? Думаешь, не потяну на два фронта — завод и учеба? Еще как!» Считала, отдохнет, обсудит все не спеша, посоветуется. Он ведь в Москве учиться мечтал, очно, и о женитьбе заикался. А тут про все забыл, как в омут в эту работу бросился.

— В какую ж работу, теть Вер? — в конце концов не вытерпел я.

— А ты не знаешь?! Комсорг он. Цека.

— Комсорг… цеха?! — переспросил я так, как мне послышалось, и будто что-то оборвалось во мне с пустым звоном елочной игрушки от обиды за Олега: «Всего-то?!»

— Цека! — поправила тетя Вера. — Центрального Комитета комсомола. — И повторила: — Он — комсорг Цека на всем заводе. Это тот же секретарь комитета комсомола, но теперь он и прямо на Москву выходит… Завод-то наш крупный, а нынче, говорят, и еще чуть ли не вдвое укрупнится.

— На всем заводе?! — наконец-то дошло до меня, и он, завод, вдруг представился мне длиннющей нескончаемой шеренгой цехов, вытянутых вдоль реки, с вечно дымящей высоко в небе трубой посередине — предстал за глухой оградой своей особым миром, от меня отчужденным, полным лязга, скрежета, гудков, механической жизни, неподвластной ни мне, ни Олегу, никому из людей.

— В том и беда — на всем! — воскликнула тетя Вера. — Одних цехов и отделов — шестьдесят! А сколько вспомогательных служб? Комсомольцев уже за три тысячи, а молодежи — не сосчитать. И все прибывают — целыми партиями. Сплошь зеленые новобранцы. Хорошо, если из ремесленных, а то и прямо с улицы да из сельских мест, где заводов-то и вовсе не видали — с Западной Украины да Белоруссии. Рассуют их кое-как по цехам, вот и толкутся они как неприкаянные — до получки не дотягивают, куски сшибают… В общежитиях теснотища, драки, воровство — сама видела, от завкома обследовать посылали. А своего все требуют… Народ-то, Вася, теперь не тот, что был, — сложный народ… Натерпелись, настрадались, нагляделись всего за войну, а теперь норовят поскорей наверстать, а то и урвать… А сколько лучших да светлых головушек война покосила! То народ был — колос налитой, а теперь как повыбитый. Когда еще всей силой нальется? Полвека, может, пройдет… Вот… А Олег — он какой? Ты его знаешь — с теми же понятиями и остался. Вот и нарвался тут с первых же дней на всякую дрянь…

Тетя Вера махнула рукой, пригорюнилась.

— А где он сейчас?

— Ищи-свищи… В Москву укатил. Сказал — на «смотрины». Цека его утверждать будет. Потом какое-то совещание. И вроде бы экзамены в университете сдавать… Не знаю я, Вась, не знаю, он мне почти ничего не рассказывает… — Она вдруг порывисто встала, снова махнула рукой. — А ну его, Олега, к лешему! С ума с ним сойдешь… А мы… А ты… Ты, Вася, только жди! Я мигом!..

Она ушла, а мне тревожно представилось, какому же риску поддался Олег, ввергнув себя в эту заводскую пучину! Не потому, что, как и я, почти совсем незнаком с производством. Не из-за сложностей людских — в них-то он сумеет разобраться: война и фронт за плечами. А из-за сложности своего собственного характера, воззрений, требований — к себе и к другим.

Я выбрался в палисадник и растянулся на скамье под акациями. Не знаю, задремал ли я, но помню, что будто не во сне, а наяву предстал передо мною Олег и все пережитое с ним, и, словно курьерский поезд, уже ничем не заслоненные промчались предо мной, казалось бы, полузабытые, навсегда оставленные за необъятной громадой войны годы, события, люди.

Одно дело, что, как бы ни распоряжалась нами жизнь или мы ею, нет-нет да мы снова и снова припадаем к нашему детству, к прошлому своему и будто сверяемся с ним, что-то важное, сокровенное в нем для себя открывая. А тут речь еще и о годах особенных — о юности не только лично нашей, но и о юной поре страны, рожденной заново Октябрем.

Поворотные эти годы для тех, кто не был их свидетелем, остались в густой тени войны и рядом с ней могут выглядеть лишь временем, ей предшествующим. А мне же предстояло понять, в чем сила и власть надо мной, обаяние и прелесть тех довоенных лет и тех людей, что даже после смерти своей живут в моем сознании, спорят со мной, говорят и будто даже совершают поступки; предстояло понять, что жизнь людскую, как и матушку-землю, объемлют, пронизывают свои «магнитные линии», которые одних людей, пусть разделенных временем, пространством, смертью самой, кровно роднят, а других, — к примеру, соседей по станку или дому — напрочь разъединяют; мне предстояло понять, почему события давно свершенные, полузабытые вдруг оказываются неоконченными, способными разгореться вновь, как разгорается костер от крохотной искорки, спрятавшейся в пепле.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Мать будто знала, что из школы я вернусь без креста. Втолкнув в сени, запустила руку за ворот:

— Олег сорвал?

— Сам…

— Отдай!..

— Выбросил…

После пережитого вместе с Олегом мать в моих глазах сразу поблекла. Я смотрел в ее пухлое, с кругляшками мутных немигающих глаз лицо без былого страха, с одним тоскливым ожиданием: «Чего же она? Бить?» Рубец от плетки протестующе вздулся на спине: «Не выйдет!» Но мать лишь вздохнула:

— Знамо, самой бы снять: крестик-то золоченый…

Впервые я без опаски шагнул за порог. Мать за обедом меня еще о чем-то спрашивала, но я слушал ее вполуха. Обжигаясь щами, я наблюдал за домом Пролеткиных, а потом отрезал:

— Мать, я к Олегу. Ты лучше меня не держи.

Она и не пыталась. Заставила только рубашку школьную снять да башмаки надеть старые:

— Невелики господа твои Пролеткины: сами кой в чем щеголяют…

С крылечка Пролеткиных я оглянулся на наши окна. К одному из них пристыло мертвенно-белое лицо матери. И сколько бы потом я ни стрелял через улицу взглядом, оно, как маска, белело там же. Из-за того, может, первый вечер в доме Пролеткиных и не запомнился мне. Или такой уж календарь нашей памяти, что отмечаются в нем не даты, а скорее события, а их, способных пережить годы, в тот вечер не произошло.

Могли мы в тесном закутке Олега, за тесовой переборкой и с байковым одеяльцем в дверном проеме, сидеть на его жесткой койке, притиснутой к длинному канцелярскому столу, и корпеть над учебниками или над книжками, взятыми Олегом из трех библиотек, — он с первого класса в них записался. Олег мог еще в тот вечер впервые воскликнуть, заглянув в Зойкину тетрадь:

— Вась! Ну почему все девки такие дурехи!

Или впервые потянуться мечтательно:

— Забыть бы все — книжки, делишки, тетрадки, манатки… И полететь бы во все концы! Все самому повидать да перепробовать. Разное, новое… А? Надоело одно и то же!

Могли мы в тот вечер и дрова пилить, и рубить капусту, и за водой для стирки носиться к колонке. Влезать на чердак, а то и на крышу, кидаться в саду земляными комьями: если не друг в друга — развивали меткость, увертливость, — то в любую случайную цель. Могли и просто затихнуть под мирные, а то и с разносом разговоры тети Веры с людьми, осаждавшими их дом с утра до позднего вечера.

В окрестных деревнях у тети Веры было много родных. Приезжая на базар или с какой оказией, они непременно ее навещали. Вязали к ограде лошадей, сгружали на хранение мешки с зерном или картофелем, а чаще заходили порадовать гостинцами и поболтать о жизни. Соседки с улицы, подружки из других поселков — кого только не привлекал дом Пролеткиных, двери которого запирались лишь на ночь. А днем тетя Вера держала их нараспашку, они мешали ей «крутиться». Ткнется в закрытую дверь с кастрюлькой или ведром и зашумит:

— Чего закрылись? Миллионы считаете?

Иван Сергеевич, отец Олега, царствовал в доме лишь поутру. Вставал он рано, за компанию с рабочими, но на завод отправлялся часом позже. И дом при Иване Сергеевиче даже в ненастье казался залитым солнцем. Свой день Олегов отец начинал обычно с шуток над деревяшкой. Выглянет за оконце:

— Не холодно ли? Дождь не сулят? А то простынет моя разлюбезная…

Веселым стуком его деревяшки наполнялись и сени и дом. Мурлыча песенки, Иван Сергеевич то Зойку ущипнет, то костлявым плечом подденет Олега, а то и к тете Вере подкатится:

— Ну, мать, когда на танцы пойдем? Забыла, как отплясывали в Армавире, когда белых-то вышибли?

А меня — попадусь я на глаза — донимал словами из ходового в ту пору рассказа Зощенко:

— Не робей, Вася! Дуй до горы!

Но наступала минута, всегда одна и та же, когда худощавое лицо Ивана Сергеевича не суровело, нет, а словно теряло живые краски. Блекла неяркая лазурь его чуточку усталых глаз, сбегали со впалых щек следы намытого холодной водой румянца. Все затихало в Иване Сергеевиче, и он уже не видел дома и его обитателей. Губы поджимались, истончая до угасания его полудетскую улыбку. Но она все же не гасла. Иван Сергеевич бережно нес ее на завод, вежливо, но сдержанно приподнимая полотняный картуз почти перед всеми, кого встречал на пути. Но только поглотит Ивана Сергеевича глубокий овраг, ломающий дорогу к заводу за «бетонными» домами, как кто-нибудь уже спешит к тете Вере.

— Ушел твой-то?

— Тебе что за печаль? Ушел…

— Да вот… Поговорить с ним надобно. Люди сказывают, лучше всех рассудит…

— А он, что ли, обязан всех вас судить? Или железный? Он и так костыль по вечерам еле тащит с завода…

— Да знаю я, Вера! Сколько раз, на него глядючи, глаза вытирала: «Какого человека искалечили!..» Дрянь-то всякая поверху плавает, ничего ей не деется. А он… Да припекло у нас так, что дальше ехать некуда…

— Чего припекло-то? Сядь да расскажи. Может, и Ванятку тревожить незачем…

И чаще всего дело оборачивалось тем, что тетя Вера, свалив на гостью хозяйство, бежала с ее бумагами то в горсобес, то в школу, а то и к заводским властям — ей и без мандатов открывались все ходы и выходы.

А если не с хлопотами гости и не по делу, а так — для женской беседы про все, что на уме и на сердце, то у тети Веры и подход другой. Напоит чаем, угостит чем придется, а то и голову собеседницы себе на колени пристроит да под тихий разговор копается в ее волосах деревянным гребнем — «ищется». Уже без причины, как бывало когда-то в деревнях, а из особого расположения и доверия. Любые тайны такой ключ открывает. Но к вечеру, к приходу заводских, тетя Вера гостей любого пошиба и ранга из дома обычно «выметала».

— Сколько времени-то? — спохватывалась она. — Ой! Ванюшка скоро заявится. Ты, переспать ежели негде, загляни попозже, когда мой уляжется. В чулане тебя пристрою. Он вдрызг устает от людей.

Но к урочному часу Иван Сергеевич не приходил никогда. Соседки накормят мужиков, польют огороды, а у тети Веры все руки связаны, все выглядывает на дорогу. Чтоб не скучала, соседки к ней на скамеечку придут, угостят семечками.

— Нет твоего-то?

— Нет. Запропал.

— У него не получка? А то завернул с мужиками за угол…

— Что ты! Он на дух вина не принимает.

— Совсем не пьет?!

— Ни капли! Раньше ячейка запрещала. Нынче самому нельзя. К вечеру кровь к голове приливает, прямо разламывается она у него.

— Чего ж он тогда на заводе-то, ровно как в две смены? Доплата, что ль, какая идет? Сверхурочные?

— Доплата! Меньше твоего приносит. А на нем, слышь, почти весь завод, все кадры. Начальник-то его зеленый, неопытный! Ваньке самому предлагали этот кабинет — отказался. Говорит — посадите, кто здоровьем покрепче: я свое и так выложу. Хотели в завком председателем выбрать, тоже не согласный: «Я и так, будет нужно, помогу». Вот и помогает всем не за ломаный грош.

— Он что же — ученый?

— Кабы!.. Врачи ему наотрез запретили учиться, а то непременно сидел бы в верхах. Друзья-то его по гражданской все на виду! Все на крупной работе! Елагин — директор института и лекции по всему району читает, а Игнашка Прохоров вон заводищем каким управляет!.. Иван, может, и взял бы свое: одолел науку, упрямый. Да клятву дал своему командиру Петьке Синицыну в город вернуться и пожить в его доме, пока Петькины дети на ноги встанут. Ему, Синицыну, грудь навылет в бою прострелили, у меня на руках помирал. А детей оставил троих: двое старших теперь кузнецы на заводе. Ребята с головой, по вечерам в техникум бегают. А младший — Тимоша — и вовсе. Его всей семьей порешили послать в институт. Вот-вот учителем возвернется.

— У них на квартире и стояли?

— У них… Все годы. Теперь кузнецы-молодцы уже поженились. Тесно у них в доме стало.

— Да, повидала ты…

Женщины задумывались и вслед за тетей Верой выглядывали на дорогу. Завидев Ивана Сергеевича, вставали:

— Идет! Встречай!

Отгоняли от дома Пролеткиных ребятню:

— Кончайте базар! Человеку отдых нужен.

А Иван Сергеевич, еще не переступив порога, всегда озабоченно спрашивал:

— Олег где? Дома?

Сын являлся на его зов вроде бы недовольным:

— Тут я. Чего тебе?

— Тут? — Отец, как бы не веря, и рукой притронется к нему и оглядит так, будто хочет что-то сказать, да не смеет. — Ну, ладно!..

Отковыляет к дивану и, закрыв глаза, то ли думает, то ли дремлет. А поужинав, до самого сна уткнется в газету или в трехтомник «Ленин — Сталин» — самый заметный на его не богатой книгами самодельной этажерке.

Никому он не мешал, и его не тревожили. Но странно — в те редкие часы, когда отец дома, Олега на улицу калачом не выманить. И молчат они, и каждый занят своим, только будто исподтишка поглядывают друг на друга и чего-то ожидают. Так каждый вечер. И в выходной — не иначе. Но тогда чаще всего за общим делом — в саду или дома. Пилят дрова, красят наличники, утепляют к зиме фундамент — часами не обмолвятся словом, но друг другу не наскучат. И невесть откуда бралась у Олега охота к домашним делам, которые он искусно избегал на неделе. Никто в такую пору их с отцом не тревожил, как будто совершалось таинство, а тетя Вера с порога полушепотом спроваживала всех гостей.

Словом, как прошел в семье Пролеткиных мой первый вечер, доподлинно сказать не могу. Их много промелькнуло, совместных вечеров, за годы спрессованных так, что ныне их уже не разложить по датам.

Но дня, наступившего вскоре за этим вечером, с другими спутать нельзя, и он до сих пор оживает во мне, когда ломаю голову над загадками жизни.

В тот день я вышел из дому в назначенный Олегом срок, чтобы на его манер только-только успеть к звонку, да и то «на рысях». И Олег не замешкался. Прыгнул как из засады мне на плечи.

— Орел! В солдаты годишься! Давай еще забежим на стадион. Там, говорят, парашютную вышку начали строить. Здорово, если не брешут. Айда?

— Опоздаем же! — крикнул я, поневоле бросаясь вдогонку.

— Ерунда! — Олега, как стрелу, спущенную с тетивы, уже было нельзя задержать. — Не к первому, ко второму звонку прилетим. По литературе — Суслик… Он добрый…

На стадионе для вышки завозили лес, и мы подоспели к школьной ограде как раз в ту минуту, когда старушка уборщица, или, на лексиконе тех лет, техничка тетя Таня, пройдя с медным звонком по коридорам, высунулась в окно на втором этаже — прозвонить тем, кого околдовало «бабье лето».

— Впритирочку! — подмигнул мне Олег, срываясь в резвый галоп.

Сотня шагов до двери, пять прыжков наверх по лестнице — нам за глаза хватило бы и полминуты, чтобы ворваться в класс и упасть на свою парту. Но Олег вдруг замер, осадил назад и раскинул передо мной руки шлагбаумом.

— Цыпа! — прошептал он почти с испугом, тыча пальцем в сторону маленькой — нам, подросткам, и то по грудь — женщины с узкой сутуловатой спиной, с иссиня-черными волосами, — шла она вроде бы затрудненным мелким шагом и, как та пичужка, что привыкла летать, а не ходить по земле, ритмично кланялась.

— Кто?! — спросил я, удивленный тем, что его смутила эта крохотная женщина.

— Баба Яга! — усмехнулся Олег и прошептал, глядя ей в спину. — Зарницына… Литературу ведет у старших…

Осторожно ступая, Олег поплелся за преподавательницей. Цыпа шла размеренно. Ускорить шаг она не могла, ее тянул к земле, кособочил тяжеленный портфель.

Когда Зарницына скрылась наконец в школе, Олег перевел дух:

— Отдыхай… Она по лестнице часа три протопает.

Он, наверно, рассчитывал проскользнуть к классу в тот миг, когда учительница зайдет в канцелярию за журналом, но, взлетев следом за ней по лестнице, чуть не скатился обратно.

— У чибя в шештом? — донесся шамкающий голос технички. — У эчих шалопаев? Я вынешла чибе журнал, а то опождаешь.

— Спасибо, — буркнула Зарницына, словно ей сделали не одолжение, а неприятность, и без задержки пошла дальше по длинному, опустевшему коридору.

— К нам! — Олег обалдело отвалился к перилам. — Вот это номер!.. А, Суслик?

Неслышными кошачьими шагами он двинулся за учительницей по другой стороне коридора. Зарницына входила в класс не обычно, а как-то боком, видно, чтобы легче протащить огромный портфель. Олег, наверно, уже знал ее повадки. И пока Зарницына открывала дверь, мы за ее спиной прошмыгнули на место. Тут и прозвенел второй звонок — сигнал учителям приступить к занятиям.

Не знаю, заметила ли нас Зарницына, хотя не заметить мог только слепой, однако виду не подала. Впрочем, для нее в тот миг ничего не существовало, кроме желания поскорее брякнуть на стол тяжеленный портфель и размять затекшие пальчики. А потом она зачем-то отошла в уголок класса, вскинула голову и застыла, глядя под потолок над нашими с Олегом головами.

И почему ее прозвали Цыпой? Разве что за хрупкость и малый рост? Или потому, что в личике ее, обрамленном темными волнами волос, — смуглом, узком, со впалыми щеками — проглядывало что-то галочье? Да и ходила она так, что кланялась корпусом земле, а маленькой головкой по-птичьи клевала из стороны в сторону. Но все же Цыпа — прозвище безобидное. А вид Зарницыной не был таким. Наверно, из-за глаз. Большие, выпуклые, в которых будто клубились черные туманы, они подавляли все остальное на ее неприметном личике и жили как бы отдельно — так, что сама Зарницына казалась приданной этим глазам. Звать ее Бабой Ягой куда вернее!..

Меня уже подмывало взглянуть, не паука ли глазищи ее под потолком пожирают, но Зарницына вдруг азартно тряхнула копной волос и произнесла нараспев, как со сцены:

— Здравствуй, племя младое, незнакомое…

Все уже поднимались, как положено, ее приветствовать, а потому переглянулись и вразнобой откликнулись:

— Здрасс… Здрассьте…

Зарницына смешливо, как девчонка в платочек, хихикнула, но тут же ее красивый грудной голос набрал прежнюю силу.

— Чудаки, право!.. Я не здороваюсь с вами. Я хочу знать, кто написал эти строки?

— Пушкин, — не для кого, а в парту буркнул Олег.

Но Зарницына его услышала и энергично кивнула:

— Так, Пролеткин!

И, снова приняв театральную позу, Цыпа выразительно на разные голоса прочитала:

Любовь? Как велика она?

Любовь ничтожна, если есть ей мера…

Но как же мне найти ее границы?

Ищи их за пределами вселенной…

— Нет-нет! — испуганно взмахнула ручками, чтобы погасить тревожное движение в классе. — Успокойтесь. Я вас об этом отрывке и спрашивать не хочу. Вы, думаю, слыхом не слыхали о трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра». Я просто демонстрирую вам возможности литературы, способной передать и трепет сердца, и то, к чему стремились древние пифагорейцы, — гармонию сфер. Они искали ее в числах, а она существует в красках, в музыке чувств и идей, пробуждающихся в нас так же естественно, как под влиянием солнца возникает ток в травах, кипение крови и… — Она сделала в воздухе замысловатый жест тонкой ручкой и будто сама залюбовалась им. — М-да… Но я не об этом… Кто знает, что еще написал Шекспир?

— «Гамле́т», — так же в парту буркнул Олег, и бурканье снова было уловлено тонким слухом Цыпочки.

— «Га́млет», Пролеткин, — поморщившись, поправила она. — В английском ударение на первом слоге.

Олег потупился, но тут же запальчиво возразил:

— Но он же принц датский… И почему вы не сказали Ше́кспир?

— Гм… Действительно, — учительница дернула плечиками и засмеялась. — Но это особый разговор, Пролеткин. А вы уж мне поверьте — «Га́млет».

Сплетя руки за спиной, отчего ей пришлось наклониться, Зарницына прошлась перед классом и снова встала в позу.

— «Отечество славлю, которое есть, и трижды, которое будет!..» Прошу назвать автора! Быстро!

Олег, наверно, знал, но на этот раз только хмыкнул. А класс будто вымер. Каждый пригибался к парте.

— Никто не знает?! — удивилась Зарницына. — И вы, Пролеткин?

— Нет, — не ответил, а будто огрызнулся Олег.

— Вам бы следовало знать, стихи пишете…

— Я не пишу! — Олег сердито отвернулся.

— А вы? — Острым подбородком Зарницына указала на Хаперского.

Тот вежливо встал.

— А это не по программе. Я, видите ли, больше точными науками увлечен…

— А вы? — Зарницына заметно поскучнела.

Ира Чечулина сидела в соседнем ряду и, видимо, прослушала вопрос.

— Полтора… — нараспев прошептал ей Зажигин.

— Полтора-а-а-а!.. — певуче протянула она.

На вороватый смешок в классе Зарницына только усмехнулась.

— Это все, на что вы способны? Жаль… Ладно!.. Кто помнит что-нибудь наизусть?.. Ну, смелее?.. Вот вы, например?

— Мы? — Степка Козел, тоже зачисленный в наш класс, бодро встал. — Ну-к что ж!..

— Тарас-Тарасенок… — зашептал Зажигин, но пригнулся от взгляда Олега.

— «Пахнет сеном над лугами!» — с пылом воскликнул Степка, но тут же сбился. — Эта… Сейчас… Всю знал. «Пахнет…»

— Да отвори окно, Пролеткин! Пахнет же! — нагло выкрикнул Зажигин и сморщился, зажав ухо: Олег всадил в него тугой бумажный снарядик из резинки.

— Ясно! — уже ледяным тоном определила Цыпа и взглянула на часы. — Прошу открыть тетради — для полного знакомства напишем диктант.

Тут стало не до смешков. Зарницына диктовала до самого звонка, бесстрастно и без повторов, начисто отвергнув чью-то жалобу: «Не успеваем. Помедленнее…»

— Успевайте! Диктую с предписанной скоростью.

Тетради на учительский стол складывали нехотя. Олег, чтобы не приближаться к Зарницыной, передал свой диктант мне, но Цыпа словно следила за ним:

— Пролеткин, соберите все тетради и занесите в учительскую. Вы мне нужны.

— Вот Цыпа! — обреченно прошипел Олег. — Чего пристает? — И вдруг заорал: — А ну, гаврики! Быстро тетради на стол!

— Гамле́т! — вывернул в усмешке толстые губы Зажигин. — Цыпа в тебя втрескалась. Как там у Шекспира? Без границ…

До учительской Олега провожало с полкласса, а выходя оттуда, он попал в кольцо любопытных. Но увидел только меня.

— Чего ей надо? — спросил растерянно. — Свой адрес дала. Велела домой к ней прийти.

— Гамле́т, — снова встрял Зажигин. — Я ж сказал, она… в тебя…

Его перебил Хаперский:

— Кто ж к учителям подлизывается, Пролеткин? Ты или я?

Руки Олега дернулись, как для драки.

— Ты!.. Хочешь нынче же стекла ей повыбиваю? Цыпища! Плевать на нее с высокой колокольни!..

Кто-то дернул его за рукав, и толпа вмиг испарилась. Рядом с нами, опустив глаза, с тонкой усмешечкой стояла Цыпа, но будто не слышала Олеговых слов, потому что, ничего не сказав, медленно потащила к лестнице свой тяжеленный портфель.

— Она не слышала! — поспешил я успокоить Олега, совершенно уверенный в обратном.

До конца уроков Олег был молчалив, терпел даже подковырки Зажигина, но за школьной оградой схватил меня за руку, увлек в тихий заросший травой переулок, а потом круто зашагал прямо по полю, где местами еще бурела пожухлая ботва картофеля.

— Мы куда? — робко спросил я, не замечая впереди ничего достойного.

— Не хочешь? — Олег резко обернулся, и я подивился перемене в его лице: выперли скулы, из прищуренных глаз остро брызнуло презрение. — Драпай к мамочке!

— Хочу…

Олег сбавил шаг. Но мы пересекли еще много картофельных делянок, пока он сел на кучу ботвы и произнес, отвернувшись в сторону:

— В школу больше не пойду! Надоело… Скучно!

Поля тут стлались по косогору, и я не заметил, как мы поднялись над городом, растянувшимся в долине реки. От доверия, которым связал меня по рукам и ногам этот странный полузнакомый парень, мне стало зябко, тоскливо.

— Из-за этой… Цыпочки? — спросил я, жалея не его, а себя: уже сидел бы дома и наворачивал щи!

— Цыпа? Ха! — Олег расшиб ногой сухой ком земли. — Терпеть ее не могу. Глазищами так и сверлит. Наверно, за пробку мстит. Представляешь? Подонок Зажигин стишки мои спер. Про зиму, про снег, в общем, буза, детские упражнения. Отдал Зажигай их Цыпочке — она в школе и журнал и газету литературную выпускает — и наврал, что сам я, мол, отдать ей стесняюсь. Ну вот… А я заболел и про стишки забыл. Вернулся, а меня все на смех: «Поэт! Сочинитель! Второй Пушкин!» К газете тащат, где стихи без меня напечатали. Зло взяло: как голый перед всеми! Чего-то там про мамку, про Зойку — телячьи нежности. Зажигина я чуть не прикончил. И Хаперского тоже: он слух распустил, что стишки я из книжки содрал. А Цыпу я подкараулил на лестнице, пробку от пугача в круглую проволочку вдел и сбросил, как бомбу. Она — бац!.. Цыпа на стенку откинулась и пялится на меня снизу. Думал, к директору потащит… А она протопала мимо и ни гугу, а на второй перемене вызвала и давай издеваться: «У вас и еще стихи есть? Покажете?..» Я бы ей такое показал!.. Да жалко: ростом не вышла, хилая… Терпеть не могу, когда в душу лезут. Да еще домой к ней иди! Буза!

Олег, не глядя на меня, поднялся и уже неспешно двинулся дальше. К моему изумлению, впереди мелькнула серая лента реки — другой, впадающей в материнскую, — в ту, к излучине которой город подступал лишь самым дальним нашим поселком. На миг я увидел слияние этих рек. Мы попали на водораздел, на гребень одного из косогоров, за коими в наших местах часто и резко меняется пейзаж. За спиной блеснула куполом какая-то церквушка, над рекой впереди сдвинулись берега, и она пропала, а луг на той стороне сровнялся с высоким плато, по которому мы шагали сейчас с Олегом. Потом мы спустились в какую-то лощину, и все вообще исчезло — только голая земля волной бежала в гору. Там Олег вдруг повернулся ко мне — на лбу крупными капельками выступила испарина.

— Васька! — Влажная рука легла мне на плечо. — Тебе признаюсь — а ты никому. Понял?.. Я давно так решил, только напарника не было: все трепачи или, кроме себя, никого не понимают… Ты первый… Послушай! Только не перебивай!.. Я хочу драпануть из города совсем. И ты со мной — а? Тут не жизнь… Ну чего хорошего? Демонстрации только. Их люблю: как будто опять революция! А потом? Одно и то же изо дня в день. Школа, магазин, дров наколи, за водой сбегай. Как подумаю, что целые годы еще в школе коптиться, — тоска заедает. Бежать надо! Не перебивай! Как отца или мать послушаю — про революцию, про гражданскую войну, — ночи не сплю: все как наяву вижу. И досада берет: почему же нам ничего такого не осталось?.. Нет, осталось, Васька!.. Ты карту в школе видел? Флажки по всему миру растыканы — забастовки! Вот где мы нужны… Послушай! — Он крепче прижался ко мне. — У нас уже Советская власть. Тут и без нас обойдутся. А там?.. Все бедняки о такой власти мечтают, только не знают, с чего начать. Им только скажи: «Мы из СССР, пришли вам помочь». Соберется отряд — и восстание! Отдадим власть народу, а сами в другую страну, революцию делать. Я все обдумал, не перебивай…

Уж где там перебивать? Я и себя не помнил от той захватившей дух высоты, на которую залетел с Олегом. Со мной никто еще столь доверчиво не разговаривал. Это все и решило. Я без всяких вопросов принял детально разработанный Олегом план и уже на другой день отправился в школу один, объявив классу, что Олег искупался в реке и простыл. А он тем временем, уйдя вроде бы в школу, занялся сборами, чтобы потом нам встретиться в убежище на реке и домой возвратиться вместе.

Внезапная болезнь Олега никого особенно не удивила. Только Зажигин буркнул, что Пролеткин наверняка не купаться хотел, а топиться — все лучше, чем Цыпа живьем сожрет.

Урока Зарницыной я и боялся и ждал. Боялся, что откроется тайна. А ждал потому, что в душе желал, чтобы кто-нибудь, помимо меня, открыл ее: стоило остаться одному, без гипнотизирующей руки Олега на плече, как план побега повергал меня в ужас.

Но, к огорчению, если не к счастью, урока Зарницыной не состоялось, хотя в школе все ее видели — здоровой и веселой. А на другой день нас отпустили еще с двух ее уроков. Никто бы, конечно, о том не загрустил, не объяви Зажигин на весь класс:

— Цыпа нас учить отказалась. Говорит: «Чурбаки, мешком прибитые. Всех отправить в начальную школу, а еще лучше в дурдом». Клянусь, не вру! Тетя Таня-техничка проговорилась.

Отыскать старушонку ничего не стоило. По переменам она с медным звонком в руке застывала, как часовой, у дверей учительской напротив настенных часов, и на ее сморщенном, изжеванном годами личике светилась мудрость и важность сразу всех педагогов: она их видела-перевидела, блюдя с небывалой важностью тот же пост еще в царской гимназии! Ее сморщенную ручку ловил, здороваясь, сам патриарх наших учителей, математик Дед, когда-то строгий инспектор гимназии, а теперь холеный импозантный старик — наш классный руководитель. За ним и все учителя, то ли и впрямь из почтения, то ли по заведенной моде, изощрялись, как могли, в знаках внимания к тете Тане.

Степка Козел, конечно, того не разумел и подкатился к тете Тане, как к заурядной старушке, — моргая слезливыми глазами и потирая всегда побитые ягодицы.

— Э! Бабуся! Правду, что ль, врут про нас? Мол, не годимся учиться. Не того… — Он пальцем посверлил у виска.

Тетя Таня, не шелохнувшись, скосила на него бесцветные, почти без ресниц глаза и безошибочно определила:

— Шялопай…

— Ха! — гаркнул Зажигин. — А я про что? Все мы шалопаи и катись колбаской колеса смазывать или землю копать!

— Шялопай! — повторила тетя Таня и вдруг озлилась. — Иж гряжи в княжи? Ум жаимей, ущердие! А нет — не шуйша. Колеша шмажывай. Шама видала читради ваши — вше крашные: ошибка на ошибке, ошибкой погоняечь. По-рушшки говоричь не можете. Клара Петровна бедненькая жа головку шхвачилашь: ужаш! Тут вам не бажар — гимнажия!

— Пахнет! Пахнет! — толкнув Козла и зажав нос, заблажил Зажигин.

Тетя Таня взглянула на часы и сердито тряхнула звонком. Все, кроме нашего класса, отправились на урок, а я кинулся на условное место к Олегу.

— Та-ак! — протянул он, с двух слов схватив новость. — Вот это Цыпочка отчубучила! А что? И я бы так сделал! Попробуй научи чему-нибудь Козла. А наука — это… — Он вроде бы чуть-чуть призадумался, но тут же встряхнулся: — Кастрюльку сегодня ж сюда притащи и кухонный нож!..

Ничто не колебало Олега, и мне оставалось смириться со своей жертвенной участью. Дома я попрощался с садом, посидел на всех стульях и табуретках. Мать и дом я покидал, конечно, навечно. Олег не скрывал, что там, за кордоном, мы можем и пасть смертью храбрых. Хотелось плакать и даже обнять неласковую мать. Я грустил о том, как мало довелось мне пожить. Учить уроки я уже перестал, хотя и грозили опросом. Новых тем, правда, учителя почти не касались — от звонка до звонка «гоняли» класс по всем предметам, задавали массу контрольных, но по ранее пройденному, и я с ними кое-как справлялся. А к доске вызывали только «погорельцев» — одного за другим. Из-за них, наверно, на уроки зачастили «комиссии», а по переменам любопытные — учителя и старшеклассники.

Они ничего не говорили, разглядывали нас то ли с удивлением, то ли с жалостью. Но одна женщина, полная, затянутая в черный двубортный, мужского покроя костюм, седовласая, с круглым лицом, отягощенным двойным подбородком, церемониться с нами не стала.

Она прошла на середину класса, закинула руки за спину и, оглядев исподлобья наши ноги под партами, закричала:

— Кто позволил свинячить?.. Шелуха, бумажки на полу… А ну всем встать!.. Забыли, куда попали? Тут образцовая школа!.. Зарубите себе на носу — об-раз-цо-вая! Позорить ее не позволю!..

Она выглядела очень грозно, и даже Зажигин стоял не шевелясь. Разглядев Хаперского, гостья подобрела:

— А ты не смущайся, Аркадий, к тебе это не относится. И долго так продолжаться не будет. Отцу привет передай, пожалуйста.

И тут, бережно неся между рядами свое полное тело, она проплыла к парте, где Ирина Чечулина, склонив голову, бесцельно перебирала учебники в красивых, будто стерильных обертках.

— Аринушка! И ты не переживай! — пропела ласково. — Ничего… Все наладится, я добьюсь. — И, вновь обратясь к классу, сказала уже в полный, грубоватый голос. — Добьюсь, чтоб мусора в образцовой школе не было!

— Кто такая? — спросил я Зажигина, когда гостья тяжелым размашистым шагом покинула класс.

— Липа Березовна-то? — насмешливо откликнулся он и, юродствуя, поклонился Ире: — Виноват-свиноват — исправлюсь… Олимпиада Власьевна… Так? — и вдруг, как широкой лопатой, огрел меня пятерней по спине. — Эх, деревня!.. Скажи «киса»… Ее мать — директриса! — Он небрежно кивнул на Иру, сунул руки в карманы и, насвистывая, удалился.

На уроке я украдкой разглядывал Иру. Никакого сходства с матерью не заметил, да и не искал. Просто было интересно следить, как она то и дело достает из-за спины и будто ласкает свою мягкую косу, как, положив на тетрадь узенькую ладошку, опускает взгляд, словно примеривается обвести карандашом растопыренные пальчики, — следить за каждым ее движением и обмирать от боязни неожиданно встретить и ее взгляд.

Но Ира не оглянулась, а страх перед побегом снова превратил для меня белый день в хмурые сумерки. Чуть-чуть развеял их своим появлением в классных дверях молодой крепкий парень в синем костюме и белой рубашке апаш.

— Значит, это и есть знаменитый шестой «А»? — спросил он, раздвигая в широкой улыбке смуглые, туго налитые щеки, отчего коротко, под «бобрик» стриженная голова его будто весело ощетинилась. Он оглядел нас с тем же недоумением, а может, и любопытством, что и другие гости, и вдруг спросил:

— А где же Олег Пролеткин? По спискам он тут…

— Болеет, — ответил кто-то.

— Да ну?

Парень ушел огорченным. Я хотел предупредить Олега об этом визите, но забыл. Измотанный ожиданием побега, вечером я рано растянулся на койке, но вскоре услышал, как мать, дежурившая у окна, пробубнила:

— Святы боже, святы крепки, святы… Ковригин к Пролеткиным завернул. А то и не знались? С чего б?

Вопрос задала, похоже, и не она, а я сам — все в том же тайном желании перемен в уготованной мне Олегом судьбине, потому что уже минуту спустя, забыв всякий сон, я с тревогой и надеждой взирал из-за широкой спины Ковригина на тетю Веру. Она, вытирая о фартук руки, стояла перед Федором на террасе и хитровато, протяжно выговаривала:

— Да чего уж тут, Федор, пыжиться да душой кривить? Куда нам до ученых да благородных? Кровями не вышли. Вон Олег — начитанный, учится хорошо. А поставь рядом с ним Володю Елагина? Две булки — черная и белая.

— Ма! — запротестовал из дома Олег. — Не надоело одну песню гудеть?

— И буду гудеть! — крикнула тетя Вера в открытую дверь. — У тебя под ногтями чернозем, сморкаться и то не умеешь, а не углядишь за тобой, в постель брякнешься с грязными ножищами. Тьфу! А Володя? Его и слушаешь, как музыку: спасибо, пожалуйста…

— А по-русскому, как у всех, — подал голос Олег.

— Ну и что ж! — не сдавалась тетя Вера. — Заленился немного, рассеянный. Все музыканты такие. И художники… Видела!

— Ты вот что! — Федор понизил голос. — Ты все-таки о школе Ивану расскажи… Я бы и сам, да он вроде ко мне с недоверием… В завком выдвигали, сказал, рановато, Федор, мол, политически незрелый, не на те удочки клюет… Я-то не в обиде. Да не по его повернулось… Люди повыше Ивана и то поддержали меня…

— Кого ты рыбачить на свои лучшие местечки возишь?! — усмехнулась тетя Вера. — Кому уху варишь?.. На это ты мастер!

— Не шуми… — Федор оглянулся, но я отпрянул за дверь. — Это к делу не относится… А в школе, точно тебе говорю, — вредительство! Так Ивану и передай… Позовет меня, расскажу. Хоть и обидел, а я к нему с прежним почтением. Никому так не верю…

— Брось… Скажи лучше, за Степку своего труханул, — засмеялась тетя Вера. — Его и из школы вытурят — так поделом. А ты — вредительство!

— За Степку?.. Провалиться на месте — нет! Что балбесничает, есть такое. Наука в башку ему туго идет. Вот бегает вечерами в будку к моему племяшу-киномеханику — ленты подносит, перематывает. Глядь, быстрее толк выйдет. Будет крутить кино, и пока хватит с него… А я за других ребятишек душой болею. Тридцать ведь человек отчислить грозятся. И — заметь! — все дети рабочих. Разве не вредительство?.. Мы не шибко ученые — ладно! А детям зачем подножку ставить?

— Вот что, Федор! — Тетя Вера построжела. — Ты завком, ты и разбирайся. Или иди к прокурору. А Ивана не трожь. Ты уже хлебнул где-то горячительного, за версту сивухой разит, а он, не чаю, как и с работы притащится…

— Кто хлебнул? Ты что? Ты не шуми, — забеспокоился Федор. — Пойдем-ка в сад — еще кой-чего расскажу…

Я поспешил проскользнуть в закуток Олега. Он встретил меня сияющий.

— Фу! Пронесло! А я чуть в окошко не выпрыгнул, боялся, Федор про «болезнь» мою спросит… А Цыпа-то!.. Вот отчаюга! Уже и по заводу о ней шум пошел. Ее уроков опять не было?.. Ну ничего… — Олег явно отгонял что-то непрошеное. — Теперь наплевать! Мы завтра тю-тю… Сейчас письма старикам заготовим, чтоб по милициям не искали. Давай?

Он вырвал из чистой тетради серединку, но только пододвинул чернильницу, как в палисаднике хлопнула калитка и на террасе гулко спросили:

— Можно к вам?

— Тимоша! — Олег так и подпрыгнул. — Ма! Тимоша пришел! — крикнул в сад. — С приездом, Тимоша!.. Уже учитель?.. Чего ж тебя не видать? Вернулся давно, я слышал…

— Это тебя не видать, — расплылся в широкой улыбке тот парень, что заглядывал к нам в класс и справлялся об Олеге. — Выздоровел наконец?

— Тс-с!

Олег отчаянным взмахом руки прервал гостя, но тут вошли еще два парня — с виду постарше Тимоши, похожие на него, но без ершистых «бобриков», а с солидными чубами, с той же статью, как у него, с такими же тяжелыми как гири кулаками, и я вспомнил: парни эти приходили, что ни вечер, помогать Пролеткиным строить дом. А Тимоша учился в Москве, об этом я знал от Олега и тети Веры. Это и были те братья Синицыны, у которых раньше квартировали Пролеткины.

Мне, наверно, надлежало удалиться: встретились они, как близкие родственники. Тетя Вера с чувством перецеловала братьев, а они передали ей завернутый в тряпицу увесистый гостинец.

— Восемь пудов потянул поросенок, — баском похвастался один. — Ну и хрячок. Маманя сказала, чтоб ты, теть Вер, еще чуток присолила, тепло нынче…

— Присолю. Спасибо, ребятки.

В те не очень сытые годы обмен всем, что имеешь, для людей нашего круга был делом обычным, даже необходимым: с одной стороны, тут и взаимное расположение. А с другой — желание погордиться трудом своих рук, уверить, что жизнь идет не хуже, чем у иных.

Настанет час, и Вера Ивановна попросит соседа прирезать годовалого кабана и добрую его половину отнесет людям. Одарит первым урожаем молодая грушовка — всех обежит тетя Вера:

— Отведай! Вкусней не пробовала!

Может, оттого в ее доме никогда не водилось лишнего, но и люди в лихую годину не оставили ее.

Я понял это гораздо позже. А тогда стоял очень смущенный увиденным. Поразила перемена во всех, кто столпился на террасе. Словно в тепле их встречи расцвели лица, и каждый, оставаясь собой, обогатился чем-то и от других.

Олег, улыбаясь, будто любовался всеми. Ласково хлопотала вокруг гостей тетя Вера. И во мне самом вроде бы что-то оттаяло. Потому, наверное, и не мог уйти. Правда, и Олег шепотом подбодрил меня:

— Не дрейфь… Я Тимоше мигнул, не выдаст. Во мужик! — Олег поднял большой палец.

Но разговор на террасе вскоре повернулся так, что и Олег насторожился.

— Эх! — воскликнула тетя Вера. — Жалко, Иван до ночи на заводе проторчит! Уж как бы он порадовался Тимоше! В учителя вышел — это ж надо! Не зря отец ваш голову сложил.

— Дядя Ваня сейчас придет, — уверенно сказал Тимофей.

— Сомневаюсь… — Вера Ивановна горестно покачала головой. — Где там! Хоть бы ты, Тимоша, втолковал ему по-ученому, что не с его здоровьем столько работать.

— Обещал прийти. Ему брательники позвонили.

— Случилось что?

— Это ты их спроси, — кивнув на братьев, вяло усмехнулся Тимоша. — Панику подняли: «Иди к дяде Ване, и все!..»

— Профессор наш в школе голову потерял, — деловито объяснил тете Вере один из парней. — Которую ночь не спит и нам не дает.

— Говорит, подамся обратно на завод шпильки точить или молотом махать, — добавил второй. — Мол, проще… Вот мы дяде Ване и позвонили, чтобы шарики профессору вкрутил…

— Ну, тогда я быстренько самовар поставлю, — почему-то обрадовалась тетя Вера. — А вы проходите в дом, рассаживайтесь!

Иван Сергеевич действительно вскоре пришел. Среди гостей и он показался иным. С лица его, когда он пригнулся под притолокой, сползли тени усталости, глаза заблестели, с улыбкой пожимал он руки братьям, колол вопросиками.

— Не пьешь, Сергей?

— Сто лет за один случай будешь пилить? — сердился кузнец.

— Совсем ты, Паша, футболом свою голову забил?

— Теперь не футболом… В техникум бегаю.

Тимошу Иван Сергеевич обнял. Но тоже поддел:

— Поди, не приспичило — и не проведал бы. Да и то братаны привели под конвоем. Загордился?

— Где там, дядь Вань! Сразу в такой переплет угодил, что…

— Невесту-то из Москвы не привез? — сбивая пыл, прервал его Иван Сергеевич.

— Тут успел выбрать, — выдали братья. — С первого взгляда… Только не светит ему.

Тетя Вера под разговор размахнулась чистой скатеркой — накрывать на стол, но Иван Сергеевич остановил жену.

— Погоди. У Тимоши дело.

Он подсел к столу и, указав Тимоше на гнутый венский стул, утопил в мягких ладонях костистый сухой подбородок.

— Так что же там вышло с этой учительницей?.. Зарницына?.. Сдается, знаю ее.

— Ее полгорода знает, — вяло откликнулся Тимоша. — Клара Петровна давно учит.

— Клара?.. — И без того бледное лицо Ивана Сергеевича стало еще бледнее. — Да, конечно, — пробормотал он, проведя рукой по глазам. — Клара… Это по-немецки «ясная»… Першин так объяснял.

Все тревожно переглянулись, но Иван Сергеевич уже снова повернулся к Тимоше.

— М-да! — воскликнул он с деланным задором. — Так что же эта Зарницына?

— Не знаю… Может, дело и не в ней, — стушевался Тимоша, явно напуганный возбужденностью Ивана Сергеевича. — Братцы вон говорят, что я сам себе дубинку на спину ищу… Но, дядь Вань!.. Я как вспомню про ребятишек…

— Каких ребятишек? — Иван Сергеевич уже пришел в себя. — Ты излагай по порядку. Небось научили в институте? — И вдруг прикрикнул: — Олег, не дергайся! Сядь! Разве приятно, когда рядом гвоздем торчат?

Олег уже не раз порывался исчезнуть. И я за ним. Только совсем по другой причине: дома меня выставляли за дверь при разговорах взрослых. Но в этой компании были свои законы. Мы присели, готовые сбежать в любую минуту, но не сдвинулись с места, покуда Тимоша не выложил все, что его мучило.

Вернуться в школу, где учился сам, наверно, сокровенное желание всех начинающих педагогов. Одни вспоминают свою юность. Других влечет под крылышко старых наставников. Тимоша спешил в свою школу, как в недостроенный дом, покинутый в разгар строительства, когда леса еще закрывают здание и оно лишь смутно угадывается.

Стучали самодельные брезентовые ботинки на деревянной подошве — в них на заре двадцатых годов щеголяла вся эта школа. Опустится после звонка тишина в коридоры и вдруг взорвется революционными песнями — ими заменяли уроки закона божьего. И день-деньской беготня!.. По заводу — курьерами «красной дирекции», собирать лом для литейки, перетаскивать токарям готовые отливки. По «десятидворкам» — каждый, кто мало-мальски умел читать и писать, обучал неграмотных. С шумных «политбоев», где уясняли текущий момент, — в заречный лес, рубить дрова для завода: уголь в котельные поступал с перебоями. И желанная передышка на несколько минут у миски с чечевичной похлебкой без соли: и она — дефицит!

От старого — пожелтевшая листовка под стеклом. Еще в девятьсот пятом году заводские большевики выставили требование: «Открыть рабочую гимназию…» Литейщика Сапожкова — он предложил этот пункт — с десятком других «смутьянов» расстреляли на городском кладбище каратели царского полковника Римана. А листовка осталась — как выражение мечты трудового люда о своей, рабочей гимназии.

Ее торжественно открыли возле завода в бывшем доме господ акционеров, и была она как бы особым цехом — со своей «комсомольской фракцией», опекаемой заводским подрайкомом партии, с правом наравне с отцами входить во все заводские дела, посещать рабочие митинги и собрания. Как и другие лучшие цехи, дирекция наградила ее Красным знаменем: «За активное выполнение промфинплана». Школа помогала строить новую жизнь отцам и строила себя.

Такой запомнил ее Тимоша и рвался к ней из Москвы продолжать «строительство». И он порадовался, увидев на новом здании школы блестящую вывеску «Образцовая…». И светлым классам, кабинетам физики и химии, прекрасной библиотеке, механической мастерской с новехонькими токарными станками — ДИПами, и актовому залу, пригодному под спортивный, и картинам на выкрашенных маслом стенах, цветам и пальмам в коридорах, и даже внушительному директорскому кабинету, куда, поводив по пустой школе, пригласила Тимошу Олимпиада Чечулина.

И тут-то все, что было уже построено и что легко дополнялось воображением, вдруг пошатнулось перед Тимошей, грозя если не рухнуть, то дать основательную трещину.

— Анкета-то у тебя какая? — спросила директорша, по-свойски перейдя на «ты» и заглядывая Тимоше глубоко в глаза.

— Обыкновенная, — пожал он плечами. — Я заполнял уже. Там… В гороно.

— Понимаю. Но ты меня все-таки просвети — из кого происходишь-то? Из мещан? Из дворянства?

— Из рабочих.

— Хорошо-о! — протянула Чечулина, а узнав о братьях-кузнецах, об отце — герое гражданской войны, подобрела совсем: — Милый… Ты уж меня, старуху, за простоту извини… Рада я тебе, ох, как рада!… И слышь, что скажу? Будь гостем моим. У младшенькой дочки именины. Там без помехи и потолкуем. Чего тебе терять? Человек ты молодой, свободный. А вдруг тебе дочки мои приглянутся?

Дочери Чечулиной Тимошу и впрямь очаровали, особенно старшая, Раиса, — студентка недавно открытого в городе пединститута. Они сыграли гостю на пианино в четыре руки какую-то милую вещицу. А старшая бойко заспорила о Маяковском: «Трибун, гражданин — это да! Но язык, язык — что-то ужасное!» Тимоше понравилось и что дочери послушно покинули их, как только мать подала знак. Все это еще ложилось в то светлое здание, каким рисовалась ему конечная цель его новой жизни. Но дальше началось…

— Слушай, милый, — сказала Олимпиада Власьевна. — Скрывать от тебя ничего не стану. Я школу-то с этой весны на себя взяла, но знаю ее давно. Во-первых, тут педологам было раздолье — слыхал о таких?.. Ну, я летом, как только постановление вышло, что педология — вреднейшая лженаука, сразу двоих педологов вызвала и рассчитала. Фамилии уже не помню — одного Сусликом прозывали. Третью, молодуху, оставила: из простой семьи — опутали ее педологи, и все. Но это уже дело прошлое и еще цветочки. А ягодки волчьи там, ох какие есть! Весь коллектив в своих руках держат. И кто? Подумать только!.. Бывший инспектор гимназии Полшков. Сейчас-то вроде притих, а раньше — ох как всему нашему противился!.. Точные сведения имею. А Зарницына? Бывшая классная дама в той же гимназии. Так что же выходит? И тогда привилегии имели и нынче? Оба старшие классы до меня вели — полегче, поменьше хлопот. Кружки пооткрывали, а Зарницына так целое литературное общество — «Луч»! Только куда этот луч светит? Проверим. Я им уже малость прижала хвосты. Дед, это бывший инспектор Полшков, пусть теперь шестиклассниками поруководит. Обязала. И с родителями придется знаться, и по домам учеников походить! А то, как профессор, по школе фланировал, ручки дамам целовал. И у Зарницыной я один старший класс отняла — вот ты его и возьмешь. А она тоже пусть перед шестиклассниками поумничает… Слушай, милый!.. Ухо надо держать востро. У нас коммунистов — ты, да я, да еще преподаватель труда. Тебя секретарем изберем. Нужно школу взять в крепкие руки. Назвали ее образцовой — так мусор долой! Все должно быть крепко — по-пролетарски. Никакой разболтанности. Так я говорю?

— М-м… Мне еще трудно судить… Я…

— Ничего! Ты не робей! Я тебя всегда поддержу, а будешь стараться, быстренько завучем сделаю.

Тимоша ушел от директорши потерянным. О поверженных педологах он не жалел: еще в институтских спорах уразумел, что эти «экспериментаторы» с их попытками объяснить неуспеваемость учеников лишь «биосоциальными» причинами и наследственностью потерпят крах. Постановление ЦК партии открыло ему и нанесенный педологами вред: кое-где они целыми классами зачисляли вполне нормальных ребят в разряды «умственно отсталых», переводили их в специальные школы для «дефективных». Хорошо, что с этим покончено… Но, уходя от директорши, Тимоша вдруг обнаружил, что в том красивом дворце, каким в мечтах рисовалась ему школа, одной из самых важных персон был именно Дед. Раньше Тимоша не думал об этом, как, замышляя строить дом, не слишком ломают голову, на что его поставить: ясно — не на воздух, не на зыбкий песок, а на твердый фундамент! И вот все то пестрое, шумное, что годами входило в Тимошу понятием «его школа», вдруг рассыпалось, едва он — нет, даже не усомнился в Деде! — а попытался вникнуть в намеки директорши.

Без Деда Тимошиной школы не было. Правда, старый математик, всегда в добротной «тройке» и белоснежной сорочке с галстуком, был среди них, полуголодных оборванцев, гордым айсбергом в кипящем море. Но он, в отличие от всех учителей, вечно издерганных, куда-то спешащих, минута в минуту являлся на каждый урок и, что бы ни творилось вокруг — на заводе или в городе, — умел заставить класс отдать все внимание тому незыблемому, вечному, что шаг за шагом втолковывал ученикам без книг и шпаргалок — он даже портфеля никогда не носил! — а только по памяти, в которую впечатались все учебники, начиная с древнейших. Даже страницы заданий и номера задач Дед называл, не заглядывая в книгу, будто давая понять, что в них еще семечки, а главные премудрости впереди.

Да, Дед противился иным нововведениям. Но и из них, этих новшеств, далеко не все выдержали испытание временем. Взять печальной памяти «комплексный метод» обучения… Обычные уроки заменили походами на завод и в природу, где якобы в процессе труда, наблюдения, «живой беседы» можно одолеть любую науку.

На Деда — он один учил по-прежнему — напустился тогда при всех инспектор гороно.

— Как? Вы даете уроки в школе? Вас же ждут на заводе!

— А может, в балагане? — взъярился до пунцовости в холеном лице Дед. — Но я математик, а не циркач! Я не представляю, как можно между прочим, на ходу, без урока усвоить даже таблицу умножения, которую вы запретили специально заучивать! Мой отец строил мосты через реки, но таблицу умножения в свои годы зубрил, как и я, как мой сын, инженер, как, наверно, и сам Ньютон… — Дед совсем потерял самообладание и закричал на пожилого инспектора: — Уходите, молодой человек!.. Или пусть уходят все, но я под дудку каких-то безмозглых паршивцев плясать не намерен!

— Это в Наркомпросе паршивцы?! — Инспектор попятился к двери.

— Уходите! — Дед обернулся к классу. — Уходите все, для кого наука только забава! Ну?!

В тот раз никто не ушел. До конца урока класс оставался с Дедом. Но назавтра, выполняя волю комсомольской ячейки, обозвавшей Деда «саботажником», многие изучали математику по-новому — на заводе. Дело кончилось тем, что директора школы осадили родители, да и сами комсомольцы быстро соскучились по интереснейшим урокам Деда. Класс возвратился к нему целиком.

Комсомольцы, правда, впали у Деда в немилость. Он не придирался к ним у доски, нет — Дед был ко всем одинаково строг. Но все-таки при каждом удобном случае обиду он припоминал.

Конечно, Дед никак не вписывался в ритм их бурливой, горячей жизни и даже вроде бы лежал поперек нее, как вековой камень в русле ручья: о Деда на каждом шагу спотыкались. Похоже, он с раздражением воспринимал и новых хозяев: ведь из-за них сломалась его блестящая карьера. Но если кто и приблизил их, недавних полубеспризорных парней, к пониманию сути науки, внушил почтение к ней, так в школе это был Дед.

После разговора с Чечулиной Тимоша остро ощутил это, а заодно и тревогу: вдруг все-таки Дед так и не понял их правоты — правоты и красоты новой жизни, все более очевидных не только для них, убежденных партийцев, но и для людей, далеких от политики?.. Тогда Дед — и впрямь мертвая глыба на пути, и трудно представить, как с ним поступить.

Но Дед встретил молодого учителя приветливо, хотя и пошутил:

— Значит, литератором к нам? Похвально!.. А таблице умножения… то бишь стишкам учить намерены? Или и Пушкин не в счет?

— Намерен, Георгий Михайлович! — рассмеялся Тимоша.

Дед представил Тимофея Зарницыной:

— Знакомьтесь: ваш молодой помощник. Учился у меня. Впрочем, как и вы, дорогая Клара Петровна… Не так ли?

— Да… — Зарницына, сидевшая на диване, протянула Тимоше руку, съязвила: — Только кто у кого в помощниках — вопрос. Ему сразу старший класс доверили, а я лет десять такой чести добивалась, и вот снова в шестом. — Она тоже рассмеялась, добавив в тон Полшкову: — Впрочем, как и вы, уважаемый Георгий Михайлович… Не так ли? — Порывисто встала. — Но это неважно! — Она взяла Тимошу под руку. — Я шучу. И очень вам рада, поверьте.

Отведя в сторонку, она расспросила Тимошу об известных литературоведах, с которыми была знакома или переписывалась, похвасталась своей книжкой, изданной в помощь словесникам Учпедгизом, и Тимоша сразу припомнил, что встречал в научных журналах и другие ее статьи, а потом она еще раз протянула ему руку:

— Что ж! Дерзайте!

И Тимоша дерзнул. Вывесил, как в их институте, две карты в школьном вестибюле: на одной пометил флажками все новостройки страны, а на другой, с полушариями, — фронт боев мирового пролетариата. Ребята его класса меняли, как ежедневные сводки, газетные вырезки под этими картами. Заметки и карты звали в большой и тревожный мир, обращали к газетам, радио. Даже Дед постоял возле стенда, а встретив Тимошу, не удержался, сказал восторженно:

— Похвально, похвально, молодой человек! Наглядность — великий учитель!

У Тимоши будто камень с души упал. И Зарницына, посидев на его первом уроке, порадовала:

— Вы мыслите. Это уже хорошо… Теперь учитесь будить мысли своих воспитанников. Пусть ошибаются, но думают, думают!.. А вы бы посетили меня дома. Поговорим поподробнее…

После каникул в школе все еще дышало благодушием. В учительской Дед, усаживаясь на переменах в кожаное кресло, которое, кроме него, никто не смел занимать, с улыбкой следил за коллегами и нет-нет да веселил их забавной историей из жизни разных ученых — знал таких великое множество. И когда Зарницына вне себя ворвалась в учительскую и разметала по столу наши тетради с проверенным диктантом, все попытались ее успокоить.

— Голубушка! — Дед даже поднялся с кресла. — Начало года, а вы так казнитесь из-за этих паршивцев. Не стоят они того. Лучше придумайте, как их казнить. Хотите, вместе напишем, куда надо, чтобы снова ввели телесные наказания? Легкие, для примерца?..

— Не хочу! — резко возразила Зарницына. — Не вижу смысла убивать себя на невежд, хотя и знаю, что этот класс поручен для руководства вам!

— Что поделаешь, голубушка? — напевал ей ласково Дед. — Это наш долг — вести через тернии к звездам.

— Да! Но кого? Недоумков?!

Дед при этих словах глубоко откинулся в кресле и даже прикрыл сухой ладошкой глаза, демонстрируя неудовольствие. Но Зарницыну это не охладило.

— Вы только посмотрите!.. — неистовствовала у стола. — Двадцать с лишним лет веду русский — и в Москве и здесь, но такого надругательства над языком не встречала! Пожалте!.. «Акно»… «Осиню» — понимайте: осенью. «Хотца!» — Она возмущенно всплеснула руками. — «Хотца»! А?.. Не знаю, кому как, а мне лично ни капли не «хотца» плести лапти с бантиком, тянуть невежду за уши в институт. Пусть колеса смазывают!

— Это почему же? — вдруг раздался протяжный голос директорши, незаметно для Тимоши вошедшей в учительскую. — Потому что дети рабочих?

— Что за чушь? — дернулась Зарницына. — Я сказала: потому что невежды! Вон Пролеткин — пожалуйста! Он уж явно не из дворян. Да с ним я день и ночь заниматься готова — даже бесплатно.

— А может, невежды те, кто так подготовил ребят? — осторожно вставил Тимоша, поймав на себе пристальный взгляд директорши.

— Это дела не меняет! — перебила его Зарницына. — Для меня ясно — это не шестиклассники! Их место в начальной школе. И я не только по диктантам сужу…

— А по чему же еще? — так же тихо и вежливо спросила Чечулина. — Может, по тестам? Или нашли дефекты в их родословных?

— Я педологов не признаю! — небрежно, через плечо бросила ей Зарницына и, внезапно успокоясь, присела на диван. — Только я при всех категорически заявляю: в этом классе, пока он шестой, а не четвертый и даже третий, ноги моей не будет!

— А не потому ли, что он — не девятый? — намекнула директорша, снова взглянув на Тимошу.

Зарницына отвернулась. Отмалчивалась она и на педсовете, где Чечулина терпеливо, даже с заискиванием убеждала ее не отказываться от класса: по другим-де предметам, пусть с грехом пополам, но ученики вытягивают, а что до русского, то с опытом Клары Петровны наверстать упущенное — пара пустяков.

— Чушь! — только и возразила Зарницына. — Репетиторство не моя профессия — это раз. Во-вторых, такое дремучее невежество ликвидировать за год, да притом и за программой угнаться, — абсурд. Вот Синицын — он специалист, — разве он взялся бы?

— Не знаю, еще не знаком… — пробормотал Тимоша, но сердце екнуло безрассудно: «Взял бы!»

Чечулина вежливо справилась у Клары Петровны, сознает ли та все последствия своего поступка. Зарницына удивленно вскинула на нее глаза, и директорша, посоветовав еще раз хорошенько подумать, только «из уважения к Кларе Петровне» перенесла окончательный разговор на другой вечер. А Тимошу зазвала в свой кабинет.

— Ты молодчина, что так ей ответил, — она по-матерински огладила его плечо пухлой рукой. — Я испугалась — не дал бы по молодости петуха: мол, берусь!.. Класс-то, кроме пяти-шести человек, что у нас раньше учились, запущен до ужаса. Сама тетрадки просмотрела. Ясно как белый день — лоботрясов этих у нас держать нельзя: хуже пятна на фасаде образцовой школы и не приснится. Думаю, гороно спорить не станет — куда ж им московские комиссии возить? — Она отошла к столу, покрутила тяжелое пресс-папье. — Но Зарницына-то, а? Каково себя показала?! Все наотрез, наотшиб… И с какой подкладочкой-то, а? Заметил? Ко мне уже папаша сегодня один приходил. Кричит: у вас в школе вредительство! Слухи-то по городу быстрее ветра летят…

Тимоша умолк: взглянув на Ивана Сергеевича, осекся и даже смутился. И я сейчас, спустя годы, помню, что и сам тоже встревожился из-за перемены в Иване Сергеевиче, которую, слушая Тимошу, мы не сразу заметили.

Лицо Олегова отца вроде было обращено к Тимоше, но взгляд был неподвижно скошен куда-то в угол, кривоватая улыбка застыла на приоткрытых губах, пальцы переплелись, — Иван Сергеевич в мыслях явно далеко отсюда. И даже неловкая тишина, возникшая из-за этого, не сразу вернула его к действительности.

— Интересно, почему же она такая? — спросил он наконец, переводя отрешенный взгляд на Тимошу.

— Кто?!

— Меня и тогда удивило, как эта классная дамочка обошлась с Першиным…

— С каким Першиным, дядь Вань? — Тимоша был явно огорчен тем, что его, похоже, слушали вполуха. — Вторично упоминаешь.

— Эх, профессор! — Иван Сергеевич будто очнулся, повеселел. — Не знаешь Першина? В его честь улица названа!

Он, может, и рассказал бы, куда уносился в мыслях, но тетя Вера, не сводившая с Тимоши встревоженных глаз, горестно покачала головой.

— Ох, дело-то какое! А?.. Тут и Федор Ковригин заходил, тоже говорит: в школе вредительство.

— Федор? — Иван Сергеевич усмехнулся. — Рано ему в прокуроры-то! Самого еще надо тесать да тесать. — И он снова погрузился во что-то свое, неотвязное. — Сколько трудов Советской властью кладется, чтобы Россию образовать! А все еще невежество, дичь, лень на каждом шагу. Может, оттого и эта дамочка нос кверху дерет, что презирает… — Он оборвал себя на полуслове, потер сухую кожицу над переносьем и снова вернулся к Тимоше: — Когда же педсовет?

— Завтра! — Тимоша расплылся в улыбке от радости, что все-таки услышан.

— И ты?..

— Да! — Тимоша дочитал вопрос в его глазах. — Я возьмусь!

Синицын встал, но прежде него повскакивали братья.

— Вот-вот! Слыхали, дядь Вань? — наперебой закричали они. — Потому мы к тебе его и привели! Лихач! Никого слушать не хочет! Все, выходит, не в ногу, один Тимоха в ногу!

— Еще чего! — рассердилась и тетя Вера. — Эта мадам сколько лет учит, книжки, ты говорил, сама пишет, и то не берется, а ты без году неделя…

— Ты пока кто? — кричали на Тимошу братья. — Ты как тот ученик на заводе: глаза квадратные, а уже с мастером спорит!..

— Теть Вер! — От братьев Тимофей отмахнулся. — Да как же не взяться? Кому-то надо исправить грех, а то он на Советскую власть камнем упадет, души ребят придавит. Навесят им клеймо неполноценных и сплавят в другую школу. И тридцать человек…

— Тридцать?! — Вечная улыбка Ивана Сергеевича будто стерлась.

— Это погорельцы, папаня! — осмелев, подал голос и Олег. — Их к нам из твоей прежней школы перевели.

— Из моей… — снова скосив глаза в сторону, усмехнулся Иван Сергеевич. — Мы с директором завода Прохоровым недавно вспоминали ее. Игнатий ведь тоже когда-то в ней образовывался… Но дело не в этом… Как же погорельцев-то учили, если до шестого класса невеждами дошли?!

— Вот в том и загвоздка, дядь Вань: как учили? А не в ребятах… Они…

— Тимош… Тимош… — Иван Сергеевич похлопал по фанерному сиденью стула, приглашая гостя присесть. — Она говорила, что не только по диктанту о ребятах судит… А еще по чему?

— «Любовь, как велика она?» — бойко припомнил Олег. — «Любовь ничтожна, если есть ей мера!..»

— Она! — Иван Сергеевич решительно поднялся, словно отмел последние сомнения. — Только подумать, годы прошли и… Где она живет? — вдруг спросил Тимошу.

— Зарницына? Точно не знаю, но…

— Я знаю, папаня! — Олег нырнул в свою комнатушку. — Есть адрес — сама написала. Велела прийти к ней домой.

— Ты, значит, причислен ею к личностям, — усмехнулся Тимоша. — Понравился.

— Хмы!..

— А ты не хмыкай! — неожиданно рассердился на сына Иван Сергеевич. — Сначала узнай человека… Я эту Клару давно загадывал повидать, случая не было. И ты, Тимоша, не горячись. Не будь, как Федор или твоя директорша. Такие любого оговорят да за Можай загонят. С утречка позвони мне на завод. А ты, Олег, одевайся! Проводишь. И ты, Васятка…

— К Цыпе?! Ни за что! — заартачился Олег. — Я ей стекла посулил выбить!

— Тем более! Пошли!

Стемнело по-осеннему быстро и густо. Ни в нашем поселке, ни вдоль глухой дороги до шоссе, на которой по ночам частенько у рабочих отнимали получку, фонарей еще не было. Да и у шоссе они стояли редко, как бакены на реке, — не для освещения, вместо вех. И так вот — пунктирно, по вехам в ночи, без особых подробностей — ложился мне в память тот странный поход к Зарницыной вместе с Иваном Сергеевичем. В темноте я вздрагивал сердцем от непроизвольных его вздохов, от сбоя на камнях деревяшки. Олег протягивал Ивану Сергеевичу руку:

— Сюда, папаня!

У перекрестка тихо рассмеялся:

— Куда ты, батя? На завод? Забылся? Нам же направо…

Мне слышится, как Иван Сергеевич, отослав нас вперед, на третий этаж допотопного кирпичного дома, долго стучит по узкой полутемной лестнице, как, стерев рукавом пот со лба, еще раз вздыхает перед дверью со стеклянным полукружием над ней.

Кто-то узнал его в коммунальной, до отказа населенной рабочими квартире, и из множества каморок в душный от керосинового смрада коридор сразу собралась толпа. И растаяла: наверно, Иван Сергеевич спросил о Зарницыной, потому что дальше я вижу уже нас одних и слышу зычный бас за нашими спинами:

— Да стучите сильнее! Иначе не откроет! Она там деньги фальшивые печатает!.. — Босой мужик в расстегнутой на волосатой груди рубахе трахает по белой дверце огромным кулачищем.

— В чем дело? — резко отзывается Зарницына. — Соли нет! Спичек тоже! Чаю? Сбегайте в лавку!

И все-таки дверь распахнулась. Зарницына предстала перед нами в длинном тяжелом халате, слегка сутулившем ее, но вся будто когтистая, цепкая, как хищная птица с большими навыкате глазами, в которых словно стлался черный непроглядный туман. В руке у нее были плоскогубцы, видно, открывала замок: вместо ручек в нем торчали голые штырьки. Больше я ничего не запомнил: ошеломил ее голос — сухой, насмешливый — и разговор, похожий на перепалку.

— Я из отдела кадров завода, — колыхнулся навстречу Зарницыной Иван Сергеевич.

— Но я не собираюсь к вам наниматься!

— Член парткома…

— Но я беспартийная!

— Мой сын у вас учится — Пролеткин Олег…

— Вижу. Но у меня нет привычки по пустякам вызывать родителей! Тем более к себе домой!

— Да… Это вы…

— Ха! Конечно я! Кто же еще?

— Вы читали нам Шекспира… В семнадцатом году. В Совете. Першина помните?..

— Что?!

Зарницына уронила плоскогубцы, и я до сих пор удивляюсь, как Иван Сергеевич умудрился со своей деревянной ногой поднять их раньше всех.

— Замок-то можно починить, — сказал он, с трудом успокаивая дыхание.

— Незачем. Меньше будут тревожить, — уже без прежнего вызова выдавила Зарницына. — Тут грубая скучная публика… Проходите, пожалуйста…

Сказано было всем, но Иван Сергеевич взмахом руки отослал нас на улицу, и последнее, что мы услышали, был снова резкий, насмешливый голос Зарницыной:

— Вы, конечно, не из-за Шекспира пришли? Из-за шестого класса? Неужто надеетесь изменить мое решение?

— Хотел бы.

— Не тратьте время!

Ивана Сергеевича мы ждали долго. Олег успел послать Зарницыной кучу проклятий, примерился, откуда удобнее бить ее газетой завешенное окно. И даже к возвращению отца не остыл.

— Ну что, папань? — кинулся к нему. — Увидел, какая вредная?

— Вредная? — Иван Сергеевич поискал среди тускло освещенных окошек то, за которым побывал. — Не знаю… Давайте чуток посидим. Так курить захотелось! Я здорово дымил когда-то… — Присев на нашу скамейку, он облегченно вздохнул. — М-да! А Зарницына-то… Она, понимаешь ты, свою правду строго блюдет. Духом, что ли, вознеслась? Вся в разум ушла, только ему подчиняется, а жизни вокруг будто нет. И ценит себя высоко. Вишь ты — есть просто дерево: сосна, осина, вяз. Им хоть печь топи, хоть костер жги! А есть красное — для разной дорогой мебели. Так вот им, конечно, печку не топят. Она так и объяснила, почему не может на ваш класс тратить силы: «Красным деревом печь не топят!» Теперь понятно, почему она так с товарищем Першиным… Думала, он — как все. А он… — И тут Иван Сергеевич крепко оперся о мое плечо и встал. — Ладно, ребята! Пошли к Елагиным!

— Сейчас?! — изумился Олег, кинув взгляд на дом, где уже потухли окна. — Поздно.

— Поздно будет завтра, — строго возразил Иван Сергеевич. — Завтра, Тимоша сказал, педсовет.

— Папань! А может, и Елагины тоже такие — из красного дерева? Они же «бывшие»…

— Помолчи.

Обиженный Олег засвистел.

— Перестань! — оборвал его отец. — Воображаешь, красиво?

Иван Сергеевич, верно, очень устал, в пути дважды прислонялся спиной к столбам — передохнуть. К разговору с Елагиным нас не пригласил, да мы туда и сами не рвались, попав в волшебную Володькину комнату. О взрослых вспомнили, когда они вышли в прихожую.

— Стесняетесь — я позвоню директору! — горячо убеждал Ивана Сергеевича отец Володьки Петр Кузьмич Елагин. — Нельзя так: на вас лица нет. И надо спешить! Поздно. Прохоров может уйти.

— Да, пожалуй, — мялся Иван Сергеевич. — Ну, позвоните. Он ведь и сам мне не раз машиной предлагал пользоваться. Да не могу я. Не по штату выходит, а по дружбе…

— На машине поедем! Понял? — радостно шепнул мне Олег, когда Петр Кузьмич, позвонив на завод, сказал, что директор тут же выслал машину и ожидает Ивана Сергеевича у себя.

Елагины проводили нас вниз. В пролете шаркнул свет фар, и Иван Сергеевич спохватился:

— Вы тут, ребята? Бегите домой… Машина служебная, вас не возьму. Скажут, своих детей катаю… Бегите, бегите… Ну?

Олег насупился, не сдвинулся с места.

— Иван Сергеевич! Да возьми ты их! Ночь — никто не увидит, — взмолились Елагины.

Шофер распахнул заднюю дверцу.

— Влезайте, ребята!

— Нет, не могу я их взять, — виновато повторил Иван Сергеевич. — Не могу, и все! Извините!

Олег молча шарахнулся в темноту. Я догнал его, когда мимо пронеслась кургузая «эмка».

— У-у, Цыпа! — вдруг выругался Олег, как будто из-за Зарницыной дразнили нас огоньки убегавшей машины. — Айда скорей! Я злой и голодный как волк!

И утром Олег был злой: возвратись домой, он не дождался отца — уснул, а когда встал, Ивана Сергеевича и след простыл — ушел на завод раньше рабочих. А меня распирала затаенная радость: Олег снова шел со мной в школу и о бегстве из города не заикался.

Но учились мы в тот день всего два урока. Перед третьим Дед привел Тимофея Синицына, объявил:

— Собирайте портфельчики. С сим молодым человеком — его зовут Тимофей Петрович — отправитесь на завод.

— Ну?! Что я говорил?! — потер руки Зажигая. — Колеса смазывать!

— И тем, у кого диктант в порядке? — забеспокоился Хаперский.

— Всем без исключения! — Тимоша уже брал власть. — И при чем здесь диктант? У нас просто экскурсия.

— Враки! — гудел по пути на завод Зажигин. — Дадут рукавицы — и ать-два! — уголь сгружать!

Олег крутился возле Тимоши, надеясь что-нибудь выведать, но скоро мне стало не до Олега. В проходной в черной шинели, с пистолетом у пояса, стоял наш сосед Дмитрий Щербатый. Вместо привета он отпустил мне увесистый подзатыльник. А потом люди замелькали вокруг как тени. И все они, казалось, подобно мне, опасались от шума и неистовства тесно наставленных станков и машин, способных кромсать металл, как мы кочаны капусты. В первую встречу с ним завод меня оглушил, смял, измучил грозящей отовсюду опасностью — от станков с иностранными марками, изрыгающих каленую стружку; от снующих над головой мостовых кранов; от пышущих жаром калильных печей и сотрясающих землю молотов. Только в светлом и тихом модельном цехе, где пахло клеем, сосновыми стружками, я малость опомнился.

Уже за воротами, получив от Щербатого второй подзатыльник, я вспомнил, что так и не побывал в отцовской земледелке, но расспросить о ней сопровождающего инженера не успел: из парткома, где мы сложили портфели, вернулся Тимоша и торжественно изрек:

— Ребята! Нас приглашает к себе директор завода товарищ Прохоров!

— Кого куда на работу, да? — завел свою песню Зажигин. — Даром, что ли, завод смотрели? Я — старшим помощником младшего смазчика! Олег молотобойцем — как пить дать! А ты, Хаперский? Ой, не могу!.. Она же белая… В кочегарку! Во!

Но в директорской приемной, размером в полтора наших класса, с блестящим старинным паркетом и панелями красного дерева, со строгой секретаршей в углу, за столом, уставленным телефонами, Зажигин оробел. А в прохоровских дверях вообще создалась пробка: шедшие первыми не осмеливались пересечь огромный, со школьный зал, кабинет. Стена, выходящая на заводской двор, вся была стеклянной. Директорский стол стоял на возвышении, слоено капитанский мостик, его окружили и что-то обсуждали между собой солидные люди, а через весь кабинет растянулся другой стол, зеленого сукна, уставленный вазами с яблоками, конфетами и печеньем. В отдалении под изображениями паровозов, выпущенных заводом со дня его основания, приютились наши родители, вызванные прямо из цехов. Моего отца, конечно, среди них не было, но Иван Сергеевич сидел, как и все, — терпеливо, скромно. Сидел и Ковригин.

— Ребята! — раздался веселый, громкий голос директора. — Прошу к столу, угощайтесь! Наверно, находились по заводу-то? Иван Сергеевич, распорядись! А я сейчас освобожусь.

Но Олегова отца опередил Федор Ковригин. Он захлопотал вокруг нас, торопливо распихивая гостинцы — кому в руки, кому в карман. Стол был начисто опустошен, когда люди, задержавшие директора, с улыбкой оглядывая нас, ушли, а Прохоров — молодцеватый, с густой упругой шевелюрой, расправил под широким ремнем суконную гимнастерку и прошагал к нам.

— Жаль, ребята, времени у нас маловато. — Он кивнул на высокий теремок с часами, доставшийся от хозяев-немцев. — Через десять минут у меня соберутся начальники цехов, все заводское руководство. Будем думать, как отпраздновать юбилей завода — три четверти века. Хорошая хозяйка праздник готовит загодя. Так? Вот и мы стараемся дела производственные подтянуть, завод прибрать, почистить. А от вас ждем особого подарка. С отцами договорились: обижать, на домашние дела отвлекать вас не будут. Теперь просьба к вам: кровь из носу, но чтоб русский язык одолеть! Так, Иван Сергеевич? В обиду вас не дадим, но и сами не плошайте. Вот Тимофей Петрович Синицын — воспитанник завода, мы его в институт посылали. Он возьмется за вас — так? — Прохоров улыбнулся Тимоше и снова взглянул на часы. — Значит, все! Тройной тягой потянем ваш русский язык — учителя, родители, ну и, главное, — вы сами! Чтобы дети рабочих спасовали перед наукой? Никогда! Как товарищ Сталин сказал: нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики! Верно?.. Вот когда-то в этом кабинете восседал директором господин Мануйлов — нам с Иваном Сергеевичем и товарищем Першиным довелось его спихивать. Тот директор доказывал нам, что рабочие, взяв в руки власть, погубят Россию… Так? Помнишь, Иван?..

Старший Пролеткин кивнул, хотел что-то добавить, но тут настойчиво, без перерыва зазвонил телефон.

— Москва! — Директор поспешил на свое возвышение. — С новым паровозом торопят. Его модель в Париж на всемирную выставку отправили, а сам паровоз никак не отладим. Все ясно, ребята? Будьте здоровы!

Федор Ковригин, точно он был главный, гуртом выставил нас в приемную, где ожидала директора новая смена людей.

По дороге домой Олег грыз яблоко с директорского стола. Потом оказал огорченно:

— Чудной мой отец — робкий, не робкий… Его рук дело, чтоб нас на завод… А сам в сторонку, словно он ни при чем… Федор и рад себя показать…

Олег расстроился, не позвал к себе, но Иван Сергеевич в этот вечер проковылял мимо наших окон раньше обычного, и я, почуяв, что это неспроста, сам поспешил в их дом.

У Пролеткиных было необычно. Иван Сергеевич был бодр, со всеми шутил, даже попросил Олега завести патефон и поставить «Полюшко-поле», но потом вдруг сам осторожно снял с пластинки мембрану.

— Что-то не до музыки. Ваши дела, Олег, растревожили. Религия, может, и не брешет насчет бессмертия душ. Они, чую, взаправду не умирают. Только не отлетают там в рай или в ад — это поповские бредни. А в нас переселяются — особенно души тех, кто не просто умер, а сгорел ради других, сам того, за что бился, не увидев… Как, например, товарищ Першин…

Не знаю, тот ли состоялся разговор, который так долго назревал между отцом и сыном, или просто надо было Ивану Сергеевичу выговориться. Но тот вечер я благословляю, потому что, подобно тому, как в геометрии трехмерный мир сменился многомерным пространством Лобачевского, так и жизнь вдруг распахнулась передо мной во множестве измерений, с одним вечным стремлением — к лучшему, высшему.

Об этом, вспоминая рассказ Ивана Сергеевича, я думал позже. А в тот вечер лишь слушал его вместе с Олегом до глубокой ночи…

2

Была в нашем городе улица, известная старожилам как Дворянский конец. Ни присутственных мест, ни купеческих лавок или трактиров на ней испокон веков не водилось. На этом «конце», закрытом от ветров с реки древней кремлевской стеной, ставили особняки дворяне. Кто победней — одноэтажный, но с мезонинами и на подклетях, а кто и на столичный лад — о двух этажах, с колоннами, портиками и лепниной.

Вековые липы кронами смыкались над улицей, баюкали сонную тишину. Хлопотливому смертному зачем сюда соваться? В разбитом на месте пожарища скверике с мраморной грацией посередине вечерами прогуливалась знать, а всех прочих еще от угла спроваживал полицейский.

Была и дворянская баня — подарок хозяев завода. Ее пристроили к длинной, как сумрачный сарай, бане для рабочих и использовали тот же заводской пар, но от досужих глаз отгородили забором. Старики и поныне величают эту баню дворянской, а в мое мальчишество она иначе и не звалась и стала женским отделением, а раз в неделю, когда прекрасному полу, во избежание очереди, отдавали большую баню, служила и нам, мужчинам. Мы с Олегом норовили париться именно в этот день. В «дворянской» не было раздолья, как в рабочей, но зато легче дышалось, не болела душа, что останешься голым: белье тут запиралось в персональные ящички. Да и шлепать босяком приятнее не по шершавому цементу, а по теплым ласковым плиткам, в сиянии стен из белого изразца, разноцветных стеклышек в окнах.

Было в городе, а точнее, на заставе, с которой над пустырями и оврагами виднелись заводские трубы, и дворянское кладбище. За его каменной оградой место для могилы стоило, утверждают, дороже средней избы. После революции кладбище стало общедоступным, но скоро оказалось переполненным и было прикрыто. Лет сорок пребывало оно в запустении, пока не сгинули те, кто горевал на старых могилах, пока не свалились кресты, не растащили памятники. Кладбище, по слухам, предназначали под парк, но им не очень-то верили: кто станет разгуливать над прахом предков?

А время распорядилось по-своему. Старое кладбище вознесло на себе мемориал горожанам, павшим в войне с фашизмом, — двенадцать тысяч имен на века высечены в граните. От старой кладбищенской стены сохранили только кусок, о камни которого в тысяча девятьсот пятом году плющились пули царских карателей, — тут полегли первые большевики завода.

По соседству с прежним дворянским кладбищем в одну далекую ночь и заступил на пост у оружейного склада новобранец запасного полка Иван Пролеткин.

Было бесснежно, и свинцовое небо, нависнув над мерзлой землей, подхлестывало ярый ноябрьский ветер. Все тонуло во мраке — и кладбище, и поля за трактом, ведущим из города к заводу. Похожий на крышку гроба верх врытого в землю склада терялся из виду в двух шагах. Только завод в этой адской тьме выдавал себя то багровыми отсветами над чугункой и сталелитейкой, то всполошными вскриками «кукушек» — маневровых паровозиков на заводском дворе.

У оружейного склада, поста особой важности, часовые менялись прежде через два часа. Когда же царь был низложен, но еще властвовали временные министры-капиталисты, порядок не соблюдался — шла изнуряющая, нескончаемо длинная «германская» война.

Молодой офицер, караульный начальник, по уговору с солдатами подался на ночь к хлебосольной подружке. Постов в гарнизоне никто не проверял, и караульные на свой страх и риск столковались стоять по четыре часа кряду, чтобы спать беспробудно по восемь, а потом Иван подрядился отстоять и всю ночь, — дескать, днем уйдет в город поискать еды, курева и нафталина — о нем как верном средстве от вшей уже третий день после митинга толковали в казармах солдаты. А заодно и о большевике, ради которого митинг и собирался.

— И сам-то он глядеть не на что — шляпа одна да бороденка трясется, — восторженно заливался какой-то солдат. — Студент, что ли? Да нет — вроде в летах… А тонкий — прямо тростинка…

— Шило! — поправили из дальнего угла.

— Веретено, — вставили из другого.

— Рашпиль! — аукнулось в третьем.

— В о-во! — подхватил рассказчик. — Верно! Рашпиль! Как он офицеров-то деранул! Сразу притихли!..

Тем поначалу и пленил солдат невзрачный на вид большевик, что на митинге отбрил толпившихся за его спиной офицеров.

Они калякали между собой по-французски, а он прислушался да и шарахнул по ним тем же наречием.

— Большевиков поносят, — перевел солдатам. — Говорят, продажные шкуры, немцам служат, родиной не дорожат — словом, все, что льют на нас наемные буржуйские газетенки. Но кому же служат сами господа офицеры, если подлой своей клеветой брызжут не по-русски?!

И пошел чесать правду-матку — вытянулся в струнку, глазищи сверкают, а голос — откуда берется? — все противу верхов, противу верхов!..

— Чего там говорить? — сходились солдаты во мнении. — Голова! Таких бы рашпилей поболе — и всем министрам крышка!

После митинга его битый час не отпускали. Какой-то бедолага-окопник, попавший в полк из госпиталя, и брякни:

— Ты все про войну, про буржуев… Тут не сразу допрешь… А ты о простом окажи: как вшу побороть? На наших тюфяках, поди, с мильен солдатиков переспали, и каждый хоть по одной насекомой в подарочек оставил. Так как же с ими воевать, ежели ни баня, ни санпропускник их не берет?

— Пока вот так!.. — «Рашпиль» и тут не растерялся: выдернул из-за пазухи похожий на ладанку мешочек нафталина. — Один тут, другой — промеж лопаток… А буржуев наладим из Временного правительства — и вшей переведем. Начисто!

Иван на митинг не ходил и даже от россказней о большевике укрылся бы, если мог. В сердце сразу стукнуло, что это тот самый Першин, роковой для него человек. Из-за него и угодил Иван в полк — из жизни заводской, ему милой, в солдатскую. Ни думать, ни слышать об этом большевике не хотел. Только вновь взыграла жалость к самому себе, какая бывает, наверно, даже у псов, выкинутых из обжитой конуры в бесприютность.

Тоска эта и подтолкнула Ивана сначала напроситься часовым в караул, а потом погнала его из теплой караулки в ночь — на мороз и ветер. О нафталине он обмолвился, заступая на пост, для отвода глаз. В город наутро не собирался и где достать злополучный порошок ни сном ни духом не ведал. Он только хотел укрыться от своих невеселых дум, от разговоров о перешедшем ему дорогу большевике. Но разве можно укрыться от себя самого?

Иван не помнил ни матери, ни отца. От людей узнал, что отец его был вором. Не бандитом с большой дороги или злым погромщиком, а так, нечистым на руку, как и все в их роду, продувным воришкой Серегой Пролеткиным, который все, что плохо лежало, прибирал к рукам, а когда красть было нечего, то, вещали злые языки, швырял на землю шапку и воровски к ней подкрадывался.

А ладный был парень, красивый. И работать, коли охота найдет, ловкач. Коня запряжет — загляденье. Косу в момент отобьет и стог смечет — все бури перестоит. Искал бы уж Серега и жену себе под стать — разбитную да ушлую, а он выбрал — честнее не сыскать — старшую дочь Синицыных.

Ничем ее семья от прочих не отличалась, а только садом, взращенным на тамошних песках, да еще, пожалуй, особой сноровкой в корзиночном ремесле, которым испокон веков промышляла деревня. Но если все — от нужды, то Синицыны — вроде бы в удовольствие. Что ни вечер, из дома их разносились песни. Разделывают лозы всей девичьей оравой — одного лишь сына родила мать, да и тот ушел на завод! — и распевают. Так вот, эти песни играли, казалось, на милом лице Вареньки, и ими переливался голос. А свежесть лица ее происходила не иначе как от антоновских яблок. Они в их семье шли за хлеб и за мясо. А отец, помимо прочего, и перевоз через речку держал. Толковый мужик, хозяйственный. Сватам Сереги наотрез отказал:

— Я не рехнулся — за жулика дочь отдавать. Серега все до последней дерюжки сворует…

Только не помог себе, а навредил. Что ни день — у Синицыных переполох. То косы исчезнут, то сбруя, а когда умыкнули и лодку, на которой Синицыны перевозили людей, плавали за ивняком для корзин или ставить верши, отец вилы в руки — и к дому Сереги. Тот, видно, только его и дожидался.

— А ты докажи, — осклабился. — Не пойман — не вор, всему миру известно.

И что ни гулянка — мелким бесом вокруг Вареньки вился:

— Не пойдешь в жены, избу по бревнышку разнесу. Мне все едино каюк. А то украду и тебя. Кто отыщет?

Не выдержала Варя, стало жалко родню, попросила отца:

— Отдай за Серегу. Чего ж всем страдать? Авось не пропаду!..

Перед свадьбой Сергей и лодку вернул, и все, что припрятал. Объявил тестю:

— Теперь спи спокойно.

А на свадьбе и гостей умаслил:

— Ржавого гвоздя у вас без спроса не вытащу.

Держался всю осень и зиму, а весной, ближе к лету, вышла Варя поутру во двор и ахнула: Серега новую сорокаведерную кадку водой заливает. Кадка крашеная, дубовой клепки, а обручи — как скаты на колесах.

— Хороша? — растянул рот до ушей Серега.

— Откуда? — только и сумела вымолвить она.

— Ты же говорила осенью, яблоки не в чем мочить…

Схватилась Варя за голову, вскричала на всю деревню:

— Люди, люди!

Бросилась не на мужа, а на кадку. Откуда сила взялась? Опрокинула ее, весь двор затопила. И тут люди сбежались. Схватила Варя со стены кнут и на мужа:

— Вези, откуда взял! Вези сейчас же!

— Так я ж сказал: своих не трону…

— Вези!

Тут и мужики надвинулись:

— Вези, Серега, по-доброму!

— Не отвезешь — домой не являйся! — успела крикнуть вдогонку мужу Варя.

На этом жизнь ее молодая и кончилась. Взгромоздил Серега на телегу кадку и с гиком вылетел за ворота, а Варя охнула от боли, ножом полоснувшей по животу, скорчилась на ступеньках. Ее довели до кровати, уложили.

— Себя береги да дите…

— Зря Сережку прогнали, — чуть слышно сказала она. — Не видать его больше.

Это были последние ее слова. Под вечер, когда под окнами заржала лошадь, Варя приподнялась к окошку, дернулась, будто хотела вскочить, и покатилась на пол.

Так и родился Иван семимесячным, не увидев родителей. Отца его с остервенением била почти вся чужая деревня. Изувеченного до смерти, его бросили на телегу и отпустили лошадь. Мужиков от взгляда на мертвеца переворачивало. А Варе в ее положении много ли надо было?

Наверно, и Ивану не выжить бы, не возьми его под опеку единственный Варин брат Григорий. Сестру хоронить вместе с Серегой он не дал.

— Знал бы, так обернется, сам бы Серегу извел — воровское семя. А сына Варькиного вовек не брошу, — поклялся родным. — Вы только на ноги его поставьте, а я его в город возьму, обучу… Нельзя, чтоб он тут за воровского сына считался.

И вот что долго загадкой томило Ивана: его благодетель, дядя Григорий, на чем свет хулил малейшее воровство, был честен, а умер… тоже вроде бы вором.

Из деревни дядю вырвала та же властная сила, что стянула в одночасье к городу сотни мужичьих артелей. Тогда еще не давали веры молве о якобы бегущей из Москвы «чугунке», но в том, что три брата-немца подрядились поставить железный мост через реку, сомневаться не приходилось: немцы сами обскакали округу, вербуя мужиков на строительство. И погнала их в город не одна жажда заработать, но и охота вкусить той «воли», которую недавно даровал крестьянам царь.

Крепок в деле был Григорий. Ломать ли камень в карьере, тесать ли его и укладывать в быки — усталости не ведал. Быстро встал во главе артели. А по весне, когда один из хозяев оступился с шатких лесов, посчастливилось Григорию очутиться поблизости. Вырос он на реке, воды не боялся и не сробел прыгнуть за утопающим. Немцы отвезли спасителя к себе в дом, отогрели, одарили одеждой, деньгами. И потом не забыли.

На берегу они создали мастерские, где отливали и собирали мостовые конструкции. Задымили кузница, цех чугунного литья, поднялись механические мастерские, навесы над монтажными площадками. Далеко смотрели предприимчивые дельцы. Они уже взяли подряд на производство железнодорожных платформ и вагонов, имея в виду вскорости выпускать и первые российские паровозы.

— Ты добрый, честный человек, — твердил Григорию спасенный им инженер. — Ты должен слушаться нас. Мы сделаем тебе добро.

Григорий попал в механическую мастерскую на выучку к мастеру-немцу. Податливым оказался в руках Синицына металл. На деньги, дарованные хозяевами, слесарь поставил домишко среди хибар и землянок, окружавших растущий завод. Настал срок, и Григорию выпала честь — перекатить к вокзалу первый паровоз. Подъездных путей к цехам еще не было. Синицын собрал артель из надежных товарищей, взгромоздил паровоз на платформу из рельсов и по деревянным каткам на виду у тысяч зевак доставил его к нарядному вокзалу так лихо, что, кроме бочки водки на всех, получил от хозяев в подарок часы с золоченой цепочкой и памятную медаль. Его не забыли и в тридцатилетний юбилей завода, когда перед главной конторой установили бюсты основателей-хозяев, отлитые в Германии. Немцы, уже постаревшие, как и Григорий, подняли за него тост на званом приеме, восхищались его бородой, плечами, хвалили за честность, доброту и труд.

Иван запомнил дядю могучим и крепким. Став мастером, старостой цеха, Григорий держал дома сыновей в строгом духе артели. По-артельски садились Синицыны за стол вокруг обливной глиняной миски, строго по очереди черпали щи, а если ломали порядок, то безропотно сносили гулкие шлепки отцовской деревянной ложки по крепким лбам.

Ивана ложка мастера обходила. Сироту он баловал. Сам в приходскую школу отвел.

— Учись, Ванюха, счетоводом сделаю. В тебе проворства нашего и силы нет, а умишко, видать, играет.

Удивляясь школьным успехам Ивана, возмечтал вывести приемыша и в инженеры, книжки дарил.

Несокрушимой казалась могучая сила дяди Григория. Но в пятом году, когда затрясли завод беспорядки, зашатался и он.

— Смутьяны! — крыл кого-то, возвращаясь домой. — Молчать не стану!

И, похоже, по его докладу уволили весной из цеха главарей забастовки, потому что к зиме, когда встал весь завод, Синицына первым из мастеров рабочие вывезли на тачке за котельную и спустили кувырком по откосу угольного шлака. Приплелся он домой без шапки, пьяный, всклокоченный, до полусмерти избил жену, а к утру заметался в жару и бреду. Осилил он и крупозное воспаление легких и, бог дал бы, перемогся совсем, не сходи на усмиренный карателями завод. Вернулся оттуда пьяней и взбешенней прежнего: в родном цеху с ним не здоровались даже сопляки — подносчики деталей, которые раньше говорили спасибо за каждый тычок и пинок. А залп карателей по рабочим на кладбище будто угодил и в мастера. Григорий запил по-черному, стал заговариваться, в одних подштанниках и босиком буйствовал на морозе, а после свалился и больше не поднялся.

Конца старого мастера Иван не видал. Под горячую руку тот сам перед смертью выставил племянника за дверь.

— Что ты вылупился на меня, воровское семя! — завопил, швырнув в Ивана сапог. — Я чист перед богом! Перед любым скотом! Умен стал? Умней на улице! Сам себе хлеб добывай!

За перепуганным Иваном кинулся следом Петр, старший сын мастера, слесарь, как и два его младших брата.

Петр проводил подростка в «номера» — старый барак, где на двухъярусных нарах спали вповалку рабочие. Утром повел Ивана на завод.

— Батя тебя жалеет. Он тут же за другом своим послал, приказал на завод тебя определить, — объяснил дорогой. — Попервости стружку будешь сгребать, детали, инструмент подносить, а потом, не заленишься, в слесари выйдешь: ты грамотный. А к старику моему лучше не суйся: ему ни до кого, он и мать от себя прогоняет. Его в цеху немецким холуем прозвали. Может, и за дело. Очень уж верил мой батя хозяевам. Ему-то они немало добра сотворили. Только за чей карман? Мне один умный мужик как по нотам доказал, что с каждого нашего рубля хозяева полтинник себе крадут. Понимаешь?

— Нет…

Ничто тогда еще не волновало Ивана, кроме смутной надежды на избавление от креста, завещанного ему от роду: жить из милости, робкой тенью, в полусне, полуправде, почти не сознавая себя.

— Новичок? Ляжешь тут. А в субботу пол вымоешь — откуп с каждого, кто встает на житье. И чтоб сразу привык порядок блюсти.

Может, это старый формовщик, выжатый заводом до самых костей и из милости пристроенный служить в бараках, вместе с жесткой подстилкой на общих нарах дал Ивану невольно понять, что и он, Пролеткин, человек, как все. Или про то нашептала парню душная ночь, когда он долго крутился без сна под раскатистый храп усталых людей. Но утром он пошел на завод уже сам по себе, заслоняя в душе от Петра что-то свое, как ладонью заслоняют от ветра ненадежный огонек свечи.

И долго не хотел понимать никого и ничего, что мешало бы ему утверждаться человеком, принимающим любой труд за подарок и благо. Может, усердие и покладистость и помогли Ивану скорее других подростков вылезти из стружки, проститься с метлой и стать электрослесарем, потом крановщиком и снова слесарем, уже в инструменталке, где работали универсалы.

Он не тянулся к компаниям, избегал близкой дружбы: боялся сочувствия и сострадания, боялся выбиться вновь из общего ряда.

Из барака со временем перебрался на квартиру к полуглухой одинокой старушке, где и столовался. Наслаждаясь свободой, часами бродил по городу, выбирая места пошумнее, чтобы затеряться в толпе.

На перроне у станции — там горели вечерами тусклые лампы, до поздней ночи гуляло разномастное, разбитное мещанство. По выходным — на базаре. В праздники он относил гостинцы сыновьям Петра. После смерти старого мастера Синицыны перегородили дом, разбились на три семьи, но жили дружно. У них хотелось посидеть и подольше, но словоохотливый Петр заводил разговоры о жизни, о порядках на заводе, бередил душу, и Иван спешил попрощаться.

Он бродил среди людей как в знакомом лесу, без приглядки, без желания что-нибудь высмотреть, выискать, а так — по смутной потребности отдаваться пестрому гомону жизни, как вековечному шуму дубрав.

Но в толпе — не в лесу.

Только раз пошатнулся, дрогнул сердцем Иван, когда на базаре бросился к сбитой с ног молодайке, а ходуном заходила и вся его вроде бы налаженная жизнь.

Толпа кинулась к возу с дешевыми яблоками, а девчонка с корзиной огурцов вовремя не увернулась. Она шлепнулась наземь, но, когда Иван подоспел к ней, уже села на корточки и, слепая от боли и слез, лихорадочно шарила вокруг себя, спасая рассыпанные огурцы. Ее круглое востроносое лицо с крупными слезинками под глазами горело, по спине плясала выбитая из-под косынки коса.

— Не цапай! Окаянный! — всполошенно вскочила она, стукнув Ивана по руке.

— Я помочь тебе хотел, — пробормотал он, бросив в корзину поднятый огурец. — Руки отдавят…

— Помощники… — Девушка смерила его косым недоверчивым взглядом, потянулась за корзинкой, но, охнув, схватилась за колено. — Звери… — Избоченясь, она повернула к нему лицо, взмахом ресниц притушила в глазах зеленоватые искры и не то всхлипнула, не то рассмеялась. — Так помогай!.. Чего остолбенел! Ты, кажись, тверезый… Чуть-чуть отойдем в сторонку, всю растрепали…

Она присела на тесаный камень в полуразрушившихся старинных гостиных рядах, забила рот шпильками и, подняв руки к раздерганной прическе, уже спокойным, устойчивым взглядом приковала к себе Ивана. В глазах ее будто нежился, отражая нависшую зелень, тихий лесной ручей, а Иван стоял над ним бездумно и одиноко.

— Глянь-ка, охромела! — удивленно засмеялась она, растирая ушибленную ногу. — А может, ты и корзинку мою донесешь?

— Донесу… — Иван степенно кашлянул.

Она приглушенно рассмеялась.

— Заводской?

— Заводской.

— Чую… А я деревенская — вся насквозь. И вашего города будто не вижу… В глазах луга да леса — убег! — Она протянула ему руку и встала. — Подумала, что и ты фармазон, как все… У меня против них — во!.. — Из-под широкого пояса длинной юбки она выхватила старую вилку и закрыла от смеха глаза. — Помогает! Ей-богу!..

Она была сухонькая, совсем неброская — особенно когда по-деревенски вновь повязалась платочком. Быстра в движениях, но не суетлива. И, главное, ничем не задевала его. Он только нес ее корзинку, а так — будто брел сам по себе, куда глаза глядят, потому что голос девушки звучал в стороне, как привычный голос толпы, не обращенный к нему и ни к чему его не обязывающий.

Ее звали Верой, а мать его Варей — очень сходные имена. Но Вера — прислуга. Что ж? Для девушек дело обычное. Наверно, скучное: воля не своя. И душу не с кем отвести. С господами как разговаривать? Вот и заливается она, будто поет, — соскучилась по разговору. О чем?.. Все-таки завладел им разлетный, бьющий смешинкой голос:

— У господ, думаешь, райская жизнь? И я раньше так воображала. Рот разинешь на разодетую барыню — ах, богиня! А она с тоски не знает куда деться… Все вразброд у них, все не в радость. Сам хозяин издерганный, злой, на пилюлях живет. Его служба изводит. И жена. Она княжеского рода, жить в столицах приучена. Раз в полгода прикатит сюда: «Не могу… Задыхаюсь… Провинция». И опять в Петербург. Сын в нее. Все какой-то особенной жизни искал. В офицеры подался, думал, шпорами только будет щелкать. А тут с немцами война. Он на фронт загремел — и пропал. Отец сон потерял: ведь единственный был наследник. Лиза — дочь — для них что ломоть отрезанный. Да, да!.. Она мне все рассказала!.. Господа сами ее от себя отпихнули: «Чудна́я!» В пять годочков ей череп долбили. Ужас! После кори осложнение — гной под ухом собрался. В Петербурге знаменитый хирург кость ей долбил. Спас. Только вроде бы стала чудной. Как дурочка. Заговорят с ней — в слезы или бежать куда подальше. Стали дома ее запирать, гостям стыдились показывать. А Лиза услышала как-то разговор о себе — мол, дурочка, вот наказание: даже учить нельзя, придется век с ней мучиться — и в истерику: «Я не дурочка!.. Вы просто не любите меня. А я выучусь!.. Увидите!..» И было так — месяц учится дома, месяц болеет и плачет. А до гимназии все-таки дотянулась — назло родителям. А сейчас хоть куда! Золотую медаль ей в гимназии сулят, от кавалеров отбоя нет. Очень милая барышня, но все-таки, и правда, малость с чудинкой. Может в роскоши купаться, а не хочет: «Не мое… Не заработала». Я ей: «Так отец заработал… Ведь он отец…» — «Ну что ж, что отец?.. И он всего, что имеет, не заработал…» И живет она не в хоромах отцовских, а со мной во флигельке. Ей отец все, кроме птичьего молока, к столу присылает, а она мне: «Вера! Не хочу ничего… Свари картошки в мундире». Я уж себя исказнила, что пример ей такой подала. По харчам деревенским как-то соскучилась — и свари для себя чугунок картошки. Вилковая капуста была квашеная. Я за милое дело картошку облуплю, посолю, в листок капустный оберну — он холодный! — и в рот. В охотку-то ведро умнешь. А тут Лиза моя из гимназии прибегает. «Что вы, Верочка, делаете?» Не чудная ли? Сама ко мне все время на «вы», а от меня только «ты» требует… «Вам, наверно, у нас голодно? Вы скажите». А я: «Нет. Деревенской еды захотелось». Ну она и подсела ко мне. Картошка пальчики жжет, я ей листок капустный сую. Она: «Ой, как вкусно! Верочка, милая! Мы теперь «друсвоисов» не на чай будем звать, а на картошку в мундире!» Не чудно ли? Девятнадцатый год, а сама как дитя. И «друсвоисы» — компания ее: гимназисты, студенты, инженер один ходит. Тот, по-моему, только на Лизу смотреть: молчаливый такой, степенный. А другие — беситься и спорить. Соберутся — дым коромыслом: говорят, говорят, кто кого переспорит, а о чем — не понять… «Друсвоисы» эти самые — язык сломать можно! — Лиза мне объяснила: друзья свободы и чего-то еще… Ага! Искусных, что ли… А картошку мою тоже на «ура». Я, конечно, к ней то капустки, то огурчиков малосольных наготовлю. Вот за этим на базар и ходила… Мне лишь барышне бы угодить. Она с жизнью будто играется, в своей сказке живет, ждет чего-то… А чего дождется? Очень уж она на них не похожа. Ни на родителей своих, ни на друзей. Страшно мне за нее…

Вера шла впереди и чуть боком к нему. Ее будто несло ветерком. А его — вслед за ней, ветром слов ее, внезапным желанием разглядеть, запомнить все, что видел украдкой, — темный узел волос, и высокий подъем ноги, подушечки щек и под ситцем в горошек по-крестьянски тяжелую грудь. Но вдруг кончился город. Они вышли прямо к полям, над которыми невдалеке на пригорке возвышалась, как остров, купа пышных многолетних деревьев.

— Знаешь, кто там живет?

— Да! — Иван вспомнил рассказ старого мастера, как у немцев на даче копали пруд, мостили дорожки. Островерхий, с высокими окнами дом смотрел сквозь деревья чужеземно и гордо. — Директор!..

— Я! — беззаботно рассмеялась Вера. — Ага! Испугался!.. Не трусь! Директор там почти не бывает. А мы с барышней завсегда — зимой и летом. Ей врачи предписали за городом жить. А она и рада-радешенька: от отца подале и с друзьями водиться вольнее.

Но и Вера на миг приутихла, словно взглянув туда, где сама прижилась, его глазами. Потом доверчиво коснулась его плечом.

— Во живут-то, да? У них рядом с заводом квартира — целый этаж. И в городе каменный дом. И в Москве хоромы. И в Питере. А не война — и у моря бы дачу отгрохали. Земля уже куплена…

Он донес ей корзину до самых ворот, но, простившись с девушкой, не мог никак распроститься с луговой зеленцой ее глаз, когда, потянувшись к нему в благодарности, опалила она его губы призывным шепотом:

— Хочешь, к ним проведу? Все царство-государство увидишь…

— Не-ет!..

Он ушел, чтобы вновь по выходным искать ее на базаре, находить и идти с ней в тревожной близи, ощущая камнем на сердце свою немоту, свой испуг перед миром, настежь открытым ему. Однажды Вера, проверяя себя, не его, завлекла своего странного кавалера за ограду директорской дачи, на суд юной хозяйки.

Тоненькая миловидная девушка в коричневом гимназическом платье, с бледным, худеньким личиком, запрокинутым тяжестью белокурой косы, выпорхнула из сторожевой будки, где дожидалась их возвращения с базара, и, ослепив Ивана белозубой улыбкой, как старому знакомому, погрозилась пальчиком:

— Нынче вам не сбежать! Вы и друзей моих заинтриговали. Они даже поспорили о вас. Пойдемте!

На крокетной площадке, возле круглого с высокой отбортовкой пруда, окаймленного плакучими ивами, без азарта гоняли шары нарядные парни и девушки, но и их и тех, кто сидел вокруг столика под могучим раскидистым дубом, занимала не игра, а какой-то затянувшийся спор. Сутуловатый очкастый парень с кустистой антрацитного блеска шевелюрой над носатым лицом еще на подходе отбил Ивана у девушек.

— Мы вас ждали, — отрывисто заговорил он, взяв его под руку, — как арбитра. Разрешите наш спор… Только честно! Вы большевик, меньшевик или эсер? Все рабочие нынче социалисты. Так или нет? Говорите открыто. Здесь доносчиков нет. Здесь друзья свободы, искусства…

— И маниловских грез, — как бы предостерегая Ивана, добавил с усмешкой коренастый человек в накинутой на плечи инженерской тужурке, в котором Иван узнал технолога из главной конторы, навещавшего цех.

— Так нельзя, Петр Кузьмич! Это против правил!

К инженеру с протестом подбежала сама барышня. И очкастый, увлекая за собой Ивана, показал инженеру кулак.

— Вы, Елагин, не рушьте договор, не щеголяйте своим низменным материализмом… — И вновь принялся за Ивана: — Так кто вы? Скажите, пожалуйста…

Иван не струсил. Он только окаменел, как будто грудь его окатили ледяной водой, заморозившей и само дыхание.

— Не знаю… — выдохнул он наконец, смяв в руках кепку.

— Вы говорите, не бойтесь, пожалуйста, — мило улыбнулась ему молодая хозяйка.

— Не знаю! — повторил Иван.

— Вы за войну до победного конца? За доверие Временному правительству? Или вы за Советы? — не отставал очкастый.

— Не знаю… Не знаю, — твердил на все их вопросы Иван, пока от накатившей вдруг ярости не повернулся к воротам.

— Так кто же грезит, Елагин? — унес он с собой торжествующий возглас очкастого. — Не большевики ли, обожествляя рабочих?.. Только интеллигенты способны разлить по земле свет свободы, добра и правды!

И голос хозяйки припомнил Иван впоследствии:

— Куда же вы? Мы будем кушать картошку!

С тех пор Иван обходил базар стороной. Но странно: город, такой многолюдный раньше, вдруг опустел для него. От домов, от людей, от всего, что его окружало, веяло скукой и грустью.

Утешением стал металл, над раскроем которого Иван работал в цеху. Каждый новый, синеватый от неровной окалины стальной лист обещал превратиться в груды зеркальных лекал, штангенциркулей, кузнечных штампов и всякой иной хитрой оснастки, чем снабжал все цеха их инструментальный участок. Даже дома за обеденным столом Иван частенько мерекал и так и сяк над оставленной в цехе заготовкой, чтобы утром без лишних потерь хитроумно раскроить лист на десятки будущих деталей.

И, возможно, эта первая страсть, обличившая в Иване мастера, удержала бы его от других цеховых страстей, грозящих всему, чем он жил, во имя чего-то туманно-грядущего. Помешала его же нерасторопность.

Под стеклянную крышу их механического цеха сходились тогда митинговать со всего завода. Тут для ораторов соорудили даже подмостки. Но Иван при вести о каждом новом митинге прятал с глаз долой, что только мог спрятать, — под шумок из цеха исчезали инструменты, однажды даже срезали ремень трансмиссии, — и спешил за ворота.

Он улизнул бы и в тот роковой для себя день — из толпы, забившей проходы между станками, он уже протолкался к двери. Да с улицы вдруг шагнул на него сам бородатый Полкан — саженного роста слуга и телохранитель директора.

— Позволь! Позволь!

Полкан сильной рукой отшвырнул Ивана в сторону, освобождая дорогу хозяину, который шествовал за ним с целой свитой помощников. Все по привычке сдернули картузы, кепки и, притиснув Ивана к директорской свите, хлынули в проложенный Полканом проход. Иван очутился у самой трибуны.

Директор стоял на подмостках всего в двух шагах от него. Иван видел дорогой хром хозяйских ботинок, острые стрелки серых шевиотовых брюк да волосатую руку на набалдашнике трости, инкрустированной перламутром. Пока директор не заговорил, Иван ничего другого не видел. А ровный, напористый голос директора холодным ветром остудил его голову:

— Завком предъявил мне как ультиматум новый тариф. Его придумали политиканы, незнакомые с азами производства. Но революция дала нам свободу не для анархии. Завод, как сложный организм, включен в общую сеть рынка и производства. Он не может подчиняться произволу сумасбродных страстей. Забастовки, прогулы, митинги уже обескровили нас, поставили перед финансовым крахом. Принятие нового тарифа приведет к остановке производства. Завод уже не имеет металла, кончается топливо, нечем оплачивать электроэнергию. Перед лицом ультиматума совет акционеров, с которым я незамедлительно снесся, с завтрашнего дня останавливает все производства, кроме снарядного отдела, работающего на оборону.

Высокий, с сухим костистым лицом, с тонкой дужкой пенсне над переносьем он говорил, скосив глаза в сторону, почти не размыкая губ. Длинная золотая цепь на вислом, оттянувшем жилет животе вздрагивала при каждом слове.

В словах этих, вроде бы уверенных, четких, был какой-то опасный изъян, Иван сразу уловил это, но догадался, в чем дело, уже после того, как директор умолк, а тишина в цеху еще не растаяла:

— Постойте! Как же так? Есть металл! Целый состав в магазины сгружен!

Он не думал кричать и даже голоса своего не услышал. Он только припомнил, что день назад посылал его мастер разгружать платформы с металлом… А вышло, что взорвал тишину.

— Нас надувают, товарищи!

Иван не поверил сначала, что этот сильный и хлесткий голос, сразу берущий за душу, идет от столь тщедушного на вид человека со светлой, клином подстриженной бородкой, чуть вздернутой кверху. Но этот узкоплечий человек с высокой и тоже клинообразной шевелюрой то приподнимался на носках, то опускался и, сжав кулаки, натужно и мерно бросал в толпу горячие, как раскаленные угли, слова:

— Тариф — не выдумка… Союз металлистов Питера уже отвоевал его у заводчиков. Я привез этот тариф сам, а с ним революционный привет питерских рабочих и наказ не поддаваться на провокации хозяев. Нас пугают локаутом, а это — голод и нищета. Не поддадимся! Большевики давно говорят о рабочем контроле над производством. Он нам — как воздух! И наш ответ директору — комиссия для проверки финансов и фондов завода! И если дирекция не обеспечит работу цехов, мы найдем, кому управлять заводом!

Комиссию создали тут же. В нее от механического цеха под горячую руку крикнули и Ивана. Он пальцем о палец не ударил в этой комиссии, однако его невольная «речь» обошлась ему дорого.

У директора уплывала власть из рук. Его лишили даже права уволить кого-нибудь без согласия завкома. И угрозу остановить завод директор не посмел осуществить, надеясь заморозить новый тариф в «примирительных камерах», созданных согласно закону из равного числа рабочих и администраторов. Все шло еще, как в игре «перетягивание каната», где силы сторон примерно одинаковы. Но один невыбитый козырь у директора все-таки оставался. Через военного комиссара он мог отправлять неугодных рабочих на фронт. Тут и завком был бессилен.

Так Иван и попал в запасной полк, расквартированный в их городе, чтобы, малость пообвыкнув, следовать на фронт. Полк жил теми же жаркими митингами, охотой за пропитанием и изнывал от вшей. К тому же заводские большевики, надев шинели вместе с Иваном, сразу начали агитацию против войны и отправки солдат в окопы. Они-то и привели на митинг того оратора-бородача, которого Иван видел в цеху. Полк выходил из подчинения офицерам.

Ивана все это мучило. Он не понимал, как можно прекратить войну, если немцы не разбиты и, брось фронт, заполонят всю Россию, и непонятность эта угнетала его. Хотелось дела, определенности. Он готов был отправиться на фронт. Но полк, кроме винтовок для караульной службы, почти не имел оружия. Возможно, его просто прятали от ненадежных солдат. За полгода Иван только раз побывал на стрельбище, где досталось по три патрона на брата. Ходить в караул, побыть хотя бы часовым в желанном одиночестве стало для Ивана единственной отрадой.

Но он не знал, что эта лютая ночь настолько измотает его муторно воющим ветром, который выдувал из него не только тепло, но и способность думать, так и эдак перетасовывать пережитое. И гадать не гадал о том, что памятью его завладеет Вера. И, само собой, убегая от человека, поломавшего его судьбу, он и не предполагал, что в эту ночь столкнется с ним лицом к лицу.

К рассвету Ивана стали донимать вши. Кожа зудела и пузырилась, как опаленная. Он скинул наземь тулуп, надеясь пронять мучителей холодом, и принялся ходить вокруг склада, охлопывая себя руками, как в бане веником.

Взбодрился, когда в рабочей слободке проснулись голодные псы. Значит, затапливают печи хозяйки, хотя до заводского гудка еще далеко. Тьма уже таяла. За складом на гребне оврага обозначился обтерханный ветром куст, следом зачернела в полусотне шагов от него кладбищенская стена. Над старыми липами хрипловато закаркали вороны. Жизнь возвращалась — пестрая, суетная, а Ивана вдруг неодолимо повело в дрему. На грани яви и сна он и почувствовал опасность.

Сначала ветер донес до него тонкий, пронизывающий до нутра запах курева: не папироса и не махра — забористый самосад. От двух затяжек такого взбодрится душа. А потом услышал Иван голоса и торопливые шаги — кто-то спешил через кладбище к пролому в стене.

«Могильщики, — догадался Иван. — Кому-нибудь вечный дом готовить». Он опустил винтовку стальной пятой на носок и начал соображать, как бы разжиться у них табачком на закрутку. Посчитал за удачу, что три тени, одна за другой, зачем-то вынырнули из пролома: осталось только попросить закурить. Но когда, чуть помешкав, незнакомцы ходко двинулись на него, он суматошно упал на тулуп и клацнул затвором.

— Стой! Кто идет? Стрелять буду! — крикнул Иван на пробу и тут заорал истошно, не помня себя, увидев, что трое сбились с шага, но не подчинились: — Сто-ой! Туды-то тебя растуды! Руки вверх! Стреляю!

Он никогда раньше не матерился. Кажется, вся тяжелая брань, что носилась вокруг все его двадцать пять лет, слилась в это ругательство. И был его крик все равно что выстрел, потому что трое, взлетев на взгорок, шагах в тридцати от Ивана, застыли как вкопанные под мушкой его ружья, соединились в один причудливый силуэт.

— Идет председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Першин, — с расстановкой отчеканил средний из них чистым, удивительно знакомым голосом.

— Руки! — Иван дернул стволом в сторону его соседа, прикидывая, как успеть перевести мушку и на другого, который тоже руки поднимать не торопился. Но средний — в шляпе — что-то буркнул, и все шесть рук вытянулись над головами.

«Теперь — кругом! Шагом марш!» — соображал Иван, однако что-то мешало ему подать новую команду. Еще дымил, как назло, у кого-то в поднятой руке окурок, и будто задымились вдруг в его сознании четкие слова, оброненные странно знакомым голосом. «Председатель!.. — пытался подмять их Иван. — Ишь ты!.. Да хоть бы царь! Мне-то что!» Он заставил себя прицелиться в грудь председателю, слегка оторвался от ложи, чтобы подать команду, и вдруг, вглядевшись, увидел: да это ж тот, кто в цехе на митинге поддержал его, тот, о ком уже третий день судачили в казармах солдаты, — человек с острой вздернутой бородкой и сам весь какой-то заостренный — словом, «рашпиль».

— Товарищ! — Председатель поспешил воспользоваться паузой. — У меня телеграмма! Из Питера! Власть перешла к Советам! Временное правительство свергнуто! Мы пришли за оружием!

— Руки!.. — уже не столь решительно крикнул Иван, когда бородач потянулся к карману, а по всему его крупному, на земле распластанному телу прошла какая-то дрожь — не от холода, нет, а от чувства неотвратимости чего-то неведомого, но вроде бы желанного, потому что сквозь эту слепую внезапную дрожь вдруг пробилась мысль: «Власть сменилась!.. А что? Вполне может статься!.. Того ведь и ждали…» Увидев, как нелепо прыгает столбик мушки на узкой груди председателя, крикнул:

— Ты не купец, я не приказчик! Иди в караулку, к начальнику…

А подумал другое: «Да нет же его… А хоть бы и был? Разве с ним сговориться? Из юнкеров!»

— Товарищ! Не медли! — донеслось с пригорка. — На утро созван Совет, а в нем болтунов меньшевистских хоть отбавляй. Надо вооружиться, пока спит контрреволюционная сволочь. Ее тут полно!

«Полно… — согласился про себя Иван, вдруг пожалев, что председатель медлит, не идет на него. — Не убью же — догадывается, он умный, иначе зачем пришел?»

— Полк за нас! — снова дернулась бородка. — Но, сам знаешь, он без оружия. А надо арестовать офицеров.

«Надо… — опять одобрил Иван, тяготясь уже тем, что не сообразит, как помочь председателю, и только повторял про себя: — Иди же! Иди! Скорей!»

Но председатель стоял как вкопанный, вызывая в Иване и досаду своим промедлением и желание помочь. Так чем? Иван ждал, словно силился что-то вспомнить еще о председателе.

— Слушай! — крикнул обрадованно. — А ты взаправду говоришь по-французски?

— И по-немецки! И по-английски! Только некогда, товарищ! Пойми!..

— А от вшей чем спасаешься?

— На!..

Уже никто не мешал председателю доставать нафталин.

Его товарищи рванулись вперед, кто-то сунул Ивану еще не погасший окурок. Пролеткин опьянел от глубокой затяжки, но, услышав лязг замка на железной двери, поспешил к складу:

— Тут лом есть! Откроем! Ключ у офицера, а тот где-то пьянствует!

Удивительная ясность пришла к Ивану. Да, что-то свершилось! В Москве ли, в Питере — речь сейчас не о том! Свершилось в нем самом, в Иване, и что-то самое главное в жизни, о чем он не мог и мечтать в темном своем одиночестве. И незачем еще кого-то будить и искать. Он все сделает сам. Своими руками.

Когда железная перекладина упала на землю и трое тотчас же нырнули в погреб, он снова встал на часы у дверей, охраняя уже не склад, а тех, кому доверил себя:

— Ого! Тут запасов на армию! — донесся ликующий голос Першина.

Почти рассвело. Иван зорко смотрел вокруг, заглянул и в склад. По одну сторону узкого прохода там виднелись длинные ящики с винтовками, тяжелые «цинковки» с патронами и пулеметными лентами. У входа стояли бомбометы и два уже заряженных «максима». Один тут же выкатили наверх, нацелили на дорогу.

— Теперь порядок!

Першин перепоясал пальтишко пулеметной лентой, повесил на себя длинный кольт в деревянной кобуре, за плечи перекинул карабин и искал, чем бы вооружиться еще.

— Патронташ-то возьми, подсумок, — подсказал Иван, кивнув на гору брезентовых ремней с набитыми подсумками. И усмехнулся: — Стрелять-то умеешь?

— Не знаю, — машинально пробормотал Першин, подняв две бутылочные бомбы и прицепляя их к поясу. — А! Стрелять? Приходилось… По белкам в тайге. В ссылке. — Увидел длинный кавказский кинжал. Удивился: — Ишь ты… Знатная игрушка… — Тоже заткнул за пояс. — Черт знает, как все обернется…

Товарищи его стали вытаскивать ящики с винтовками. Выбрался наверх и Першин. Достал блокнот, заговорил торопливо:

— Банк, телеграф, милиция, вокзал… Сердюков! — окликнул он кого-то из товарищей. — Ты сразу на вокзал! Без пропусков никакого выезда!

— Понято!

— Комиссары… Манифест к народу… Тариф, — негромко перечислял председатель, а Иван впервые в упор, придирчиво его разглядывал.

Крепкий высокий лоб с глубокой морщиной, крутые надбровья над голубоватыми глазами, прямой хрящеватый нос, острый клин слегка вздернутой бородки — рашпиль и есть. Твердый, видно, орешек. Иван с облегчением кашлянул.

— Что, солдат? — Бородка дернулась, Першин сдержанно засмеялся. — Как же ты склад-то отдал, а?

Глаза Першина не улыбнулись.

— Из рабочих я, — и сам как-то твердея, ответил Иван. — А тебя знаю. Слыхал в цеху.

Першин еще раз строго взглянул на него.

— Все равно бы мы оружие добыли… Вон, гляди!

Из-за кладбища показались два гривастых, мохноногих ломовика, впряженных в просторные телеги. С десяток пестро одетых людей, не доезжая поворота, спрыгнули с подвод и напрямую кинулись через бугристый, с ломкой летошней полынью пустырь к складу. Першин заторопился навстречу. Бегущих обогнал какой-то красномордый верзила в тяжелом брезентовом плаще, взмахивая свернутым кнутовищем, забросал в Першина шальными гортанными словами.

— Гражданин… хороший… Мы люди… Аничкина… купца… За сеном посланы… А эти нас… с моста… револьвертом… Гражданин… Их степенство… нам…

— Назад! — кричали ему отставшие.

Но он, пламенея на ветру толстомясым лицом, все мчался на Першина с такой отчаянностью, будто хотел опрокинуть и его, и Ивана, и все, что было тут в эту холодную ночь и чего еще не было, что только смутно угадывалось за блеклой рассветной зорькой.

— Назад! — Иван вдруг сдернул с плеча винтовку.

Он увидел Першина, боком и как-то незащищенно стоящего на бугорке, а потом словно свет померк для Ивана — все напряглось в нем, ощетинилось и одним толчком швырнуло его в сторону подвод.

— Наза-ад!!!

Мимо Ивана к складу промчались люди, прогромыхали телеги, он вновь обрел способность видеть, лишь когда понял, что припал на колено, что за острием штыка, уже в отдалении, мелькают могучие лопатки, а Першин цел и невредим, потому что это он командует товарищами, опустошающими склад:

— Оружие в Совет и на завод! Раздать по списку! Большевикам винтовку и револьвер, беспартийным винтовку и бомбы!

В суматохе никто не заметил внезапного страха Ивана. И он, тяжело дыша, не сразу осознал его. Только окинул придирчивым взглядом ничуть не встревоженного Першина и будто с угрозой, исключая отказ, сказал:

— Как хочешь, а я с тобой! Один конец! Куда ж теперь, кроме…

— Конечно!

И весь этот, тогда скоротечный, а годы спустя непомерно длинный, неисчерпаемо емкий день Иваном владела, казалось, одна забота — не оторваться от Першина, не потерять его в суете; в неказистом этом бородаче видел Иван или конец свой или второе рождение.

Он стоял за спиной председателя, когда тот, твердо чеканя слова, прочитал телеграмму из Питера и предложил Совету без промедления брать власть в свои руки. Вздрогнул от резкого, надсадного крика из плотной, разношерстной толпы:

— Это разбой! Царь свергнут не ради самозваных диктаторов — во имя всеобщей демократии! Учредительное собрание даст нам законную власть! Народ не потерпит насилия. Наша фракция покидает собрание!

Иван насторожился, полагая, что из большого, овалом, зала с книжными шкафами по стенам — тут обитал недавно предводитель дворянства — следом за меньшевиками уйдут все собравшиеся. Но уже подкатили к Совету подводы с оружием, кто-то углом длинного ящика распахнул створки высоких дверей, запально крикнул:

— Першин! Не тяни! Голосуй!

Потом Иван бежал за председателем по шоссе на завод, тянул с его плеча карабин:

— Чего ты так увешался? Дай-ка мне! Легче будет!

— Нет!

— По такому делу тебе бы автомобиль. У директора два…

— А это мысль! Молодец, солдат!

К заводскому перекрестку Першин выдохся, захромал. Приотстав, пробормотал в извинение:

— Три ночи без сна.

А Ивана только тут, кажется, и разбудили: они втягивались в короткую, даже в снежные зимы угольно-черную улицу, где от заводского гула подрагивала булыжная мостовая, тысячи раз ведя Ивана к проходным.

Белой шрапнелью золотникового пара упорно палила кузница. Черные клубы дыма валили из высоких кирпичных труб. В нос било сероводородом. В разметанных ветром клочьях дыма и пара завод выглядел хмурым, взлохмаченным и настороженно поджидал Ивана. Уже и стеклянную крышу своей мастерской разглядел он сквозь редкую решетку ворот, когда Першин от проходных круто свернул на площадь, квадратом расстеленную перед четырехэтажной громадой главной конторы. Бронзовые бюсты осанистых немцев — перед ними до сих пор старики ломали шапки — уже поворачивались к Ивану слепыми мертвыми лицами, когда с той стороны площади, где на отшибе в небольшой избе ютились завком и выборные всех партий и профсоюзов, раздались громкие голоса мчавшихся навстречу Першину вооруженных людей:

— Степаныч! Оружие роздано! Охрана усилена! С завода никто не уйдет!

— Теперь к директору! — бросил Першин, не останавливаясь. — Ты со мной, Прохоров! Главное, нынче же объявить новый тариф!

В парадном директорском подъезде, чугунную лестницу которого устилал дорогой ковер, а стены лоснились дубовыми панелями, на миг возник перед ними Полкан:

— Господа! Не велено! Господа! Директор говорит с Москвой!..

Но толпа уже несла Ивана по ступеням, пока не застыла в роскошном, как дворцовый зал, кабинете с окном во всю стену. Высокий седой старик в накрахмаленной белой сорочке поднялся перед ними во весь рост, без страха и удивления, только вроде бы с насмешкой на костистом лице.

— Вы не замешкались, господа, — сказал он скрипуче, с сухой обыденностью в голосе. — Но вы излишне и нерасчетливо поторопились. Я только что разговаривал с Москвой. Заговорщики смяты, на Петроград двинута армия. — И он широким жестом указал на кресла. — Раз вы тут — прошу!

Никто не сдвинулся с места. Першин шагнул вперед.

— С Москвой отныне будете разговаривать только через нашего комиссара Прохорова!

— Что? — Директор слегка вскинул красивую голову. — Не имеете права…

— Имею. Вот мандат.

Директор неторопливо надел пенсне, взял со стола невзрачный листок. Хмыкнул, проговорил нехотя:

— С таким мандатом, господин Першин, — извините! — только на рандеву ходить. Хотя бы на машинке приказали отпечатать.

— Вы правы! — Першин коротко кивнул. — Для этого и изымаем у вас машинки.

Директор кисло улыбнулся и сел.

— Все-таки вы, кажется, всерьез отважились на безрассудство. А говорят, интеллигентный человек… Не с того начинаете! Заводской комитет постановил: с оружием на завод не появляться. А вы и рабочих не в счет?..

У директора было удобное крутящееся кресло. Он легко повернулся в их сторону, попытался улыбнуться:

— Поймите, я говорю с вами не как капиталист. Я специалист и, признаюсь, с уважением читал Маркса. Социализм неизбежен. Это глупо отрицать. Но когда? И у нас ли? В нищей разоренной стране, где упущены рули, потеряны весла, в клочья порваны паруса? Дайте капиталистам выиграть войну, развить промышленность, культуру — и тогда ваш социализм не будет авантюрой… Передовые страны Европы…

— Вот постановление Военно-революционного комитета, — прервал его Першин, положив на край огромного стола еще одну бумагу. — Новый тариф вводится немедленно. К обеду во всех цехах должен быть вывешен ваш приказ.

— Увы! — Директор еще не хотел расставаться с наигранным светским тоном. — Тут я бессилен. Надо мной акционерный совет, князь Мещерский, а он в Москве!

— Срок до полудня! — жестко напомнил Першин. — Иначе арест!

Директор исподлобья глянул на Першина, кресло повернуло его к пришельцам спиной и будто скрипнуло:

— Что еще?

— Автомобиль… — Иван улучил наконец момент напомнить и о своем.

— Потрудитесь позвонить в гараж! — прервал его шепот Першин. — Нам необходим автомобиль.

— Минуточку… — Директор прошелестел вощеной бумажкой, высыпал на язык порошок и, сморщась, запил его водой из хрустального стаканчика. — У меня сын пропал на фронте, господа… — Директор кивнул на стоявший на столе в овальной рамке портрет красивого молодого офицера. — Он отдал жизнь за великую Россию…

— Звоните в гараж! — возвысил голос Першин и потянулся к кольту. — Мы спешим!

— Вот именно! — Директор резко поднялся. — Преступно спешите! — Но в гараж позвонил.

Иван и еще один рабочий распахнули легкую матово-стеклянную дверь в заставленный чертежными столами зал технического отдела, чтобы забрать вторую пишущую машинку. Одну — из бюро поверенного в делах директора — они уже благополучно отправили в завком. Паутина презрительных взглядов с ног до головы опутала их. Технологи, конструкторы, бухгалтеры — добрая сотня чинных, хорошо одетых людей как по команде повернулась к вооруженным пришельцам и застыла во враждебном молчании.

Иван хотел было предупредить Першина, что тут, в главной конторе, таится еще одна неучтенная и очень грозная опасность: никого он раньше не обходил так стороной, как преданных хозяевам специалистов, многочисленный конторский люд, — от них веяло высокомерием, сытостью, отчуждением. Но рабочий, которого Иван сопровождал, уже шагнул в зал.

— Спокойно, граждане! — крикнул он, положив руку на маузер. — Всем оставаться на местах!

Машинку и тут они взяли беспрепятственно, однако служащие плотной стеной сбились у дверей и загородили проход.

— Хороша новая власть! — раздался чей-то насмешливый голос. — С разбоя начинает…

— А ну позволь! — Рабочий торопливо сунул Ивану машинку и поднял руку, освобождая проход.

— Господа! Что же это такое? — выкрикнул еще кто-то. — Почему терпим насилие?

— Позволь! — гаркнул рабочий и выхватил маузер.

Толпа мгновенно раскололась надвое.

— Спокойно! — вознесся над ней густой властный голос. — На каннибальство, на провокацию большевиков ответим сплочением свободных просвещенных людей. Без них и дня не прожить России! Я открываю митинг!

— Просим!.. Правильно!..

В коридоре рабочий подмигнул Ивану, спрятал маузер.

— Пущай митингуют… Бежим!

Однако не успели они пересечь площадь, как сзади из самой высокой заводской трубы вырвался в небо тугой фонтан пара и оглушил их протяжным басистым гудком, слышным в тихую погоду на двадцать верст окрест. К нему на разные лады пристроились тоненькие цеховые свистки. Будто волна подняла Ивана на крылечко завкома.

— Товарищ Першин, — услышал он в битком набитой людьми прокуренной комнате, — звонит директор! Спрашивает, кто посмел без его разрешения дать гудок.

— Гудок дал Военно-революционный комитет! — донесся от телефона твердый и ясный голос Першина. — Будет митинг и манифестация!

Автомобиль «мичиган», отобранный у директора, до позднего вечера метался по городу.

В Совет прибежал какой-то подросток и предупредил, что к дому купца Аничкина садами и огородами собралась целая свора именитых дружков.

— «Союз защиты родины»!.. Самые черносотенцы! — доложили Першину. — Надо арестовать, пока…

— Я сам!

Першин всюду старался успевать сам. В доме Аничкина им были арестованы кондитер Равинский, пивовар Нестеров, хозяин постоялого двора и ростовщик Морковин, огородник Баранов, мясник Карцев. Они доказывали, что собрались попить чайку и поговорить о церковных делах, а самовар на стол поставили холодный.

Потом «мичиган» помчался к вокзалу. Туда еще утром прибыло два вагона муки. Их тотчас оцепили красногвардейцы, чтобы передать завкому. Вечером начальник вокзала задержал отправку рабочих поездов. Он ходил по вагонам и кричал, что бандиты под видом красногвардейцев захватили предназначенный заводу хлеб и теперь хотят его вывезти. Лавина обманутых людей кинулась на охрану. Красногвардейцев связали и бросили в станционный сарай. Начальник вокзала отправил поезда, а вагоны с хлебом загнал в дальний тупик под охрану своих людей, готовясь тайком переправить муку в железнодорожную лавку. Першин арестовал начальника.

К вечеру, когда вновь собрался Совет, люди повеселели. Наверно, потому, что их так дружно поддержал завод, да и в городе все обошлось без открытого сопротивления.

В Совет доставили титан, две заводские женщины разливали в жестяные кружки чай, выдавали каждому по ломтю хлеба и кусочку сахара. Для многих это был завтрак, обед и ужин одновременно. Совет напоминал вокзал. Люди мостились на длинных винтовочных ящиках, на развороченных «цинковках» из-под патронов, а то и на стружке, в которую были упакованы винтовки. Спадала лихорадочность бурного дня, потянуло на шутку. Уходили тревога, душевная напряженность. И голос Першина, кажется, помягчел, хотя новости он сообщал не из приятных.

Полторы тысячи заводских служащих подписали резолюцию: новую власть не признавать, до решения Учредительного собрания сохранять верность Временному правительству как законному выразителю воли народа; в знак протеста против грубого давления на господина директора и беспорядков, чинимых большевиками, объявить забастовку и просить директора остановить завод.

— Товарищи! — услышал тут Иван чистый молодой голос. — Я сам инженер. Они не едины и лишь поддались либеральному фразерству… Им без завода не жить…

— Верно! — поддержал его кто-то. — Они же на жалованье… Как им без завода?

— Но!.. — опять зазвенел голос инженера. — Есть среди них и очень опасное ядро — военпреды! Они связаны с офицерством, почти сплошь монархисты… Их надо изолировать…

— Арестовать!

Иван разглядел инженера. Это был Елагин, тот, кого Иван встретил на директорской даче. На форменной тужурке инженера висел маузер. «С нами!..» — до рези в глазах согрела Ивана радость, но тут же остыла от того, что услышал: Першину сообщили последний приказ директора — Мануйлов отвергал ультиматум о введении нового тарифа и в поддержку резолюции служащих объявил о закрытии завода.

— Выход один, — подытожил Першин. — Приказ отменить, директора арестовать и под суд.

— Правильно! — в один голос утвердил Совет.

Першин, наверно, и на эту операцию отправился бы сам, потому что приказал Ивану тут же разыскать шофера. Но еще принимались одно за другим первые постановления Совета и революционного комитета, как с телеграфа примчался загнанный связной.

— Телеграмма! Из губернии, — взмахнул в дверях казенным бланком. — На нас двинуты казачьи части!..

Телеграмма была на имя уже арестованного военного комиссара. В зале воцарилась жуткая тишина. Все, что так недавно казалось завоеванным, прочным, вдруг пошатнулось, грозя рухнуть. В темноте за окнами неистовствовал ветер, а перед Иваном, как на заброшенном полустанке, суетились бледные от усталости люди и, словно приговор себе, передавали из рук в руки телеграмму.

— Да, Степаныч, — бросил кто-то из назначенных утром комиссаров. — Говорили тебе, лучше бы малость выждать, не тянуться сразу за Питером… А если и там конец всему?

— Что? Мы рано выступили? — запоздало встрепенулся кто-то.

— Во всяком случае нечего было спешить, — откликнулся тот же комиссар. — Может, Першину впервой, а мы знаем казаков по пятому году…

— Постойте, постойте… — Першин нервно ходил перед единственным в огромной комнате столом. Председатель ссутулился. Щеки залила мертвенная бледность. — Постойте… — Он оперся о край стола, на миг прикрыл глаза, и вдруг будто жаркое пламя вспыхнуло в нем.

— Да! — вновь горячо крикнул он. — Питер потопят в крови, коли мы, коли вся рабочая Россия будет только выжидать!.. Теперь не пятый год! В Петрограде ЦК! В Петрограде Ленин! А за ним рабочая гвардия, полки революционных солдат, матросов. Я видел сам! А мы? Мы разве беспомощны перед атакой контрреволюции? У нас есть оружие! У нас есть полк! Рабочие завода с нами! Город ощетинится штыками и баррикадами! Наш девиз — действие и действие!

Вскоре Совет опустел. И будто снова вернулось тревожное утро, когда все только начиналось. Першин выдвинул засады к железнодорожным мостам — вдруг каратели, как и в пятом году, прибудут эшелоном. Красногвардейцы заняли все въезды в город, вдоль шоссе выставили пикеты. На подступах к заводу воздвигались баррикады. Завод превращался в крепость на случай неудачи. Вдоль шоссе, во всех концах города запылали костры: морозный ветер не утихал.

Першин в шляпе и демисезонном пальтишке вздрагивал от озноба, яростно тер ладони. Почти у всех костров он выступал твердо и жестко — «рашпиль». Уже собираясь в Совет, перед самой машиной споткнулся, почти упал на Ивана.

— Ты не отходи от меня, — шепнул. — Как бы не затрясло… У меня лихорадка… — И сжал его руку. — Молчи!

В Совете он достал порошок хинина, жадно выпил кружку кипятка и вроде бы пришел в себя. Только лоб залила синеватая бледность, а глаза утонули в темных кругах.

— Ты бы чуток поспал. — Иван подвинул длинный ящик поближе к горящей железной печурке, набросал на него стружек.

— Отдохни, председатель! — раздались голоса от печурки, где курили дежурные красногвардейцы. — Невесть когда все начнется… А мы все равно спать не будем…

— И мне не уснуть, — возразил Першин, но все-таки прилег, не снимая оружия, а карабин положил рядом.

Телефон молчал — телефонисты успели вывести из строя станцию. Горела семилинейная керосиновая лампа: электричество городу давали на считанные часы. С улицы поочередно поднимались обогреться солдаты и красногвардейцы, а ближе к ночи в Совет незаметно стянулись многие из размещенных в соседних дворах вооруженных людей. Было тихо. Все слушали тьму, а город молчал, и время, кажется, остановилось.

Перевалило уже за полночь, когда под окнами вдруг зазвучали смех, громкие голоса и кто-то, загремев по лестнице коваными сапогами, весело крикнул:

— Шпионок ведем!

Рослый детина в овчинном полушубке и шапке-ушанке ногой толкнул дверь и пропустил вперед себя двух модно, но слишком легко для такой поры одетых женщин. Иван вгляделся в них и отступил в тень: в одной, совсем еще юной, узнал Лизу, дочку директора. Вторая была постарше, с тяжелым узлом волос на затылке и будто дымящимся из-под темной вуалетки взглядом.

— Кто тут товарищ Першин? — крикнул провожатый. — Вот — принимайте! Через все посты от завода провел… Говорят, самого главного… Прохоров и отправил сюда…

Першин при первых же звуках на улице поднялся с ящика, но, увидев женщин, сокрушенно покачал головой и отошел к столу.

— Клара, — негромко спросил он оттуда, — вы опять со своей эксцентричностью? Только время неподходящее…

— Почему? — встрепенулась женщина и, не дожидаясь ответа, рассмеялась. — А у вас тут живописно, прямо стан флибустьеров… А быть может, якобинский клуб?.. Кто смел, тот и съел? — Она обводила людей неспешным, глубоким взглядом. — Так? А вы уверены, что удержите власть? Сейчас ведь все временно…

Люди молчали, поглядывали на Першина. Лиза, вся в темном, со следами бессонницы на лице, покачнулась, тронула спутницу за рукав.

— Не надо так, Клара Петровна… Прошу вас…

— А впрочем, меня не волнует грызня за власть, — как-то по-мужски, глуховато проговорила странная гостья. — Партии независимых женщин еще не создано. А другие… — Она избегала взгляда Першина, не сводящего с нее утомленных и будто погрустневших глаз, но адресовалась, видно, только к нему. — А другие партии пусть свергают что и кого угодно! Лишь бы не свергли Пушкина, Гёте, Сервантеса… А этого, — она вновь рассмеялась, — этого даже вы, Першин, не сможете сделать…

— Клара!..

Першин оттолкнулся от стола, чтобы направиться к женщине, та поспешно выдвинула вперед свою юную спутницу.

— Это Лиза Мануйлова, дочь директора завода, моя ученица, — деловитой скороговоркой объяснила она. — Прибежала ко мне…

— Понимаете… — неустойчивым жалобным голоском перебила ее девушка. — При мне арестовали папу… Нет-нет… Я не за него пришла просить. Я понимаю, — она наморщила лобик, — он не просто человек, он для вас в данном случае только эксплуататор…

— Он хотел закрыть завод, оставить без хлеба тысячи рабочих… — хмуро сказал Першин и усмехнулся. — Да мы казнить его не собираемся.

— Я знаю, — торопливо перебила девушка. — И я его не защищаю. Понимаете, я осталась одна в квартире, слуги разбежались, унесли, кто что успел… Она мне не нужна, эта квартира… Я в ней не живу, но там ценности… А с улицы уже разбили камнем окно… Понимаете? — снова начала она, видно не надеясь, что Першин что-нибудь понял. — Я там жить не хочу. Мне все равно. Но там картины, книги… Понимаете?

— Нет, Лиза! — решительно перебила ее женщина. — Они не поймут… Смотрите! — Она кивнула на огромный книжный шкаф с осколками разбитого стекла в дверце. — Это гунны!

Першин хмуро проследил за ее взглядом, потом нашел глазами присевшего у печки провожатого:

— Товарищ! Квартира директора должна быть в неприкосновенности. Пусть Прохоров выставит часовых.

— Понятно! — Рабочий надвинул шапку. — Мне идти?

Першин кивнул, насупясь, повернулся к женщинам:

— Что еще?

— Все… — пролепетала Лиза, опуская глаза.

Женщина порывисто обняла ее за плечи:

— Надеюсь, эта девочка для вас не представляет опасности? У нее светлая головка, лучшая в нашей гимназии.

— Клара… — Першин досадливо взмахнул рукой. — Вы снова…

— Нет-нет! — Она принялась застегивать пальто. — Только без классовых проповедей… Прощайте!

— Вы до утра никуда не уйдете… — Опередив их, Першин встал у двери.

— Вы слышали, Лиза?.. Нет, это комично! — Женщина рассмеялась. — Он все-таки нас арестовал!

— В городе тревожно, — сухо сказал Першин. — Мы ожидаем карателей.

— Садитесь, барышни! — кто-то освободил им место у печки. — Нельзя вам сейчас никуда идти. Могут обидеть.

Дама в черной вуалетке проводила отошедшего к столу Першина долгим, будто изучающим взглядом, потом как-то по-птичьи встряхнулась.

— Что ж, Лиза! Мы пленницы!

— Садитесь, садитесь! — пригласили от печки.

Но дама отошла к разбитому шкафу, вынула из тесного ряда книг объемистый том и, наугад раскрыв его, прочитала:

Любовь? Как велика она?

Любовь ничтожна, если есть ей мера…

— М-да! — Она с силой захлопнула том и застыла в полутьме.

— А вы, гражданка, идите к огоньку, — снова позвали ее от печурки. — Тут светлее. Да почитали бы вслух… Как там про любовь-то?..

— Почитайте, Клара! — подал голос и Першин. — Все равно мы вас пока не отпустим.

Он снова прилег на свой ящик, предоставляя товарищам уговаривать гостью. Она сдалась довольно быстро:

— А что, Лиза? Это даже экзотично: читать Шекспира в стане обреченных флибустьеров…

— Клара! — крикнул Першин, и женщина быстро прошла на свободное место и раскрыла книгу.

Читала она негромко и, пожалуй, грубовато — на мужской манер. Закашлялась от чьей-то удушливой махры — на курильщика замахали руками и выставили за дверь. Осадили шумного с холода часового. Еще один часовой отстоял смену, а женщина все читала Шекспира. Першин, обняв карабин, лежал с открытыми неподвижными глазами… Свою классную даму сменила Лиза. Но она торопилась, путалась в словах, и женщина снова взяла у нее томик, заполнив комнату густым, торжествующим голосом.

Засветлело в окнах, когда внизу опять раздался шум и кто-то обозленно крикнул:

— Иди, сволочь, иди!

В дверь втолкнули невысокого человечка в шинели почтового служащего и наперебой закричали:

— Товарищ Першин! Степаныч! Провокация! Казаков не будет! Все эта сволочь подстроила. Они один аппарат на чердак запрятали и оттуда из другого города попросили отстучать сюда ложную телеграмму. Вот копия!.. Сволочь!..

Першин преобразился. На плюгавого служащего взглянул мельком.

— В тюрьму! До суда! Пролеткин! Едем снимать отряды!.. Товарищи! — Он готов был, кажется, обнять всех, кто был в комнате. — Значит, Питер держится! Все в наших руках!

Но подошел только к своей знакомой.

— Клара! — крепко сжал ее руку. — Все будет так прекрасно! Вы увидите…

— Теперь нам можно уйти? — Женщина отвернулась и высвободила руку.

В машине Иван, посмотрев на вновь погрустневшего Першина, не выдержал:

— Кто она, эта женщина?

— Эта? Учительница. Классная дама.

— Не русская?

— Зарницына — русская. Имя немецкое: Клара — значит ясная…

И он отвел глаза.

В Совет они вернулись уже после заводского гудка, незадолго до назначенного на утро очередного заседания. Под окнами одна за другой проезжали на рыночную площадь крестьянские телеги. День был базарный. Никто не подумал о том, что у старинных гостиных рядов может зародиться опасность. А там вокруг известного всему городу юродивого собралась несметная толпа и подкатила под окна Совета.

— Хлеба! — неслись голоса. — Власть захватили, а хлеб где?

Першин распахнул балкон, напружинясь, крикнул:

— Товарищи!..

Внизу раздались выстрелы, и толпа, бросив юродивого, мгновенно рассеялась по переулкам. Это были первые выстрелы в городе, а для Першина и последние. С простреленной грудью его увезли в больницу. Он умер неделю спустя.

Ивану хоронить Першина не довелось. Послали с отрядом рабочих в соседний город, где против революционной власти взбунтовалось артиллерийское училище. И еще несколько лет не расставался он с винтовкой. В своем городе участвовал в конфискации имущества бежавших господ. Любопытства ради с группой товарищей отправился на директорскую дачу. Не думал, конечно, кого-нибудь застать: директора выпустили из тюрьмы, и он, по слухам, уехал с женой за границу. Потому и удивился Иван, увидев в будке старого сторожа, а в дверях дома выбежавшую на шум Веру. Опережая всех, кинулся к ней, крикнул, не в силах сдержать улыбки:

— Вот… Имущество конфисковать прибыли!..

— Прочь! Нет здесь твоего имущества! Нажрался винища и прешь незнамо куда!

Иван, наверно, и впрямь за это время стал неузнаваемым. Какая-то дерзкая сила проснулась в нем.

— А ты? Не барское имущество?

Он подхватил ее на руки и под смех товарищей, кричащую, бьющуюся, понес в дом. Опомнился, когда Вера всхлипнула:

— Что ж ты охальничаешь средь бела дня?

Опустив ее на пол, он растерялся совсем, увидев молодую хозяйку.

— Вы здесь? Разве не знаете, что отец за границей?

— Знаю, — ответила Лиза.

— А вы что же?

— Значит, не хочу.

— Гляди-ка! — забыв о недавних слезах, удивилась Вера. — И разговаривать научился! А то словечка не выжмешь…

Иван рассмеялся. Он остался охранять особняк до прибытия подвод и всю ночь рассказывал Вере о своей так переменившейся жизни. С этой ночи они больше не расставались.

Когда вернулись с гражданской, Иван Сергеевич часто расспрашивал старых товарищей о Першине. Но они знали о нем только то малое, что было известно всем: еще в Казани, будучи студентом, он примкнул к большевикам, не однажды попадал в сибирскую ссылку, а в наш рабочий городок накануне Октября был направлен Центральным Комитетом большевистской партии.

Потому Иван Сергеевич и заторопился к Зарницыной, что надеялся не только помочь шестиклассникам-«погорельцам», но и узнать что-нибудь о Першине, ее, как он понял, близком знакомом. Но Зарницына с первых же слов о нем насупилась, сжала губы.

— Нет!.. О Першине говорить не будем.

И повернулась к гостю спиной.

3

Однажды весной река, взломав лед, резво понесла его под нашей горой. И вдруг — будто крушение: льдины вздыбились торосами, выперли на берега. Заглушая голоса зевак, все трещало, рушилось, пока не сковала долину такая тишина, что слышно было, как со стеклянным шорохом лопались на хрупкие иглы ледяные осколки. Унялся ветер, выглянуло солнце. Все заискрилось, вспыхнуло и напряжении извечной борьбы природы за свое обновление.

— Затор у острова. Рвать будут, — определили зеваки и стали расходиться по домам.

— Айда на тот берег! А! И обратно! Ну! Скорее!

До меня еще не дошло, чей голос слышу, как Олег рванул меня за руку и увлек к реке.

Колыхнулась под нами прибрежная льдина, мы — скок на другую, с нее — на третью, и, завороженные ледяным хаосом, не заметили, как попали в торосы.

Некоторые льдины перевалило бугристой изнанкой наружу, другие вздыбило торчком, и они горели зеркалами. Иные манили глубиной ледового стекла — то голубого, то черного, то водянисто-зеленого.

Мы достигли самой середины реки, когда рухнул соседний торос и нас с Олегом разделило полыньей. Я успел перемахнуть на его льдину, но и она, на вид матерая, крепкая, вдруг ворохнулась в ледяной каше и треснула надвое. Олег побледнел и прыгнул в сторону. Я не медля — за ним. Олег — от меня. Так, повторяя его маневры, я скакал за ним след в след, пока чуть не сшиб его в воду: скакать стало некуда, широкая лента чистой воды струилась между нами и берегом. Разводье где сужалось, где раздавалось вширь, дразня нас близкой, но недоступной землей. Голова пошла кругом, ноги стали чужими. Я даже не удивился, когда Олег по грудь окунулся в ледяную воду: решил, что всему конец. Но Олег, круто поводя плечами, по воде двинулся к берегу, диким воплем вернув меня к жизни:

— Прыгай! Скорей! Дальше глыбко!

И на берегу не дал промешкать:

— Скорей! Домой! Заледенеем!..

«Скорей!» — этот зов Олега сопровождал мое детство, и все оно чем-то схоже с этой рискованной скачкой по льдинам на буйной в половодье реке.

Нам рано наскучили игры улицы — «колдуны», лапта, «третий лишний» и даже «красные-белые». Камешки, ножички, «двенадцать палочек» тоже получили отставку, хотя и взрослые парни в подобных утехах убивали часы. Не прельстил нас футбол с тряпичным или набитым сеном мячом. Не пристрастились мы к картам или лото, непременным, как самовар, угощениям каждого дома. И даже школа не занимала души Олега: то, что легко давалось, казалось ему скучным. Тем паче что с уходом Зарницыной тревожить его душу стало некому.

Судьба «погорельцев» нас прямо не касалась. Всем, кто успевал по-русскому, Тимофей Петрович запретил приходить на дополнительные занятия, чтобы не отвлекать отстающих. В первой четверти по его настоянию гороно разрешило не выставлять «погорельцам» отметок по русскому, дабы не портить им табелей и настроения. А за полугодие их уже оценивали вместе со всеми и большинству вывели твердые тройки.

Для учителей это был хороший урок и подтверждение краха педологии. Из-за Тимоши в учительской, наверное, не однажды ломались копья. Но наши головы от того не болели. Как страх приходит порой после пережитого, так и иные события высветляются лишь годы спустя.

Острота проблем снялась. С поверхности все ушло в глубь, для нас еще не постижимую, затянулось пеленой обыденности, как бесследно затягиваются в детстве всякие ранки и царапины.

Зарницына гордо носила свой тяжеленный портфель мимо нашего класса в старшие. Тимоша, сверх обычных уроков обремененный «погорельцами» и партийными делами, в нашу жизнь не вникал. Олег на уроках позевывал, и — дело прошлое — если с потолка на стол нашей молодой географички шлепалась бумажная трубка с чернилами или нюхательным табаком, то это было делом его рук.

Олега держал в напряжении только Дед — наш математик. И не чем-нибудь, а своим особым характером.

Старомодные брюки «дудочкой» открывали легкие полусапожки, из-за которых его звали еще и Дед на колесах. Полусапожки перекатывали Георгия Михайловича по коридорам и классам так плавно и мягко, что, будь на его белой как лунь голове стакан с водой, из него бы не капнуло. Розовое лицо Деда в окладе холеной, до нити выбеленной бороды при любых обстоятельствах не роняло достоинства и обаяния.

Я б не поверил, что один костюм возможно носить лет двадцать и выглядеть представительно! А Георгий Михайлович доказывал это так же четко, как свои теоремы. Выпускники школы, сами уже родители его новых учеников, не помнили Деда в ином костюме, как только с жилетом, увенчанным на тугом животе золотой цепочкой.

При появлении Деда в буйном классе воцарялась благоговейная тишина, а он принимался обходить парты своих избранников.

Сначала «колеса» подкатывали Деда к Аркадию Хаперскому. Тот щеголял в дорогих костюмах и рубашках, один из класса владел часами, «вечной» ручкой, не бегал по коридорам, не катался с лестницы. Его часто награждали, ставили в пример. Иные учителя, отозвав Аркадия в сторонку, случалось, расспрашивали его о подробностях дел в местном суде или кто за что арестован, и Хаперский им что-то по секрету рассказывал, после чего становился совсем важным, будто не его отец, а он сам был следователем или еще более крупной величиной в городе. Дед подходил к Аркадию с одним и тем же вопросом:

— Как поживает ваш отец?

Хаперский вставал, румяный от гордости.

— Благодарю вас. Он в Москве, в командировке.

— Кланяйтесь ему. Он ведь учился у меня.

— Благодарю.

Хаперский садился, а Дед откатывался к парте Елагина.

— Ах, снова ноты? И снова вальс? Нуте-с, нуте-с… — Дед приподнимался на носках и даже слегка покачивался, мурлыча под нос мелодию. — Недурно, кажется. А с менуэтами знакомы? Тот же размер, только в миноре. Когда-то танцевали…

И странно: Дед не брюзжал на Володьку, как на других, за посторонние занятия. И от парты его отходил просветленным. Прямо к Ире Чечулиной — смерить взглядом ее пышную косу, перебрать стопку книг ее и тетрадей в стерильных обертках. И все без слов, с одобрительным гудением.

Обойдя два ряда, останавливался за спиной Олега. Тот заранее хмурился, закрывался ладонью. Класс замирал: чем это кончится? Но дело кончалось одним — с Олегова затылка Дед переводил озадаченный взгляд на Зажигина, и настроение его резко портилось.

— Что вы разлеглись на парте, молодой человек? — гневно кричал Дед. — Нездоровы? Ступайте к лекарю! Да встать же полагается, когда со старшими говорите!

— А я не говорю, Георгий Михайлович, — Зажигин мешковато поднимался и отводил глаза в сторону. — Это вы говорите.

— Черт знает, что такое! — Дед топал ногой. — Экий ненадежный паренек… Брючки-то мятые, ботиночки-то нечищены. Да ручки-то извольте вытянуть из кармашков!

Зажигин возвращал Деда к делу. Больше математик минутки не тратил попусту. Если приступали к новой теме, священнодействовал у доски, с таким изяществом и мастерством разгрызая все новые математические орешки, что жалко было упустить не только словечко, но и любой его жест. А если опрос, то, кого бы он ни касался, задевал всех — тут уж таким глубоким было личное отношение Деда к каждому из нас. Он страдал, как ребенок, от нашей нерадивости.

— Экий паршивец! — совсем по-домашнему негодовал он на кого-нибудь и долго не мог успокоиться.

«Паршивцев» он чаще всего и вызывал к доске, не забывая о них до тех пор, покамест не срывалось с его уст скупое:

— Похвально, похвально…

Урокам Деда Олег и отдавался целиком, а на других, кажется, только о том и помышлял, куда бы рвануть после школы. Что ни день — новая песня:

— ДТС открыли — слышал? — спросит, выскочив за школьные двери.

— Это что такое?

— Детская техническая станция. Запишемся?

— А примут?

— Что за вопрос?! Бежим!

На ДТС к любому приличному делу очередь из старших ребят. Они собирают броневики, управляемые по радио, ламповые приемники, клеят модели самолетов. Нам остается скучная роль подсобников. Но в городе создали и станцию юннатов. Мы туда, чтобы — увы! — застать в теплице над каждым ростком по два-три шефа, а на лопату или грабли — по десятку рук.

— И тут опоздали? Айда в музыкальную школу! Объявление видел?

Но там, во-первых, перебор, во-вторых, в начальных классах такая мелюзга, что мы ей — папаши.

Такое уж было времечко — эти тридцатые годы! Как будто люди долго и терпеливо шли через бесплодные леса и вдруг добрались до мест, где чуть ли не под каждым кустом грибы или ягоды. И так много было жаждущих наполнить свои «лукошки», что успеть к своему «грибу», как ни много их вырастало, было мудрено. Гудел ульем недавно отстроенный заводской Дворец. За каждой дверью — то изостудия, то балетный кружок, то струнный оркестр или драматическая студия, то хор домохозяек. Шутка сказать, но уже тогда в заводском Дворце ставили и «Евгения Онегина», и «Русалку», и «Свадьбу в Малиновке». С трех открытых эстрад летними вечерами доносились и до нашей окраинной улицы трубные звуки духовых оркестров. Караван катеров, что ни выходной, вывозил рабочих на массовки за город. Кружки — от хоровых до философских — росли как на дрожжах. Горожане жадно впитывали все, чего веками были лишены. Кино крутили прямо на улицах, лекции читались на любые темы. А Олег сокрушался:

— Мы везде опоздали! Все земли открыты. Буржуев свергли. Автомобиль, самолет, пароход изобрели. Что же на нашу долю осталось?..

Когда под старинной каменной кладкой раскопали древнее поселение, Олег схватился за голову:

— Мы же тут тыщу раз ходили… Айда! Еще есть место…

И мы ковыряли лопатой другой подозрительный холм.

Но беда не только в этих метаниях. Олег и шагу не делал без риска. Идем по склону горы над рекой — рядом тропка, ее держатся все, но именно это и не по нутру Олегу: он лезет на каменный карниз, встает спиной к глыбе и не дыша пробирается над кручей. Потом кричит, как ни в чем не бывало:

— Давай! Не страшно! Скорей!

Или на лыжах — нависнет над необъезженным спуском, даже глаза закроет от страха и искушения:

— Махнем? А? Наудачу?

Не успеешь рта раскрыть, а он уже сорвался. Его швыряет из стороны в сторону, подкидывает на скрытых трамплинах, полуживого выносит почти на середину широкой реки, а он, обретя голос, сигналит:

— Красотища! Давай! Скорей!

Может, и я так бы звал, съехав первым. Но даже повторять рискованные трюки Олега у меня не всегда хватало духа. Была возможность объехать опасность — я объезжал, а нет — сходил с лыж и брел по пояс в снегу. Позор, конечно. Но когда в запасе будущее, рассчитываешь на реванш в чем-то другом. Да и Олег не неволил. Ему вроде бы нравилось держать меня на дистанции. Когда же он пробовал подтрунивать, я или отмалчивался, или загадочно ухмылялся.

Так или иначе — не всегда прыжком, чаще шажком и без всякого для себя удовольствия, но я все же старался поспевать за Олегом. Не потому, что у меня не было других друзей. Дело сложнее: в еще не осознанном, но уже созревающем споре с манерой Олега жить, относиться к людям я не находил достойного опровержения.

Порой мне казалось, что его цель — любой ценой быть на виду и выше всех, что так распирало Хаперского, или прослыть оригиналом, подобно Зажигину. Но тут же одним нежданным зигзагом в настроении или поступком он опрокидывал мои догадки. Напоказ он не делал ничего, а лишь от души. Вот по пути из школы Олег завидел жирную лысину какого-то базарного торговца. Тот скалывал лед возле двора и так разгорячился, что от лысины валил пар. Олег черпанул из лужи пригоршню мокрого снега, сжал его до каменной твердости.

— Гад! — прошептал с ненавистью. — Он нашего пацана за ветку сирени чуть не искалечил. Нэпман!

Шмяк!.. И свинцово тяжелый снежок разлетается о мощную плешь.

А мужик сильный, злой. Разъяренно, без устали двигает он за спинами сапожищами, крутит по улицам и переулкам, как матерый волк по заячьим петлям, — вот-вот схватит нас за плечи. Мы с Олегом влетаем в чужой двор, оттуда через сады и огороды, только нам известными лазами попадаем к Олегу в сарай и, пока мужик бранится с хозяином двора, требуя нашей выдачи, падаем без сил на кучу угля. Аж слезы подкатят вдруг от желания обнять Олега, хотя и сам не знаю за что, и они все-таки подступают, когда он, вроде бы надменный и беспощадный ко мне, вдруг угадает мою тоску и обнимет за плечи:

— Ты уж слишком-то мать свою не суди. Так жизнь ее обернулась. Теперь не исправить. Пойдем к вам, пока ее нет, — полы вымоем. Она придет и порадуется…

Мать как-то тупела, становилась жалкой, застав нас с Олегом за подобным занятием. У нее не хватало души поблагодарить Олега, угостить чем-нибудь. Сидела как неживая…

Но иногда Олег раздражал меня своей неуемностью. И я будто ждал: вот-вот он споткнется, и тогда воспрянет моя пока еще тайная правда.

Этого я так и не дождался. А настал такой день, когда жизнь как бы рассекла нас с Олегом на две намагниченные половинки. Они вместе, да не одно, спаяны, да не накрепко.

Мне не дано было знать, что эта жадная, беспорядочная вроде бы Олегова гонка за всем неизведанным, это пристрастие ходить по земле не как все, а, как говорится, по острию ножа — не просто игра неровного характера, не детская страсть быть замеченным, отличиться от других, а широкий поиск души, жаждущей жизни активной, целостной и единой, желание познать свои силы, и что нужен только толчок, чтобы все это с виду пестрое, суетное пришло в равновесие, предельно сфокусировалось на чем-то одном. И я, конечно, не предполагал, что общая льдина, на которой несло нас детство, — увы! — расколется, а я уже не перепрыгну к Олегу.

Вольно или невольно, разъединил меня с Олегом его отец.

После истории с Зарницыной Иван Сергеевич снова отдалился от нас. Жизнь его отдалила — те заводские дела, о которых дома он никогда не рассказывал: сил не оставалось. Все так же являлся он домой позже всех. Все так же тетя Вера спроваживала с порога любого, кто мог бы его обременить, помешать, а Олег торчал возле него и будто ждал новых откровений.

Чем бы и каким образом завершилась их необычная привязанность друг к другу, могло бы остаться загадкой, не будь сосед Пролеткиных, Дмитрий Щербатый, удостоен вдруг неожиданной чести — что ни выходной навещать Ивана Сергеевича.

Меня не удивило бы, зачасти к Пролеткиным технолог Бурмистров с другого конца улицы. После общезаводских собраний они частенько возвращались с Иваном Сергеевичем вместе и что-то вполголоса обсуждали. Они одни со всей улицы и на завод и с завода ходили «в чистом», а из карманов их пиджаков торчали аккуратно свернутые московские газеты — залетные пташки в других домах, где если и «баловались» чтением газет, то по преимуществу «маленьких», местных, а любопытство к миру вполне насыщали, слушая радио или при случае лекторов. К живому слову в силу «нешибкой» грамотности люди нашей улицы тянулись тогда гораздо охотнее, чем к печатному.

Не счел бы я странным увидеть в гостях у Пролеткиных и Терентия Матвеевича Хватова, отца «золотой роты», которую ежевечерне сзывала с крылечка его дородная жинка Матрена-Каравай.

Терентий, когда б ни возвращался с завода, у палисадника Пролеткиных непременно остановится. Дух переведет, козью ножку скрутит и кинет взгляд на лампочку под номером приземистого дома.

Мне думалось, Хватов так отдыхает, избавясь наконец от вечного скучноватого своего провожатого Захара Оглоблина. Тот и поутру караулит Терентия у его ворот, чтобы вместе идти на завод, и из цеха без него не уйдет.

Так и ковыляют они рядом со смены и на смену — Терентий, приземистый, развесистый, как куст, со скрюченными ревматизмом руками, прихрамывающий после травмы в цехе, и Оглоблин, который, не носи фамилию, получил бы ее как кличку, потому что был не в меру прям, долговяз и при разговоре склонял к собеседнику кадыкастую шею. А говорил Захар без умолку и, как ни услышишь, об одном: все хорошо — и работа нравится (спасибо другу Терентию, когда-то пристроил на свой станок и делу своему обучил — заготовку под коленчатые валы обдирать), и заработок сносный; одна печаль — ребятишек нет, неужто Нинка, жена, так никогда и не зачнет? И не пора ли взять им приемыша — даже глядеть друг на друга им с женой стало тошно?

Могло показаться, что от этих его бесполезных разговоров и воротил Терентий Матвеевич в сторону свое круглое лицо и, полуприкрыв умные глаза, скалил в неопределенной улыбке крупные щелястые зубы. Но так Хватов слушал всех — подставлял поближе ухо: был глуховат. И почти с каждым жителем улицы — даже с ребятишками! — у него иногда на целые годы растягивался спор.

Как-то стоял я у своей калитки и не слышал, как подошел ко мне Терентий Хватов. Он проследил за моим взглядом и улыбнулся:

— Закатом любуешься?

— Нет… Просто так.

— А…

Отковылял он к себе, а месяца через два, встретив меня на стадионе — футбол любил, — напомнил:

— Помнишь, ты сказал: «Просто так стою»? А ведь соврал… Даже дерево, если живое, просто так не стоит, в нем что-нибудь деется. А в человеке и подавно. Верно?

— Не знаю…

Он постоял около меня, склонив к плечу голову, и отошел. Видимо, все, что слышал, он брал на учет и медленно, как коленвалы на заводе, обтачивал своим дотошным умом. Через полгода он снова вернулся к нашему «разговору».

— Ты, золотая рота, о чем тебя ни спроси, сразу в кусты: «Просто так… Не знаю». А ведь неглуп. Значит, робкий или скрытный. Мать-то тебя не бьет?

Я отошел от него, не ответив, а Хватов долго после этого меня ни о чем не спрашивал, только улыбался, глядя в глаза, будто ждал, когда я отвечу на его вопрос.

Такой диалог тянулся у него и с тетей Верой — по фразе в неделю, а то и в месяц. Хотелось Терентию посидеть вечерком с Иваном Сергеевичем: поговорить о жизни, о детях — мало ли еще о чем. Только смущала его собственная манера беседовать.

— У меня когда нормальный разговор получается? — объяснял тете Вере. — Когда выпью, как полагается. А Иван твой и по праздникам не пьет. Так как же мне с ним говорить-то?

Быть может, озадаченный этим, он и делал остановки перед домом Пролеткиных. А тем временем к Пролеткиным и зачастил Дмитрий Щербатый.

Заявлялся он всегда под вечер, в чистой, под ремень, косоворотке, с приглаженными кое-как жесткими смоляными вихрами. По его словам, у Ивана Сергеевича он тешил душу умными разговорами. Льстили ли эти визиты Ивану Сергеевичу или веселил его Щербатый, но, заслышав на крылечке гулкий Митькин кашель, он выходил навстречу и вместо приветствия всякий раз спрашивал:

— Ну что, Дмитрий, не сжег еще керенки-то? — И заранее смеялся, заглядывая в узкие щели плутоватых Митькиных глаз.

С этого и заводились их длинные полушутливые диспуты, которые с интересом слушал Олег.

— Не… — Митька мотал тяжелой головой. — Подожду. Зачем жечь? Топить, что ли, нечем? Я даже одну николаевскую денежку сберег. А вдруг на старое все повернется?

— Береги, береги, — смеялся Иван Сергеевич. — Придет время, и даже золото пойдет на общественные уборные.

— Это кто сказал?

— Ленин.

— Ленин? Так… А я вот что тебя спрошу: он, Ленин-то, бог? Нет, не бог. И в бога, говорят, не верил. Так кто ж ему все наперед открыл? И почему я должен верить, что все по его станет?

Иван Сергеевич подмигивал Олегу, будто приглашал в свидетели.

— А ты разве не видишь, что все по Ленину сбывается?

— Чего ж сбывается-то? — Табуретка под Митькой протяжно скрипела. — Вот ты, например? Что ты заимел? Дом? Так ты его своим горбом поставил. До сих пор в долгах как в шелках. А в доме у тебя что? Шаром покати. Верка, чуть свет, с крючком да ведерком на станцию мчится из шлака уголек для печки выбирать.

— Ты о вещах да о доме, а ты бы о человеке.

— Постой, постой. Это я слышал. Буржуев не стало. Свобода и прочее… А начальники-то есть? А? И каждый — куда хочу, туда ворочу.

— Где ж ты таких видал?

— Видал! — Митька уклонялся от прямого ответа. — Как будто ты их не видал. Тех, кто только под себя и для себя гребет. Чем они не буржуи? Хуже! Про тех знали — паразиты. А тут узнай, если у него билет в кармане… А, молчишь? То-то и оно-то…

— Не молчу. Думаю. Откуда у тебя такой крест на начальство? Видно, сам бы хотел — «куда хочу, туда ворочу»? А тебе не дают.

— Э! — Митька, как лопатой, махал огромной ручищей. — Ты блаженный или юродивый — других не слышишь, одной верой живешь. А откуда же жизнь-то, твоим Лениным расписанная, явится, твой социализм-то, если, на кого ни взгляни, ни в бога ни в черта не верят и одно на уме: «Обхитри ближнего, а то он тебя обхитрит трижды»? Слыхал эту побасенку?

— Слыхал, слыхал…

— Газет я не читаю, в кино не хожу. А тарелку-то в доме повесил, этот самый лепродуктор. Хор Пятницкого люблю и еще одну певицу… Ковалеву. Складно наши старые песни поет. А больше и слушать нечего. Особенно терпеть не могу всякой трепотни. По ей выходит, чуть ли не все у нас уже большевики, только без билетов. А я тебе вот что скажу: по-старому-то строю да по батюшке-царю еще ох сколько народу тоскует!.. Вспомни, почем сапоги при царе были? А мешок муки? Ага, молчишь… Гроши!..

— А ты в сапогах ходил?

— Не обо мне речь… Я человек маленький. В лаптях родился.

— А я в опорках.

— Верно!.. — Когда тетя Вера замечала, что муж волнуется, она спешила как-нибудь разрядить обстановку. Выскочит перед мужчинами легкой птицей-касаткой, одной рукой, как крылом, приголубит мужа, другой будто над головой платочком махнет и притопнет босой ногой по полу:

Ходи, Ванька, я пошел,

Ты маленький, я большой,

Ты в опорках, я в лаптях,

Давай спляшем на когтях… И-их!..

Даже мрачный Дмитрий осклабится, довольный.

— Постой, Вера, — Иван Сергеевич главной линии никогда не забывал. — А ты-то булки белые ел?

— Да что обо мне говорить?

— А о других я не хуже твоего знаю… Мурцовку — хлеб с луком да водой, хорошо если постного масла капнут, — хлебали.

— Хлебали, — подтверждал Дмитрий. — Да ты не кипятись. Я ведь так… За что купил, за то и продаю. Народ, он известно какой: хуже радио. Чего только не мелет…

Правда, в конце концов мрачные глаза Митьки затягивались поволокой: его тянуло или спать, или выпить. Да и Иван Сергеевич часто в разгар подобных бесед скучнел и вставал первым, советуя на прощание:

— Керенки-то все-таки ликвидируй! И пережитки в себе заодно…

А нам он не раз говорил:

— Темный Митька-то… Но размышляет! Экий дремучий лес революция раскачала!.. Чего-то он только не договаривает. Крутится вокруг да около.

Однажды Дмитрий Щербатый явился с пол-литром водки и торжественно водрузил бутылку на стол.

— Чевой-то мы все под сухую разговоры ведем? Выпьем по-соседски?..

Иван Сергеевич отодвинул бутылку, нахмурился:

— Ты же знаешь — не пью.

— Чудно… А почему?

— Хочу пожить, однако, при социализме. — Иван Сергеевич рассмеялся, вызывая Митьку на их обычный разговор, но Щербатый проворно спрятал бутылку в карман и озабоченно взглянул на Ивана Сергеевича:

— Ладно. Авось и без поллитра разберемся. У меня к тебе дельце.

— Говори, — Иван Сергеевич дружелюбно устремил на него свои светлые глаза.

— Понимаешь? — Щербатый с чувством поскреб затылок. — Племяша надо на завод устроить… Лет ему мало, по закону не возьмут, а в деревне парню хоть помирай. Одна мать у него — старушка. На заводе я мастеру лапу позолотил, обучит в два счета. Осталось разрешение отдела кадров. Вот я и пришел к тебе. Помоги по-соседски…

Иван Сергеевич вытянул перед собой деревянную ногу, будто отгораживался от Митьки: не такой, видно, ждал откровенности. А Дмитрий положил на колени пудовые кулаки и приглушил голос.

— Сделай, Ванятка. Отплачу. Хочешь, железа тебе дам на сарай и терраску? У тебя толь. Что в ней толку? Через год потечет. А я разжился… Пудиков двадцать привез.

— Разжился? — Иван Сергеевич поднял на него глаза.

— Ну да… Привезли его, свалили как попало, один ленивый не возьмет. Я и съездил ночью…

— Ночью, — как эхо отозвался Иван Сергеевич, вновь каменея. Улыбка его не стерлась, но глаза превратились в льдинки. — Надо бы взглянуть! — воскликнул он наконец, поднимаясь со стула.

— Пойдем! — встал и Щербатый. — Сразу и отделю сколько надо.

— Сколько надо… — еще мешкая, повторил Пролеткин и вдруг кивнул Олегу. — Ты с нами!..

— Зачем еще?

Олега всего передернуло, но Иван Сергеевич дотянулся рукой до его плеча и повернул сына к двери.

— Надо, говорю! Поможешь!

Меня, конечно, сами ноги понесли за ними. Через Митькин двор по кирпичному тротуарчику мы быстро пришли к добротному, как амбар, сараю. В углу его за поленницей Щербатый разметал кучу старых досок и приподнял за краешек новенький с жестяным похрустом лист.

— Во! Лучше не бывает… Высший сорт.

— И сколько тут, говоришь? Пудов двадцать? — уточнил Иван Сергеевич.

— Да кто ж его вешал? На тележке вез.

— Понятно, — Иван Сергеевич окинул взглядом просторный сарай и, сгорбясь, захромал к выходу. — Мигом, Олег! Кликни Федора Ковригина, а сам в руки карандаш с бумагой — и сюда!

— Угу! — Олег пулей вылетел из сарая, будто только этого и ждал.

— Ты что затеял? — Щербатый выпустил из рук железо. — Тут свидетелей не надо.

— Потребуются, — Иван Сергеевич присел на колоду, протянув поперек двери свою деревяшку. — Мы акт составим.

— Акт?! Ты что?!

— А потом, — Иван Сергеевич говорил строго, даже властно, — потом ты отвезешь это железо туда, где взял, и возьмешь расписку. Тогда акт разорвем…

Могучие плечи Щербатого дробно затряслись от нервного смеха.

— Ха! Ты что? Опупел? Как же я повезу?

— Как привозил. На тележке!

— Иван, не дури! Я ж не один! С другими…

— Вези с другими… — непреклонно ответил Пролеткин, и вдруг голос его дрогнул. — Эх, Митрий, ты будто не знаешь, что из-за воровства бывает. Таких, как ты, мы раньше к стенке ставили. А нынче я даю тебе случай оправдаться, человеком себя показать.

— Иван! — Почудилось, что от этого полузвериного крика развалилась поленница. Щербатый споткнулся и, упав на колени, протянул к Ивану Сергеевичу руки. — Не губи, Иван! Пощади! Опомнись! У меня жена, сынишка.

— Отвезешь, похлопочу о тебе, дам ручательство, — чуть слышно отозвался Пролеткин. — Не сомневайся, мне поверят.

— Иван! Не губи!..

И тут раздался веселый голос Ковригина:

— Где они прячутся? Чего затеяли? Пьянку? А песни где? Где пиво — там песни. — Он подошел к сараю и оторопел, взглянув на бледное лицо Пролеткина. — Ты звал, Иван? Зачем?

— Подпишем акт.

— Какой акт? — На покрасневших щеках Ковригина заметно выступили оспины.

— Слушай, Олег напишет, — Иван Сергеевич уступил колоду подошедшему с бумагой сыну. — Пиши, Олег. Значит, так… Мы, коммунисты Ковригин и Пролеткин, подтверждаем, что, по собственному чистосердечному признанию гражданина Димитрия…

— Лучше — Дмитрия, — негромко поправил Олег.

— Хорошо… Дмитрия Щербатого, им незаконно вывезено с заводского двора около двадцати — и прописью обозначь — двадцати пудов железа, кое мы, нижеподписавшиеся, видели своими глазами и кое он, гражданин Щербатый, обязан сам отвезти на прежнее место незамедлительно.

— Я не обязан! — крикнул Митька, выскочив на двор. — Я это железо купил! Свидетелей приведу!

— Вот что, Иван! — И Федор Ковригин убрал руки за спину. — Ты меня в это дело не впутывай.

— Не впутывай?! В себе ли ты, Федор? Подумай! Ты ж коммунист!

— Знаешь что? — Федор задиристо выставил ногу, — Ты этим словом меня не кори. Коммунист — да. Но не милиционер. Это ты, говорят, им был когда-то.

— Мы все, Федор, красные милиционеры, — тихо и дружелюбно ответил Иван Сергеевич, пытаясь взять его под руку. — Все должны охранять свое государство, а не разворовывать. Без него кем мы станем? Снова нулями!

— Нет! — Федор вырвался. — Я тут ни при чем. Сам заварил кашу, сам и…

— Стой! — Иван Сергеевич кинулся за ним, но оступился с кирпичной дорожки и чуть не упал. — Ты что ж, хуже его? — закричал вслед Ковригину. — Митька по темноте своей да подлости, по рабской жадности к собственности!.. А ты? Тебя из партии вычистят…

— Не тебе чистить! — Ковригин хлопнул калиткой.

— Ха! — гаркнул Щербатый. — Да я Ковригину ведро белил задарма отнес! И олифу! Ха!.. А у тебя-то, блаженненький, террасочка чем покрашена? Молчишь? Моей краской! Ха!.. Да ты пройдись по всей улице… У кого нет чего-нибудь Митькиного? У того — тес, у того — дверца печная, у этого — бревна. Пошли покажу! Ха! Пиши на всех акт!

Он схватил Ивана Сергеевича за руку и поволок на улицу.

— Пиши акт! Пиши! — разорялся во всю могучую глотку. — У Кошелкина крыша блестит, Митька краски отвалил. Полпуда гвоздей Нефедову — опять же Митька. Теперь любуйся, твоя террасочка. А чем покрашена? Спроси-ка Верку!..

Как на пожарный набат, вылетели из домов люди от крика Щербатого. Вышла и тетя Вера.

— Где краску брала? Говори! — раздраженно крикнул ей Иван Сергеевич.

Тетя Вера, как на союзников, оглянулась на баб.

— Чего ж раньше не спрашивал? Или немой был? Живешь, как святой на облаках! Гроши приносишь, а как прожить на них, ведаешь? Нет! Значит, и не спрашивай.

— Верно! — зароптали женщины. — Все мужики так. Митька-то из них самый заботливый.

Иван Сергеевич подковылял к жене, повернул ее к себе.

— Краску, спрашиваю, у Митьки взяла?

— Ну у Митьки! — вырвалась тетя Вера. — И краску, и доски на крылечко, и стекла на террасу.

— Еще чего?

— Отстань! Не позорься. Всю улицу собрал… — Тетя Вера взвилась на крылечко и скрылась в доме.

— Олег, топор! — чуть слышно прошептал Иван Сергеевич.

— Я сам, папаня! — уже на бегу крикнул Олег, а миг спустя подсунул топор под широкую приступку крыльца.

— Не дам!

Тетя Вера попыталась оттолкнуть сына, но сникла, услышав словно неживой голос мужа:

— Уйди! Потом… потом поговорим.

— Фундамент разбирай! — насмешливо крикнул кто-то. — Кирпич-то тоже не из лавки.

— Врете! Врете! — из глубины дома крикнула тетя Вера. — Церковь ломали — разрешили брать.

Иван Сергеевич взял у сына топор, чтобы подсунуть под ступеньку, и вдруг, уронив его, сам, цепляясь за стену, беззвучно осел и распластался на земле.

Иван Сергеевич долго был без сознания. Врач, выслушав путаный рассказ тети Веры, определил:

— Травматическая невралгия. Наверняка с войны. Одно средство — покой и покой.

Наконец Иван Сергеевич пришел в себя. К нему подсели Митька Щербатый и Федор Ковригин, принялись увещевать. Он молча отвернулся к стене. Уже ближе к ночи встал, попросил одежду.

— Куда ты? — всполошилась тетя Вера. — Врач приказал лежать.

— На завод. Мне лучше.

— Какой же завод? Выходной…

Он так посмотрел на нее, что тетя Вера попятилась.

Ивана Сергеевича ждали почти до полуночи. Потом тетя Вера сбегала на завод, в милицию. Всех поставила на ноги. Но мужа нигде не было.

Его нашли утром в овраге, неподалеку от дороги, с проломленным черепом. Он был живой, но без памяти. Когда его попытались поднять, Иван Сергеевич приоткрыл глаза, узнал тетю Веру.

— Митьке… Отдай… Его… — Он выронил вырванную с мясом пуговицу.

Затем губы Ивана Сергеевича шевельнулись беззвучно и сомкнулись навсегда.

Дмитрия Щербатого не нашли. Собака, пущенная по следу с места убийства, привела к реке, где стояла Митькина лодка. Водили собаку и по другому берегу, но без толку. И лодка и Щербатый как в воду канули.

Наш город в ту пору еще хранил на себе печать недавних войн, разрухи, голода, нэпа. Завод, учреждения, школы — все, что от государства, — уже сияли островками благодатного света, радостью нового бытия. А под крышами старых мещанских домов, в глухих городских закоулках еще не рассеялся сумрак старого быта, покореженных нравов. Недели не проходило без диких, бросающих в дрожь происшествий. Кровавые меты оставляли ночами бандиты. Горячего петуха подпускали обидчику. Семейные драмы, несчастная любовь вели к яду, петле, под колеса поезда. Падкие на подобные происшествия обыватели разносили слухи, и паникой своей, кликушеством сулили новые беды.

На гибель Ивана Сергеевича город отозвался по-иному. Не было сплетен, не было искаженных страхом или алчным любопытством лиц. Как водится, у дома Пролеткиных до ночи не таяла толпа. Но она безмолвствовала. Так же как и в заводском театре, где только тихо поскрипывали старые половицы под ногами людей, проходивших мимо красного гроба Ивана Сергеевича. Казалось, люди смотрели не только на гроб, на окна осиротевшего дома, а и заглядывали в себя, сосредоточась на неразрешимой загадке.

Так мне казалось.

Помню, как каталась по полу тетя Вера, как рвала на себе волосы:

— Ваня! Ванятка! Какой же грех на мне! Кто же меня, дуру, попутал? В жизни копейки чужой не украла. Господам служила, чужое блюла. А тут… Ваня, Ванятка! Не простишь ты меня, душу черную!

Помню сиплый басок Ковригина на поминках:

— Не люди мы все — трава! Стелемся по ветру, путаемся в ногах. Он один был человек! Как теперь жить?!

И шепотки вокруг:

— Хорек! Проживешь! Уж ты-то проживешь!

Поразили меня в те дни Елагины. Они явились все трое, одетые в траур, но оттого еще более красивые — будто посланцы иного мира. В кругу женщин нашей полудеревенской улицы, всегда в душе плакальщиц, потерявших давно и фигуры, и вкус к нарядам, Елизавета Александровна, тонкая, стройная, напоминала загадочных мадонн с Володькиных картинок. Тетя Вера чуть ли не бросилась ей по-старинному в ноги:

— Не уберегла вот. Была дурой деревенской, ею я осталась, как вы ни учили…

Елагина прижала ее голову к груди.

— Что вы, Верочка, милая? Разве можно такое говорить? Душа ваша, жизнь — я знаю — ему безраздельно отданы. А он, Иван Сергеевич, он не мог поступить иначе.

— Не мог! Не мог… Ваша правда. — И, глухая ко всем утешениям, тетя Вера благодарно взглянула в чистые глаза учительницы. — Да голубушка ты ясная! Как бы Ванятка-то тебе порадовался! Вы ж для него всегда праздник…

На нежном лице Елагиной в глубине глаз покоилась печаль. Елагину, как свою, посвящали во все заботы о похоронах. Она даже помогала стряпать для поминок. Но стоило учительнице протянуть руку за полотенцем или ножом, как кто-нибудь из женщин ее опережал.

— Это не для вас. Мы привычные…

— Я тоже, — Лиза вспыхивала. — Только мои мужчины мне пол не дают мыть и картошку сами чистят. Руки мои берегут.

— Вон что! — Даже скорбная обстановка не убивала любопытства женщин к непохожей на них. — Ваш муж, такой представительный, моет полы? А нашим лишь бы водку хлестать да в карты резаться.

На митинге, над открытой могилой, говорили и директор Прохоров, и кто-то из горкома партии, но все слова подавил для меня своим вздохом стоящий по соседству Тимоша:

— Все так и не так… Вот дядя Ваня умел сразу взять за живое. Не любил говорить, а уж если скажет…

Странно, я почти не помню Олега тех дней. Забелеется в полусумраке у изголовья гроба его осунувшееся лицо и пропадет. Он будто прятался от людей, копил силы, чтобы на поминках, когда старший Елагин подошел к нему звать к столу, исступленно крикнуть:

— Чего вам надо? Ешьте! Пейте! Все вы тут… Ненавижу!

Побежать за ним вдогонку у меня не хватило духа.

В дом Пролеткиных ходили соседки. Они вели за тетю Веру хозяйство, сидели у ее кровати. Тетя Вера больше не плакала, но к ней не возвращался сон. Она лежала день и ночь пластом и будто чего-то ждала.

Дня через три, на рассвете, тишину улицы разодрали истошные вопли:

— Помогите! Помогите! Караул!

Залились в лае псы, захлопали калитки. Мать, в чем была, подскочила к окну и отшатнулась.

— Митька…

— Поймали?! — я тоже вскочил.

— Нет… Он сам…

Дмитрий Щербатый, будто силясь достать босыми ногами близкую землю, висел на своих высоких воротах, с кудлатой головой, скошенной набок телефонным проводом. Никто не приближался к удавленнику. Одна только жена Щербатого — молодая смазливая баба, из-за которой он и волок в дом все, что надо и не надо, — неистово вопила рядом. Я выбежал из дома и увидел тетю Веру. Прямая, суровая, внешне спокойная, она остановилась у самых ворот и повернулась к толпе.

— Чего ж глазеть? Помогите, мужики. Надо снять человека. Милицию позвать.

На нее с кулаками бросилась Митькина жена.

— Сволочи! Вся жизнь сломалась! Из-за вас! Из-за вас!..

Тетя Вера поймала ее в кольцо гибких рук.

— Дура ты! Чего беснуешься? У тебя ж сын. Поступим на завод… Может, жить научимся.

На террасе Пролеткиных хлопнула дверь — за ней исчез Олег. Я кинулся было за ним, но уткнулся в задубевшую телогрейку матери.

— Святы боже, святы крепки, святы быр… быр… быр… помилуй нас! — она прижала к себе мою голову.

Возможно, я и отмяк бы возле нее, ощути теплоту ее тела, ласку рук или горечь слезы. Но телогрейка матери источала лишь тошнотворный настой полуистлевшей кухонной тряпки. Я убежал в дальний угол сада и распластался на земле между рядами загустевшей малины.

Я всегда обходил стороной смерть. Когда случалось видеть покойника, подолгу не притрагивался к пище, ночами просыпался в холодном поту — от кошмаров. А тут обратились в покойников два человека, чьи голоса еще отдавались во мне, и смерть их всей тяжкой неотвратимостью повисла, казалось, и надо мной.

— Васятка… Того… Простынешь… Тут сыро, в кустах-то…

Клешнястые руки приподняли меня за плечи от земли, но, будто не осилив моей тяжести, отец сам сел рядом со мной — еще не умытый после ночной смены, остро пахнущий масляным потом машин. Жесткие пальцы его вошли в унавоженную почву.

— Митьку-то… того… куда-то уже свезли, — тихо проговорил он, разминая комочки. — Вишь как? Был человек и… того… приложился… к народу своему…

— Приложился?! Кто?! — уловив лишь последние и столь необычные в устах отца слова, я сел, предчувствуя новые беды. — Кто приложился?

— Эва!.. Как ты… того… напугался, — грустно улыбнулся отец и, как чего-то хрупкого, коснулся моего плеча железными пальцами. — А я вспомнил… Того… Дед твой нам с твоей матушкой Библию когда-то читал… Того… Как это?.. «И скончался Авраам и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью, и приложился к народу своему»… Того… Я больше-то ничего не запомнил… Одну только строчку… Все отца своего ей поминал — он в голод-то ради меня пропал… Все… того… плакал я: он и ненасыщенный был и старость… того… недобрая… Так — приложился где-то… — Отец запустил пятерню под промасленную кепчонку. — Тут, того… вишь… какое дело… Живы — всяк сам по себе, всяк… того… над другими себя возвышает и чего только… того… не выкозюливает… А помер… и того… в рядок со всеми: к народу своему приложился. — Отец пугливо огляделся, наверно удивленный, что так много наговорил, и, кивнув в сторону дома, прошептал: — Ты того… ты вот с кем… ты с матерью поговори…. Она… того… ух!.. Она Библию-то, поди, назубок… Вставай!..

Дома в углу с иконами мерцала лампадка, и мать беззвучно молилась на коленях. Я первый раз не испытал к ее углу отвращения и, позови меня, мог бы, наверное, плюхнуться рядом с ней на колени. Но она оглянулась и не сказала, а будто клюкой постучала по полу:

— На улицу — ни-ни! Милиция шарит. Четырех уже увели на допрос. Иди умойся, лица на тебе нет! Живых надо бояться! Живых, а не мертвых!

Весь мир снова замкнулся для меня в пределах нашего сада, такого же хилого, неоперившегося, как, наверно, и я сам. Юные яблоньки робко вздымали на сиреневых ножках жиденькие метелки тонких ветвей. Гибкие вишни слезились потеками клейкого сока. Все держалось подпорками, дрожало от легчайшего ветерка. Молодые побеги не отнимали пространства, слабыми тенями тянулись к земле, отдаваясь каждой клеткой всевластному солнцу. И жив я был, кажется, только солнцем, еще не палящим, мягким. Мне снова в радость стал даже высокий плотный забор, за который никто не заглянет. Только солнце! Эх, так бы всю жизнь: я и солнце!

Но время ползло тягуче, медленно, пока не почудилось мне, что и оно умерло и что само солнце гаснет, уронив мне на плечи последние вялые лучи. Так прошла вечность, а может, миг, пока я стоял у забора и пока старый сучок не упал из гнездышка на мою ладонь. Но дело не в нем. И не выгляни я на улицу, это все равно бы случилось: к нашему дому уже торопилась Зойка, босая, в том же стареньком платьице, — Зойка, совсем непохожая на себя!

Я вылетел за калитку:

— Зойка! А косы?

— А так, что ли, хуже? — Она с достоинством отвела за ухо темную прядку и повернула ко мне неузнаваемо строгое лицо.

— Не знаю…

— Чудак! Кому теперь до моих кос? Мама на завод устроилась, посудомойкой в столовую. Олегу, что ли? Ой! Мы тут болтаем, а он тебя ждет. Айда!..

Не знаю, как обернулось бы все, явись за мной сам Олег: он перепугал меня бегством с поминок. Но за Зойкой последовал я без уговоров.

В ходьбе я всегда держал ее впереди себя. Мне нравилось, что ходит она не как все, а будто по чьему-то запутанному следу. То вскинется на носочки, как в танце, то вокруг себя обернется и всегда наведет на что-нибудь такое, чего мне самому ни в жизнь не заметить. Но тут она шла прямиком и так спешила, что только в конце их сада я спохватился:

— А где же Олег?

— Тс-с… — Зойка строго приложила палец к губам. — Он три дня не ночует дома. Даже мама не знает где. Никто, кроме меня! Я и еду ему таскаю.

Через лаз в заборе она вывела меня на «блюдечко» — полукруглый козырек над крутым каменистым спуском. Прямо под ним расстилалась река, прозрачная у нашего берега до белого каменистого дна. У берега другого, пологого, с протоками, вода была черной. Русло было широким. И все же казалось: встань одной ногой на краю обрыва, а другую занеси над бездной — и легко перемахнешь не только реку, но и луга за ней, и даже лес у кромки горизонта. Высоченный обрыв! Речная долина с него как на картине. Раздолье — залюбуешься. Гористый берег с белым каменьем на ребрах, с желтой глиной на осыпях, с травяными увалами обрамляет реку. А там, у горизонта, где вода и берега сливаются воедино, в солнечный день даже увидится, как высокобортная баржа, островок с трехногой вышкой — желанный причал наших дальних странствий.

Рекой я мог любоваться часами. Но Зойка, не мешкая, нырнула под козырек обрыва, шмыгнула как ящерица по гребню склона, сердито оглянулась:

— Чего же ты?

Перескакивая с камня на камень, осыпая в реку щебень и глину, цепляясь где за куст, где за жесткую полынь, мы долго пробирались над кручей. И вдруг Зойка как будто куда-то провалилась. Я сполз по наклонной известняковой плите и увидел под ней вместительный грот, будто барьером закрытый со стороны реки длинным камнем. Спрыгнув в грот, я перегнулся через барьер в надежде увидеть Зойку, но взгляд по белой неровной стене упал прямо в воду, лизавшую лобастые замшелые камни. И тут на мои глаза легли крупные ладони Олега.

— Здорово! — Он убрал руки и посмотрел мне в лицо без улыбки, строго. — За́мок с балконом.

В одних трусах, расставив циркулем длинные ноги, Олег, уже коричневый, как индеец, смотрел и на меня и мимо меня: будто тайком сличал мои черты с фотографией. Я подался в сторону.

— Откуда ж ты взялся, Олег?

— А?.. Да вот…

В глубине грота прятались еще и «полати» — травой и тряпьем застеленный камень. На нем Олег спал, а на «балкончике» жег костер, пек картошку.

— С водой туговато. — Он точно нехотя разлеплял обветренные, с темной корочкой губы. — И с дровами. А так тут хоть зимуй! И вид важнецкий! Отца на курорт посылали под названием «Ласточкино гнездо». Вот и тут «Ласточкино гнездо».

Я смотрел на Олега, но видел, мнилось, только холодную тень его. И не голос Олега мне слышался, а бесстрастное обрывочное эхо всего, что им выкрикнуто, а может, и выплакано тут без меня реке и камням, немому пространству.

Я сел к барьеру, заглянул вниз. «Гнездо» словно покачнулось и поплыло вслед за рекой, а когда мой взгляд поднялся к случайному облачку, колыхнулись и дальний лес, и кусты на том берегу, и луга: все показалось мне зыбким и плывущим, как на тех льдах в незабвенное половодье. Спасибо заводскому гудку: он, где бы ни застал, всегда чуялся близким, почти за спиной.

— Обед второй смены, — бесстрастно заметил Олег. — Зойка — домой! Мать придет, скажи: у меня все в порядке.

Он подсадил сестренку на «крышу» грота. Мелькнули на крутизне босые ноги, цветастое платьице, и будто все живое разом выпорхнуло из «гнезда», а сам я остался в нем пленником безмолвных камней и Олега, тоже будто бы превращенного в глыбу. Так я его воспринимал даже тогда, когда, подсев ко мне, он метнул в реку камешек и нехотя процедил:

— День длинный стал, конца не дождаться…

— Да…

Я смотрел на воду, куда с коротким бульканьем ныряли его камешки, и все-таки улавливал любое его движение.

Вот Олег послюнявил пальцы, потянулся к расчесанной в кровь лодыжке:

— Комары… Днем ничего. А к закату напляшешься…

Вот взглянул на меня — коротко, жадно, но то, что подумал, утаил. Сказал только:

— За рекой болото. Чуть стемнеет, какая-то противная птица тупой пилой дрова пилит… Вжик-вжик… Всю ночь…

— Да…

Мне захотелось вдруг, чтобы и Олег исчез вслед за Зойкой, оставил меня одного. На ночь. На две. На столько, сколько сам он пробыл в добровольном своем заточении. Может, и я бы тогда окаменел, как он, наполнился гордой его отрешенностью. Но, желая сесть поудобнее, я вздрогнул: под рукой по-живому хрустнула недоплетенная из ивовых прутьев корзиночка.

— Дай! — Олег неожиданно вспыхнул и бросил корзиночку в реку.

— Ты плел? — Я проследил, как она уплыла.

— Зойка… Отец ее выучил…. — Олег, нахмурясь, отошел к костру, присев на корточки, вывернул палочкой из золы тоненькие, как чешуйки, мигом истлевшие угольки… — Эх! — Он отбросил и палочку. — Пора что-то делать!.. — Он хмуро, исподлобья взглянул на меня. — Федор Ковригин хвалебную статью об отце напечатал. В заводской газетке. Видел?

— Нет…

Впрочем, ответил ли я ему, не помню: меня сразу оглушили голоса у Митькиного сарая, а из них выделился и хрипловатый — Ковригина: «Вот что, Иван… Ты меня в это дело не впутывай!..»

«Не впутывай!.. Не впутывай!» — чуть не крикнул и я Олегу, похолодев от того, что он сызнова беспощадно возвращал пережитое. Олег вдруг скрылся — его ровный сдержанный голос донесся уже из грота:

— Я позвал тебя спросить: к Елагиным со мной не сходишь?

— К Елагиным?

Прижав к себе прихваченное из дома тряпье, Олег выбрался на верхний камень, холодно усмехнулся:

— К кому ж еще? К Ковригину, что ли? Эх, моя бы воля… — И, вспыхнув, вмиг превратился в прежнего Олега. — Так идешь или нет? Э!.. Как хочешь!

Промедли секунду, я, наверно, остался б навеки один. Но, осыпая в реку камни и глину, поспешней, чем прежде, я полез за Олегом — в гору и в гору, а потом, как пугливый кутенок за мамкой, плелся за ним вдоль шоссе.

— Зачем ты к ним? — спросил дорогой. — Петр Кузьмич, поди, на тебя в обиде. Как ты его отшил на поминках-то… При всех…

— Обиделся? Пусть! — бросил через плечо Олег. — Все так перепуталось… Больше не могу…

Тщательно причесанный, в лучшей своей рубашке апаш, Олег шагал быстро, но как-то неровно, словно в городе, после раздолья реки, ему не хватало воздуха.

Остановись он, кликни в бега, к рискованным трюкам — пусть драться с Хаперским! Пусть стекла бить у вредной Цыпочки! — мне стало бы легче: все прежнее виделось игрушечным перед тем испытанием, к которому стремился теперь Олег. Но остановился он только в пролете между знакомыми пятиэтажками. Глубоко вздохнул, глядя, как в наступающих сумерках вспыхивают желтым светом квадраты окон. Нашел елагинские, уже освещенные:

— Дома… Идем!

Из-за красиво обитой белым дерматином двери доносилась музыка.

— Наверно, Володька, — пробормотал Олег, подняв руку к звонку, но тут же опустил: до нас долетел незнакомый девчоночий смех. — Гости, что ли, у них?

Олег отступил от двери. Я думал — уйдет совсем. Но он, покусав обветренные губы, постоял у лестничных перил и скомандовал:

— Звони… Два раза…

— Два?.. Это же к самому!

— Э! — отстранив меня, Олег дважды вдавил черную кнопочку и вытянулся перед дверью.

Петр Кузьмич явно помнил обиду. Под прямым взглядом Олега он опустил в пол серые глаза с толстой наледью уже поседевших бровей, спрятал за спину раскрытую книгу и как будто устыдился и своих шлепанцев, надетых на босу ногу, и серой домашней куртки, распахнутой на впалой груди.

— Вовка! К тебе! — крикнул он, тотчас показав нам сутуловатую спину.

Володьку будто вышибло из его комнаты и больно ударило.

— Олег! — прошептал он, готовый попятиться, но тут же кинулся к нам. — Как я рад! Надюша! Это Олег Пролеткин — ты о нем спрашивала!..

Незнакомая девчонка с копной темных волос, перетянутых ленточкой, испуганно схватилась за горло, проглотив целиком леденец, и сконфуженно улыбнулась. Но Олег и не посмотрел на нее.

— Петр Кузьмич! — он успел задержать инженера. — Я же к вам! По делу!

Отстранился Олег и от Елизаветы Александровны, поспешившей на голоса.

— Олег! Милый! Это ты? Господи! Похудел-то!.. А как мама?

— Я к Петру Кузьмичу… Если против — уйду.

— Почему же? — Петр Кузьмич застегнул куртку, отчего сразу стал тщедушным, сухоньким, взметнул семафором руку: — Прошу!

Два больших окна со стекавшим до пола тюлем были распахнуты. От сквозняка на люстре позванивали хрусталики. В просторной комнате было прохладно, но Олег взмок так, что худые лопатки его обклеивала рубашка. После речных просторов все, быть может, его тут стесняло. И ряды пестрых книг, выпирающих с длинных узких полок. И два пейзажа в тяжелых застекленных рамках — один над рабочим столом Петра Кузьмича, другой возле старинного бюро. И диван, такой мягкий, что я не сразу решился сесть на него. И даже пол, устланный зеленоватым ковром.

А Петр Кузьмич придвинул к дивану плетеное кресло-качалку, наклонился в нем, ловя убегающий взгляд Олега, осторожно кашлянул.

— Слушаю тебя…

— Я сейчас… — Олег хрустнул пальцами и вдруг как-то обмяк, сжал ладони в коленях. — Сейчас…

Его голос упал, и я замер в тревожном ожидании того, чего, наверное, втайне желал еще там, на реке: сейчас хлынет горе Олега слезами, сольются они с моими, смоют горькое, жгучее, и вновь станет в мире легко и светло, как после грозы или дождя. Но Олег не шелохнулся и лишь неприветливо покосился на открытую дверь.

— А!.. — Сухонький Петр Кузьмич встал и задержал вошедшего сына. — Ты иди пока… К Наде. Помузицируйте. Мы придем к вам. Потом…

На виске Олега запульсировала синяя жилка. Он дождался, пока, прикрыв дверь, Елагин усядется, и неожиданно быстро спросил:

— Вы Ковригина знаете?

— Ковригина! М-м-м… — Ледяные брови Петра Кузьмича взлетели и упали. Он обернулся за подсказкой к жене, но Олег опередил его.

— Вам и незачем знать… Это я так… Вырвалось… Это вас не касается… — Он пробормотал еще что-то, уже неразборчивое, и вдруг вскинул голову. — А вы сами, Петр Кузьмич?.. Вот отец вас хвалил. Он рассказывал, как встретил вас впервые там, на их даче…

Олег кивнул в сторону бюро, где замерла Елизавета Александровна, и заставил ее вздрогнуть.

— На даче моего отца, Олег, — тихо, но четко поправила учительница. — Это разные вещи.

Олег резко отвернулся к окну, показал, что не с ней разговаривает, но Петр Кузьмич, чуточку переждав, положил на его колено руку.

— Ну так что же, Олег?

— Сейчас… — Пролеткин кивком отбросил со лба легкие волосы. — Вы только не подумайте, Петр Кузьмич, что я к вам плакать пришел, жаловаться на кого-нибудь или жизнь вашу будоражить… Я только хочу все понять. До конца!.. Вот вы… Образованный, инженер… Вы пришли туда… хоронить… отца… Как все?

Елагин снова в явном затруднении посмотрел на жену, но Олег сразу вернул его взгляд.

— Вы отца уважали?

— Ах вот что! — Петр Кузьмич ожил, даже посветлел лицом. — Ивана Сергеевича? Очень! И дело не в том, что он нам, особенно Лизе, помог в свое время крепко стать на ноги. Ей ведь не все сразу поверили. И даже сейчас… Причина не в этом! Понимаешь, Олег?… Коммунисты ведь очень разные, как и все люди… Есть по долгу, что ли, по обретенной идее… А есть по сути своей, по нутру… Понимаешь?

Он качнул кресло, чтобы дать волю мыслям, но Олег остановил Елагина энергичным кивком.

— Понимаю!.. А вы? Будь на месте отца, вы бы как?.. Или нет… Только не обижайтесь… Мне-то ясно… А по-вашему? Как?.. Скажите: отец правильно поступил?

— Поступил?.. М-м-м, — Петр Кузьмич снова повернулся к жене. — Как лучше сказать?

— Только честно! Прошу вас! — весь потянулся к Елагину Олег. — Прямо скажите!

— Хорошо! — Инженер твердо оперся ладонями о подлокотники. — В принципе, конечно, да! Тут я целиком с Иваном Сергеевичем… Но практически?.. Тут как посмотреть…

— Правильно, Олег! Не сомневайся! — вдруг прозвучал несильный, но словно торжествующий голос Елизаветы Александровны. — Твой отец поступил правильно!

Олег взглянул в лицо учительницы и на этот раз не отвернулся. Только чуть склонил голову.

— Мы все дни спорим об этом с Петром Кузьмичом, — торопя слова, заговорила Елагина. — Он для меня авторитет. Он блестяще знает марксизм. Но он смотрит на жизнь, на людей слишком общо, теоретически…

— Лиза! Да социализм — это и есть наука! — Петр Кузьмич встал, бесшумно заходил по комнате. — А ты прости меня… Ты, Лиза, очень горячий, очень искренний, преданный человек. Но ты слишком поддаешься чувству. Ты, как выражался Ленин, в некотором роде и есть «революционер чувства». И Иван Сергеевич…

— Пусть! Пусть! — Елизавета Александровна подалась вперед. — Но это прекрасно! И это необходимо людям, необходимо как… любовь! Без чувства не сжечь обывательщины! Мерзости, дикости, мещанства!.. И без примера людей отважных, безоглядно честных… Поверь, Олег! Я не коммунистка формально — действительно, кое-кого еще раздражает мое дворянское происхождение. И я не в обиде: еще близка та, прошлая, жизнь… Но я всей душой — понимаешь? — с твоим отцом! Одни становятся коммунистами — жизнь их делает. Другие, я верю, рождаются ими — светлые, ясные, неподкупные. Коммунист — это человек хороший, душевный, настоящий. И пусть даже безотчетно, но…

— Безумству храбрых поем мы песню? — слегка усмехнулся Петр Кузьмич.

— Здесь не было безумства!

— Но не было и… расчета, что ли, знания, тактики борьбы. Я не скажу, что жертва напрасна. Но она не была неизбежной…

— Да, может быть… — Елизавета Александровна говорила очень уверенно. — Ты б и не попытался, наверно, облегчить участь этого Митьки его добровольным признанием, сразу пошел бы в милицию… Ты мыслишь большими масштабами. Для тебя Щербатый нуль. Да и он к тебе ни за что не подошел бы. Но это не значит, что Иван Сергеевич не прав, пойдя на риск, все взяв на себя… Ты думаешь о переустройстве общества в целом. Для тебя помощь одному человеку, да еще в мелком деле — потеря времени, благотворительность. Ты, не щадя себя, добиваешься, чтобы на путь новой жизни встали сотни и тысячи. Это будет. Но не сразу, Петя… И не по команде… У меня нет твоей логики. Я действительно все понимаю сердцем. А сам-то ты, Петя? Ты только рассуждаешь иначе. А как живешь? Тебя влечет к производству. Ты талантливый инженер. У тебя много технических идей. А ты, забросив почти готовую диссертацию, не можешь отказаться от поручений горкома партии и мотаешься по городу и деревням с лекциями о коммунизме и революции. Почему? Тебе кажется, что лучше тебя никто не донесет необходимого. Ты опасаешься передать свое дело в другие руки, думая, что они будут холодными. Это не от чувства?

— Да, признаю… Я сейчас разбрасываюсь, — Петр Кузьмич подошел к окну. — И мне действительно кажется, что о дорогих для всех нас вещах стали говорить или сухо, или высокопарно, или слишком отвлеченно от жизни. Но это другое…

— Олег! — Елизавета Александровна, видно, отчаялась переубедить мужа. — Я понимаю, Олег. Тебе сейчас… после этого… все кажется мерзким. Ты никому не веришь. Для тебя, кроме отца, нет рядом примера. Но ты тогда сам стань таким, каким хочешь видеть людей! Это единственный выход! Шагни первым! Воспротивься чуждому. Как твой отец…

— Да-да! — торопливо поддержал ее и Петр Кузьмич. — Тебе, Олег, действительно нельзя сомневаться. И путь твой ясный — о нем мечтал для тебя Иван Сергеевич… Вот Вера Ивановна передала нам: ты обмолвился Зое, что уйдешь из школы на завод. Но это отступление, Олег! Чего бы ни стоило, твой долг — выучиться, выйти на более дальние и высокие рубежи, чем отец.

Олег встал, кивком указал мне на дверь, готовый распрощаться, но, опустив голову, переминался с ноги на ногу, будто не разрешив для себя все до конца. И вдруг спросил:

— Скажите, Петр Кузьмич, а коммунизм непременно наступит?

— Непременно!

— А как доказать?

— Есть наука.

— В школе ее не проходят?

— Как науку — нет. Там, видишь ли, — Петр Кузьмич покосился на жену, — там больше напирают на чувства. Чтобы понять марксизм, его философию, нужны глубокие знания.

— Но отец понимал? У него было три класса…

— Гм… Пожалуй.

— Рановато тебе думать об этом, Олег, — мягко вмешалась Елизавета Александровна.

— Почему рановато? — возразил Петр Кузьмич. — Семилетка за спиной. Пусть начнет не с теории. И знаешь, к чему я сейчас пришел? Ты права в отношении чувств. Они, конечно, у многих первый и главный толчок и к борьбе, и к теории. Стоит только проследить, как мучительно, долго и страстно люди шли к социализму. Через утопию к науке, к действию… Стоп! — Он круто повернулся к жене. — С этого бы и начать в школе: с серии ярких портретов борцов и искателей. Ты слышал что-нибудь, Олег, например, о Томмазо Кампанелле? О! Это гигантская личность! Четверть века в четырнадцати тюрьмах томила его инквизиция, а он в застенках написал «Город Солнца»… Вот! — Елагин безошибочно выхватил с полки небольшую книжку в сером переплете. — Слушай:

Коль позабудет мир мое, твое

Во всем полезном, честном и приятном,

Я верю — раем будет бытие,

Слепое чувство — зрячим, не развратным,

И гнет тирана — братством благодатным.

Это стихи Кампанеллы. Тут и «Город Солнца». Хочешь почитать? Потом поговорим.

— Спасибо! — Олег схватил книжку, как спасательный круг, еще раз кивнул мне, и мы, даже не заглянув к Володьке, вышли.

Конечно, этот разговор у Елагиных осмыслил я гораздо позже. Тогда же вышел за Олегом с тягостной пустотой в душе, пигмеем перед чем-то необъятным, как усыпанное звездами небо.

В ту пору небо вообще занимало меня больше, чем земные дела. Оно давило мне на плечи. Возможно, из-за матери. Она ведь что ни день воздевала к небу руки, молясь богу, который в моем представлении то мирно дремал на облаке, то спрутом шарил по всем уголкам земли, карая грешников.

Но непостижимее бога представлялась мне бесконечность окружающих миров. Наверно, об этом не стоило так много думать. Олег, например, когда мы после одного урока астрономии заговорили о бесконечности, сразу замкнул ее в деловые границы.

— Туда сейчас не добраться, — он кивнул на небо. — Там пустота, самолетам нет опоры. Нужна ракета, она сама себе толкач, Но о них пока только пишут.

Я много читал о небе. Но непостижимость его от этого только росла. То, что узнано, — бесконечно малая величина перед непознанным. Узнаем в тысячу раз больше — ничего не изменится. До конца Вселенной никогда не добраться. Его и нет — конца. Я думал об этом до отупления, до тоски.

Вот что-то вроде такой космической тоски испытывал я и уходя от Елагиных. А Олег снова шагал пружинисто, ходко, размахивая томиком Томмазо Кампанеллы, восторженные фразы так и рвались из него.

— А эта Лизонька-то ничего! И Петр Кузьмич — ух, умнющий! Пора и нам, Васька, взяться за ум. Я и на речке об этом думал. Человек — сильный ли, слабый, темный или светлый — все от себя. Я, например, вспыльчивый — знаю. И нетерпеливый — мало что довожу до конца. Надо волю закалять — это главное. Говорят, холодная вода помогает, а зимой — растирание снегом. Ну и спуску себе не давать, баклуши не бить — надоело!

Он и еще что-то говорил, о передуманном там, на реке, говорил горячо, сумбурно, но на подходе к нашей улице замедлил шаг, умолк, а на углу, как будто ноги ему отказали, — и вовсе остановился, крепко потер грудь рукой.

— Не могу… Душа рвется отсюда… Разве люди у нас на улице? Отработать на заводе смену, сад полить, гвоздь забить да урвать что-нибудь на дармовщинку… Эх!

Он прислонился спиной к косой подпорке телеграфного столба. Сине-зеленым в свете луны, повисшей над притихшей улицей, было его лицо. Где-то в домах еще погромыхивали посудой, с какой-то дальней лавочки доносился невнятный говор. Шлепали но реке колеса парохода «Вторая пятилетка», везущего из прибрежных деревень ночную смену рабочих.

— Даже мать не прощаю, — глухо, словно из небесных далей, доносилось ко мне. — Пусть всю гражданскую была с отцом, пусть себя для него не жалела, жила с ним душа в душу. А на Митьке-то купилась? И еще… Этот Федор Ковригин… Я потом узнал — он же тот акт подписал! Уже после… когда отца… в овраге… Та бумажка так на нашей терраске и лежала, я забыл про нее. А он мать и опутал: «Давай подпишу и отдам куда надо. Мы этого Митьку к стенке поставим…» Гад! Заюлил. Статью написал: «Памяти друга».

И вдруг что-то встряхнуло меня: это Олег сгреб в кулак рубашку на моей груди, жадно впился мне в глаза.

— Ты же помнишь? А? Помнишь, как Федор драпанул от сарая? Помнишь! Ну, погоди! Это так ему не пройдет! Коммунист называется! Барахло!.. Подержи-ка!

Была лунная ночь. Был прямой, взбегающий в гору прогал нашей улицы, чья-то смутная тень впереди. Олегову книгу в руках я почувствовал после, когда тень будто накрепко вросла в дорогу перед беленой, отливающей синью мазанкой Цыган — Ковригиных. И тогда мне почудилось, что улица не спит, она только притаилась, как и все вокруг, в ожидании чего-то неизбежного.

Тень сломалась, поклонилась земле. Снова выпрямилась, замахнулась чем-то тяжелым. Я зажмурился, будто стекла уже полетели, но тень вдруг кашлянула, что-то шмякнулось оземь — не иначе как кирпичина. Послышался вздох или стон, а потом негромкий, с хрипотцой голос Олега:

— Федор Ковригин! Выдь на улицу!

Где-то встревожился пес, вспыхнули желтым светом чьи-то окна.

— Выходи! Слышишь, ты?! — уже на всю улицу вскричал Олег. — А то стекла побью! Ты предатель! Ты трус! Слышишь, ты?!

Окна вспыхнули уже во всех соседних домах. У Ковригиных еще оставались темными, но одно из них вдруг распахнулось, и кто-то в белом суматошно сиганул на улицу.

— Ты чего? Ты чего? — донесся испуганный шепоток Ковригина. — Люди спят, а ты… Не шуми… Зайди в дом. Поговорим по-хорошему…

— Мне с тобой и на улице разговаривать тошно… Только знают пусть все, какой ты коммунист! — во весь голос, но ровнее и тверже продолжал Олег. — Ты и акт подписал, и в газетке статью напечатал. А что ты там у сарая орал? Как ужом извивался? Забыл? Думал: нет отца — и свидетелей нет? Врешь! Мы каждое слово твое запомнили… Где ты, Васька? — вдруг выкрикнул он.

Я стоял уже в тени своего дома. Прошмыгнул туда, когда захлопали калитки и на шум потянулись люди. Я бы охотно укрылся в доме, да увидел, как дрогнула занавеска и к стеклу будто приклеилось белое лицо матери.

Не помню толком, что потом произошло на дороге. Все смешалось в моей голове, заглушилось презреньем к себе, диким страхом, что меня найдут, — я все-таки лег в лебеду у нашего дома.

Меня, как узнал я потом, никто и не искал. И мне было жалко, что не услышал и не увидел всего тарарама у дома Ковригиных. А там и смешное было. Федор выскочил на улицу в одних подштанниках. Нюрка бросила мужу одеяло прикрыться, но он так стал кричать на Олега, что оно слетало, и Терентий Хватов под зад коленом подтолкнул Ковригина к дому:

— Штаны надень. Срамно… Тут и бабы.

Кто-то из женщин выкрикнул:

— С него и подштанники снять! Да крапивой или орясиной… Прохиндей… Из воды сухим выйдет!

Федор скрылся в доме. За него драла глотку жена:

— Завистники! Чего разорались? Заело, что Федька сызмалу распоследним батраком в деревне ходил и на заводе чумазым из чумазых, а тут выучился, в люди вышел, в завком попал, костюмчик надел. Так за дело! Оценили его. А вас злость распирает!

— Не ври, дура, из-за тебя и позор несу! — крикнул Федор из окна — на улицу еще раз выйти он не рискнул и пытался умаслить Олега издали. Даже всхлипнул. — Сынок! Ты теперь для всех нас вроде как сын… Нешто не понимаю твое горе? Потерять такого отца… Я сам — при всех клянусь! — почитал его за отца… Он на завод меня пристроил и на курсы послал. Я и в его политкружок ходил — глаза он нам открывал! А ты с камнем ко мне… Эх! Да скажи, чего тебе надо, — все отдам, до последней рубашки.

Но Олег, прокричав свое, словно окаменел в молчании. Зойка со слезами тянула его за руку:

— Я боюсь… Одна в доме… Пойдем же, пойдем!

И Терентий Хватов натужно, рассудительно внушал:

— Тут не Федьку одного… Тут нас всех надо сечь и судить… Федька — что же?.. Он, наверно, только рано в партию влез. Не по его уму она и заслугам… И в завкоме работать зря согласие дал… У станка был на месте, по всему заводу гремел… Не без помощи дружков, конечно, мы-то знаем, как он мастеру с каждой получки магарыч выставлял… Да уж кто без греха?..

Но увести Олега смогла только мать. Тетя Вера примчалась домой раньше всех из второй смены, словно чуяла неладное. И, ни о чем никого не расспрашивая, кинулась к сыну:

— Олег! Дай душе покой! И моей и своей! — Она расплакалась, прижалась к сыну. — Что же делать? Его не вернешь… Надо жить. Больше всех я виновата… Я, Олег! Мне бы этого Митьку на порог не пускать! Ну, пошли, сынок… Истерзалась я за тебя… Пойдем! Хочешь, встану перед тобой на колени?..

— Не позорься! — буркнул Олег и побрел к себе.

Толпа на дороге гудела еще долго, а я все лежал ничком в лебеде, едва ли сознавая, где я и почему. Только книжка Олегова вернула меня к действительности: я, приученный матерью, всегда с опаской относился к чужим вещам, боялся к ним прикоснуться. А тут держал дважды чужую книгу: даже не Олегову — самих Елагиных.

Улица уже затихла, опустела дорога, но дверь на террасу Пролеткиных была открыта, и оттуда на кусты акации падал яркий свет. Я, прищурясь, пошел на него, держа в руках книжку. Я опешил, наверное, избавиться не только от нее, но и от самого Олега, потому что, возвратясь домой, лег в постель и расплакался. Припомнился не просто холодный, а, казалось, презрительный взгляд Олега, которым полоснул он меня на террасе.

— Где ж ты был? — спросил он, сидя напротив матери, резавшей хлеб, хмурый и бледный, и, не дожидаясь ответа, отвернулся к окну, выходящему в темный сад. — Может, чаю с нами попьешь? — пригласил, подавив то ли вздох, то ли усмешку. — А потом — знаешь что? — он все-таки чуть-чуть оттаял. — Будем книжку эту читать! До утра! Все равно не уснуть…

Я попятился к двери, положив Кампанеллу на край стола, и молча замотал головой. Меня никто не удерживал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Дед был не в себе. Это заметили все. Не по внешнему виду: наш старый математик уже достиг той черты, за которой люди почти не меняются до самой смерти. Просто не обходил он в этот раз парты избранников — постояв у стола, тихо откатился к окну, на наши удивленные взгляды сердито обернулся и будто всех оттолкнул от себя:

— Сами сегодня будете разбираться! Сами! Уже не маленькие. — Он назвал страницу и номера задач. — Кто решит, тетрадочку на стол. — И снова отвернулся к окну.

Все застыло за его спиной. С портретов загадочно взирали на класс знаменитые ученые. Карты струили со стен голубую грусть морей и океанов. Тускло поблескивали бока колб, реторт и пробирок в шкафу. Класс замер. А Георгий Михайлович все стоял и стоял возле окна. Мало кто из нас решал задачи. Все пытались понять, что происходит с Дедом, что приковало его к окну. Я приподнялся и вслед за Олегом выглянул на улицу. Ничего особенного. На телеграфном столбе парень подул на озябшие руки и потянулся к изолятору заделывать провод. Грузовик с полным кузовом домохозяек прогромыхал по шоссе. Наверняка в поле, спасать остатки картофеля: скоро ударят заморозки. Ребята за школьной оградой пинали консервную банку. Далеко у горизонта червяком переползал по мосту над рекой длинный товарный состав.

Были ли смысл и связь в этих пестрых картинках? Не знаю. Для Деда могли и быть. Он и тридцать и сорок лет назад смотрел на жизнь из классных комнат.

Но окно разлиновалось косым пунктиром дождя, потом затянулось струящейся шторкой, и Дед повернулся к классу.

— Я — все! — не преминул заявить о себе Хаперский, положив тетрадь на учительский стол.

— Похвально, — буркнул в бороду Дед, а потом вдруг зажмурился, потер переносицу и, отняв от лица руку, нацеленным курсом покатился к Олегу.

— Я тоже решил… — Олег поспешно передвинул тетрадь на край стола.

И тут от внезапного толчка я чуть не слетел со скамьи: Дед — чего, наверно, не припомнят и тысячи его учеников — молча, заставив Олега отпрянуть, присел за наш стол, провел по нему ладонью, боясь запачкаться, и, сложив перед собой руки, обнажил белоснежные манжеты с затейливыми запонками.

— Эту задачу решают и по-другому, более экономным способом, — чуть слышно сказал Дед, мельком заглянув в тетрадь. — Подумайте дома, поищите. Полезно…

— Хорошо.

Меня обожгло бедро Олега. Он потянулся за тетрадью, но рука его, схваченная за рубашку цепкими пальцами Деда, как перебитая, повисла над столом, — под ногтями ее ядовито чернела грязь.

— М-да-с!

Я проворно спрятал свои руки под стол и ждал неминуемой взбучки Олегу, и класс, еще не понимая, в чем дело, насторожился. Но Дед снова положил свою руку за наши спины и раскинулся свободно, как на садовой скамеечке.

— М-да-с!

Он будто сжевал минутное огорчение и неожиданно спросил:

— Вы жалеете, что Тимофей Петрович так быстро покинул школу?

Олег удивленно взглянул на меня, но Деду ответил твердо:

— Он не покинул. Его выдвинули… Выбрали… Секретарем горкома комсомола. Это очень…

— Понимаю, — быстро перебил его Дед. — Да-с… Это действительно очень важно, чтобы молодежью руководили образованные люди… Но все-таки искренне жаль, что Тимофея Петровича не стало рядом. Молодой, тактичный, трудолюбивый — знаете ли, это всегда приятно. Он сделался бы отменным учителем… Это надо признать. Да-с! Его методику даже Москва изучает. И нас, стариков, хорошо встряхнул. Не так ли?

Олег то ли кивнул, то ли, склонив голову, просто спрятал лицо, но и чутко выгнутая спина его, казалось, ловит и взвешивает каждое слово Деда.

— Мы только что беседовали по сему поводу с Кларой Петровной, — не торопясь говорил Дед. — Да-с… Так вот и она в восторге от молодого коллеги, считает, что в школе им совершен подвиг. Да-с! Это вашему Синицыну делает честь: Клара Петровна — взыскательный педагог. Но честь за такие слова и ей… Не так ли?

— М-м… — Олег только поерзал.

Дед разговаривал с ним так, будто в классе они сидели вдвоем; все затаились в немом ожидании, чем эта странная сцена кончится. Только Хаперский не выдержал. Он громко кашлянул и начал крутить во все стороны чубатой головой, словно старался удлинить и без того высокую шею. Потом как-то несдержанно, даже запальчиво спросил:

— Георгий Михайлович! Чем заниматься дальше?

— М-да-с!

Лицо Деда сразу стало строгим: на его уроках никто не позволял себе подобных выкриков. Но он промолчал, на Аркадия не оглянулся. Казалось, и сам понял, что пора возвращаться к столу, даже очки надел. И вдруг, когда все уселись как положено, он, слегка повысив голос, сказал Олегу:

— Вы знаете? А мой сын вчера получил партбилет! Да-с! Стал коммунистом. И — вы, наверно, читали в газете? — проект тепловоза, а его разработала группа сына, утвержден в высших инстанциях… Да-с! — Дед произнес все это радостной скороговоркой, но потом глуховатый голос его снова поплыл размеренно-медленно. — Конечно, до серийного производства тепловоза не скоро дело дойдет… Знаете ли? Всегда находятся ретрограды… Да-с… Это всегда… Но сын коммунист… Я никак не привыкну к этому… Еще покойный ваш батюшка за него поручался… Он был… как это?.. Да-с! Парторгом всей главной конторы… Вы знали об этом?

— Нет… — Олег сразу повернулся к Деду, рассчитывая, наверно, и еще что-нибудь услышать об отце, но математик отвел взгляд в сторону и встал.

— М-да-с!.. Все сводится к одному знаменателю. — пробормотал он, откатываясь к своему столу. И добавил уже громко и внятно: — Да-с! Это аксиома…. К одному знаменателю… Неизбежно!..

Дед оперся руками о стол, поверх очков пытливо и строго оглядел класс, как будто готовясь спросить: «А какой это знаменатель?» И вдруг он по крахмальный воротничок сорочки залился гневной краской:

— Вы что же с чужой тетрадочки списываете, молодой человек? — вскричал он и засеменил к Зажигину. — Закон вам не писан? Митрофанушке изволите подражать? И что у вас за тетрадочка? Корова ее жевала? Экий вы ненадежный паренек! Паршивец вы эдакий! Да-с!

Зажигин, как всегда, вернул Деда к делу. Старый математик артистически преподал нам новую тему, но к концу урока приберег и еще один сюрприз.

— Прошу задержаться! — объявил он, тщательно оттирая мел с пальцев. — Да-с!.. Представляю вам нового классного руководителя. Я хотел довести вас до выпуска — но, воленс-ноленс, — врачи ограничивают. Буду только давать уроки и вести математический кружок… Но главное: вам нужен совсем другой тон. Да-да, другой! Я не смогу уже его взять, хотя и хотел бы. Но я передам вас прекрасному человеку.

Высказав это, Дед совсем повеселел, а вскоре привел в наш класс Елизавету Александровну Елагину, казавшуюся юной рядом с ним и нарядную, как именинница.

— Прошу любить и жаловать. Ваш новый литератор вместо Тимофея Петровича и классная руководительница — вместо меня. Гордость гимназии, которую когда-то и я опекал, — Елизавета Александровна… Да-с!

Дед приложился к ручке учительницы, отступив на шаг, галантно поклонился ей и уже покатился с достоинством к двери, как вдруг остановился и, пошарив близорукими глазами по классу, отыскал Хаперского.

— А вы некрасиво вели себя нынче, молодой человек, — сказал ровно, но очень сердито. — Подумайте — почему? Да-с!

Хаперский вспыхнул, хотел что-то сказать, но дверь за Дедом тихо закрылась. Мне показалось, что вместе с ним уходит все привычное — класс выстыл, как враз выстуживается в ядреную зиму старая изба. Правда, я всю эту осень уже испытывал что-то вроде душевного озноба. Класс настораживал меня новым, еще не распознанным качеством. Но не тем, что вырос из тесных парт, пересел за плоские столы, И не новыми предметами: по мне чем труднее они, тем желаннее. Секрет был в ином.

Пределом мечтаний большинства ребят нашего городка оставалась в те годы семилетка. Она открывала путь в техникумы, в ФЗУ и на заводе сулила солидное будущее: мало кому из кадровых рабочих довелось поучиться еще где-нибудь, кроме церковноприходской трехлетки, да и кресты вместо подписи еще частенько мелькали в ведомостях на зарплату.

Учеников в старшие классы набирали с трудом. Наш, например, после семилетки ополовинился. Кто ушел по «домашним обстоятельствам» — поднимать с родителями младших сестер и братьев: большие семьи еще не были редкостью; кому учеба не давалась. Ну и брала свое кровная тяга к привычным занятиям отцов и дедов, к своей копейке, одаряющей самостоятельностью, правом жить если не лучше, то и не хуже других!

Еще процветал на заводе ручной труд, доступный без особой квалификации. Вот и спешил молодняк пораньше набить руку в заводских делах, а не «сушить мозги» для неведомой пользы. На заводе многое достигалось смекалкой, практикой, нехитрой наукой в кружках техминимума или на курсах, даже среди ИТР преобладали не специалисты с дипломами — их считали по пальцам, — а «выдвиженцы» из рабочих.

Учеником электрика пристроился на завод Степка Ковригин, а вечерами пропадал в кинобудке заводского театра в надежде при случае заменить пьянчугу-механика, разгуливать «чистеньким, при галстучке». Просидев по два года в младших классах, давно подались в цехи голубятники — сыновья Терентия Хватова — и уже гремели по городу как знатные формовщики и завидные женихи: хорошо зарабатывают, в почете, водкой не балуются — чего еще надо?

Из ребят нашей улицы только мы с Олегом не пристроились к делу, а пустились в рискованный, нам неведомый путь. Олега к тому слезно склоняла мать, потом Елагины и особенно строем нагрянувшие как-то братья Синицыны. Да и вся улица удивилась бы, пойди Олег торной тропой: для всех за его спиной маячила тень отца. Ну а я, конечно, как Олег. Меня даже мать к нему подтолкнула:

— Ты держись рядышком. Другие и вовсе шпана…

Так что в ту пору задуматься мне о путях-дорогах не пришлось. Но когда мы расселись за новые парты в полупустом по сравнению с прежним классе, я вдруг почувствовал и неуют, и даже какую-то незащищенность от предстоящих напастей. Я обнажился, как островок на обмелевшей реке, стал на виду. И… себя застыдился.

Возможно, причиной тому был Олег. Чего бы иначе мне себя стыдиться? Учился я средне, но ровно, без натуги и срывов. Да и ни в чем другом белой вороной вроде бы не был. Беда, что с детства привык по каждому поводу много думать? Но кому, кроме меня, эта моя беда известна? Конечно, только Олегу!..

Да, все дело было в нем. Упав на землю, когда он в ту лунную ночь призвал меня подтвердить двуличность Ковригина, я продолжал неудержимо падать в навязчивых мыслях о том горьком вечере.

Прокляни меня Олег, как Ковригина, стань с камнем в руке и под нашими окнами, я б покаялся: «Да, я не такой, как ты! Я струсил, не смог встать рядом с тобой. Мне легче жить одному, наособицу, чем подводить тебя и твою, мне желанную, но недоступную правду… Оставь меня в покое…»

Таких покаянных речей я произнес тьму, пока однажды под вечер к нам резко и громко не постучался Олег. Он, глядя мне прямо в глаза, но бесстрастно, как в пустое пространство, не спеша прожевал яблоко, вытер руки о старые штаны.

— Чего не выходишь? — спросил, сплюнув застрявшую в зубах кожурку. — В скандал неохота лезть? — И усмехнулся. — Хватит пока скандалов… Вон Ковригины съезжать отсюда надумали. — Он кивнул на полуторку, подогнанную к избе. — Вроде бы на частную квартиру, а дом родственникам отдают. Кто говорит, застыдились людей, кто — свою выгоду держат: быстрее от завода жилье получат. Черт их разберет… Федор два раза к нам приходил, оправдывался, просил не шуметь. Может, дошло…

Он оглядел меня еще раз — пытливо, но очень спокойно.

— Грибы пошли… Айда с ночным пароходом? До зорьки как раз к грибным местам попадем.

Я с такой радостью схватился за этот спасательный круг, коим Олег и раньше, чуть упадет настроение, пользовался — «удерем куда-нибудь?» — что и он заулыбался, надавил мне рукой на плечо.

— Собирайся, чертушка!.. Сапоги приготовь. Там трава высокая — по росе пойдем…

От реки, полоща колени в холодной росе, мы долго шли лугом на предутренний призрачный серпик луны, потом нежились в хвойном тепле глухой лесной дороги, лезли чащей к почти пересохшему болоту, чтобы по кочкам, уже обнаженным, промозглой рассветной ранью перейти за него на взгорок, где белели березы, и упасть на хвою под одинокой могучей сосной в ожидании первых лучей уже близкого солнца.

— Ша! Тут все наше, торопиться некуда. Сюда мало кто забредает…

Олег словно уснул в своем сказочном царстве, чтобы вскоре, встряхнувшись, встать другим, и душой и телом преданным дикому лесу — со звериной сноровкой шнырять по кустам, будто нюхом отыскивать под прошлогодней листвой белоснежные с изнанки грузди.

Вот бы так и пожить в дальнем далеке от людей, в молчаливом азарте, со рвением добывать себе пищу, как когда-то наши волосатые предки, и чтоб не было дум, предгрозового нажима огромного неспокойного мира… Но усталый пароходик вновь подобрал нас с железного поплавка полузаброшенной пристаньки. И все пошло по-прежнему, с одной только разницей, что Олег стал молчалив и даже вроде бы скрытен. От ребят, от родных и знакомых, кроме Елагиных, отдалился. Да и к тем забегал лишь за книгами. На столе его Горький сменял Бальзака, Томас Мор — Гомера. Только стопка книг с этажерки отца всегда высилась перед ним особо: трехтомник «Ленин — Сталин», «Манифест Коммунистической партии», пожелтевшие брошюры с судебными отчетами о вредительстве на электростанциях.

Я часто видел эти книжки раскрытыми, но при мне Олег отодвигал их в сторону. Он сразу вставал, как только я втискивался в его комнатушку:

— Пошли погуляем?

Сбежит к реке — за камешки:

— Чей дальше пропрыгает?

Выйдем в сад, повиснет на турнике — старом ломе на двух врытых в землю столбах:

— Разомнемся?

И если просто бродим по городу, отвлекает мой взгляд от себя всем, что только попадет на глаза. Отвернется от дохлого пса: «Опять бездомных собак отстреливали… Чего сразу не уберут?» Кивнет на обливенную яблоньку за чужим забором: «Отрясти бы…» У всех объявлений и афиш постоит. Он стал спокойнее на вид и уже не проявлял охоты к былым увлечениям.

— Открыли водную станцию, — скажешь ему. — Там на греблю записывают.

— Э! Буза…

— Во Дворце шахматный турнир…

— Пусть…

Одни книги — запоем, без устали. И, что странно, — втихомолку, без комментариев. Но тем пуще приковывал меня. Не к книгам — я и сам к ним тянулся. К себе. К своему взгляду, который он нет-нет да пытливо бросит на меня из-под чуть насупленных бровей, да так, что не успеешь от него уклониться и ждешь, замирая, что за ним последует. А следовало почти одно: Олег так же внезапно, как на меня посмотрел, отвернется, фыркнет в сторону, скроется за похожим на вздох восклицанием:

— Эх, жизня!..

И все — понимай как хочешь.

Я тянулся к Олегу, наверно, так же, как он недавно к своему отцу, — хотел или особой важности разговора, или просто понять себя через него. И мне даже слышался по утрам, едва поднимусь с постели, его такой же глуховатый, как у отца, голос: «А где же Василий?» И я с недоеденным куском хлеба в руках бежал через улицу, чтобы так же сдержанно и вроде бы недовольно, как отвечал Олег отцу, сказать одними глазами: «Тут я… Чего тебе надо?»

А он, Олег, наверно, и сам не знал, чего ему надо. Как раньше метался по городу в поисках чего-то, людьми не свершенного, так теперь тонул в мыслях, а может, в мечтах, настолько далеких от города, неопределенных, что и сказать о них трудно иначе, чем однажды вырвалось у него:

— Эх, позвал бы кто-нибудь!.. На такое дело, чтобы… — Он стиснул зубы, прижал к груди кулаки. — Чтобы выложиться до конца! — Потом сам же в насмешку над собой фыркнул, с деланной бесшабашностью огрел меня по спине: — Вот жизня-то! А? — И словно что-то посулил: — Ничего! Не журись, Васька!..

Вот в таком обостренном ожидании чего-то он и отправился однажды к Володьке. Правда, без особой охоты: просто не смог Елагину отказать. Тот прибежал к Олегу, как в больницу за каретой «Скорой помощи», ошалелый и будто донельзя перепуганный чем-то из ряда вон выходящим.

— Олег! Ты должен сейчас же пойти ко мне! Немедленно — понял? У нас дома никого, родители в однодневном доме отдыха.

— Что стряслось-то? — Олег смотрел на него, загорелого, с круглыми, налитыми щеками — Володька гостил в Горьком, на Волге, — холодновато, даже насмешливо.

— Ничего… Не знаю… — Над изумленными, широко раскрытыми, серыми глазами Володьки тревожно дрожали белесые ресницы. — Но надо!.. Пойми, Олег! Неужто я для тебя совсем ничего на значу?!

— Почему? — Олег растерялся. — Значишь… — И, может, впервые он, как к советчику — ох, и растрогал меня этот взгляд! — повернулся ко мне: — Пойдем, что ли, Васька?

Вел нас Володька поспешно, нетерпеливо, как гончая по следу, и приговаривал:

— Ты мне скажешь правду. Я знаю. Только правду! Даже горькую… Не как другие… Мой отец не зря подтвердил, что ты не способен соврать — даже во спасение… Олег!.. А мне только это и нужно! Так нужно, что… — Его голос прервался, Володька пошатнулся как пьяный и вдруг выпалил: — Я люблю тебя, Олег!

— Ты это брось!.. — Олег нахмурился, но пошел за ним охотнее.

В Володькиной комнате все было вверх дном. А вернее, верх взяло то, что целиком завладело его жизнью. Везде валялись ноты. Их будто нарочно расшвыряли по комнате. На не убранной с дивана постели валялась гитара, на коврике перед ним — мандолина. Пианино открыто. И даже книги, на какую ни взгляни, кричали с обложек о музыке. Да и сам Володька ничем другим на этот раз отвлекать нас не стал. Он сразу присел к пианино.

— Понимаешь, — сказал, листая толстую, всю в карандашных значках нотную тетрадь, — один мой друг много всего насочинял и спросил мое мнение. А я хочу спросить твое…

— Но я ни бум-бум!

— Ты слушай!

Небрежно, словно для разминки, Володька стал набирать проворными пальцами певучее, легкое вступление.

— Представьте лес — молодой, зеленый, — объяснял он, не прекращая игры. — Полянка с цветами, свежей травой… Ну помните — у нас была вылазка?.. И девушки — они как разноцветные бабочки… Вальс… Он так и называется: «Лесные феи».

Олег усмехнулся, подмигнул мне. Но тут вступление кончилось. Володька замер на миг, и вдруг пианино издало такой тихий, прозрачный звук, будто после дождя упала в чистую лужицу звонкая капля. А потом развернулось столь приятное и красивое кружение звуков, что и впрямь увиделся утренний лес — едва пробудившийся, встречающий солнце. Лучи его, покачнув вершины, сбежали по затрепетавшей листве на траву, она поднялась, высвободила не цветы, а вихрь летучих разноцветных лепестков, которые вдруг превратились в нарядных, плавно танцующих девушек. И я увидел Иру Чечулину — совсем как тогда, на вылазке — в зелени под молодой березкой, с венком над синими-синими глазами, а возле нее Володьку, он что-то напевал ей или тихонько рассказывал.

Так виделось мне. А может, и Олегу. Он не шелохнувшись просидел до конца. А вальс был длинный, с уймой изящных, виртуозных переходов. Когда Володька кончил играть, Олег встал, через плечо музыканта заглянул в нотную тетрадь на пюпитре.

— А еще?..

— Еще? — Володька удивленно обернулся к нему, зашелестел страницами. — Вальс «Ласточки»… Представьте деревню…

— Не объясняй, — попросил Олег.

И верно — объяснений не требовалось. Мелодия потекла прозрачная, как родниковый ручеек, и была такой выразительной, что я сразу увидел на крутом берегу под наползающим пологом туч свою деревню и ласточек, стрелами перелетающих до первых капель дождя через дорогу — из-под стрех низких крыш в прогалы крытых соломой риг.

— Володька! — Олег, дождавшийся конца, стремительно подошел к Елагину. — У тебя талантище!

— У меня? — Володька вспыхнул. — Ты догадался, что…

Олег кивнул и зашагал по свободному пространству комнаты, поминутно поправляя руками и без того послушные волосы. — Правда, я не судья, — доносился его явно взволнованный голос. — Я до сих пор любил одну музыку. Громкую, что ли? Вот такую… — Он надул щеки, по-дирижерски взмахнул рукой. — Ту-ту-ту-тум!

— Лист! Венгерская рапсодия! — радостно воскликнул Володька и тут же повторил на пианино гулкие, призывные аккорды. — И это тебе, наверно, нравится? — Он, как я теперь понимаю, сыграл начало Революционного этюда Шопена.

— Точно! — кивнул Олег.

— И это?.. И это?.. — Володька одну за другой вспоминал патетические фразы из Бетховена, Рахманинова, Чайковского. — Но Олег! Это музыка богов! Как до нее подняться? Я даже играть ее не могу… Только кусочки…

— Не знаю… — Олег пожал плечами. — Но и в твоей музыке что-то есть. Я чувствую, вижу…

— Ты видишь?!

— Да… — Олег задумался и будто усомнился в верности своих слов. — А ну, сыграй еще что-нибудь!

— Еще? — Володька тотчас же повернулся к пианино. — Но это тоже лирическое… Вроде танго… «На катке» называется. Я ищу под эту музыку слова… Без «их непонятно. — И вдруг вскочил. — Слушай, Олег! Ты же мастак на стихи! Попробуй сейчас что-нибудь подобрать! А? Вот и проверим, как музыка доходит…

— Хм!

Олег усмехнулся, но, когда Володька проиграл нехитрую мелодию, попросил повторить, потом помычал ее для себя и вдруг поднял голову:

Иней серебрится

На твоих ресницах,

А морозный воздух свеж и чист… чист…

— Верно! — Володька аж подскочил на своей круглой табуреточке, ударил по клавишам: — …А морозный воздух свеж и чист… чист… М-да!

— Что ж ты загрустила? — осторожно помог ему Олег.

— Друг любимый, милый, — радостно подхватил Володька.

— Почему весь вечер ты молчишь? — закончил Олег.

— Верно! Верно! — Володька схватился за голову, потом кинулся к Олегу обниматься. — Ох, как верно!.. Я об этом и думал, когда сочинял, — об Ирке, о катке…

— При чем тут Ирка? — Олег сразу скис.

— Не Ирка! Пусть не Ирка! — вскричал Володька. — Это я просто так — вспомнилось… А потом — знаешь? — я где-то читал, что всех поэтов и композиторов всегда вдохновляли женщины… Шопена — Жорж Санд, Петрарку — Лаура. Стой! А ты-то сам, когда эти стихи складывались, тоже кого-нибудь про себя видел?

— Никого… Просто так, — растерялся Олег, густо покраснев. — Честное слово! Я вообще… Да разве это стихи?

— Стихи! — горячо уверил Володька. — И они мне нравятся. Так что я тебя умоляю: закончи их — будет песня… Наша песня!.. Эх, Олег! Мы с тобой вообще можем такое, что… Не хотел я тебе сразу все выкладывать, а теперь скажу… Я почему от дяди раньше срока удрал? А у него там даже моторная лодка есть… Заболел! Сходил в парк, а там школьный ансамбль выступает — оркестр, танцоры, певцы… Такие же, как мы, ребятишки, понимаешь? А что выделывали? Сотни зрителей — и сплошное «бис»! А мы что? Хуже? Одним словом — заело: надо их переплюнуть! Сразу припомнил, кто у нас играет — со мной же в музыкалку ходят! Вот список… А теперь прямо грежу… Наша сцена, зал — битком… Я уже выходную песню для оркестра придумал! Вот… — Володька скомандовал себе взмахом руки и не своим, торжественным голосом пропел: — Дорогой товарищ зритель! Перед вами в этот час… выступает… — Володька перевел дыхание. — Дальше слов нет — ты придумаешь…

— Я?

Олег усмехнулся, но спорить не стал. По-моему, он, как и я, смотрел на Володьку оторопело, даже с испугом: этот ли щупленький с виду мальчишка, которому, глядя на его вечно облупленный нос, ненадежную, совсем еще цыплячью шейку, не дашь и его пятнадцати лет, — неужто он, этот тихий, незаметный в школе Елагин, способен на такую душевную бурю?

Олег — почти на голову выше — подошел к Володьке и бережно обнял его за плечи.

— Ты, Володька, талант. Мне это ясно. Но что я за ценитель? Знатокам свои вальсы сыграй. Понимающим…

— Олег! — Володька, вытянулся, аж сжал кулаки. — Ты не так меня понял! Разве я из-за этих вальсов болею? Тьфу на них! Я их столько порвал: нынче нравятся — назавтра дрянь! Я и эти порву!

— Не смей! — Олег положил свою крепкую руку на нотную тетрадь.

— Нам оркестр в школе нужен — вот так! — Володька чиркнул по тоненькой шейке ладонью. — Скукотища у нас — мухи мрут. Каждый только в свою дудку дует. А мы можем такое!.. Можем всех растормошить, за души взять… Чтобы жить красиво, дружно, ладно… Все б за это отдал! Вот смотри: тут… — он вытащил откуда-то еще кипу нотных листков, — тут я написал оркестровку лучших современных песен — для мандолины или скрипки, для гитары и даже балалайки. Бери и играй! Тут попурри из вальсов Штрауса и Вальдтейфеля. Их все любят. А я лучшие выбрал и в один соединил — мертвый затанцует! Эх! — Володька отыскал и еще какую-то толстую тетрадь, но тут же ее отбросил. — Только кто мне поверит? Я ребят играющих уже обошел. Они на смех меня подняли. «Фантазер!» А один даже брякнул: «Что? Себя показать захотелось?»

— Это кто же? — Олег нахмурился.

— Неважно… Только точно тебе говорю: если б ты за них взялся, за этих ребят, раскачались бы. Тебе верят, знаю…

— Эх, Володька! — Олег снова обхватил его за плечи. — Если б так! Я, конечно, помог бы… Но ведь тут не в атаку ходить на «бетонников»… Тут играть надо уметь. А я что? Для себя на мандолинке пиликаю…

— Но ты ноты знаешь, я помогу…

— Нет! — Олег замотал головой. — Не по мне это! Вот стишков я тебе накропаю — сколько надо, только ты не болтай, что мои: это ж так — чепуха, безделушки. А насчет оркестра — в школу пойдем, поговорим с директоршей. Она, по-моему, за эту идею схватится… — И Олег протянул Елагину руку. — Ну, бывай! Мы побежим: дома дел по горло, мать серчает.

Но Олег задержался в дверях — широко улыбнулся Володьке, взметнул руку лопаточкой:

— Пока! И за вальсы спасибо! Так в ушах и звенят!.. — А шагая по картофельным полям прямиком к нашей улице, вдруг воскликнул: — Интересно все-таки жить!.. Чую, скоро что-то случится… Что-то ждет и нас — чую!.. Пора уж! Не маленькие!

Олег ждал нового школьного года как никогда. Ждал и я, но с безотчетно растущей тревогой. Во-первых, нас стало вдвое меньше. Учителя, одноклассники как бы приблизились ко мне, ощущались отчетливее, как и те тревожные события, что надвигались на нас.

Мои слабости лучше всех вызнал Олег. Но он если и подтрунивал надо мной, то только наедине. А на людях даже прикрывал от возможных насмешек. Опаснее был Зажигин. Тот с глазу на глаз, наоборот, прикидывался милым, покладистым парнем, но стоило попасть с ним на люди, оборачивался бесцеремонным и злым насмешником. Его, по-моему, побаивались все. Для Зажигина и жизнь и школа были только спектаклем, где все перед ним разыгрывали роли. Все-то надо было Николаю проверить на зуб, на прочность, понасмешничать, особенно над тем, с чем соглашались все. Он и отца родного не щадил:

— ОРС, думаешь, что? — рассказывал о его службе. — Отдел рабочего снабжения? Как бы не так! Обсчитывай рабочих смелее! Батя мне врезал за эти слова и вообще полез в бутылку… Ладно! Я с ним спорить не стал: невыгодно — карманных грошей лишит.

И стоило дрогнуть или обозлиться, Зажигин забывал о всяких приличиях, беспощадно разил насмешкой любого. Толстые очки округляли, даже оглупляли его рыхловатое лицо, но зато, казалось, не только восполняли потерю зрения, но и награждали Зажигина редчайшим даром — заглядывать в чужие души. Все перед ним ходили как обнаженные. А толстогубый Зажигин улыбался и только из-за лени не всегда пользовался своим опасным преимуществом. Его лень вошла в поговорку. Он ходил сутулясь, свесив на грудь тяжелую голову, обремененную джунглями рыжеватых кудрей, загребая нечищеными ботинками пыль с дорог на полотнища широченных, всегда неглаженых брюк… Уроков он не учил, чутьем угадывал, когда возьмут проверять тетради или вызовут к доске. Тогда он наспех листал на перемене учебники или списывал у кого-нибудь задачи. Его выручала память. Феноменальная. На даты, на стихи, формулы. Прояви он прилежность, и быть Олегу с Хаперским, нашим отличникам, у него за спиной. Но прилежен был Николай лишь в лентяйстве и зубоскальстве.

Впрочем, к беспомощным перед его злым зубоскальством Зажигин, как правило, терял интерес, взирал на них даже жалостливо, скучными глазами. Так он смотрел на меня после первой легкой пристрелки.

— Санчо Панса — оруженосец доблестного Дон-Кихота, — как-то в отсутствие Олега заново представил он меня классу.

Я кое-как добрел до парты. Тогда он добавил злее и громче:

— Адъютант его величества Пролеткина, вечный спутник, презренный раб…

Я сел и отвернулся к стене, боясь, что выступят слезы.

— Живой труп! Чего остолбенел? Деревня! Графа Толстого читай! У него пьеса так называется. А в ней главный герой — кто? Ты! Протасов! — И он, к моему облегчению, все-таки махнул на меня рукой: — Эх, горе луковое… Того Федькой зовут…

Зато при появлении Хаперского Зажигина передергивало всегда:

— Аркадий!

— Да? — Хаперский попадался на мнимо деловой тон Зажигина.

— У тебя пятки сзади.

Хаперский терял свой лоск, каменел, нахмуренный:

— Глупые шутки. На большее не способен?

Когда был злым, Зажигин шел на большее.

— Хаперский!

— Да?

— А как Олег тебя сек по этой самой… забыл, как называется… Я не поднатчик, но…

Тогда Хаперский метал уничтожающий взгляд не на Зажигина, а на Олега. Тот слегка поеживался, но молчал. Зажигин тонко улавливал холодок между ними. Подтрунивать над Олегом он не рисковал, еще не подобрал к нему ключ или надеялся, что на хитрый прием Олег клюнет скорее. Но тот каким-то чудом сдерживался, из-за чего нетерпимость Зажигина к Хаперскому бурно вскипала.

Мы с Олегом по-прежнему не разлучались, но он, казалось, все дальше уплывал от меня в какой-то свой мир. И все чаще я оставался один на один не с ним, а с Зажигиным и с Хаперским, со всем тем неведомым, что пугало меня впереди.

Потому, едва закрылась за Дедом высокая дверь, я так и подобрался весь от приближения чуткого, словно слегка изумленного взгляда Елагиной, которым она не спеша, с улыбкой обводила наши поредевшие ряды.

В квартире Елагиных рядом с Олегом я был с боку припека от их мира и дел — созерцателем. Там меня полномочно представлял Олег. Но теперь перед Елагиной я оставался сам по себе, неприкрытым. Ее взгляд приближался. Подмывало уже уронить карандаш и нырнуть под парту, как вдруг эти мягкие внимательные глаза просияли, и Елизавету Александровну резво пронесло по классу.

— Ой, Олег! — Она легонько коснулась его плеча. — Ты здесь! Как я рада! Молодец, что не ушел на завод! Тебя ждет институт, твой отец мечтал…

Внимание класса второй раз за день переключилось на Олега. Зажигин уже почесывал за ухом — верный признак, что готов сострить. Но Елагина про все забыла.

— У меня к тебе просьба, Олег… К завтрашнему дню перепиши всех, кому уже пятнадцать, и…

— Простите!..

Нет, это был не Зажигин. К изумлению всех, поднялся Хаперский, по белую высокую шею в красных пятнах, со слащавенькой улыбкой на лице.

— Простите! Может быть, вам еще неизвестно, но старостой у нас не Пролеткин… Староста у нас…

Вот тут, не успел Хаперский повернуться к Чечулиной, Зажигин и дал себе волю.

— Простите! — воскликнул он в тон Аркадию. — Почему вы сперва не спросили у Хаперского о здоровье папочки? Он без этого не человек!

Наши взгляды скрестились на Елагиной. Она, опустив голову, медленно прошла к столу и присела, подставив руку под подбородок.

— У вас всегда так?

— Бывает и хуже! — Хаперский уже забыл о деланной вежливости. — Я терпел, пока был Георгий Михайлович. Зачем его этим волновать? Сейчас перед вами во всей красе блеснул Зажигин. А вы думаете, Пролеткин лучше?

— Лучше Хаперского?! — Зажигин не дремал.

— Видите? И говорить не дают. Что ж, не буду. — Хаперский сел.

— Наконец-то догадался! — Зажигин входил в раж.

— Нет, почему же? — Елизавета Александровна повернулась к Аркадию. — У вас наболело. Пожалуйста, выскажитесь. — И постучала ладошкой по столу. — Прошу потише. Говорите! Смелей!..

— Не стоит! — Аркадий махнул рукой. — Здесь не стоит.

— Здесь его Пролеткин по этой… забыл, как она…

— Вы слышите? — вскочил Хаперский. — Позорят! А Пролеткин лишь усмехается!

На щеках Олега заходили желваки. Но голос свой он будто подморозил.

— А у Зажигина своя голова на плечах. Думаешь, глупее некоторых?

— Не равняй меня с ним! — Аркадий дал петуха. — Таких наказывать надо.

— Его жизнь накажет.

Олеговы слова прозвучали так увесисто, что даже Зажигин приоткрыл рот.

— Постойте, постойте! — Он все же лениво поднялся. — Меня тут судят, распинают. Такой-сякой, немазаный… Я, конечно, виноват, что свиноват… — ворчал он под нос, подыскивая слова поядовитее, и вдруг сверкнул очками: — А кто меня воспитывал?! Ха-ха! Нет, я серьезно! Ты, Хаперский? А должен бы! Как образцово-показательный мальчик. Где ж твоя сознательность? — И Николай как нищий поклонился Елагиной. — Прикрепите к Хаперскому… На воспитание… Нижайше прошу… Прикрепите…

— Тебя Пролеткин воспитывает, — буркнул Хаперский.

— Как можно, Аркашенька?! Пролеткин груб. Он, вам известно, и выпорет еще… А вы такой воспитанный… Ой, не могу! — От смеха Зажигин задохнулся и упал грудью на стол.

— Разрешите уйти? — Хаперский выставил на парту портфель.

— Нет. Зачем же? — Елагина словно только очнулась. Она встала. — Вы все сейчас были очень смешными, — сказала, усилив свой неустойчивый голос легкими кивками головы. — И я, кажется, поняла, отчего эти страсти. И не страсти, а извините меня, страстишки… Каждый уже личность, а коллектива нет. Вам стало тесновато в классе. Нужна пошире арена действия. Ну не беда! У вас будет своя комсомольская ячейка. Завтра как раз и соберутся те, кто подошел по возрасту… Да, чтоб не забыть… Если не Олег, то кто составит список?

— Олег! — раздалось в один голос.

— Вы вступили на замечательный путь, — переждав шум, закончила Елагина. — Путь, недоступный раньше отцам. У вас все возможности стать не только умелыми специалистами, но и людьми высокой культуры, и — самое чудесное! — людьми тончайшей культуры души. И ими вы станете! Непременно! Было бы желание.

Впервые из класса выходили без толчеи. И по лестнице никто не скакал. Олег на улице от избытка чувств растягивал шаг, насвистывал себе под нос. Чтобы растормошить его, я вспомнил:

— Хаперский-то как на тебя, взбеленился!

Олег, словно щитом, отмахнулся портфелем:

— «Мнение людей, мною презираемых, мне безразлично», — латинское изречение. В словаре иностранных слов обнаружил. А еще у Данте здорово сказано, в книге «Ад»… Надо ее достать. Маркс оттуда выбрал себе девиз: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Здорово?! Только как дорогу верную выбрать?

Я долго переваривал его откровения. Олег уплывал еще дальше от меня, хотя и насвистывал рядом. И я все-таки свел растрепанные мысли в прямой вопрос:

— А есть для тебя эти… непрезираемые? Ну кого ты хоть капельку уважаешь?

— Что?! — Олег оторопело уставился на меня, но вскоре его острый, с суровинкой взгляд потеплел. — Я тебя уважаю, Василий… Ты без подделки, без фальши. Только робкий. В себя не веришь… — И Олег, не оглядываясь, зашагал дальше.

Утром мы отправились в школу порознь, промолчали все уроки, и, только когда остались одни пятнадцатилетние, Олег двинул меня локтем в бок, подмигнул, как бы вызывая побороться. Но тут Елизавета Александровна ввела в класс узколицего длинного парня с оборонными значками на поношенном пиджачке.

— Вот! — Она усадила гостя за учительский стол. — Игорь Глубоков, секретарь комитета комсомола. Пришел побеседовать…

Все заулыбались. Игорь был заводилой на школьных вечерах — отбивал вальс-чечетку, выступал в роли Пата. Он и тут, едва присев к столу, уже встал — свечой.

— О чем же беседовать-то, Елизавета Александровна? Они давно догадались, зачем оставлены. Пусть добывают рекомендации: от комсомольцев — три, а партийная за две… Уставов всем не хватит. Дам на троих. Изучайте, только верните в целости. Вот и все! Да!.. Чуть не забыл! Сегодня первое поручение. Мы отвоевали комнату под военный уголок. Ее надо вымыть и оформить. Пошли?

— Пошли!

Олег первым вылетел в коридор. А мне почему-то не хотелось подниматься. Я вышел последним и тут же услышал голос Пролеткина:

— А стрелять мы будем, Игорь?

— Вступай в кружок ворошиловского стрелка. Тебя как зовут? Олег? Тогда под твою ответственность: спроси всех — не ты один желающий. Можно записаться и в кружок ПВХО, БГТО, ГСО, художественной самодеятельности.

— На самодеятельность надо Елагина. Талант! — подсказал Олег и оглянулся. — Володька! Сюда!

— Пусть Елагин, — утвердил Глубоков. — И еще: смог бы ты завтра поднять ребят на одно дело?

— Смог бы! — не задумавшись, воскликнул Олег и зарделся. — Как, сможем, ребята?

Глубоков рассмеялся:

— Ладно! Потом потолкуем!

Пожалуй, я не видел Олега таким с тех пор, как прыгал за ним по льдинам. Все в нем оттаяло, закипело. Он носился с ведром к водопроводному крану, вырывал, у девчонок тряпки и драил полы, вместе с Глубоковым приволок со склада запыленные щиты с плакатами.

На голых стенах полутемной кладовки появились схемы устройства винтовки и пулемета «максим», разрезы противогаза и блиндажей. Бойцы со стен демонстрировали винтовочные приемы, штыковую атаку, стреляли стоя, лежа, с колена, рассыпались в цепь и строились в разные порядки. А я не находил ни места, ни дела, ни самого себя. Я еле дождался Олега, который, окончив приборку, крутился у схемы с мигающей лампочкой.

— Здорово! — И на улице он был все еще радостно возбужден. — Пообедаешь — и ко мне. Возьмемся за устав. А вечером в читальню — газеты полистаем. Ты одни, я другие. Больше успеем. Глубоков сказал, по международному положению страх как гоняют.

Я не ведал еще, что со мной, и на всякий случай застраховался:

— Меня могут не пустить. Малину к зиме надо подвязывать.

Конечно, к Олегу я все-таки пошел. Мы зубрили устав, потом сидели в читальне. Но как осенняя паутина липнет к лицу, так и ко мне противно клеилось предчувствие недоброго от грядущих дней.

А Олег, собрав наутро нашу компанию, преподнес как праздник:

— Идем в бараки, книги продавать.

— Какие книги? Где их взять? — раздались голоса.

— В книготорге. После уроков. По десятку на брата.

Все приняли эти слова как должное. Один Хаперский тут же повернулся к выходу, сразу всполошив Олега:

— Постой, Аркадий! Еще не договорились! Глубоков сказал, чтоб все пошли…

— Ему и объясню, почему не могу с вами идти. — Аркадий вырвал руку. — А приемчики эти оставь! Не у себя на улице… — И ушел.

Олега, видно, не спасали мудрые изречения из словаря иностранных слов. Он весь сжался, готовый кинуться за Хаперским. Но тут, теребя батистовый платочек, подала взволнованный голосок Чечулина:

— Я тоже не могу, Олег… Занятия в музыкальной школе. И вообще…

— Иди ты! — Олег чуть не выругался. — Иди тоже к Глубокову! Все бегите! Все! Отнекивайтесь!

— Олег, Олег! — на нем почти повис Володька. — Не надо так… Пусть Ира уходит. Я ее подменю…

— И в комсомоле подменишь?

Олег уже готов был весь гнев выместить на Володьке, но между ними вдруг прошел волчком обиженный ростом, но юркий, как воробей, Ленька Стецкий.

— Эх, полным-полна коробушка, есть в ней ситец и парча… Короб мне, Олег. Без него не торгую… Эх!..

В классе Ленька большей частью пребывал в гордой меланхолии. Если и подтрунивал, то только над собой — пел на мотив «Семеро зятьев»:

— Было у матушки семеро сынов…

Перечислял всех своих старших братьев и грустно замыкал куплет на себе:

— Алешечка-крошечка родился, как сверчок…

И сразу вспоминалось: на сцене Ленька прыгучим мячом летает с рук на руки своих рослых, сильных братьев: все они с детства занимались акробатикой, выступали на заводских вечерах и даже у нас в школе. Все Стецкие успели выучиться, работали на заводе мастерами, технологами. А Ленька, казалось, мечтал лишь об одном — как бы не затеряться в людской толпе. Потому нет-нет да и заставлял класс ахать от изумления: то вдруг растянется в шпагат, то стойку на руках над лестничным колодцем сделает. Ну а тут ему показать себя сам бог велел: Ирка смотрела — Ленька и помирил всех веселой выходкой.

Из-за него, может быть, и мне затея с продажей книг казалась забавной игрой. Но только до тех пор, покамест мы с тяжелыми связками в руках не подошли к шеренге бараков, зияющих пастями дверей, распахнутых в темные коридоры, и пока Олег, вновь обретя командирские замашки, не разослал нас в разные концы. Тогда мои губы словно сами пролепетали ему:

— Я туда не пойду…

— Как это «не пойду»? — вмиг нахохлился Олег.

— Сам сказал, я робкий, себе не верю… Это правда. Подведу…

— Не мели чепухи! — бросил он, спеша к баракам. — Подведешь — ответишь.

Я отошел к трансформаторной будке и стал смотреть на закрепленный за мной барак. Он то извергал людей, то заглатывал их в свое чрево. Людей незнакомых — то чем-то озабоченных, куда-то спешащих, то явно навеселе, — людей, не ждавших меня, не звавших, тревожить которых — так убеждал я себя — нет у меня никаких прав. Ноги мои не шли в этот барак! Чтобы не торчать на виду, я присел в густую полынь возле будки и там промаялся до возвращения ребят.

Они галдели за весь воскресный базар.

— Стучу в комнату, — звенел голос Олега. — Дядька вылез — небритый, нечесаный: «Библию имеешь?» — «Я не поп!» — «Тогда проваливай». Чуть нос мне дверью не прихлопнул. А соседи повыскакивали в коридор и ну его костерить: «Святоша! С ребенком не умеешь поговорить!» Это я-то ребенок! «А ну, показывай книги!» В момент расхватали!

— А я уселся по-турецки, — воробьем среди всех прыгал Ленька, — разложил товар. Сразу очередь: «Что дают? Где дают?» А один привязался: «Чьи книги? У батьки спер?» — «Казенные». — «А ежели ты спекулянт? Чем докажешь?» — «А вот, глянь, — говорю, — цену. Дороже не прошу». Побалакали так — и раскупили. Я и с места не сходил.

— А я в комнаты стучался, — вещал Володька. — Ох и живет кое-кто… Грязь, полы немытые. На стенах клеенки размалеванные. Лебеди — как лошади! А женщины что коровы! Сюда б репродукций хороших подбросить. В магазинах есть дешевые.

— А что? Идея! — подхватил Олег. — И всю бы школу сюда привести для показательной уборки. Пусть покраснеют: не дворы — помойка.

— Верно!.. Пошли к Глубокову! — раздались голоса.

— Стойте! — Олег спохватился. — А Васька где? Пойду поищу.

Я вылез из засады — Олега так перекривило, будто он съел что-то кислое.

— Не ходил?

— У тебя книжки? — подлетел ко мне Ленька. — Дай-ка, сбегаю продам — у меня не хватило.

— Заболел, — схватился я за первое, что пришло в голову.

Олег не окликнул меня, когда, покинув их, я поплелся домой, но, возвратись из школы, вызвал меня на улицу.

— Как же ты думаешь вступать в комсомол?

Глаза его сузились, стали колючими, и, может, оттого что они разом и отвергали меня, и презирали, горло мое как петлей перехватило, и я, сам того не ожидая, выпалил:

— А я не думаю!

— То есть как это?

— А для чего вступать? — У меня словно новый, звонкий голос прорезался. — Разве так нельзя стать человеком? И не хуже других?

Олег поглядел на меня как на помешанного и исчез.

Каждое утро мы по заводскому гудку встречались на дороге. Но назавтра Олег, будто ни меня, ни нашего дома не стало, отправился в школу один. Мы долго так и ходили — порознь. И в классе, хотя и рядышком, сидели чужими. Олега приняли в комсомол — его рекомендовал сам Тимоша. Припомнив, что пишет стихи, избрали в редколлегию школьной газеты, а потом еще пионервожатым к пятиклассникам. И если считать вехами в развитии человека тот момент, когда он становится на ноги и начинает говорить, мыслить, то все, что произошло с Олегом в тот год, наверно, тоже можно назвать такой важной вехой. В нем, изменив его до неузнаваемости, завершился переход в иное, мне незнакомое состояние: от мысли — к действию, от способности потреблять — к потребности накопленное отдавать не только близким, друзьям или родственникам, но и всем, кому это надо и не надо. И не просто отдавать — навязывать, в силу того непреклонного убеждения, что опыт и знания, тобой обретенные, — достояние всех.

Но так в ту пору я, конечно, не думал. И, может быть, кроме меня, никто перемен в Олеге не заметил: все, как и он, тоже куда-то продвинулись. А я застыл в стороне. Видел все и изумлялся.

Олег свободно, как свой, захаживал теперь в любые, даже старшие классы, — вероятно, собирал заметки. По школе он уже не ходил в одиночку, а только окруженный ребятами. Он стал нужен сразу многим, совсем незнакомым раньше школьникам, даже учителям.

Все чаще озарялось улыбкой его смуглое скуластое лицо. В глазах с зеленцой что-то зажглось изнутри, в говоре заиграла смешинка. Да и голос стал полным, гибким. Казалось, Олег и сам уже не знал, как справиться со своей неуемной натурой. Словом, привычный для меня Олег исчез.

Но однажды он заглянул ко мне прежним, в знакомой задумчивости. Улыбнулся застенчиво — будто извинился.

— Пойдем к нам дрова попилим? А потом ваши. Можно и наоборот. А?

— У нас напилены.

— И шахматы захвати. Идет?

Когда мы покончили с дровами, Олег выложил передо мной две библиотечные книги.

— Перельман. «Занимательная астрономия» и «Занимательная физика».

Он знал, чем меня приманить. Если корпеть над задачей, переварить трудную книгу — все равно о чем: о тайнах Вселенной, геологии, радио или о загадках истории — меня и хлебом не корми. В терпении и усидчивости я бы и Олега положил на лопатки. Только бы над душой не стояли.

Словом, Олег подстроился под меня, чтобы снова гнуть свою линию. На первом же классном собрании, где выбирали шефа над заводским детским садом, он выкрикнул:

— Протасова! У него нет нагрузок!

Заикаясь, путаясь в местоимениях от «того» до «этого», я взмок в попытке доказать, что и я не я и что с людьми у меня весьма отдаленное сходство. Класс под мой лепет покатывался со смеху. Но самоотвод все-таки приняли.

— Отвертелся? — злорадно прошептал Олег, не дав мне опомниться. — А был бы комсомольцем — шиш! Для того, брат, и комсомол, чтоб в любой момент было на кого положиться, чтобы легче душить в себе обывателя, раба своих слабостей и инстинктов. Что скажешь?

Чем я мог ответить на эту «лекцию?» Олег взвесил заранее каждое слово. Разговор был исчерпан, и Пролеткин не начинал его вновь, но зато взял за правило при каждом удобном случае куда-нибудь меня выдвигать, чтобы я ужом извивался, отнекиваясь. Его же в конце концов и одернули: «Хватит с Протасовым комедию ломать, без толку!» Но спокойного житья как не бывало. Слишком привязался я к Олегу. И оказалось, не я один.

Нас отправили в совхоз — убирать картофель. Все на «ура» восприняли эту поездку, тем паче — в учебный день. Всю дорогу в открытом кузове скрипучего грузовика так веселились, что и Елагина перебралась из кабины «на ветерок».

В совхозе нам выделили два участка.

— Разделимся так… — предложила Елизавета Александровна. — Половина с Хаперским, половина с Пролеткиным.

И тут произошло то, чего мне не забыть. Все, поголовно все поспешили к Олегу! Аркадий столбом поторчал в сторонке, а едва возник тихий смешок, по-птичьи вытянул шею, побледнел и стремглав зашагал в поле.

Олег оторопело поглядел в его сторону, потом на ребят и, сдернув с головы кепчонку, швырнул ее оземь:

— Да что ж это творится? Кто из нас полоумный? Не выдвигайте меня никуда, Елизавета Александровна! Не выдвигайте!

Услышав крик Олега, Аркадий остановился, поковырялся в земле и вернулся к нам с лицом белее прежнего, но с вымученной улыбкой.

— Напрасно кипятишься, Олег, — сказал на вид вполне хладнокровно. — Мне показалось гнездо там… Птица взлетела…

Стороны уравновесились. Молния, блеснувшая между Олегом и Аркадием, вроде бы никого не задела. Но вслед за молнией следует гром — он нас и пугает. Я ждал его, даже желал, дабы измерить силу разноименных зарядов, понять Олега с Хаперским и еще что-то очень важное, но я не знал тогда, что у людей далеко не все так, как в простодушной природе, и гром иногда звучит спустя долгие годы, когда про саму молнию давно забыли.

2

В комсомол я вступил позже всех, когда из-за желания не бросаться в глаза стал бельмом для класса — как упрямая «несоюзная единица». И допек меня не Олег, а Зажигин. Догнав нас однажды на пути в школу, Николай по-мушкетерски махнул шапкой и расшаркался:

— Привет, ваше степенство, разгильдяй первой гильдии бьет челом.

— Привет, привет! — Олег прищурился, даже убавил шаг.

— О чем вчера митинговали? Секрет?

— Тебя касается: решили прекратить курение в школе.

Зажигин поотстал. Но на первой же перемене вынул пачку «Беломора» и, метнув на Олега разбойный взгляд, схватил себя за шиворот:

— Пошли, разгильдяй, покурим!

На него сразу уставился весь класс, но вмешался только Олег.

— Ты не пойдешь курить, Зажигин!

— Я не пойду? — Николай только того и ждал. — Почему же, ваше степенство?

— Я тебя по-хорошему предупредил. Собрание решило.

— Ах, решило! Деточка, мне тебя жаль. Решение — что? Покойник! Выносят — волнуются, вынесли — забыли.

Олег смотрел уже не на Зажигина — на класс. Он ждал поддержки. Но все лишь зашуршали книгами, закопошились в портфелях. Тогда Олег, в два прыжка опередив Зажигина, закрыл собой дверь:

— Отдай папиросы!

— Ха! Чего захотел! Ты за них платил?

— Отдай! После уроков верну.

— А не отдам? Пойдешь жаловаться? Драться будешь?

Олег усмехнулся: он раскусил нехитрый маневр Зажигина.

— Нет уж! Это ты, хочешь — брызгай слюной, маши кулаками или директрису зови. А я тебя ни за что не выпущу!

Николай выдвинул плечо оттеснить Олега и вдруг отступил, швырнул пачку в угол:

— Бери, ханжа! Так, что ли, по-научному обзывают? Идейный! Праведник! Ты что на меня вылупился? На комсомолят своих взгляни. Цыплята — не комсомолята. Ха-ха!

После уроков комсомольцы заперлись в классе.

— Переругались в пух и прах из-за Зажигина, — выдал мне их тайну Олег. — Хаперский свое: «Я говорил, что гнать его надо из школы! Темная личность!» Я: «Дело не в нем одном. Он бы не пикнул, будь мы сплоченнее». А Володька как молитву твердит: «Не спорьте — свои же… Надо души искусством спасать от дикости, о культуре заботиться». Фанатик… — И, подумав, добавил: — Зажигин прелюбопытный тип: не пустышка, не безликая амеба. По нему сразу видно, где фальшь, где правда… Лакмус!

А Зажигин наутро как ни в чем не бывало снова догнал нас с Олегом:

— Привет, ваше степенство!

— Привет, привет!

— Изволите гневаться за вчерашнее?

— Много чести будет.

— Как же так? Компрометирую и прочее…

— Человек только сам себя скомпрометировать может.

— Как я, например?

— Как ты.

— Понятно… А вот растолкуй мне, дураку, почему ты один взбеленился, а все как воды в рот набрали? Ты что, самый честный? Или хочешь, чтоб тебя заприметили?

— Кто заприметил?

— Кто? Ну, начальство. Чтоб по головке гладили. Девчонки… Они ведь сохнут по героям.

— У тебя мозги набекрень, — вспыхнув до жаркой испарины, буркнул Олег. — Все кверху ногами видишь. И в кривом зеркале.

— Мерси за комплимент. Но не удирай, еще вопросик. Всю ночь не спал… А что, если мне пролезть в комсомол?

— Пролезть?!

— Ну, как там по-вашему? Вступить?.. Отошьете?

— Отошьем!

— Почему? Отец был приказчиком?

— При чем тут отец?

— А что? Учусь хреновато? Исправлюсь.

— Это не все.

— Дисциплина хромает? Подтянусь.

— И этого мало.

— Виноват! Чего еще нужно? Не кумекаю…

— А вот скажи, зачем ты живешь?

— Ха! Зачем? Известное дело, живем — хлеб жуем.

— День, ночь — сутки прочь… — усмехнулся Олег. — А потом?

— Когда потом? После смерти? Я — в рай!

— После школы.

— Если ты о работе, то мне, как бате: не пыльно чтоб, но денежно.

— Э! — Олег махнул рукой и наддал шагу. — На колу мочало… Интересуешься — читай устав.

Зажигин устав, оказалось, прочитал. В доказательство наизусть перечислил обязанности комсомольца. Сказал:

— Что ж! Возраженьев нема! Красиво. Только где б узреть живой образец? В книжках? Не греет… В школе? Нетути. Если только ты…

— При чем здесь я? — Олег смутился.

— Фи! — Зажигин презрительно сморщился. — А таким, как все, я и быть не желаю. Тоска!

Олег ускорил шаг, задумался, потом, найдя возражение, подождал Николая и выпалил прямо в лицо — убежденно, страстно:

— Нет таких, чтоб под устав, говоришь? Допустим! Так ты стань первым! Понял? И больше меня не дразни, не испытывай и не копти! Я не в шутку с тобой — всерьез. — И Олег рванулся от нас.

Зажигин достал папироску, изумленно протянул:

— Ну, сумасшедший! Вот набьет синяков! А я ведь, Васька сын не Буслаев, тоже всерьез. Давай и мы в комсомол подадимся. Не все же там такие штыки, как Олег? И мы, грешники, авось где-нибудь в середке проболтаемся.

— Вступай! — ответил я и поотстал.

Мы так и шли до школы — гуськом: впереди Олег, за ним Зажигин, позади я. Мне подумалось: «Символично… Ну и пусть! Олег летит, не видя ни птиц, ни чудного бабьего лета. Я тебе союзник, Олег, когда ты просто человек: играешь в шахматы, волейбол, мастеришь или трешь мне в бане спину. Я готов перепилить с тобой горы дров, перечистить ведра картошки. Ни тебе и никому я плохого не сделаю. А прыгать выше себя не могу. Да нужно ли это? И главное — едва ли человеку доступно».

Но утешался подобными мыслями я недолго. Зажигин всерьез надумал вступать в комсомол. И чем-то задевал меня их странный поединок с Олегом.

— Я к тебе математикой приду подзаняться, — объявил ему Николай дня два спустя. — Другие предметы сам подтяну: брехать умею.

Олег, подавляя радость, поднял камень, запустил его в столб.

— Бузотерить будешь? — спросил небрежно.

— Не… Не буду…

— Что ж! Приходи.

Я тоже пришел. Мы кое-как втиснулись в Олегов закуток, и Зажигин без лишних слов раскрыл учебник с уже отмеченными им разделами. Олег терпеливо вдалбливал ему непонятное. Растроганный усердием Николая, он готов был, кажется, и целовать его в лохматую, низко склоненную над книгой башку. Но оба они слегка стеснялись друг друга.

Николай перестал паясничать, от урока к уроку все больше удивлял учителей основательно подготовленными ответами. Его еще не рисковали хвалить. Дед не выдержал первым и сломал ради Зажигина свой обычный маршрут.

— А вы, молодой человек, толково вчера отвечали. И даже по-своему. Это похвально. Выходит, можете?

— Так точно, могу, Георгий Михайлович! — гаркнул Зажигин, как солдат перед начальством.

— А вот это уже нонсенс! — Дед обиженно поморщился. — Все-то вам вверх тормашками надо перевернуть… — И отошел от Зажигина задумчивым.

А Олег вскоре известил меня:

— Зажигин моей рекомендации просит. Я дам.

Принимали Николая на открытом собрании — я остался. Вступающие бойко отвечали на вопросы, выкладывали немудреные свои биографии: «родился, учусь, с заграницей не переписываюсь». И все шло без осложнений, даже скучновато. Но все изменилось, стоило Хаперскому, безотказному и чуть ли не штатному на всех собраниях председателю, вызвать к столу Зажигина.

Тот, не ожидая расспросов, бойко представился сам:

— Сын своих родителей… От роду шестнадцать. Гражданин — паспорт выдали. Каюсь — крещеный, отсталая бабка в купель макнула.

Хаперский, восседая за красным столом, сразу настороженно вытянул длинную шею. После поездки в совхоз он стал проще с ребятами, усердно подчеркивал свое расположение к Олегу. Когда Пролеткина еще раз куда-то выдвинули, Елагина невольно покосилась на Аркадия. Тот вспыхнул и встал:

— Вы меня извините, но чтоб душа была чистой, признаюсь, я действительно вспылил на Олега в совхозе. Но только из-за той детской истории… Вспомнилась… Теперь все по-другому… Я очень Олега уважаю.

Натянутость между ними, казалось, исчезла, в классе воцарился мир. Но с появлением у председательского стола Зажигина лицо Аркадия вновь стало непроницаемым, отчужденным, и, побарабанив по столу пальцами, он все-таки не выдержал:

— Извини… Гм… Но нельзя ли посерьезнее? Тут не балаган.

— Разве? — Зажигин удивился, поискал глазами Олега. — Я что-нибудь не так сказал? Но я пока не оратор. Тогда задавайте вопросы.

— Как учишься?

— Нормально.

— Устав знаешь?

— Наизусть. Какой вам параграф?

Зал ожил. Всем захотелось о чем-нибудь спросить Зажигина, но Хаперский сбил шум и вдруг обратился к Пролеткину:

— Скажи, пожалуйста, Олег… По уставу ты отныне отвечаешь за Зажигина. Ты этого не забыл?

— Нет, конечно. А что?

— Нет, ничего. Твое дело. Мы тебя уважаем. Но…

И Олег тоже не выдержал:

— Ну что ты все твердишь мне об уважении? И на что намекаешь? Чтоб я от рекомендации воздержался? Это легче всего. Да что толку? Я за прием Зажигина! Комплиментов он еще не заработал. Но верю: может!

— Принять! — дружно завопило собрание.

И Зажигина приняли. Только Хаперский воздержался и потребовал это занести в протокол.

Пока не выдали комсомольский билет, Николай ходил как шелковый, а потом взялся за свое:

— Хаперский!

— Да?

— У тебя пятки сзади…

— Ну, все! — взвился Аркадий. — Теперь ответишь в комитете!

— За что? — осклабился Зажигин. — Разве пятки у тебя впереди?

Подошел он и к Олегу, спросил, достав комсомольский билет:

— А если я его потеряю? Ну что ты, Олег, глазищи вытаращил? Если потеряю, говорю, что мне будет? Штраф? В тюрьму не посадят? Ну что за народ?! Дикий народ какой-то. Даже не ответят толком. — Он взял себя за воротник и повернулся к двери. — Пошли, Зажигин, покурим…

Но тут перед ним возникла куча ребят. Кто-то выхватил у него папиросы, кто-то дал подзатыльник, а Олег сказал, сдвинув к переносью брови:

— Эх ты, артист! Я тебя рекомендовал, но еще такая шуточка — и пеняй на себя…

После этого Зажигин и ополчился против меня.

— Один попутчик в две шеренги стройся! — кричал он мне, рассевшись за учительским столом. — Топай сюда, пережиток. Воспитывать буду…

И так день за днем. И никто на это Зажигину ни гугу. Даже Олег, Вот тогда впервые и подошел ко мне Хаперский. Отозвал в сторонку, улыбнулся на свой манер — одними уголками губ, заботливо застегнул на моей рубашке пуговку.

— Ты еще терпишь Зажигина? У тебя завидный характер. И вообще ты интересный парень. А почему бы и тебе не вступить в комсомол? Отец рабочий — анкета в порядке… Хочешь, дам рекомендацию? В институт пойдешь, в армию — взгляд на тебя другой.

Больше всего я обрадовался, что обойдусь без Олега, и до самого собрания не говорил ему о поданном заявлении, но, вызванный к красному столу, в зале, кажется, только и видел одного Пролеткина. Он сидел с Володькой, подложив под себя ладони, и следил за моими ответами. Когда предложили голосовать, выкрикнул с места:

— Почему не вступал раньше?

Я приготовился и к этому.

— Не считал себя достойным!

После собрания Олег ко мне не подошел, куда-то исчез с Володькой. Зато Хаперский долго тряс мою руку и оглаживал на мне рубашку.

— Видишь? Все в порядке. Поздравляю…

Мы вместе с ним возвращались домой. Я, кроме Олега, других попутчиков еще не знал и поневоле думал о нем: «Почему исчез?» И Аркадий, видно, его же вспомнил:

— Идем вдвоем, а между нами третий. Правда? И мы о нем думаем. Зачем? Разве можно понять другого человека? Он ведь и сам себя толком не понимает, а то, чем хочет казаться, еще не он сам — одна видимость. Попробуй загляни кому-нибудь в душу — тьма! Я иногда иду по улице и пытаюсь влезть в шкуру первого встречного. Любого… О чем он сейчас подумал? Каким видит мир, меня? Бр-р! Страшно становится! Никто, кроме себя самого, никому не нужен. Мы не ближе друг другу, чем звезды. И не сблизимся никогда, как бы ни пытались. Можем лишь утешаться иллюзиями. А трезво глядя, на перемены в людях, как и в природе, нужны целые геологические эпохи. М-да…

Аркадий споткнулся, замедлил шаг.

— Я почему так разговорился? — закончил, помолчав. — Тебе, по-моему, можно выкладывать все. Ты не болтун, не сплетник. И ты все вбираешь в себя, как губка. С тобой удивительно легко. И я понимаю, почему Олег в тебя вцепился… И точка! Больше я о тебе ничего не знаю. И расскажи ты мне о себе — не поверю. Каждый нам полезен на время, да и то понемножку. Но целиком рассчитывать приходится лишь на себя.

Меня леденили и его ровный тон, и риторика, и его трезвость. А может быть, я еще переживал происходящее на собрании или жалел, что рядом нет Олега. Я молчал. И Аркадий, прощаясь, нахмурился:

— Все, конечно, Олегу передашь? Знаю. А нет — он сам из тебя что надо вытянет. Тогда скажи ему, что и Хаперский не дурак. Смеется тот, кто смеется последним.

Но Олег наутро ни о чем меня не спросил. Даже о собрании не вспомнил. А Аркадий подошел ко мне в большую перемену.

— Ты не сердишься? — спросил, ласково заглянув в глаза. — Я что-то плел вчера несусветное. Настроение было паршивое. А вроде не с чего… Так — чепуха. — И зашел с другой стороны. — Теперь я попрошу тебя об услуге. Даже не я. Никогда никому не кланяюсь, чтобы не быть зависимым. Наша директорша. Вот ее адрес. Ты не мог бы завтра подойти к ней часам к двенадцати? Надо что-то перевезти или перенести…

— Что ж? — Он застал меня врасплох. — Если надо…

Я понял как следует, куда приглашен, только на уроке, когда мне вдруг улыбнулась своими синими глазами Ирина Чечулина.

Соседством с ней я и тяготился и дорожил. При каждом движении Иры меня точно ветерок овевал — то теплый, то леденящий. Вокруг нее даже воздух казался другим.

Разглядывать Иру я не решался, но видел ее и не глядя: как слепой — по тихим звукам и тончайшим колебаниям воздуха вокруг нее. В шерстяном сарафанчике с белоснежной блузкой, она входила в класс со сдержанной улыбкой и всегда протирала парту замшевой тряпочкой. Мальчишки не стреляли в нее из резинок. Девчонки охотно прогуливали ее, как королеву, по школьному залу. Иру оберегали от школьной суеты, от лишних поручений. Это для нее ходил на руках по партам акробат Ленька Стецкий. Перед ней щеголял Хаперский важностью, солидностью манер. А о Володьке Елагине и говорить нечего. Тот подкладывал Ире на парту цветы, на уроках рисовал ее силуэты. По переменам наигрывал на пианино свои вальсы и песенки и не скрывал, что посвящает их Ире.

Олег как-то намекнул Володьке, что неудобно видеть такое его преклонение. Елагин лишь улыбнулся:

— Почему же? Мадоннами на картинах, не стесняясь, любуются? А здесь живой шедевр!

— Так уж и шедевр, — усмехнулся Олег, но спорить с Володькой не стал.

Даже Зажигин не подтрунивал над Володькиным чувством. Он только взял за правило извещать его время от времени:

— А Ира в зале… Топай туда…

— Да? Спасибо. — И Володька «топал».

Двухэтажный дом, где жили Чечулины, стоял на главной улице в старой части города и был почти ровесником городского кремля.

Над заколоченной парадной дверью держались на каменных выступах остатки просторного балкона с полуразрушенной железной оградой. Узкие окна, забранные на первом этаже решеткой, глядели из глубоких каменных ниш. Дом был припудрен, подрумянен, но старческие пятна, то ржавые, то серые, проступали на нем и сквозь свежую косметику.

Под каменной аркой с обшарпанным боком я прошел во двор, забитый почерневшими лачугами и сараями, по узкой лестнице поднялся в коридор с рядом дверей на одной стороне, тихо постучал в угловую и отскочил — так резко она открылась и стукнула меня по руке.

— Мамочка! — мелькнула белая блузка Иры, ее испуганные синие глаза. — Тут пришли…

И тогда из одной двери ко мне сразу вышла наша директорша с ножом и сковородкой в руках, а из другой Хаперский.

— Василий? — Он пожал мою руку и вяло улыбнулся директорше. — Это он. Протасов… Я вам рассказывал. — А мне нехотя объяснил: — Все сделано уже. Без нас обошлись.

— Так мне домой? — Я растерялся.

— Нет, нет! Не так дорога помощь, как охота помочь. Заходи! Милости просим! — Директорша прикрыла за мной дверь и спохватилась: — Осторожней! У нас паркет. Вот шлепанцы — надень прямо на ботинки. Я всех, кто приходит, прощу. В Москве, в Шереметьевском дворце подглядела. Там паркет из редких пород дерева. Вот посетители музея и надевают шлепанцы, чтоб этот драгоценный пол не царапать. У нас хоть и не драгоценный, но все-таки.

В просторной комнате, залитой солнцем, игравшим на блестящем, заласканном полу, я увидел похожие неуклюжие шлепанцы на ногах Аркадия. А на Ире и на ее старшей сестре Раисе, пышной и кругленькой, с коротко подрезанными, подвитыми с боков локонами, были домашние тапочки. Посреди комнаты стоял просторный овальный стол, накрытый белой скатертью и окруженный старинными стульями в белых чехлах. В открытую в спальню дверь виднелась сияющая такой же белизной кровать. Все остальное в квартире было темного цвета — и старинный буфет, и комод с безделушками, и оправа тяжелого настенного зеркала.

— Садитесь! — Олимпиада Власьевна сдернула со стола нарядную скатерть. — Ира, принеси другую. Сейчас будем кушать… Вот из-за него, из-за этого стола, вас и потревожили, — объяснила она. — Чего мы, женщины, смыслим? Думали, его и впятером не унести. А зятек будущий расстарался — один на горбушке перетащил.

Раиса жеманно передернула плечами и отвернулась, директоршу разобрал смех:

— Чего ты? Не я ж придумала? Сам в зятьки набивается. Надо же! — она всплеснула полными, по локоть оголенными руками. — Я же его к дому привадила, а теперь впору отучивать. Вишь, до чего додумался? Райку в горком стал вызывать по делу и без дела — вроде бы советоваться. А самому — только бы глаза на нее пялить. — Она вздохнула: — Чаю, пустые хлопоты. Не по мне этот ваш Тимофей Синицын… — И уже сердито вскинулась на старшую дочь: — Кого он удивил, взвалив на себя «погорельцев»? Как будто без него не управились бы с ними. На тебе — выскочил! В пику всем! Кто много на себя берет, тот быстро и ломается… Э, да что о нем говорить!

У меня странно двоилось в глазах. Я видел Олимпиаду Власьевну, стоявшую перед нами в просторной домашней кофте, небрежно выпущенной поверх легкой юбки, — мягкую, пышную, свободную в движениях и словах, а на нее как бы наслаивалась другая, школьная Липа Березовна — в строгом черном костюме мужского покроя, неспешно и тяжело ступающая, с властно вскинутой головой. В школе она говорила медленно, будто процеживала каждую фразу, От этого слова казались тяжелыми, как камень, от них хотелось увернуться. А тут, дома, ее голос играл свободой, легкостью простонародной речи — был и ворчливым, но и певучим, даже воркующим. И я никак не мог совместить эти два образа нашей директорши.

— Кушайте, кушайте — потчевала она. — Не притворяйтесь, что не хотите. Люблю угостить!

Заметив, как я робко, с оглядкой орудую вилкой, она заглянула в мои глаза, участливо спросила:

— Родители-то, поди, деревенские? Я сразу догадалась. А ты не робей! Я ведь… как тебя — Ваня? Ах, Вася! Я ведь сама с Рязанщины, с Мещерской — слышь? — стороны. В лаптях ходила, лаптем щи хлебала… Олимпиада Власьевна! Вот ведь именем наградили! Липа Березовна и то лучше — знаю, что так меня кличете. Так вот, Вася, и быть бы мне мочальной липой, из которой лапти плетут да веревки вьют. Ан не на ту напали. Муж-то хоть и был грамоте обучен, да к земле прирос. Винище хлестал, на меня замахивался. И так мне обрыдла вся эта житуха, что я девчонок в подол да в город. Тут у меня сестра старшая на заводе, до сих пор к станку как приклеенная. А я с завода да на рабфак. Потом в институт. Подрабатывала как могла, и там и сям, и правдами и неправдами. И шила, и дрова выгружала, и почтальоншей бегала, и курьером при исполкоме. Да, за всякую работу бралась. И училась. Ирку-то, младшую, везде за собой таскала. Ну и девок, конечно, не щадила. Время не давала попусту разбазаривать. Приходилось, била их, за космы драла. Нервы-то не железные. А теперь — что ж! Теперь ничего. Раиса уже в институте. И Ирка через год аттестат получит. Кончат учебу — пусть живут как вздумают. А сейчас никакого послабления не дам. И никому не дам! — Она выпрямилась за столом, погрозилась нам пальцем. — Школа не клуб, не место для потехи. Есть программа — учи по ней и ни шага в сторону. Она к чему только не ведет, самовольщина-то! Всего нагляделась!

Ира сидела спокойно, как на уроке, положив руки на стол, и слегка улыбалась. Раиса усердно намазывала масло на хлеб. Хаперский вяло ковырялся в тарелке. И я, отложив вилку, слушал слова директрисы, тоже, казалось мне, будто раздвоенные. Но Олимпиада Власьевна внезапно умолкла, изумленно уставилась на меня.

— Ты что же не ешь-то? Как тебя? Ваня? Вася? А, понимаю! Тебя обстановка убила. Не моя это, милый. Откуда мне такую нажить? Знаешь, чей это дом? Господина Мануйлова, директора завода. Ваша литераторша Елагина им владела. Тут сейчас все на клетушки разгорожено. А раньше хоромы были. С залом для балов, садом, с конюшней. Ваша Елизавета Александровна в это самое зеркальце, наверно, перед балом и смотрелась. — Олимпиада Власьевна скривила губы, поиграла ножом. — Вот… А теперь я тут живу! Лапотница из Рязани… До нас один инженер занимал эту квартиру, да то ли проворовался, то ли и того хуже — в общем, имущество его описали. Да куда эту рухлядь девать? Вот мне, как премию, и отдали. — Она разговаривала почему-то только со мной. — Трудиться надо, Васятка! Сейчас нашему брату все по плечу. У тебя отец-то кто?

Она приготовилась слушать — оперлась пухлой щекой на ладонь. Но в это время в дверь постучали и Раиса, выйдя в прихожую, так же, как Ира, вскрикнула:

— Ой, мама! Пришли…

— Чего мать поднимаешь, коли гость к тебе, — усмехнулась Олимпиада Власьевна, выйдя следом. — Милости прошу, Тимофей, по батюшке-то забыла… Ой, куда, куда? А шлепанцы?

Я невольно, как в школе, встал навстречу бывшему учителю. Он только кивнул нам — с беглой, слегка смущенной улыбкой. И тотчас повернулся к директорше:

— Простите, я на минутку, Олимпиада Власьевна, — сказал, машинально заталкивая ботинки в подброшенные ею шлепанцы. — Парашютную вышку открываем на стадионе. Может, Рае интересно?

— А чего там интересного? — возразила Олимпиада Власьевна. — Прыжки эти в кино видали. А в праздник авиации на лугу поросят на парашютах сбрасывали. Позабавнее, пожалуй. А там у вас толкотня, мужики пьяные… Впрочем, Рая сама все решает.

— Как, Рая? — с надеждой спросил Тимоша.

Рая ответила скучноватым тоном:

— Нет. Мне надо читать…

Синицын покашлял в кулак, потоптался в шлепанцах у входа, невесело улыбнулся:

— А мне надо идти… Служба… До свидания…

— Заместителей куча! Зачем самому лезть? — Олимпиада Власьевна возвратилась к столу. — Ну, хватит разговоров. Послушаем, как наши девочки играют. Кто первой? Ты, Ира!

Но тут снова постучали, и Ира вышла. На этот раз она не позвала мать: из прихожей донеслась приглушенная скороговорка Володьки Елагина:

— Я билеты взял в кино. Через час. Сбеги, а? А это — тебе. Танго. О катке. Помнишь?

— Ира! — Олимпиада Власьевна оперлась ладонями о стол, встала и тяжелой, как в школе, походкой направилась к ним.

— Что за переговоры через дверь? А, это вы, Елагин? Я ж вам говорила…

— До свидания, Олимпиада Власьевна! — Володька с силой захлопнул дверь.

— Горазд, видно, свиданья назначать, — усмехнулась Олимпиада Власьевна, возвратясь в комнату и присев на диван. — Дай-ка, Ирочка, сюда. Что он там тебе принес?

— Но, мама… — Ира прижала к груди бумажный рулончик, перевязанный голубой ленточкой. — Это ноты.

— Дай сюда! Дай! — Липа Березовна властно протянула руку. — Еще подумают, что у вас с ним шуры-муры. Что ты сама его приваживаешь. — Олимпиада Власьевна схватилась вдруг за сердце и притопнула ногой. — Дай, говорю! Не заставляй волноваться! Вот так… — Она овладела Володькиным подарком и приподняла его за ленточку. — Черт-те что! А? Как, Ваня?.. Вася? Посмотри, Аркаша, чем парень в шестнадцать лет занимается! Что у него на уме? Вот она — привычка к легкой жизни! По наследству передается! Ленточкой перевязано! А? Прочти-ка, Раиса, что он там написал. Послушаем… Мне очки долго искать…

Рая деловито развернула послание.

— Но, мама… — Ира даже руки протянула к матери.

— Сядь, сядь… Знаю, что ты ни при чем и нечего стесняться. Он-то при всех не стесняется свои писания вручать! Значит, всем их можно и читать… Ну, что там, Раиса?

— «На катке»… Танго…

— Танго? Вон все куда его тянет… От своего расейского подале. Читай!

— Тут только ноты и стихи.

— Читай стихи!

Ира отошла к окну и, повернувшись к нам спиной, стала расплетать и заплетать косу. Раиса, чуть кривя губы, с оглядкой на мать, прочитала:

Иней серебрится

На твоих ресницах…

А морозный воздух свеж и чист…

Что ж ты загрустила,

Друг любимый, милый.

Почему весь вечер ты молчишь?

— А о чем с ним говорить-то? — Олимпиада Власьевна враз развеселилась. — О ленточках, что ли? Хлебни они, Елагины, жизни настоящей — по-другому б запели! Ну, чего еще там?

Помнишь первый вечер…

— Ладно! Хватит! — Директорша вдруг поднялась, снова схватилась за сердце. — Устала я что-то всякую ерунду слушать. Пойду прилягу…

Опустив голову, она разбитой походкой направилась в другую комнату, но за спиной Ирины остановилась, погладила косу, тихонько притянула дочь к себе.

— Аринушка, — голос Олимпиады Власьевны наполнился лаской. — Не принимай близко к сердцу. Мало ли кому какая дурь в голову взбредет. Не переживай…

— Я и не переживаю, — Ира опустила голову.

— Знаю. Ты уважаешь свою мать. А теперь иди, гуляй. Он в кино тебя приглашал? Так вот и иди в кино. Думаю, эти молодые люди не откажутся тебя проводить?

Хаперский кивнул и встал, я промямлил наугад:

— Меня мама просила…

— Мать ждет? — уточнила Олимпиада Власьевна. — Это дело святое. А ты, Аркаша, свободен? Вот и ступайте, ступайте…

— Не хочу я, мама, в кино! Не могу…

Лицо Олимпиады Власьевны вмиг посуровело.

— Не спорь! — с явной угрозой сказала она. — Не морочь мне голову! Нервы у меня не резиновые, знаешь… Вчера еще в кино собиралась. Вот и иди. Вы только, Аркаша, после сеанса не задерживайтесь. У Иры дела…

Мы вышли втроем. Аркадий, не проронивший при мне у Чечулиных ни словечка, взахлеб пустился что-то рассказывать, но Ира замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.

— Я не могу… Не хочу в кино, — сказала чуть не плача.

— А мы и не пойдем! — совсем повеселел Аркадий. — Я эту картину смотрел, могу рассказать… Погуляем и вернемся…

Ира неохотно двинулась за ним, но, наступив на железную крышку гидранта, вдруг ойкнула и, присев, схватилась за лодыжку.

— Что с тобой?

Аркадий первым наклонился над Ирой, но она протянула руку мне:

— Вася, проводи домой… Я, кажется, вывихнула ногу. А ты иди, Аркадий. Не беспокойся, Извини…

Она оперлась о мое плечо и медленно похромала к дому. Ступеньки крыльца одолела с трудом, а в подъезде прислонилась к стене, бледная, сникшая, и беспомощно уронила руки.

— Дальше не могу… Нет сил…

Я взглянул на крутую лестницу.

— Позвать маму?

— Ой, не надо! — Ира содрогнулась и вдруг уткнулась лицом в мою грудь. — Вася, если б ты знал! Если бы… — Она нашла мои руки, синь ее глаз ослепительно вспыхнула. — Уйдем отсюда, а? На речку, в лес, в поле — все равно куда! Уйдем?

Я с опаской взглянул на ее ногу, и Ира отвернулась, будто потухла.

— Ладно… Я шучу… — В ее глазах вспухли слезы, она промокнула их платочком, сказала чуть слышно. — Иди домой. Ну? Прошу…

За аркой на улице меня поджидал Аркадий.

— Проводил? — бесцветным голосом осведомился он. — Я знаю — это уловка. И уже не первая. Голова закружилась у нашей Дульцинеи… Ты не болтай об этом. А меня она еще узнает! Я своего добьюсь!

Он гордо вскинул голову и ушел. А я растерялся совсем. Хотел догнать Аркадия, но, раздумав, вернулся к дому Чечулиных, а от него уж и не знал, куда податься, и, проплутав с полчаса незнакомыми переулками, не чая того, вышел к реке. Тут и опомнился.

После недавнего ледохода вода была мутная, дышала стужей. Осколками зимы лежали на берегах льдины, облизанные солнцем. Кусты на том берегу, переломанные, смятые, а то и вывернутые корнями вверх, топорщились голыми, грязными ветками с бородами из прошлогодней травы. Холодный ветер сквозил над рекой, напомнив, что апрельское солнце власти не набрало. Без кепки, в тонкой бумазейной куртке, я быстро продрог. Даже мозги и те, кажется, заледенели. Одна лишь мысль и ворохнулась тоскливо: «Как же далече дом!»

И не успел я подумать, как сократить дорогу, ноги уже вовсю понесли меня назад… И не домой! Дом припомнился лишь промежуточной станцией, а финиш… На финише уже маячил Олег: «И как я забыл о нем! Как он мне нужен! Занес же черт меня к этим Чечулиным! Ведь что-то случилось… Случилось! Что?»

Я трусил рысцой по безлюдным улицам и спешил, казалось, не к Олегу, а к разгадке возникшей вдруг тайны.

Родная улица меня чуть успокоила. Тут все было как обычно. На лавочках коротали воскресный вечер соседи. Там забивали «козла» или дулись в «подкидного дурачка», а здесь сорили подсолнечной шелухой или на виду у всех смачно чаевничали в палисаднике.

На крыше Хватовых ворочал длинным шестом с красной тряпкой женатый сын Терентия, норовя подпустить своих закормленных ленивых голубей к парящей неподалеку чужой стае и увести из нее одного-двух на свою голубятню, чтобы взять выкуп — «верные поллитра». Сам Терентий стоял задрав голову около своего дома, но меня приметил:

— Видал, Васятка, артиста… Да слезай ты, идол! Не позорься!

— Сейчас! — лениво донеслось с крыши.

И тут на террасе Пролеткиных раздался голос, разом прогнавший мою минутную успокоенность:

— Зойка, отстань! Кому говорю, не мешай! Получишь!

Олег перебрал, аккорд мандолины и вдруг под неровное тремоло запел — глуховато, нетвердо, словно искал мелодию:

Иней серебрится

На твоих ресницах…

Я не помню, как выхватил из-под носа Олега нотный листок. И, будто не при мне писал он с Володькой эту песенку, я, задыхаясь, спросил:

— Ты где это взял?

— Ты сам откуда взялся? — Олег облил меня холодным, насмешливым взглядом и с рыбьей косточкой — потерял медиатор — склонился над мандолиной.

— Олег три раза за тобой ходил! — выдала Зойка. — И я два. Бренчит полдня, а дальше ресниц ни с места…

Олег прыснул со смеху:

— Володька умудрился с четырьмя диезами, да еще с шестнадцатыми написать. Раздал: «Учите!» Попели под пианино. Красиво, и мотив простой. А я запутался в трех соснах. — Разгладив листок, он усмехнулся: — Володька все-таки втянет меня в артисты, если не в какую-нибудь бузу… Он к Липе Березовне сунулся поговорить об оркестре, а она — орать: «Что у тебя на уме? Одни развлечения да девчонки? Насквозь твою психологию вижу! Не позволю хороших ребят от дела отрывать! На руководителя денег нет, а одним бузотерить в школе не дам — тут не цирк, не ярмарка!» И еще велела ему перейти в другой класс — параллельный. Говорит: «Пригрелся под маминым крылышком? Больше не позволю — разврат!» Вот злыдня! Будто мать поблажку давала ему — одни тройки и лепила… Вовка, ясное дело, приуныл — вот мы с ребятами к нему и нагрянули: «Давай оркестр создавать! Назло Липе! Только чтоб мировой!» Эх он и обрадовался! Всех зацеловал. Чудак!..

— У Липы Березовны интересная биография, — перебил я Олега, увидев, однако, перед собой не ее, а опечаленную Иру. — Малограмотной сбежала из деревни от пьяницы мужа, окончила институт…

— Она, что ли, одна? — Олег снова потянулся к ногам и вдруг, прищурясь, уставился на меня. — Постой! А ты откуда узнал?

— Был у Чечулиных, — сказал я как нечто обычное.

— Да-а?

Лицо Олега окаменело. Оно всегда становилось таким, когда переваривал неприятность. Взяв первые такты Володькиного танго, он снова сбился.

— Зойка, не мельтеши! Брысь к куклам!

— Тимоша к Чечулиным заходил, — осторожно подступал я к самому главному. — Он за старшей Липиной дочкой ухаживает…

— Да? — Олег даже к этим словам отнесся как будто безразлично. — «И-и-иней се…» Тьфу! К чему тут форшлаг?

— Хаперский там был, — наступал я.

— Он и заманил тебя к ним?

Олег отложил мандолину и, заломив руки за голову, притворно зевнул:

— Да… К музыке надо сызмальства привыкать. Как Володька. И не самоучкой. А так… — Для разминки он прошелся по террасе. — А так… — дилетантство! То бишь верхоглядство. Опоздали! Как бы и во всем не опоздать! Жизнь коротка, курьерским промчится… Петр Кузьмич Елагин правильно советует: кроме школьной, свою программу-максимум заиметь — языки, марксизм. — Олег перевел руки за спину, расставил ноги и, сведя к переносью брови, разом расправился с моими переживаниями. — А твои Чечулины для меня ноль! Понял? А Хаперский — тем более! Ограниченный себялюб да деляга. Зажигин, например, куда интереснее. А еще больше Елагины… — Олег удивленно покачал головой. — Не могу их понять. Как птицы! Все у них легко, просто, даже вроде бы беззаботно. Но люди-то они серьезные… Талантов, что ли, больше?

— И Володька к Ире забегал, — несло меня по инерции. — Его Липа Березовна не терпит… — А когда Олег снова потянулся к мандолине, я не выдержал: — Это ты себялюб! Ты ходячая идея! Тот тебе неинтересен, этот скучен… А ты знаешь, как Ира Чечулина живет? Нет! А она, может быть, самая интересная… Она…

Плачущая Ира будто снова оперлась о мое плечо — тепло ее рук вновь растопило меня. Я невольно прислонился к стене.

— Ты чего? Это… Что с тобой? — Только тут Олега прошибло. — Что стряслось?

— Ничего! — У меня сорвался голос. — Учи свои форшлаги…

Олег посылал за мной Зойку, сам свистел под окном, но я не отозвался и мать попросил не отвечать.

Все-таки мне помогло, что у Олега выкричался — душа помягчела. Я уснул с вечера и утром встал бодрым. А вместе со мной пробудилось и светлое ожидание.

Олег раньше обычного вышел к дороге, присел на пенек от старого телефонного столба и дал понять, что без меня не уйдет, а завидев меня, пружинисто встал, вместо приветствия выпалил:

— Ты за дело вчера на меня взъелся. Я и верно привык делить людей на интересных и скучных. Интересных — раз, два и обчелся. А я — знаешь? — дал зарок для себя самого стать интересным. Тогда и все со мной не соскучатся. Верно?

Таким Олег был неотразим. Он словно со стороны придирчиво оглядывал себя, выволакивал на свет божий все, что накопилось в душе.

— Я много думал, Васька. Особенно там, на реке, когда отца… Понимаешь?.. Сначала думать не мог. Растянулся на камне и хоть грызи его — тоска звериная. А потом ревел, когда Зойка корзинку стала плести: отец же учил… И вдруг злость взяла. Да что ж я такой за человечишко, если в камни, как муравьишка, забился? Зачем на земле? Для чего? Для кого? Слезы лить? Это и дураку дадено. Отец — тот ясно… Он поздно проснулся от темной жизни. Он сделал свое как сумел. И странно, Васька! Он для меня не умер, а будто заново народился. Понимаешь?

— Приложился к народу своему… — пробормотал я, сразу вспомнив то тяжкое лето.

— Чего-чего? — Олег изумленно воззрился на меня.

— Так в Библии сказано про тех, кто…

— В Библии?! — Олег отшатнулся — будто примерился дать мне затрещину. — М-да! Вон ты куда! Не в попы ли метишь? — Но, видно, слова мои принял на обработку своим дотошным умом, потому что слегка пригорбился, сбавил шаг. Потом сказал задумчиво: — Для меня ты, Васька, интересен! Честно говорю… А вчера я был зол: ты не сказал, куда смылся, и вообще стал скрытничать, прилип к Хаперскому, а теперь вот и в Библию полез. М-да!.. Но ты не от меня, от себя спасаешься. Тебе с собой тяжко… В тебе динамит — чувствую…

— А ты его хочешь взорвать? — Я пытался усмешкой развеять опасные чары Олеговых слов.

— Зачем? — Олег поскучнел. — Ты сам. Или взорвешь панцирь, в который залез. Или… — Он резко оборвал себя на полуслове и жадно впился в мое лицо. — Так что же вчера стряслось?

— Ничего! — Я покраснел оттого, что все вчерашнее превратилось в тайну, мою, неделимую. — Ничего для тебя интересного!

Олег хмыкнул, потом сказал натянуто:

— Меня на лето отрядным вожатым в лагерь берут. Эксперимент: школьник — вожатый. После уроков в горкоме семинар, потом репетиция оркестра. Приходи в школу к концу второй смены. Ладно? Мне очень важное надо тебе рассказать. — И, ускорив шаг, Олег скрылся в школе.

Я вошел в класс уже со звонком. Первой увидел Ирину. Она сидела на своем месте, как обычно, чему-то улыбалась и протирала тряпочкой парту. Вскинув на меня глаза, Ира чуть приметно прищурилась и как ни в чем не бывало взялась за свое. А с двух сторон меня ощупывали две пары непохожих глаз. Хаперский, встретив мой взгляд, приветливо кивнул. Олег поспешно возвел глаза к потолку. Я сел и стал ждать тайной встречи еще с одним взглядом — из вчерашнего. И вдруг Олег двинул меня коленом.

— А вы, Протасов, в небесах сегодня витаете, — донесся от стола глуховатый голос Деда. — Весна заморочила?

Класс загоготал, а я снова взглянул на Иру. Она не смеялась.

Подглядывать за ней и дальше я не решался, и весь урок бесцельно чертил карандашом в тетради, поймав себя на том, что, умей рисовать, как Володька, тоже изукрасил бы Ириными силуэтами немало чистых листов.

Вечером я нашел Олега в актовом зале. Он ждал меня и сразу спрыгнул со сцены, где вокруг пианино расположился новорожденный оркестр.

— Ты посиди тут. Лады? Мы малость уже сыгрались… — И вспрыгнул обратно.

— Сначала? Да? И-и-и… — Взмахнув руками, Елагин мягко опустил их на клавиши.

И разом с ним два баяна, две скрипки, две мандолины, гитара и балалайка — все это и называлось оркестром — не очень стройно взяли мелодию:

Иней серебрится

На твоих ресницах…

Звучала только музыка, но я знал слова песни, они снова вернули меня ко вчерашней тайне — к Ирине.

Шлифуя оркестровку, ребята спорили, искали, кому и когда эффектнее солировать. А я пребывал в своих грезах до тех пор, пока от сильного толчка не стукнулась о стенку дверь, а из сумрака возникло круглое лицо директрисы.

— И ты здесь? Зачем?! — прошептала она устрашающе и, оттолкнув меня в грудь, заспешила на сцену. — Что тут творится? Что у вас творится, спрашиваю?!

Последней тренькнула Олегова мандолина. Жестокая тишина будто схватила за горло, взгляды ребят, избегая директоршу, заметались от Володьки к Олегу.

— Добрый вечер, — Олег встал. — Что вы хотите?

— Я «что хочу»?! Хорош вопросик! Да я тут всего-навсего директор.

— Конечно, — Олег кусал губы. — Но у нас репетиция. Понимаете? Если можно, не мешайте.

— Кто старший? — директорша резко вскинула голову.

— За старшего я, кажись. — Зажигин, скребя затылок, лениво вывалился из-за кулис. — Год в пятом сидел…

— Зажигин! Прекрати! — дернулся Олег и нехотя объяснил директорше: — Старших нет. Понимаете ли… Самодеятельность…

— Скорее самонадеянность! Кто с вами из учителей?

— Никого. Мы сами. Поверьте — у нас получится.

Олимпиада поджала губы, опустилась на стул.

— Ну что ж — потешьте! Послушаем!

— Но я же объяснял. — Олег передернул плечами. — Мы пока репетируем. Без посторонних… Потом и вас пригласим.

— Ах, пригласите? И за то благодарствую! Со сцены гоните, в зале посижу. — Служебный голос директорши сменился простецким. — Сидит же там этот… как его? Протасов!

Она прихватила стул и уселась возле меня, у двери. Окружив Володьку, ребята пошушукались, Олег вышел к краю сцены:

— Танго «Воспоминание». Слова наши, музыка наша… исполняем мы, — объявил он, улыбнувшись, и, как только оркестр сыграл вступление, речитативом повел:

Иней серебрится…

Олимпиада Власьевна поднялась, испуганно оглянулась вокруг, словно ища защиты, дверь за ней резко захлопнулась.

— Поздравляю! — Зажигин, злорадно осклабясь, вспрыгнул на сцену. — Теперь Липа Березовна вашу лавочку к ногтю…

— Оставь его, Олег, — Володька встал между ними. — Время дорого, продолжим. Она ведь ничего не сказала. Значит, можно. Что мы, преступление совершаем?

— Эй, скоморохи! — словно ему в ответ гаркнул вдруг от дверей школьный сторож дядя Гаврюша. — Марш по домам! Приказано зал очистить!

Со сторожем ребята дружили. Добродушный лысый старикан жил в каморке под лестницей и, заслышав над головой топот ног в перемену, часовым вставал у соблазнительных для нашего брата перил и строго оглядывал каждого. Имен не знал, различал нас по приметам и повадкам — «длинный», «рыжий», «вертлявый», по ним, когда надо, отыскивал любого. Он мог и в воскресенье пустить позаниматься в школу тех, у кого дома не разгуляешься, лишь бы не сорили. И по вечерам никого не торопил с уходом. Но тут старика как подменили.

— Пять минут сроку дадено, не умасливайте. Велено в зал с вашей музыкой не пущать, — внушал он нам, подталкивая к выходу.

На город, уставший от вьюг, от ломкой мартовской канители, опустился теплый апрельский вечер. В чернильной тьме свежий, еще без единой пылинки воздух ласкался к лицам, затекал под воротнички, бодрил, звал дышать полной грудью. По единственному в городе асфальтовому тротуарчику вдоль шоссе сплошным потоком текла гуляющая публика. Негромко гудел говор, слышался смех.

— Гуляют православные. Весь город на улице. А мы на что вечер убили? — вздохнул Борька Садков, длинный как жердь баянист.

— Да еще таскай, как ишак, взад-вперед эту бандуру, — пожаловался коротышка Ленька Стецкий, присев на футляр с баяном.

— Зря скулите, — проворчал Олег. — Ничего как по писаному не бывает, сдаваться нечего. Я завтра же пойду в горком к Синицыну.

— Дело твое, — усмехнулся Садков. — А я так не играю. Артисту нужно вдохновение…

— На вашем месте я б под Липиным окном серенады шпарил, — подначил Зажигин и дурашливо заголосил, врезаясь в толпу гуляющих:

Была весна, цвели дрова и пели лошади,

Верблюд из Африки приехал на коньках,

Он познакомился с колхозною буренушкой

И преподнес ей туфли на высоких каблуках.

— Вот балбес! — смешливо фыркнул Олег. — Где такого набирается?

— Братцы! — неожиданно воспрянул духом загрустивший больше всех Володька. — Идея! Дока суд да дело, давайте у нас дома репетировать. Пианино есть. Без барабана пока обойдемся… И никто не прогонит! Клянусь…

— Брось, Володька! — возразили ему. — Зачем нам искусство для искусства?

— Может, и правда серенады петь под Липиным окном?

— В горком надо идти, — снова сказал Олег. — Пока, ребята.

Он дернул меня за руку. Мы втиснулись в поток прохожих, а потом скрылись в глухом переулке.

— Да! — вздохнул Олег. — Вот тебе и общий знаменатель! Помнишь, Дед вещал на уроке: «Все идет к одному знаменателю…» Оно, может, и так. Только не с Олимпиадой эти знаменатели искать. По ее, живите тише воды, ниже травы и не рыпайтесь. Хороша житуха! Только мы, Васька, в школе хотим другой знаменатель найти: обывателей всех растрясти, равнодушных. Их у нас — пруд пруди. А оркестр — лишь точка опоры. М-да!.. А твоя Липа Березовна, видать, правда баба лихая. Представляю, как сладко Ирке живется. — Помолчав, он обстрелял меня беглыми взглядами, а потом небрежно спросил: — Так что там у них стряслось?

— Ничего! — Я словно кольчугу на себя надел. — Ничего особенного…

— В прятки играешь? — Олег еще раз взглянул на меня, а потом зло наддал ходу. — Валяй! — крикнул через плечо. — Только я не пара — учти! У меня уроки не учены!

— Постой… — Мне стало жалко обрывать начатый разговор. — Ты же сам хотел мне что-то рассказать. На репетицию за этим зазвал.

— Я?! — Олег приостановился. — Верно… Только все это чепуха. Блажь! Тоже весна заморочила. Не о чем и толковать…

Он перешел уже на крепкий размашистый шаг и вдруг словно ногу подвернул — охнув, упал на ближайшую скамейку.

— Слушай, Васька… Что ж я наделал? Ты мне напомнил… На пианино остались стихи…

— Стихи? Какие?

— Я отдал их Володьке. Он на песню их собирается положить. Листок все время лежал на пианино. А когда пришла Олимпиада…

— Так их Володька и взял, — попытался я его успокоить.

— Нет, уходя, я оглянулся — листок лежал там. А что к чему, я уже не кумекал. Бежать за ним? Да небось дядя Гаврюша спит…

— Да что за стихи? Чего ты испугался?

Олег потер виски, потом тихонько засмеялся:

— Пойдем, Васька! Пойдем! Я там одно словцо заменил — все шито-крыто…

Олег легонько, со смехом толкнул меня в грудь, потом чуть сильнее — в плечо, и не успел я опомниться, как запустил мне под мышки свои крепкие лапы, норовя перевернуть вверх тормашками.

Мы схватились не на шутку посреди незнакомой засыпающей улицы и сопели до тех пор, пока не затрещал под нами чей-то шаткий заборчик.

— Бешеный! Полоумный! — ругался я, заталкивая в брюки рубашку.

А Олег, пьяно покачиваясь, выбрел на середину улицы и заорал в голос:

Отчего, почему, я не знаю,

Но как встретился с девушкой той,

Лишь о ней об одной и мечтаю —

Синеглазой, веселой, живой…

Захлопали двери, вспыхнули огни, забрехали собаки. Олег даже взвизгнул от восторга:

— Бежим!

Миновав два квартала, мы, задыхаясь, снова плюхнулись на чью-то скамейку.

— Потеха! — засмеялся Олег и вдруг поперхнулся. — А все это, Васька, не смешно совсем, — сказал с незнакомой унылостью. — И даже страшно! Честное слово. Думал, в жизни ни шиша не боюсь. И перебарывал страх, когда он появлялся. А тут — на тебе! Как увижу ее, начинаю себя бояться: неизвестно, куда понесет. Управление теряю. — И Олег тихо прочел:

Я нередко, поверьте, решаю,

Что ей завтра про все расскажу,

Но как встречу, лишь брови сдвигаю,

Буркну «здравствуй» и прочь ухожу…

Стишки эти, конечно, дрянь. Таких сколько угодно начирикать можно! И я не об этом. Поцелуйчикй, фигли-мигли — тоже буза… А вот когда без человека жить нельзя… Когда он нужен все время, как воздух! И все им дышит, о нем говорит — тогда страшно. А вдруг для этого человека все не так? А вдруг ты для него пустое место? И вот дрожишь. Тут не любовь… ненавижу это слово. Скользкое оно, что ли… Приторное… Тут какая-то другая сила! Может, сильней самого человека… — Олег задумался, потом спросил: — Ты не понял, о ком я? А ты ее видел. Только я в стишках цвет глаз изменил. У нее — темные, а я синие вставил. Не догадался?

— Нет…

— Только, чур, молчок…

Расстались мы за полночь. Едва ли нашлась в тот вечер улица, которой бы мы не прошли.

Вот тогда я и услышал впервые о Наденьке Топорковой. Не берусь передать всего, что излил мне Олег. Влюбленный видит все иначе, красок, ему доступных, чужим оком не узреть. Расскажу лишь историю их знакомства.

Олег приметил Топоркову в тот день, когда мы после смерти его отца навестили Елагиных и Надя от испуга проглотила леденец. Он запомнил, как в больших глазах ее заметались страх, и смех, и любопытство.

Потом Олег часто видел ее у Елагиных. Наденька обращалась с Володькой, как с добрым братцем. То брала ножницы и обстригала Володьке макушку, а потом бегала от него по всей квартире, забираясь под столы и кровати. То танцевала под его вальсы и польки, расклешивая пальцами платье и ставя ножку, как заправская балерина, то тонким голосочком тянула песенку, заодно перепутывая Володькины ноты. Отец и мать Нади работали на заводе, возвращались усталые, дома не пошалишь; вот она и развлекалась у Елагиных.

А между шутками то в четыре руки с Володькой сыграет, то в кресле с книжкой утонет, и будто нет ее вовсе.

Из-за нее Олег напросился готовить в комсомол восьмиклассников, хотя был всего на год старше. Его приняли весело, как ровесника. И он, конечно, сразу себя показал. Спросил Надю:

— Скажи, Топоркова, зачем в комсомол вступаешь?

— Как все. Возраст пришел… — Надя попробовала отшутиться.

И тут Олег заговорил о революции, о коммунизме — так, что все сразу притихли, поняв свою бескрылость и непросвещенность. Схватились за устав. А Олег к тому же заставил каждого доклады политические готовить и выступать перед младшими. С Надей сам пошел к шестиклассникам. Сел на заднюю парту — и ни гугу. Надя стала читать по бумажке — никто не слушает. Олег шасть к столу:

— Что за галдеж? Это вам не мифы Древней Греции! Комсомол — миллионы павших борцов! Это рабочая кровь на пионерских галстуках!

Заговори так другой — возможно, поморщились бы: высокие слова люди в себе берегут. Но Олег — я знаю! — у него все жилки трепещут, когда так говорит. Словом, стало тихо, и Топоркова, забыв о бумажке, сделала такой доклад, что ребята ей аплодировали.

Однажды вечером вернулась Надя домой и опешила: за столом рядом с матерью — Пролеткин, в сторонке — отец, газетой прикрылся. На кровати кукла валяется — Надя еще в них играла, вышивка не спрятана — мещанское занятие.

Она покраснела. Вспыхнул почему-то и Олег, взялся за шапку.

— Извини за вторжение, решил познакомиться с твоими родителями. Бывает, они детей отговаривают от комсомола. Ты счастливая, тебе помех нет…

После этого восьмиклассники ждали Олега и в своих домах, исправляли грехи. Но он вскоре зашел в их класс, мягкий, улыбчивый.

— Все! Моя миссия кончена. Вот анкеты. Заполняйте. Любому даю рекомендацию.

Надя за рекомендацией к Олегу не подошла. С неделю он Топоркову не видел и совсем потерял покой. Встретил у Володьки на дне рождения. Надя была весела и дурашливо налетела на Олега:

— Станцуем?

Олег взял Надины руки и вдруг понял, что ноги ему отказывают.

— Нет… Не выйдет у нас. — И ушел.

Вот с этого дня все Надино — улыбки, слова, движения, случайные взгляды — вошло в его жизнь, преследовало неотступно.

Олег исповедовался мне, конечно, не так. О многом узнал я впоследствии. А тогда я толком его и не слушал: сам ждал момента обрушить на него свой куда более сумбурный и трудный рассказ…

О очистительная доверчивость юности! Ты прекрасна! Придет ли время, когда люди будут верны ей до конца своих дней, вкушая неописуемую прелесть душевного общения с другом, с братом, с человеком, которому ты веришь, как себе? В те часы мы понимали друг друга с полуслова и даже без слов.

Да! Это так! И пусть что угодно говорит Хаперский!

На другой день Олег дежурил по классу. Он, как положено, выставил всех, кроме меня, за дверь, распахнул окна, вытер тряпкой доску, а я под гулкий стук сердца вложил обсужденную с Олегом записку в дневник Иры Чечулиной.

А после уроков мы отправились к Володьке. Петр Кузьмич предложил оркестру потрясающий выход: устроить концерт на заводе, где Елагин выступит с лекцией, пригласить корреспондента газеты, и пусть тогда Олимпиада попробует закрыть музыкантам путь на школьную сцену.

У меня было чувство, что в мире происходит какой-то незаметный, но важный сдвиг, подобный приближению дождя, который люди не ждут, а птицы уже предвещают. В такие, чем-то непохожие на прочие дни во дворах, на опушках лесов, вокруг озер и луговых мочажин расцветает черемуха. Не по цветочку — вся вмиг, жадно втягивая листьями, всеми клетками и корнями своими свет и влагу. Посвежеет вокруг, все как-то притихнет, и Олег, потянув в сторону носом, неожиданно скажет:

— Васька! Завтра надо мотать за черемухой…

Поплетешься нехотя и вдруг ахнешь: за ночь расплескалась по веткам белыми хлопьями колдовская кипень!

Но до цветения черемухи было еще далеко. И Олег шагал к Елагиным деловито, собранно. А для меня в этот день все вокруг стало как-то весомей, объемистей, значительней. Будто я вдруг обрел бинокль и жил сразу в далеком и в близком. Я лишь несмело положил записку в Ирин дневник, а что-то, оказалось, уже переменилось в мире.

Я отчетливее видел фигуры ребят, моментально привыкших к гостеприимной квартире Володьки. И их хлопоты, шум вроде и не касались меня и в то же время входили в душу, как грачиный грай над еще не обжитыми гнездами.

Они репетировали до глубокой ночи. Я все видел и слышал, но думал лишь об одном — как Чечулина воспримет мою записку: «Ира, знай, у тебя есть друзья, готовые на помощь. Только позови! Василий Протасов!» Олег посоветовал мне поставить подпись.

Утром, войдя в класс, я со страхом и надеждой взглянул на Иру. Но все в ней было как обычно. Будто и не прочитала записки.

— Могла не наткнуться, — шепнул Олег. — Ты, наверно, с перепугу записку в конец дневника заложил. В перемену проверю.

Он сумел это сделать и потряс меня вовсе:

— Прочла. Записки нет… Ты не волнуйся. Поговори с ней в открытую.

Но все решилось так, как нам не могло и присниться. В большую перемену ко мне подошел Хаперский, усмехнулся:

— Директорша тебя вызывает.

— Зачем ты ей понадобился? — Даже Олег забеспокоился. И не зря.

Стоило мне приоткрыть дверь в заповедный кабинет, как Олимпиада Власьевна, резко встав из-за стола, впустила меня и закрыла дверь на ключ.

— Это что такое?! — грозно спросила она, высоко подняв мою жалкую с виду записку. — Ты что себе позволяешь? Откуда грезы такой набрался? За кого принимаешь Ирину? Думаешь, у нее от меня секреты? На какую дружбу ты намекаешь? Перед всей школой заставлю краснеть!

Я уже думал, что делать, если ей вздумается и меня таскать за волосы, как своих дочерей, но директорша неожиданно стихла.

— Ладно. Я злая, да отходчивая. — Она бросила записку на стол. — Присядь-ка! Расскажи, что вчера у Елагиных в доме творилось? Как они вас встречали, потчевали? Что за разговоры вели? И почему они мне наперекосяк эту репетицию затеяли?

У меня, наверно, был вид рыбы, выброшенной из воды на берег. Я хватал ртом воздух, но сказать ничего не мог. Олимпиада Власьевна усмехнулась:

— Ладно! Ступай пока! И меня не бойся. Мы поладим с тобой, одним миром мазаны…

3

— Чего копаешься? Скорей!..

В честь начала учебного года — для нас последнего — Олег дожидался меня не на улице, а зашел в дом. В набеленных мелом парусиновых туфлях, в хорошо отглаженных брюках, в голубой футболке со шнурком у ворота, он слегка рисовался и стоял в дверях, как перед строем отряда на торжественной линейке: голова вбок, загорелая шея напряжена. Олег говорил, что там, в пионерлагере, научился видеть одновременно десятки лиц, ловить множество разговоров, чувствовать ребят даже спиной. Возможно, потому и отряд его был столь же чутким и легким на подъем. Не знаю. В те дни я не думал об этом. Я радовался одному: что остался позади месяц моей жизни в этом отряде — под бдительным оком Олега, его вожатого. Он мастерски заманил меня в эту ловушку — столь тонкой хитрости в нем я и не подозревал.

Разговор с Олимпиадой подействовал на меня убийственно. «Бинокль» перевернулся другой стороной, и мир стал снова отдален и мелок. Олег же, когда я описал ему сцену у директрисы, только поморщился.

— Все ясно! Ирка — типичная мещанка, маменькина дочка. Выбрось ее из головы. Ведь объясниться с ней ты не способен? И что это даст? Ее на комитете пора растрясти. Живет, как спящая царевна. Мы до нее еще доберемся!

Я ждал летних каникул, как манны небесной. Из всех выводов Олега о жизни по душе пришелся один: надо, чтоб не было скучно с самим собой. Я и надумал ему последовать: заняться чтением, поизучать шахматную теорию, побренчать на мандолине, которую и мне, по примеру Пролеткиных, купили. Но обнаружилось, что я не способен ни на малейшее насилие над собой, и планы повисли над моей головой роем надоедливой мошкары. Просыпаясь, я вспоминал о них, но стоило выглянуть в сад, как я отдавался привычному времяпрепровождению: грелся подле сарая на солнышке, пока оно еще было нежарким, потом спасался от него в тени, а на ночь распахивал окна террасы и долго слушал, как все засыпает. И не желая того, все чаще думал об Олеге: когда приедет.

Наезжал он в город из лагеря нечасто, но всякий раз заскакивал проведать меня.

— Сорок пупсиков под моим началом, — рассказал в первый раз. — Такие крохотули — ты б обсмеялся. Сопли им вытираю, в лес вожу, сказочками балую. Забавно…

— Ты все с котеночком? — спросил через месяц. — А меня повысили. Ха-ха! За пятиклассниками закрепили. Ох и бандюги! Неужто и мы такими были? Соревнуемся, кто кого скорее умучит. В футбол с ними гоняю, по деревьям лазаю, в походы вожу. Ничего! Нашли общий язык!

А в третий приезд он торопиться не стал, присел на топчан, который я выносил в холодок.

— Самый старший отряд дают. Ничего себе пионерчики, по шестнадцать да по семнадцать — наши ровесники. Что с ними делать? — И вдруг прищурился. — Слушай! Поедем со мной? Ну? Думай! Организую!

Он описал красоту лагерных окрестностей, заверил, что каждый в отряде будет предоставлен самому себе: не в прятки же играть с такими верзилами. Я посмеялся вместе с ним и… согласился. Так захлопнулась ловушка. Я обнаружил, что попался в нее, уже на пароходе, когда тот, отвалив от дебаркадера, оставил позади тихую нашу улицу, садами глядящую в реку. Но было поздно. Олег при посадке взял меня под опеку, порывался, как у больного, выхватить чемодан, и на палубе, собрав свой отряд на носу, тотчас подсел ко мне:

— Красотища! А?

Прищурясь от солнца, он повел вдоль берега веселым взглядом и вдруг до боли сдавил мое плечо:

— Смотри-ка! Топоркова… Как я не докумекал заранее все списки просмотреть?!

Надя сидела на чемодане с другим отрядом, обхватив руками колено, и, затенив лоб полями белой панамы, подпевала негромкому хору. В сатиновых спортивных шароварах, в маечке с короткими рукавчиками, она безмятежно смотрела на уплывающие берега. А Олег закрутился по палубе, как будто в клетку попал.

— Она должна быть с нами, — прошептал он наконец и, помусолив химический карандаш, внес Топоркову в список своего отряда. Потом незаметно для Нади встал за ее спиной.

— Топоркова! — громко окликнул ее и нахмурился. — Ты почему не со своим отрядом?

Надя вскочила, тревожно захлопала ресницами:

— Здравствуйте! Но я со своим. Я в третьем…

— Нет, ты в первом! — строго сказал Олег и побледнел. — Вот список…

— Наверно, по ошибке в два отряда занесли, — вмешался вожатый третьего отряда. — Мне все равно…

— Мне тоже… — Надя потупилась.

Олег мгновенно переставил ее деревянный чемодан, вспыхнул, как сухая солома от спички, и крикнул своим:

— Забьем третий отряд, орлы? Что они псалмы тянут?..

По его знаку песня полыхнула, как мастерски зажженный костер, а Олег, пока пели, приготовил новый сюрприз.

— Изберем, ребята, власти здесь, на борту? Чтобы в лагере время не тратить. Нет возражений? Кого председателем?

И тут я чуть не бултыхнулся за борт.

— Про-та-со-ва! — в один голос проскандировал отряд.

— Протасова? — Олег притворно удивился. — Кто он такой? Вы его знаете? Где ты, Протасов? Покажись!

До слез хохотали все. Вытирая глаза, заливалась Надя. Хватался за живот, гоготал Олег. В конце концов прыснул со смеху и я; мне представилось, как дорого им обойдется мое председательство.

На утренней линейке я только пристроился в общую шеренгу, как раздался усиленный рупором голос старшего вожатого:

— Председатели, три шага вперед!

Соседи заботливо выжали меня из строя.

— Ты не волнуйся… — Олег, дрожа от затаенного смеха и слегка запинаясь, подсказал: — Доложи… В отряде сорок человек, на линейке все. Настроение бодрое…

— Первый отряд! Сдать рапорт!

Я с места в карьер рванулся на рупор, но из него рявкнуло:

— Отставить!

— Отряд, смирно! — шепнул Олег.

— Смирно! — хрипловато выдавил я.

— Ты не лагерю… Своим говори… Обернись к отряду…

Я послушно повернулся. Нашу шеренгу как судорогой корежил смех.

— Первый отряд! В чем дело? — Старший вожатый, забыв о рупоре, подбежал к нам.

— Наш председатель того… Перегрелся на солнышке, — еле выдавил Олег. — Протасов… Ты не волнуйся… Посиди там… В тенечке.

Олег поманил из строя шустрого паренька, и тот лихо скомандовал:

— Смирно!

Словом, меня в первый же день от должности отлучили.

Неиссякаемостью затей, своей неугомонностью Олег быстро прибрал отряд к рукам. Надя сама ничего не предлагала, но к затеям других пристраивалась охотно. Сойдутся играть в волейбол — и она спешит на площадку. Затянут песню — поет, самозабвенно покачиваясь. В строй позовут — и это ей в удовольствие. Стоит с тихой радостью в больших и темных, как каштаны, глазах, поджидает команды и словно любуется всеми.

Казалось, чего бы Олегу желать: все б такими послушными были. А он… Опоздает кто-нибудь на линейку, проспит на зарядку, он в первую очередь к Наде: что скажет по этому поводу? Надя замрет в изумлении, с трудом пролепечет:

— Не я ж опоздала?

— Значит, моя хата с краю? Да? Нет, ты ответь: тебе нравится такой поступок?

— Ну, не нравится… — У Нади аж слезы на глазах навернутся.

Нужна хору солистка. Все девчонки умеют петь, нашлись бы доброволочки, лишь позови. А Олег к Наде:

— Попробуй, Топоркова…

— Почему же я, Олег?

— А почему не ты? Объясни.

И Надя запевала.

— Кто играет на пианино? — спросил как-то Олег. — Надо разучить танец.

Все молчат: тогда немногие учились музыке. Олег опять ест глазами Надюшу:

— Почему спряталась, Топоркова?

— Но я ж плохо играю!

— Ты же в музыкальную школу ходишь пять лет…

В конце концов мне стало больно за Надю, и я решил Олега утихомирить. После отбоя, когда все уснули и Олег уселся на свою «вожатскую» койку, подняв к подбородку голые колени и глядя в распахнутое окно — уставал здорово за день, — я перебрался к нему:

— Ты почему придираешься к Наде? Ты несправедлив к ней!

— Она сама несправедлива к себе.

— Это почему же?

— Обкрадывает себя. Живет ниже возможностей… Не на пределе, вся не выкладывается. Значит, в душе копится жирок.

— Это ее право. Если она так хочет…

— А если я не хочу?! — Олег резко повернулся ко мне. — Мне вообще жалко всех, кто живет вполдуши или все, чем богат, тихо прячет в себе «на потом», — так покроешься ржавчиной. А она мне дороже других. Ты это можешь понять? — И залил ухо мое обжигающим шепотом: — Я вожатый. Я чувства свои не имею права ей тут открыть. Да и никогда не открою, наверно. Но и в покое ее не оставлю. Я о ней по ночам даже думаю! Пусть и она обо мне вспоминает. Пусть даже злится…

— Но это эгоизм…

— Нет! Это — честность. Ее я хочу видеть до дна. Пусть и она меня запомнит таким, какой есть. Без прикрас. Поймет — хорошо. Нет — перестану тревожить. Да и то не перестану. Еще неизвестно, сколько в ней сокровищ таится. А что она сейчас? Живет потребителем, в свое удовольствие? Позволяет собой любоваться? Прекрасно! Но знает ли она главное счастье в жизни?

— А ты его знаешь?

— Знаю, Васька. Клянусь! Нет, пока, пожалуй, только чувствую… Эх, разбередил ты меня! Пойдем на речку, искупаемся. Возьму на себя грех. А то не уснуть…

После этого разговора Олег все же подобрел к Наде. Во всяком случае, его придирчивость к ней больше не бросалась в глаза.

Смену Олег закончил с триумфом. Его наградили часами, в заводской многотиражке поместили портрет. И как триумфатор, при лагерных наградах, он и отправился в школу. Казалось, и не думает, куда идет, просто наслаждается прогулкой. Но только за поворотом открылась школа, Олег, забыв обо мне, рванулся вперед.

Когда я поднялся в зал, Олега уже окружила толпа почитателей, и он, крутя головой из стороны в сторону, едва успевал всем отвечать. Из нашего класса лишь трое не поспешили к Олегу: подслеповато щурясь и скрестив на груди руки, уставился на толпу Николай Зажигин, и губы его вспухали от желания сострить; небрежно стоял у окна опять изменивший прическу Аркадий Хаперский, а около сцены красавица Ира Чечулина тешилась своей косой. Все легло в память, как фотография, которой нельзя назначить цены. Ведь через год с небольшим почти половины ребят не будет не только поблизости от меня, но и вообще среди живущих на свете…

Наш выпуск называли особенным, и каждый при этом разумел свое. Дед хвалил нас за прилежание. Новых математических звезд, кроме Олега с Хаперским, в классе, правда, не заблистало, но все, даже Зажигин, заметно выровнялись в ученье, «неуды» стали редкостью. При обходе Дед жаловал уже многие парты, а присев к столу, как перед пиршеством, потирал свои белые руки.

— Ну-с, побеседуем… — И все чаще бормотал в бороду после наших ответов: — Похвально, похвально…

Выпуск славился обилием талантов. На школьные вечера стало опасно опаздывать: зал набивался так, что стояли в дверях. Вечера сделал знаменитыми наш оркестр, о котором после концерта на заводе с восторгом писали заводская и городская газеты.

Я бы, возможно, засомневался в такой высокой оценке, не будь сам на этом концерте — в красном уголке огромного механического цеха, в котором висела красочная афиша, изготовленная Володькой.

В оркестре я состоял в роли носильщика — таскал большой баян Садкова или Стецкого. Но Олег, чтобы придать мне солидность в глазах ребят, объявил:

— Пусть Васька будет нашим разведчиком — сидит в публике и улавливает, как на нас реагируют.

Так вот, свидетельствую: «реагировали» и впрямь восторженно. В первый момент мне, правда, показалось, что рабочим не до оркестра. Скамеек не хватило, расселись кто где мог, даже на полу, закурили, развязали узелки с домашними завтраками — чистили яички, жевали бутерброды, запивая их из бутылок сладким чаем или молоком, а на сцену, где готовился оркестр, поглядывали между прочим и с усмешечками. Но вот пожилой рабочий в аккуратной сатиновой спецовке помял в руках кепку и деловито объявил:

— У нас в гостях музыканты из подшефной школы, прошу поприветствовать…

А потом оркестр приветствовали неоднократно. И аплодисментами и выкриками. За выходную песню («Музыка наша, слова наши, исполняем мы»):

— Вот стервецы! Сами сочинили!..

За попурри из вальсов Штрауса и Вальдтейфеля. За «Марш веселых ребят» и другие популярные песни.

Я собственными ушами слышал, как после концерта летели похвалы:

— Вот оторвали!.. Что надо!

— И музыка их, и слова…

— Чего удивляться-то? Это-ты пять классов прошел — да и те, говорят, коридорами, а их нынче всему обучают…

А на сцене тот коренастый смуглолицый рабочий, что представлял оркестр публике, сдвинув лохматые брови, допытывался у Володьки, вздыхавшего над стареньким одрябшим барабаном:

— Музыка песен твоя?

— Что вы, Александр Алексеевич. Объявлено же: «Наша!»

— А слова?

— На-ши! Не чьи-нибудь отдельно, а общие.

— Но руководишь-то ты?

— Ничего подобного! Спросите ребят. У нас все сообща…

Олег — он стоял в сторонке и просто-напросто пожирал рабочего взглядом — шепнул мне:

— Это Топорков, Надин отец… Узнаешь? Он тут у них предцехкома.

Из-за отца Нади Олег и спрятал еще глубже свои чувства к девушке. Топоркова, как лучшего строгальщика завода, многостаночника, наградили к юбилею завода орденом Ленина.

Орденоносцев тогда в городе знали по именам. Их было немного. Три ветерана гражданской войны, один участник боев у озера Хасан, другой — на монгольской границе, у Халхин-Гола, да еще начальник местного аэроклуба — он помогал в спасении челюскинцев. Когда завод награждали орденом Ленина, к ним прибавилось сразу тридцать человек, но высшей наградой, кроме директора Прохорова, был отмечен только Александр Алексеевич Топорков.

Топорков выступал в нашей школе, рассказывал о себе и о том, как принимал их в Кремле Михаил Иванович Калинин. Держался Надин отец перед нами просто, улыбчиво, всем понравился. Но Олег после этого вечера заявил мне:

— С Надей — все! Раньше не сумел поговорить, а теперь — ни за что! Еще подумает, что из-за отца набиваюсь.

Топорков написал заметку об оркестре в городскую газету и сообщил, что их цеховой комитет единогласно решил подарить оркестру новый барабан, медные тарелки и другие музыкальные инструменты.

На чащу директрису, видно, подействовала приписка к подписи — «орденоносец». Чечулина сразу вызвала оркестр к себе в кабинет.

— Чего же вы? — напустилась как ни в чем не бывало. — Где-то выступаете, такие люди о вас пишут, а своей школой брезгуете. Когда назначим концерт?

Сразить Олимпиаду могло и упоминание газеты о том, что сам директор завода Прохоров с похвалой отозвался об оркестре и сопровождал нас в экскурсии по заводу.

Было это, правда, не совсем так, газета допустила неточность — Прохоров появился в цехе уже после концерта, хотя и застал оркестрантов еще на сцене. А сказал он буквально следующее:

— Так это вас за ошибки по русскому в недоумки зачислили когда-то? Эва, как повырастали все! Молодцы! Спасибо за приятный сюрприз. Просим выступить и в других цехах.

Директор был явно растроган, обернулся к кому-то из сопровождавших его инженеров:

— Сюрпризом на сюрприз придется, а?.. Мы ведь, ребята, тоже не топтались на месте. Пойдемте, кое-что покажу…

Миновав вслед за быстро шагавшим Прохоровым долгие пролеты механического цеха, мы оказались в цехе паровозной сборки — перед длинной шеренгой монтажных площадок.

На одну из них выкатывали колесные пары — с «тележки» начиналась сборка. На другой покрывали теплоизоляцией мощный котел. Дальше громоздились уже почти собранные паровозы, готовые к перекатке в контрольно-сдаточный цех под окраску и последнюю проверку, а оттуда и за ворота завода, где каждый из них, уже снабженный собственным номером, хоть часок, но покрасуется на прощание с городом в сквере перед главной конторой. К серийным машинам горожане быстро привыкали и поглядывали на них лишь мельком, но каждую новую марку сходились рассматривать и стар и млад. Всегда ходили и мы, поэтому не были озадачены, когда директор спросил:

— А наш экзамен осилите? На какие колеса теперь Россия ставится? Это какой паровоз? А это?

Даже и в «неодетом», полусобранном виде мы без труда узнавали и мощный ИС (Иосиф Сталин), и его скоростного собрата с формулой колес 2-3-2, названного «Красной стрелой». Узнавали сочлененный паровоз — для извилистых, трудных дорог; и с тендером-конденсатором — для пустынь и безводных степей. Но когда в конце длинной шеренги локомотивов директор остановил нас перед машиной без присущих паровозам округлых форм, без котла, а стоящей на «тележке» тяжелым ящиком, полным сложной механики, отгадки он не потребовал, а сам сказал:

— Вот вам и сюрприз — первыми из посторонних видите! О нем и в наркомате лишь понаслышке знают. Вернее, разговор мы там открыто поднимали, что пора паровозы менять тепловозами. Ведь КПД у паровозов какой? Больше половины угля в нем сжигается зазря, в трубу вылетает… Да над нами в Москве посмеялись: «Рано! Докажите сначала, что способны от машин пятого-седьмого класса точности перейти на второй и третий…» Вот мы сверх плана, потихоньку и доказываем — к концу года тепловоз сдадим на обкатку… Мал, да удал — любой паровоз перетянет!

— А вы нам еще сюрприз не покажете? — вдруг бесцеремонно спросил Зажигин. — Тот, что ревет по ночам и спать не дает?

Весь город через рабочих уже знал, что на заводе без лишнего шума построили и несколько новых больших цехов, принимать которые будто бы приезжали члены правительства, что производят там мощные дизели для Военно-морского флота — они при обкатке и ревут частенько ночами. Ночью их куда надо и отправляют. Но разговоры об этом велись вполголоса, доверительно. Поэтому директор и покачал укоризненно головой на вопрос Зажигина:

— Не слыхал о таких сюрпризах, а по ночам сплю спокойно, чего и вам желаю.

Намек он, разумеется, понял — неспроста сказал:

— У наркомата важный резон держаться пока за паровозы. Они на воде да угле живут, дорогого жидкого топлива не просят. Случись война, оно все танкам да самолетам пойдет. А паровозик и без него побежит. — И закончил Прохоров совсем сердито: — Чем небылицы сочинять, вы походите лучше по заводу, посмотрите, каким стал!

На запретные цеха мы лишь покосились издали, а вскоре и вовсе забыли о них. Главный технолог завода по просьбе директора провел нас по всей технологической цепочке — от копрового цеха, где готовили для переплавки металлолом, до отдела сбыта готовой продукции. А ею были не одни паровозы.

— Только на моем веку завод производил почти все, — авторитетно сказал наш провожатый. — От патефонных иголок до чугунных мостов через реки, от кастрюль до самых сложных машин. И сделает все, что потребуют, — и танк, и пушку, и бронепоезд. Мы ко всему готовы.

По пути домой я вспоминал, как бесформенный металлолом переплавляется в сталь и неостывшими слитками идет по эстакаде в кузницу — под прессы и молоты, в вальцовку, чтобы вытянуться в прутья, пригодные для тысяч мелких деталей; металл, на моих глазах пройдя через множество различных станков, превращается то в трактор (и их завод выпускал), то в катер или оборудование для мощных доменных печей. Завод на этот раз изумил меня.

— Силища! — прервал молчание Олег.

— Ты о заводе? — спросил я, радуясь совпадению впечатлений.

— Нет, о людях, — возразил он. — Какой заводище создали!

Возможно, на Чечулину эта сила вся вместе и подействовала. Как бы там ни было, но наш оркестр зажил вовсю.

Липа Березовна раскошелилась на новые инструменты, разрешила репетировать в любое время и даже по выходным дням. Оркестр быстро наиграл репертуар для солидного концерта и, как единственный на все школы, был нарасхват: выступал в цехах завода, в ближних колхозах, в школах, перед избирателями и даже перед врачами городского противотуберкулезного диспансера.

В оркестре по-прежнему не было дирижера. Володька старательно держался в тени. Но оркестр приобрел такой вес, что уже начал дирижировать и школьной жизнью. Свои идеи ребята сначала несли в оркестр: «Сходите к Липе Березовне, вам она не откажет».

Олег приходил на все репетиции, помогал Володьке утихомиривать страсти, ибо любая новая вещь рождалась у них в бесконечных спорах: каждый вылезал со своим мнением. В концертах Олег участвовал нечасто. Его избрали секретарем школьного комитета комсомола — приходилось вникать и в жизнь Осоавиахима, и в дела пионеров, и в соревнование между классами за лучшую успеваемость, и бегать день-деньской не только по школе, но и к шефам на завод, и в горком комсомола. А кроме того, он нажимал и на свою «программу-максимум»: изучал немецкий язык, историю партии, конспектировал работы Ленина. Наши с ним прогулки стали редкими. Мне казалось, что он не дает себе и минуты свободной, чтобы забыть о Наде. Только Володька ухитрялся находить щель в столь плотных Олеговых днях и проникать в нее со своими бесконечными затеями. Он регулярно «выжимал» из Олега стихи для новых песен и сумел подбить его еще на одно нашумевшее в городе дело.

Как-то после особенно удачного концерта Володька, совершенно расчувствованный, обнял Олега.

— Эх, Олег, если б не ты…

— При чем здесь я! — запротестовал Олег. — Я в оркестре — ноль!

— Ты — магнит!

— Брось!..

— Какая лунища-то, а? — перевел разговор Володька. — Совсем как в тот вечер…

— В какой? — удивился Олег.

— Эх! — Володька яростно поскреб затылок. — Если б вы ко мне сейчас заглянули, я бы… А, Олег? Надо! Если я очень попрошу? Ну хоть на минуточку!

— Пойдем!

Олег, видно, тоже был размягчен успехом, хотя отчего-то и хмурился. Володька по дороге косился на луну, будто боялся, что ее украдут, ускорял шаг.

Он привел нас в свою комнату, погасил свет и сел к пианино. В окно глядела луна.

— Представьте: так все и было, — тихо сказал Володька.

— Что именно? — удивился Олег.

— Тут, где я, — Шопен, где вы с Васькой — Делакруа, художник. Он тоже революционер, только в области цвета, ты знаешь, конечно.

— Хм…

— А там, у окна, Жорж Санд — представляешь? «Консуэло» читал?.. Света не зажигали. И Шопен импровизировал. Вот это… Вслушайтесь… «Что ты играешь?» — спросила Жорж Санд. «Я хочу передать лунный свет». Лунный свет! Ты понимаешь? Я вчера вновь представил эту картину, и сон долой! Представь нашу школьную сцену. Свет погашен. На сцене ты — подожди, не спорь! Рассказываешь о Шопене, а кто-нибудь в полутьме эту вещь играет… Сдохнут все от восторга.

— Хм! Может быть… Только не я… С меня и так всего хватит!

— Ты! Только ты! Твой голос до души достает. И вообще — ты умеешь увлекаться и увлекать. Вот увидишь, ты загоришься. А я дам тебе книги, поиграю побольше Шопена, чтоб лучше проникся. Эх!.. Сознаюсь! Я сам попробовал передать лунный свет. На слова Фета. Помнишь?

Выйдем с тобой побродить

В лунном сиянии!

Долго ль душу томить

В темном молчании?

…Можно ль тужить и не жить

Нам в обаянии?

Выйдем тихонько бродить

В лунном сиянии!

Нет, нет! После Шопена играть свое я не буду. А Шопен — идея не моя. Мать подсказала: провести вечер о западноевропейских композиторах-романтиках — Шопен, Шуман, Шуберт, Мендельсон, может быть, Вебер… Представляешь? В Германии — фашизм, жгут книги, душат культуру, а мы… Нет, ты не можешь отказаться! Мать предложила с этого вечера открыть искусствоведческое общество! Надо только начать. А дальше само покатится.

— Давай книги! — сказал в конце концов Олег.

— Ура! — Володька включил свет. — Ты не пожалеешь, Олег, что убьешь время… А знаешь, кто согласился сопровождать твой доклад на пианино?

— Кто?

— Топоркова. Надя. Она уже готовится. Только почему-то боится тебя. Говорит, ты слишком серьезный и строгий. Ты не против, чтоб и она…

Олег, услышав о Наде, наклонился, будто завязать шнурок на ботинке, буркнул:

— Пусть…

Ручаюсь, ни к чему больше Олег не готовился так старательно, как к докладу об этих романтиках. Переварил горы книг о музыке, переслушал у Володьки груды пластинок, переполнился всем узнанным настолько, что половину доклада написал стихами. Читал их с кафедры, поставленной в углу сцены, при свете единственной на весь зал лампочки, освещавшей его лицо. Он кончал читать, и лампочка гасла, а над пианино зажигалась другая, и в зал лилась созвучная с его речью и настроением музыка.

За клавишами из темноты возникала Надя — с тихой, как шепот, шопеновской пьесой. Олег стоял в затемнении, но они будто играли вместе, в четыре руки. Тишина стояла в зале и после того, как Олег скрылся за кулисами, — так передалось всем навеянное музыкой и стихами настроение. Потом Олега долго вызывали на сцену, но он не вышел, прошипев на заправлявшего всем Володьку:

— Я не артист! Кланяйся сам. Твоя затея…

Он прошел через зал, когда внимание всех отвлекли неизбежные на всех школьных вечерах танцы. На ходу с усмешкой отмахивался от поздравлений. Застыл только перед Зарницыной, возникшей возле него в вестибюле.

— Вот вы какой стали! — звучным голосом сказала она, тряхнув пышными черными локонами. — Штурм унд дранг! Что ж! Поздравляю!

Она будто обволокла его взглядом своих темных туманных глаз, протянула руку.

— Может, наконец и в наш литературный кружок войдете?

— Нет… Не могу…

— Что ж…

Дернув плечиком, она отошла, а Олег очнулся от чар, владевших им весь вечер, — очнулся ради чего-то другого, не менее властного.

— Клара Петровна! — Он впервые сам шагнул за учительницей.

— Да? — Она уже с неохотой обернулась к нему.

— Простите… Но я давно… Давно хотел вас спросить о товарище Першине…

— Что? — Лицо Зарницыной стало холодным, замкнутым. — Это уж вовсе вас не касается! — И вдруг сковала Олега прямым продолжительным взглядом. — Ответьте… — тряхнула утонувшей в черных волнах волос птичьей головкой. — Вы могли бы… гм!.. ну, скажем, полюбив… с первым встречным говорить о своем предмете?..

— Но я… — Олега бросило в жар. — Но вы… Не знаю…

— Только с верным другом. Так? — допытывалась Зарницына. — Вы же дружбы моей избегаете. Не так ли? — Она рассмеялась — весело, но коротко, для того, чтобы стать еще строже. — У меня давно уже и музей и горком просят письма Першина… Нет, они не любовные. Но я их не дам. Они только мне писаны. Понимаете?

Зарницына подержала его под своим непонятным взглядом и, кивнув на прощание, ушла. Олег обмахнул рукавом повлажневший лоб.

— Пф-фу!.. Вот пиковая дама!

Ни Бабой Ягой, ни Цыпой он Зарницыну уже давно не звал.

Кроме ее литературного кружка, выпускавшего интересный журнал, в школе образовался еще и «исторический факультет», где Петр Кузьмич Елагин читал предложенный им курс «От утопии — к науке», от Кампанеллы до Ленина, сделав популярными стихи знаменитого калабрийца:

Коль позабудет мир — мое, твое

Во всем полезном, честном и приятном,

Я верю: раем будет бытие…

Да, в ту пору и мне казалось, что наш выпуск особенный. К себе я, конечно, относился скептически. Больше того — тяготился самим собой, боясь всякого коллективного дела, хотя мог быть в нем полезнее многих.

Одно лето все мы увлеклись городками. Пилили их из березовых чурок, очищали кору, срезали дерн с земли под круги и играли от зари до зари. Я не фокусничал, не манерничал, как другие, был сосредоточен, серьезен, стараясь не пустить «в молоко» ни одной биты, и на своей улице стал победителем. Даже Олег уступал мне в поединках.

Но вот по его предложению я согласился быть первой рукой в классной команде на школьных соревнованиях. Я тщательно выбрал биту, пригляделся к кругам, занял позицию и, пока ставили мне «пушку», смотрел в точку, куда должен ударить, чувствовал, как рука наливается силой, и знал заранее, каким будет удар и даже как полетят городки. И точно. Только вышел из круга Олег, я пустил биту — городки стайкой взвились в воздух.

Мне согласно тогдашним правилам за начисто выбитую фигуру биту вернули. Я поднял ее, вытянул в руке и, увидев на кончике городки, снова знал, как придется удар. Я даже Олега не видел. Только его руки, тщательно выкладывающие звезду. И вдруг я оглянулся и увидел вокруг множество людей — по бокам дорожки, у кругов. И рука мне сразу изменила. Бита сорвалась, полетела в сторону, кто-то, спасая ноги, едва успел подпрыгнуть. У меня еще оставалась палка. Я поднял ее, но вместо круга увидел людей, которые все будто заранее подпрыгнули. Палка выпала из рук, я вышел из игры.

— Ты чего? Ты чего? — Олег коршуном налетел на меня. — Команду подводишь.

— Больше не могу… Не хочу, — ответил я и даже впоследствии не мог объяснить ни себе, ни Олегу, почему так получается. Наедине с самим собой я мог быть и остроумным, и вести про себя целые диалоги, в которых легко припирал к стене даже Зажигина. А на людях — куда все девалось?

Может, потому и Олег, и Володька, и другие школьные заводилы казались мне чуть ли не вундеркиндами, что они чувствовали себя раскрепощенно, перед остальными умели раскрыться? А я не мог, не умел и потому считал их особенными. Теперь-то я понимаю, что не выпуск наш был особенным, а время — быстротечные, яркие годы мирной передышки, когда посеянное в революцию, Октябрем, стало давать прекрасные, за душу берущие всходы.

Исчезли очереди у хлебных магазинов и керосиновых лавок, отменили карточки. Окончилась короткая, но тяжкая война с белофиннами. Вроде бы отдалилась угроза фашистского нападения: Гитлер подписал дружественный договор. Не стало таинственных ночных арестов. Все вздохнули свободнее, заметно повеселели и подобрели.

Будто сняли запруду, мешавшую течению. По воскресеньям в лучших местечках за городом гремели массовки, в городских садах устраивались народные гуляния. И наша улица тоже сделалась умиротворенной, ласковой. По вечерам мужчины встречались за «петушком» или «козлом», женщины запевали протяжные песни. Даже моя мать стала выползать на улицу. Ставила табуретку перед калиткой и во все глаза наблюдала, как расцветает жизнь.

И в школе, казалось, случилось чудо. Коллектив, создаваемый годами — в трудностях, противоречиях, — перешел в новое качество и словно заново родился.

Еще держали в ней педагогический Олимп лучшие учителя дореволюционных школ и гимназий. Но они были уже не просто мудрыми предметниками: в школе родился новый девиз — не только «За отличную учебу и примерное поведение!», но и «За активную всесторонне развитую личность!». В то время это были не просто громкие слова, а гвоздь, альфа и омега всей школьной жизни. Они отражали и ту первозданную жадность, с которой мы, дети рабочих, рванулись — пусть зачастую и бессистемно, наугад! — к сокровищам искусства и науки.

Число сторонников и поклонников Олега выросло неизмеримо. Когда зачитывали вслух сочинения «О встрече в будущем», написанные нами по заданию Елагиной, имя Олега звучало чаще других. Одни видели его военным комиссаром, другие дипломатом и даже членом правительства. Ему предрекали научную карьеру и честь небывалого открытия.

Об Олеге написал сочинение и я. Правда, по имени его не назвал — просто Другом, потому что, когда я размышлял над его будущим, то никак не мог связать Олега с какой-нибудь одной профессией. Поэтому и назвал свое сочинение: «Просто хороший человек». И ударился, как мне потом говорили, в «философию», а по-моему, в самую откровенную лирику.

Странно: я обнаружил, что для меня не так важно, кем станет Олег — выйдет ли из него академик или герой, прославится ли имя его или пребудет малоизвестным. Мне просто захотелось, чтобы Олег был всегда — с улыбкой своей и резкостью и даже, как я считал, с «хитростью», хотя и не ради себя, а для всех.

Я впервые, неожиданно для себя, открыл, что Олег просто очень хороший, порядочный человек. И тогда понял, как это важно не только для меня, но и для всех — уж во всяком случае не меньше, чем великолепный специалист или даже ученый. Специалиста, даже знаменитого, можно заменить — недаром так и говорят: незаменимых работников нет. А честного, хорошего человека? Никогда! Встреча с ним — удача, счастье, иногда согревающее всю твою жизнь!

И мне показалось, что этому у нас не очень придают значение. Говорят: «золотые руки», «золотая голова» — для всех понятно. А «золотое сердце»? Не принижаем ли мы это понятие, считая его чем-то обиходным, для дома и для семьи, а не общественно значимым? Не судим ли мы людей только «по деловым и политическим качествам»? А хорошие люди иногда даже сами по себе, безотносительно к заслугам, в силу только личных свойств необходимы как чистый воздух, в котором дышится легче и здоровее.

«Просто хорошим людям» пока не ставят памятники, как не поставили его скромному отцу Олега — Ивану Сергеевичу. Но, может, они потому и «хорошие», что не помышляют о памятниках, а просто живут, дольше всех согревая людские сердца? Не знаю, правда, счастливы ли они сами, но людям они дарят радость, доброту и ощущение прелести мира.

Словом, я расчувствовался, а может, и впрямь «расфилософствовался», конечно, по-своему, по-ученически, но все-таки сочинением этим неожиданно для себя произвел впечатление. Правда, Елагина заметила, что я-де не раскрыл «деловую и социальную суть хорошести», а ребята даже сомневались, сам ли я все написал, настолько им сочинение понравилось. Только Олег не удивился:

— Наконец-то! — воскликнул он, шлепнув меня по спине. — Прорвало? То ли будет, если совсем раскуешься!

Но что будет с нами — и не через годы, а всего через неделю, — предвидеть не мог и Олег.

Олег объявил классу, что директорша приказала парням собраться в пионерской комнате. На него стаей налетели девчонки:

— А мы что? Не люди?!

Даже Ира Чечулина остановилась поблизости и озадаченно хлопала длинными ресницами. Мне, правда, сдавалось, что девчонки просто рады случаю покрутиться возле Олега. Это я знал и по их дотошным расспросам о нем, которыми они меня поочередно мучили. Робкие с Олегом наедине, тут они галдели кто во что горазд. Олег краснел, прикладывал к груди руки, не чая, как прорвать их окружение:

— Не знаю. Честное слово, ничего не знаю…

Выручил его Зажигин, бесцеремонно растолкав девчонок:

— Цыц, курицы! Мужикам пора!

В пионерской комнате, где нас ожидала мужская половина параллельного класса, гадали:

— Может, насчет курения?

— Да нет! В совхоз на картошку снова пошлют.

— А девчат чего ж? Они раньше ездили.

— Странно…

Галдеж прервал хлопнувший дверью Зажигин:

— По коням! Директриса, классруки, наш бывший Тимофей и какой-то генерал!

«Генерал» оказался всего лишь майором, начальником аэроклуба. Он и стал первым стрелочником в наших с Олегом судьбах. Говорил он с непривычной для нас лаконичностью:

— Грядущая война — война моторов. Надо крепить воздушный флот. Наш аэроклуб расширяется. Нынешний набор будет преимущественно из лиц со средним образованием. Выпускники пойдут в военные школы, на сложные машины новейшей конструкции, станут военными летчиками. Основная надежда на вас, десятиклассники!

Майора поддержал секретарь горкома комсомола Тимофей Синицын:

— Вы все комсомольцы, я сам вручал вам билеты, осоавиахимовцы и патриоты. Помню, как вы клялись: по первому зову и прочее. Конечно, аэроклуб — дело добровольное. Но разве не добровольно назвались вы комсомольцами? Не сомневаюсь: ваша школа, как и другие, могучим плечом подопрет авиацию!

Но плечи наших парней опустились, как перед трудной контрольной. Конечно, мы знали, что будет война. И песни об этом пели. И в каждой лекции слышали, что порох надо держать сухим. И значки носили как заслуженные боевые ордена: «Готов к труду и обороне», «Ворошиловский стрелок», «Моряк». Каждую неделю в школе были военные занятия, а плюс к ним и военные тревоги, когда мы бегали в противоипритных костюмах и противогазах, тушили «пожары», прятались в бомбоубежище.

На заводе рабочая пятидневка сменилась неделей, а вместо семи часов в день стали работать по восемь. Строем ходили по городу девчонки и парни в черных шинелях — трудовые резервы. В долгий мир с фашизмом не верил никто. И каждый из нас понимал: может, и нам придется взять в руки винтовку. Но чтобы всю жизнь быть военным? Нет, к этому нас не готовили.

Володьке предрекали будущность композитора. Леньку Стецкого ждал театральный институт или цирк. Аркадий Хаперский, державшийся среди нас загадочным Шерлоком Холмсом, готовился в следователи. Сидели в классе кандидаты в инженеры, журналисты, геологи. И не было никого, кто бы избрал военную карьеру.

Потому и молчали.

Тогда Тимоша подступил к нам по-свойски:

— Ну, братцы? Может, кто выскажется? Или вопросы есть?

— Ха! Высказаться! — откликнулся Зажигин. — Это не двоечников обсуждать. Там у нас все активные.

— Зажигин! — директорша взглянула на него свирепо. — Прекратите!

— А что — Зажигин? — Николай по-медвежьи встал, снял очки, отчего его круглое лицо стало рыхлым и расплывчатым. — Я пожалуйста! Сажайте в любой самолет. Летают же у вас вслепую, товарищ майор?

Николай сердито дернул плечом и плюхнулся на место.

Тишина будто хватала за горло.

— Им надо подумать! Поговорить с родителями. Это естественно, — успокоил директрису майор. — Завтра в учительской будет наш представитель. У него желающие могут записаться в аэроклуб.

Все облегченно вздохнули и приготовились вырваться на волю, как вдруг решительно поднялся Олег.

— Я сейчас готов записаться, товарищ майор!

Он сел, а меня, как на другом конце качелей, подбросило вверх.

— Я тоже готов!

Майор просиял:

— Отлично! Еще, кто есть? Нет? Тогда прошу разойтись. А вам, — он кивнул Олегу и мне, — сегодня в семнадцать ноль-ноль надо быть в аэроклубе.

Когда все вышли и только мы с Олегом замешкались, к нам подошла Елизавета Александровна Елагина.

— Скажи, Олег, это горячность? — тихо спросила она.

Олег вспыхнул:

— А надо было иначе?

— Мне жаль, что именно ты…

— Но кому-то нужно?

— Да, нужно. — Елагина вздохнула, направилась к двери, но на полпути обернулась. — Я тебя прошу, Олег… Ты Володьку не… не агитируй. Понимаешь почему? Да? Он тебя слушается.

— Не буду.

Возле учительской нас остановил Тимоша. Склонив круглую, по-прежнему «ежастую» голову, взглянул на Олега сердито:

— Ты что же, брат, так — самочинно? Ладно, с матерью, а она вас с Зойкой двоих поднимает, ты и с горкомом не посоветовался. А ты ведь наш кадр — секретарь комитета…

— Потому и не посоветовался, — буркнул Олег.

— Резонно! — Тимоша улыбнулся. — А все-таки жаль, Олег. Другого секретаря придется искать. Двойную нагрузку тебе не потянуть.

— Наверно.

Олегу, видно, не хотелось больше ни с кем разговаривать. Он потащил меня в сторону от кучки поджидавших ребят и кубарем скатился с лестницы. Но на улице к нам тотчас пристроился Володька.

— Вы что же, наперед знали? Сговорились? — спросил он, подлаживаясь под крупный шаг Олега.

— Какой там сговор?

— Экспромтом? А я?

— Послушай! — Олег остановился. — Дай слово даже не думать об этом. Не твое амплуа.

— Это почему же? — Володька нахмурился. — Я не калека.

— У тебя талант. Ты обязан сберечь его, раскрыть до дна. Понимаешь?

— А ты бездарь, что ли? У тебя всяких талантов полно!

— Значит, ни одного настоящего.

— Ты мыслитель, Олег, организатор. Мать так считает.

— Это не профессия.

— Эх, елки-палки! Но ты же на «гражданке» полезней!

— Может, и да…

— Видишь!

— Но войны-то не миновать! Вон что в Европе творится! И коль уж придется браться за оружие, то лучше за самое грозное…

— А я?

— Володька! Тебя ждет консерватория… Не твои ли слова: «Главное — открыть все свои богатства»? Ты их знаешь: художник, музыкант. Не думай!

— Не обещаю. — Володька сердито зашагал прочь.

Возле будки с квасом нас караулил Зажигин. Он демонстративно попыхивал папироской и, увязавшись за нами, выкидывал в стороны громадные ботинки: на его ногу, по слухам, обувь шили по заказу.

— Вам теперь в самую пору закурить! — насмешливо прищурился он. — Не ожидал такой прыти, признаюсь. Как говорит мой папаша, товар лицом! Чертовски эффектно! Девчонки ревут, оркестры трубят, моторы гудят! — И, заглянув в глаза Олега, он вдруг ехидно спросил: — Допрыгался в активистах? Сам не рад, а отступать некуда?

Олег остановился, схватил Зажигина за грудки — вот-вот ударит.

— Слушай, ты, кузнечик, свободная личность, хозяин сам себе! Если еще посмеешь…

— Ты что? — Зажигин побледнел. — Мордобой?

Олег брезгливо оттолкнул его.

— Сгниешь на корню, скотина. Сожрешь сам себя. Понял?

Он увел меня в глухой переулок, успокоясь, сказал:

— А жаль, что харю ему не набил!

До срока, назначенного майором, мы прошатались по улицам. Олег признался:

— Неожиданно у меня вышло — как кипятку подлили. Гляжу — все скисли. А тут еще Зажигин с издевкой… Ну и встал! Нельзя, чтобы такие торжествовали. А в общем-то, все к лучшему. Мы полетаем, технику изучим. И год проживем интереснее. В школе уже скучновато, Ведь так?

Он увлек меня моментально. Мне казалось, что и я так думал, вскочив вслед за ним на собрании.

— Родителям пока ни гугу, — предложил Олег. — Комиссии будут, перекомиссии. Глядишь, забракуют, а старики зря переволнуются.

Но этот уговор был напрасным. В аэроклуб нас вызвали подписать обращение ко всем десятиклассникам и уже на другой день тиснули его в городской газете.

Чтобы избежать расспросов, мы нарочно заявились к самому звонку. И все же Зажигин успел в честь нас отшлепать толстыми губами:

— Привет асам! Только вашей монополии капут! Хаперский с утра занял очередь в аэроклуб. Бедняга! В газету уже не попадет.

Хорошо, что пришел Дед и с ним, как всегда, явилась тишина. Ее нарушил опоздавший Хаперский.

— Я был в аэроклубе, — объяснил он.

Весь урок Аркадий улыбался нам со своей парты, а в перемену повис на наших плечах.

— Вы мудро решили… В армию по новому закону все равно после школы забреют. А училище, говорят, к вузу приравнено.

У нашего Шерлока Холмса во всем был особый расчет!

Нас дергали из стороны в сторону. Володька Елагин преподнес трубочкой свернутые ноты.

— Ночь не спал, — буркнул он. — Из-за вас. Тебе, Олег, наверно, все побоку? И джаз и спектакль? Для тебя теперь это цацки.

— Почему ж? — Олег рассмеялся. — И потом — ты ведь у нас композитор.

— Эх, Олег! Мне надо, чтоб ты находился рядом. Тогда все как по маслу. Ладно… Поиграем?

В зале, у пианино, собрались почти все старшеклассники. Володька, едва прикасаясь к клавишам, запел:

Друзья расстаются,

Друзья расстаются, —

Уходят по разным путям,

И если, прощаясь, они не смеются,

И если сердца учащеннее бьются —

Их дружба тогда не подвластна годам.

Володькина песня как бы подводила черту под школьной жизнью. К нам относились уже как ко взрослым. Дед, встретив нас с Олегом, впервые протянул свою пухлую ручку.

— Похвально, похвально! Прежде всего надо быть сынами Отечества. Да-с!

И даже Зарницына преградила путь в коридоре и в упор снизу вверх оглядела Олега.

— Да вы — боец! — И засмеявшись, погрозила пальчиком. — Но и творец! Не забудьте об этом!

Олег озадаченно поглядел ей в спину, как будто хотел что-то сказать, но не решился.

В аэроклуб из нашего класса записалось шестеро. Из параллельного — столько же. Мы гордились: «Теперь у нас своя эскадрилья!»

Но эскадрильи не вышло. Комиссии отобрали из нашего класса меня с Олегом да Хаперского, а из смежного — лишь двоих.

К школьным урокам прибавлялось через день по четыре часа занятий в аэроклубе, а в пору школьных выпускных экзаменов начались полеты. Нам было туговато. Мы не высыпались, оставили все второстепенное. Прыгали с парашютом — на землю и на воду, днем и ночью, готовились к первому самостоятельному вылету. С аэродрома мы с Олегом любили возвращаться пешком. Шесть километров шагали лугом. Олег снимал шлем, задирал голову к небу, где «работала» вторая смена курсантов — в основном заводских ребят.

— А ничего — стихия, пятый океан! Забирает!

Олег, казалось, даже о Наде забыл. Вылетел он самостоятельно немного раньше меня и, когда я еще заканчивал скучные полеты по кругу, уже без инструктора ходил в зону на высший пилотаж.

Однажды я сел к нему за пассажира. На километровой высоте, сбавив обороты, Олег крикнул:

— Пой песни, Васька!

— Не умею!

А петь хотелось. Под рокот мотора мы резвились в поднебесье, как дельфины в море, а по земле металась тень нашей машины.

Мы не смогли сходить с однокашниками в фотоателье, а на, выпускном вечере не пили даже шампанского: с зарей начинались полеты. Но все же однажды и нам повезло: полеты отменили — горючее вовремя не подвезли, — и мы отправились со всем классом, который еще никак не хотел расставаться, кататься на лодках.

Было очень весело. Разошлись под утро. Потом мне снилась река, взрябленная ветерком, цветы на лугу и… Ира Чечулина.

Это было странно. Ира в вылазке не участвовала. Но во сне она ходила рядом со мной по цветущему лугу и спрашивала:

— А это какой цветок?

— Житомир…

— Какой Житомир? Почему? Это же город!

И тут я проснулся от небывалого — отец кричал на мать:

— Житомир, Одессу бомбили… Еще-то чего? Эх, говорил я тебе, что радио надо провести, пожадничала! Побегу на завод!

Я вскочил, мать, как наседка, кинулась ко мне, закрыла своим рыхлым телом.

— Война, сынок! Немцы напали! Бабы говорят, что…

Не дослушав ее, я в чем был рванул к Олегу. Он, уже одетый, собирался ко мне.

— Ну? Куда побежим? В школу? В аэроклуб? В военкомат? Давай сначала в аэроклуб!

У перекрестка перед заводом мы невольно изменили направление. В короткую улочку, ведущую к проходным, как в узкое сопло, втягивались со всех концов города рабочие. В выходной день гудков не подавали, но все спешили как на пожар, гудели возбужденными голосами:

— Немцы — они завсегда на рожон лезут. Такая нация!

— При чем здесь нация? Это фашисты!

— Русский штык Да русский мужик на все… кхе!.. положили!..

— Положишь, пожалуй! Они всю Европу себе заграбастали, все заводы, все шахты, всю технику… Соображать надо!

— Эх, где мои двадцать лет! Мы, бывало, в гражданскую…

— Я в плену у их был… В четырнадцатом. Лютые…

— Сволочи!

На площади перед главной конторой шел митинг. На трибуне из железнодорожной платформы выступал Прохоров:

— Дирекция поддерживает патриотическое предложение рабочих создать бесплатно и в неурочное время бронепоезд и полностью укомплектовать его добровольцами!

Над его головой ветер трепал натянутое между деревьями полотнище с заключительными словами из речи о войне наркома иностранных дел: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

— Бежим! — заторопился Олег.

В дом с голубым пропеллером: над дверями мы явились далеко не первыми. Дежурный инструктор у входа, не ответив на приветствие, спросил:

— Вам принесли повестки?

— Нет…

— Вы уже призваны. В военкомат не ходите. Все оформим тут. Острижетесь, а в шестнадцать ноль-ноль повезут на аэродром. Переводитесь на казарменное положение, чтоб быстрее учебу закончить… Ну, бегом!

У военкомата тоже гудела толпа. Из нее навстречу нам бросился счастливый, как именинник, Ленька Стецкий.

— Братцы! Из аэроклуба? А я к военкому успел пронырнуть. Завод — может, слышали? — бронепоезд будет делать. Ну, вот я, чтобы не прозевать, сразу сюда: добровольцем к пулеметам прошусь. Военком — он нам дальний родственник — обещал зачислить. — И Ленька сделал головокружительный кульбит.

— М-да! — Олег огорчился. — Он сразу на фронт попадет. А мы, пока учить будут то здесь, то в летной школе, наверняка опоздаем.

На аэродроме нас разместили в палатках. Летали мы по ускоренной программе, в три смены — от зари до зари. Но все же нас с Олегом однажды отпустили в город. Третьего июля у него был день рождения. Обычно его не отмечали: Олег противился, да и не многие семьи в ту пору позволяли себе такие праздники. Но тут тетя Вера прислала на аэродром Зойку:

— Как хочешь, Олег, хоть сбеги, но должен с мамой сегодня побыть. Она плачет, говорит: может, в последний раз. Ты же у нас с ней один мужчина!

В этот день впервые с начала войны выступал по радио Сталин. К Пролеткиным набились все, у кого не было репродукторов. Пришла и моя мать. Пока звучал спокойный, даже медлительный голос Сталина с мягким грузинским акцентом, не мешавшим ему, однако, четко произносить каждое слово, отчего оно казалось особенно весомым, она сидела окаменевшая с полуоткрытым ртом. Но как только голос смолк и в доме наступила мертвая тишина, изумленно протянула:

— Бабоньки! К кому же он так? «Братья и сестры…»

— Да к тебе же, дура! Все мы теперь братья и сестры…

— Не… — мать покачала головой. — Братья и сестры бывают во Христе. А он безбожник.

— Дура! Васька! Ради бога, уведи ее от греха!

Олег на протяжении всей речи стоял, не отрывая взгляда от репродуктора. На скулах перекатывались желваки. Он словно и не слышал мою мать. Только когда окликнули меня, встрепенулся:

— Да, Васька! Нам пора! Бежим!

В этот день никого из однокашников мы повидать не успели, а когда через месяц, сдав экзамены государственной комиссии, вернулись проститься с городом, найти кого-нибудь не стало возможности. Ленька Стецкий пробился на бронепоезд и уже воевал где-то. Остальных ребят разослали в военные училища. Девчонок горком комсомола призвал на трудовой фронт — на заводы и в колхозы.

Володьку Елагина отправили в пехотную школу. Он оставил нам на память отштампованные наспех в артели инвалидов свои фотографии-визитки и новые ноты.

Встретили мы одного Зажигина. Вечером, накануне нашей отправки.

Он брел по тротуару среди спешащих со смены рабочих, в распахнутой футболке и стареньких шароварах, держа на руке снятый от зноя пиджак. Без очков, с измятым лицом, он, наверно, прошел бы мимо, не поддень его Олег плечом. Зажигин выпрямился, зло сузил близорукие глаза, но, узнав нас, расцвел:

— Ба! Кого вижу! Дон-Кихот с благонравным Санчо! Любимец богов Олег сын Иванов и Васька сын не Буслаев. Поклон!

Николай и впрямь поклонился. Олег смотрел на него молча и неопределенно.

— Вот чертовщина! И разглядеть вас как следует не могу! — забеспокоился Зажигин. — Бревна таскал на заводе и очки потерял. Вижу, стриженые. Когда ж туда?

— Завтра утром.

— Завтра?! — Зажигин зашарил по карманам. — Завтра, значит… Так… — Он надел пиджак, вытянулся. — Братцы! Не откажите! Все наши испарились. Я один, как перст. Даже пахан мой в ополчение добровольно подался: никогда не думал, что он такой патриот. А меня не берут. Я уже осточертел всем в военкомате… Братцы! Не побрезгуйте. Заскочим — выпьем. В первый и последний… Угощаю. Навек обяжете.

— Почему ж в последний? — Олег рассмеялся и обнял Зажигина за плечи. — Пошли, Николай не угодник…

Зажигин повеселел. В «американке» боком прислонился к стойке, театрально швырнул на прилавок четвертную:

— Русским людям русской водки по сто грамм.

— Водки нет. Берите пиво. А то и оно скоро исчезнет…

— Э! Ладно! В сей исторический миг не содержание важно — форма. Так, Олег?

Мы встали к свободному столику. Олег взглянул на часы. Зажигин спохватился.

— Извини. Болтаю. Язык мой — враг мой. Я не то хотел сказать… Ты знаешь? Поверь, в первый раз почувствовал, что я всех вас, разбойников, люблю…

Олег кашлянул, поднял кружку с пивом.

— Пей, Коля. А то нам пора…

— Э, черт, раскис… Ну ладно! Вертайтесь, ребята! Я, может, только прозрел, а военкомат слепым считает. На завод послали бревна таскать! А? На большее не гож. «Нестроевой, нестроевой»… Да разве можно с таким отвлеченным понятием подходить к человеку? Куда ж мне теперь? В институт? За книжечки? Э, ладно! Вам не до меня. Что только деется?! Девчонки-неженки, каблучки точеные, соплей любую перешибешь — бревна со мной ворочают.

Николай, может, впервые говорил искренне, а мы стояли как истуканы. Нас ждало прощание с родными, надо было успеть выкопать для них на огородах «щели» — укрытия от бомбежек.

Отправлялись мы от аэроклуба — двести курсантов, назначенных в одно училище. С песней прошли по шоссе мимо школы с заклеенными крест-накрест окнами, мимо школьного двора, заставленного партами: в школе развертывался госпиталь.

На перроне, кроме родных, других провожающих не было. Но перед прибытием поезда появился загнанный и запыленный секретарь горкома комсомола Синицын. Нас построили, и он охрипшим ска голосом зал напутствие. После митинга подошел к нам с Олегом.

— Сегодня третий раз сюда приезжаю. Все провожаем. — Подкладкой кепки вытер наголо стриженную голову. — Братаны в первый же день ушли — теперь, наверно, воюют. Скоро и я на фронт. Только замену подберу… Кстати, Олег, Топоркова школьным секретарем потянет?

— Надя? — Олег лишился речи, но потом пришел в себя и показал Синицыну большой палец.

Подошел поезд. Курсанты рванулись в забронированные для них вагоны. Когда я, заняв место, выглянул из окна, то увидел лишь медленно, буква за буквой, уплывающую станционную вывеску.

В училище мы с Олегом попали в разные роты, но я при каждом удобном случае навещал его и Хаперского.

Настроение у всех было неважным. Нас одели в старую солдатскую форму и водили засыпать песком потолки, возить учебные цементные бомбы, копать щели и бомбоубежища. Еще мы ходили в караул и дежурили на кухне.

Такое времяпрепровождение казалось нам преступным. Сводки с фронта раздирали душу.

Письма в наш город возвращались обратно со странной пометкой: «Адресат выбыл». Все объяснила моя мать. Она сообщила об эвакуации завода, об отъезде отца и соседей с нашей улицы.

Однажды осенним вечером мы сидели на камбузе вокруг бездонного бачка и чистили картошку. Горела коптилка, освещая скудным светом лица курсантов. Мы с Олегом попали в один наряд и сидели рядом. Скучный разговор пометался, как пламя коптилки под ветром, и угас. А потом кто-то тихо спросил:

— Братцы, а сможем ли мы победить?

— Ты что?! — нож замер у Олега в руках.

— А ты не штокай! — парень рассердился. — Можем мы начистоту поговорить? Никто из нас Адольфу челом не ударит.

— И все-таки — что? — Олег подался вперед.

— А ничего… Душа болит! У тебя нет?

Олег впервые в жизни попросил у соседа докурить, закашлялся от неумелой затяжки, зло затоптал окурок.

— Коммунизм будет! Обязательно будет! — парень захлебнулся от слов. — Это закон. Но сейчас-то на всей планете — капитализм. Так? А мы? Мы — одни. И, может, мы как парижские коммунары?.. А! Ребята! Нет, мы не сдадимся на милость! Будем биться до последнего! Мне не страшно! И жизни не жалко! Вы поймите — я не от страха. Я готов… И пусть погибнем! И не зря. На нас научатся, как… на Парижской коммуне… Здорово, что мы есть! Что боремся! Но…

Олег рассмеялся, хлопнул курсанта по загривку.

— Запутался, парень… В гражданскую сколько против нас государств воевало?

— Четырнадцать… Это я знаю…

— Постой! — прервал его Олег. — Советской власти сколько лет?

— Да я не об этом…

— Сочтем наши плюсы и минусы, — опять перебил Олег.

Нет, Пролеткин не зря ходил к Петру Кузьмичу Елагину! Тот научил его думать, вскрывать связь событий. И когда мы тащили огромный бачок на плиту, тот же парень сказал страстно, словно Олег спас ему жизнь:

— А ты комиссар! Настоящий! — и пожал Олегу руку.

Кроме нас с Олегом, от тех, кто был в этом наряде, в живых никого не осталось. Они погибли один за другим. Но память моя хранит их лица в колеблющемся свете коптилки. И даже голоса хранит. И неожиданное признание Олега. С ним часто случалось так: ходит, ходит, говорит о чем попало, а потом внезапно «проговорится» о самом сокровенном.

— Знаешь что? — сказал он мне в ту ночь. — До сих пор я не мог представить, как люди выносят пытки. Отец рассказывал, как белоказаки его другу спину шомполами жгли. Меня в дрожь бросало, как только представляю это. А сейчас, чувствую, сам вынесу, если придется. Честное слово! Железным становлюсь!

А на следующий день над аэродромом внезапно появилось звено быстроходных двухкилевых самолетов. Посты наблюдения с запозданием объявили воздушную тревогу. Самолеты прошли над аэродромом, но бомб не сбросили. Они подпустили к себе звено наших тупорылых «ишачков», а потом легко, одним маневром, ушли от них.

— «Мессера»? — гадали мы. — Но почему со звездами?

Прозвучал отбой воздушной тревоги. Пошли на посадку наши сконфуженные «ишачки». А вскоре все объяснилось:

— Противовоздушная оборона опозорилась. Ее не предупредили… Это были наши Пе-2. Пикирующие бомбардировщики!

Лица курсантов расцвели.

— Ничего себе бомбардировщики! Истребителям не догнать!

— Значит, и у нас есть кое-что!

— Все будет!

А через неделю на наш аэродром пригнали прямо с завода Илы, МиГи, ЛаГГи, Яки.

Олег ликовал:

— Представляешь? Пе-2 — пулеметы, бомбовый заряд. Мы еще фрицам покажем!

Поэтому нас ничуть не встревожила весть о спешной перебазировке училища. Пять ночей кряду мы не спали, отправляли на новую базу эшелон за эшелоном. Всех окрыляла быстро разлетевшаяся новость:

— Там сразу начнут учить! На новой матчасти! И срок обучения сокращен вдвое. Успеем на фронт!

И вот мы встали с Олегом в строй прославленного училища. Роту за ротой, распределив по вагонам, отпускали для последних сборов. Ту, где стояли Олег и Хаперский, почему-то обошли. Я задержался выяснить, в какой вагон их определят, и вдруг услышал жесткие слова начальника училища:

— А вы, товарищи, с нами не поедете! Вы останетесь здесь в распоряжении старшего инженера авиаполка. До свидания!

Над ротой словно ветерок пролетел — она колыхнулась. Кто-то отчаянным голосом спросил:

— А летать мы будем?..

Начальника училища опередил начальник политотдела. Он приблизился к строю и сказал сочувственно, совсем по-граждански:

— Нет, ребята… Не будете… — А потом посуровел, сказал непреклонно: — Приказ не обсуждается. Это вам известно. Да, вы мечтали стать летчиками. Может, и станете. Позднее. Полк, занявший наш аэродром, потерял при перелете технический и аэродромный состав. Его надо заменить. А вы уже немного знакомы с техникой…

А потом ко мне подошел бледный Олег.

— Вот так, Васька! Везет же некоторым… Ну ладно, прощай!

Мы стукнулись лбами, и больше Олега я не увидел. И очень не скоро узнал, что авиаполк, в который попал Пролеткин, был почти целиком уничтожен на земле внезапным налетом вражеских самолетов, что Хаперский был в этой бомбежке тяжело ранен, отправлен в госпиталь, а Олег попал в окружение и долго пробивался к своим…

Книга вторая

БЫТЬ ИЛИ КАЗАТЬСЯ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В ожидании тети Веры я выбрался в палисадник и там, на скамейке в тени акаций, вновь почувствовал себя пассажиром, вымотанным долгой ездой, не способным ни спать, ни бодрствовать, ни воспринимать пространство, время или связь событий.

Узоры солнечных бликов на черной земле, замшелые бока известняковых плит на дорожке к дому, квохтание кур в пыли под оградой, чьи-то шаги и голоса за ней — все, что виделось и слышалось мне, казалось отдаленным, расплывчатым, неощутимым.

И все-таки, надолго, нет ли, но я и с открытыми глазами впал, наверно, в полусонное забытье, как не раз это случалось со мной в войну: засыпал на ходу, в строю. А иначе как бы в парне, вдруг возникшем передо мной, увидел я… Щербатого?! Митьку-Паровоза!..

Нет, не на воротах, не с головой, подкошенной телефонным проводом, каким являлся мне в детских кошмарах, а живым и даже с улыбкой. Она, пожалуй, и вывела меня из сонного помрачения — Митька отродясь не улыбался! Или задели потаенной грустинкой бархатисто-черные глаза, стрех шагов уставленные на меня в упор, — а Митька ведь людям и глаз не показывал.

— С приездом! — И голос донесся не Митькин — приветливый, а в правой руке пришельца покачнулась увесистая авоська, — Я отнесу это на террасу? Тетя Вера велела, она еще три очереди заняла в магазине. А Зоя сейчас прибежит, я ей звонил в поликлинику. Очень обрадовалась вашему возвращению…

Другое плечо у парня было косо обрублено, а пустой, перекрученный рукав гимнастерки заткнут под ремень грубошерстных гражданских брюк. Я потянулся освободить его от ноши, но однорукий спрятал авоську за спину и улыбнулся.

— Не узнали меня? А то и не помните? Для вас с Олегом я был тогда еще мал. Щербатый я, Петр…

Лишь тем, как легко, словно ухватистым крюком, держал тяжелую авоську, Петр и мог мне напомнить Митьку.

— Так вы опять поселились тут? — Я кивнул в сторону их дома, когда-то проданного вдовой.

— Что вы?! Нет! — На впалых щеках Петра проступили красные пятна. — Как отец… Как отца — вы, конечно, помните? — не стало, мы переехали на другой конец города, потом с заводом эвакуировались в Сибирь. Мать там осталась. С мужем… он сибиряк. А я вернулся, живу в заводском общежитии… Так я отнесу это на террасу?

Снова качнув авоськой, Петр, однако, замешкался, улыбнулся — застенчиво, почти по-девчоночьи:

— Тетя Вера зажглась от встречи с вами — быть пожару! Она в мою честь и то закатила пир. А я что? Рядовым был. На фронт поспел к шапочному разбору, а руки лишился в своем первом и последнем бою — в Германии, под городком Прейсиш-Эйлау…

Тут бы Митька и из памяти вон! Меня уже подмывало обнять парня, усадить, расспросить о фронтовых передрягах, как я любил расспрашивать и других, но, освободясь наконец от авоськи, Петр поспешил распрощаться:

— На завод бегу, у проходных тетя Вера и перехватила. Дело есть в механическом цехе, Олег поручил… — Мягкий взор Петра вдруг потяжелел, Петр насупился, голос его неузнаваемо погрубел. — Отец из-за жалкой груды железа себя погубил, а тут на глазах у всех обворовывают цех и знамена, премии за это получают… Или правда сейчас так и надо — обмани ближнего или он тебя обманет трижды?

«Ха! — хриплым Митькиным голосом вдруг аукнулось мне. — Пиши на всех акт! Пиши!» И даже горечью во рту отдалось…

Благо, что моему одинокому ожиданию наступил конец. За дело взялась тетя Вера, а Петр был прав — загорелась она, быть пожару!

Тетя Вера сама боялась своей азартности — еще и при Иване Сергеевиче, домохозяйкой. Встанет поутру: «Ох, голова раскалывается, поясница трещит, ни за что нынче не возьмусь». А глазами уже заприметила: сугробы за ночь намело перед домом, таракан по стенке ползет, занавески на окнах несвежие. И завелась тетя Вера — до ночи, до полного изнеможения. Пока кипятится вода для стирки, она и снег раскидает, и картошку почистит, и переделает прорву других домашних дел, коим не бывает конца.

Но еще и в ту пору она и про дом забывала напрочь, если кто-нибудь из бесчисленных ее товарок, оббив все пороги у городских властей в безуспешных хлопотах по своему житейскому делу (усадьбу разделить, прописать родственника, пенсию получить или пособие, сына в пионерлагерь отправить — да мало ли что еще!), к ней, как к последней инстанции, обращался:

— Не могу больше, Вера. Волокитят, и все! Магарыч, что ли, ждут? А чего с меня взять? Ты же всю мою жизнь наизусть знаешь…

— Что еще за магарыч?! — возмутится тетя Вера. — И думать об этом забудь. Не затем мы их в кресла сажали, чтобы магарычами баловать… Ну-ка, кто там еще волокитит? Я всех наших начальников наперечет знаю, еще с гражданской войны и через Ивана…

Водрузив на вздернутый нос дешевенькие очки, она подолгу корпела над чужими бумагами, дотошно выспрашивала жалобщицу о всех ее мытарствах, и если видела, что дело правое и брало оно тетю Веру за душу, то повязывалась Вера Ивановна красным делегатским платком и кому-то грозила:

— Ну, я ему покажу! Зажирел!

Укрыться, уклониться от ее атак еще и тогда никому из начальников не удавалось. В кабинет не пробьется, так на ходу и прилюдно владельца его перехватит, а то и дома. Не его самого, так жену — и на ту напустится:

— С твоим-то что деется? Ослепла? Людей перестал замечать! До чего ж так докатится — понимаешь?

Не жену, так знакомых его, подчиненных, — добрых полгорода на ноги поставит из-за одной горемыки, пока не добьется, чтоб волокитчик увидел, как, отмахнувшись от нее, он неизбежно пострадает сам — одного срама не оберется.

А уж когда из домашней хозяйки превратилась тетя Вера в заводскую работницу, тут ее горячая душа и новые права обрела.

Начала, правда, Вера Пролеткина с дела незавидного — с посудомойки в цеховой столовой, а летом — в заводском пионерлагере. Директор Прохоров, навестив его по случаю закрытия сезона, устроил в благодарность сотрудникам торжественный ужин, а на нем тетю Веру даже пожурил:

— Что ж ты ко мне не зашла? Разве получше не нашли бы работы? С гражданской помню, знаю способности. Да и память об Иване Сергеевиче чтим.

— Чего к вам заходить?! — вроде бы шутки ради отмахнулась тетя Вера, зыркнув, однако, по сторонам — все ли их слушают. — Вам не только о нас, а и о детях наших подумать как следует некогда. Все о плане да о заводе. — И внезапно, как у себя дома, рассердилась: — За работу нас благодарили, лагерь здравницей назвали… Спасибочки! А я на вашем месте вызвала б на ковер всех, кто тут его городил, да с песочком отдраила — за головотяпство. А песочка у нас попросите: досыта наглотались его за лето — вместе с детьми. Как ветер, так у всех на зубах и скрипит, а из тарелок горстями выгребаем. Палаток тут понатыкали в песках — не лагерь, а цыганский табор… Одно благо, что у реки…

— Чего тебе надо? Солнце, воздух и вода, как положено! — перебил тогда тетю Веру вечно льнувший к начальству Федор Ковригин. — И лес недалече. А с песочком — что? Сладим!.. Асфальт положим, фанерные домики вместо палаток поставим, озеленим… Москва-то не сразу строилась.

— Не сразу, да на месте! — От Федора тетя Вера просто напросто отмахнулась — и снова к директору. — Этим создателям только б к заводу поближе, чтоб далеко не возить… Эх, мужики, мужики! По-мужицки и судите!.. «Солнце, воздух…» А где красота? Где уют? На чем душе отдохнуть? Да разве у нас мало мест для лагеря можно подобрать? Вам бы у прежних господ поучиться — они-то знали, где отдыхать!

— Вон ты куда? У господ… — попробовал отшутиться директор.

— А чем же наши дети хуже господских? — вдруг встала и подбоченилась тетя Вера.

— Хуже? Нет… Почему? Я так не сказал… — Прохоров оглянулся вокруг, ожидая подмоги, но тетя Вера будто заворожила всех своей смелой выходкой. И он спросил: — А что ж это за места-то такие — господские?

— А хотя бы наш Утюжок! — без раздумья воскликнула тетя Вера и кивнула на Ковригина. — Он знает, в одной деревне росли… Вот где царский убег да красота!

— Фьить! — присвистнул Ковригин. — Да туда никакой машиной не добраться. Только пароходом…

— Что ж! — решил неожиданно директор. — Отправимся пароходом! Покажешь, Вера, где господа отдыхали?

— А почему бы и нет?!

Агитировать директора о переносе туда заводской пионерской здравницы больше фактически не пришлось. Когда вдали перед катером, зафрахтованным Ковригиным у военных, замаячил высокий лесистый изгиб, Прохоров воскликнул:

— Вот где красотища-то!

— Туда и плывем, — обрадовалась тетя Вера.

Когда причаливали к глухому берегу, директор еще проворчал:

— А как же тут с детьми да с грузами кантоваться? Пристань-то на том берегу?

— Свою поставим! — нашлась тетя Вера. — Много ли надо? Железный поплавок да сходни. Тут место глыбкое. А чуть подальше мель да песочек — как раз для ребячьей купальни…

Она сводила директора и туда, и на склон горы, где на просторной террасе мог разместиться любой лагерь, и даже к тому родниковому колодцу, где можно «ведрами пить и не потеть». Там директор и пожал ей руку:

— Что ж! Спасибо, Вера, за идею! За нашу «Лесную сказку»! Так и предлагаю лагерь назвать. А чтоб не испортили всю эту красоту наши строители, чтобы справились в срок, мы тебя к ним и прикомандируем — вроде нашего ОТК! Чуть что не так, бей тревогу, нас тормоши — идет?..

Ее именем, будь моя воля, я этот прекрасный, а ныне и образцовый лагерь и назвал бы. Всю осень и зиму провела тетя Вера на Утюжке со строителями, бывая дома только наездами, а потом целых три довоенных лета подряд была в нем завхозом — да таким, что заведовала, казалось, не только всем огромным хозяйством, заботясь о кухне, о лучшем устройстве ребятишек, но — чему я сам свидетель — и о настроении всех. Недаром через своих детей ее узнал и полюбил весь завод. И неспроста, когда не заладились дела на фабрике-кухне, Прохоров предложил:

— Веру надо туда, Пролеткину!

Когда завод эвакуировали, сумела Вера Ивановна по просьбе завкома быстро развернуть в чужом сибирском городе свои детсады и ясли, навела порядок в заводской столовой, где пригрелись поначалу жулики и прихлебатели. А сколько делала она для людей сверх всяких обязанностей?!

Отправив семьи в глубокий тыл, часть рабочих перешла при опустевшем заводе на казарменное положение — вывозили остатки оборудования, готовились с приближением немцев взорвать цехи и уйти в партизаны. А те, кто уехал с первыми эшелонами, по прибытии в Сибирь дневали и ночевали на отведенной под завод площадке и семей подолгу не видели.

Детей и женщин свезли в старые бараки, по-сибирски — балки, разместили по две-три семьи в клетушке, сказали: «Временно!» И будто навсегда забыли.

Стояли морозы, над городом, зажатым сопками, даже днем висела не пробиваемая солнцем мгла. Щитовые печи не спасали от холода. Матери боялись распеленывать младенцев и ревели отчаяннее их. Тетя Вера женщин стыдила:

— Раскисли! Нюни распустили! Конечно, тут вам не рай. Да хуже видывали.

Она раздобыла «буржуйку», пристроила возле нее кормящих матерей, а сама отправилась по начальству. До директора завода не добралась, запнулась на Федоре Ковригине. После гибели Ивана Сергеевича тот занял в отделе кадров его место и, к удивлению многих, быстро пошел в гору, стал на заводе незаменимым человеком. К началу войны именовался уже помощником директора завода по кадрам и быту. С частной квартиры переехал в казенный дом, раздался в плечах и бедрах, покруглел лицом. Его-то и атаковала тетя Вера.

Под вечер вернулась в барак, чуть-чуть отогревшись, скомандовала матерям:

— Закутывайте птенцов! Пошли!

— Куда? Зачем? — Женщины перепугались.

— За мной — и молчите! Плохого не сделаю.

Она привела матерей с младенцами в большой каменный дом. Шепнула возле какой-то квартиры:

— Главное — не тушуйтесь. Как будто комиссия!

Глядят женщины — сам Ковригин, в пижаме, с газетой в руках, дверь открывает.

— Здравствуйте, Федор Иванович, — тетя Вера поклонилась чуть ли не в пояс.

— Здравствуй, — отвечает. — Если ты к Нюрке, она больна, не встает, — и дверь норовит закрыть.

А тетя Вера уже за порог проскользнула:

— Да нет… Мы к вам, товарищ Ковригин. По поручению женщин. Как устроились? Есть ли претензии?

Тот успокоился, отвечает:

— Да вроде ничего. Не как дома, конечно. Да ведь сейчас всем несладко.

— Это верно. Но мы все-таки взглянем.

Смотрят женщины: не квартира — хоромы. Три просторные комнаты, кухня. И все на двоих! Бабку они с собой не повезли, отправили в деревню, а Степка, сын, он — что ж? — он, как и все его одногодки, с первых дней на фронте.

— Как топят? Не дует ли? — Тетя Вера заглянула туда-сюда и вдруг — руки в бока — враз переменилась: — Что ж, ясно! Подходит вам, бабы? Ты занимай эту комнату, ты — другую. Им и одной за глаза хватит. А вещи свои — как хотят: или к себе пусть перетаскивают, или продают. Вишь как?! Для всех норма, а он вагон барахла за собой перевез! Сыну бы на фронт об этом написать да в партком заявить!

Ковригин аж задрожал, газету выронил, к тете Вере чуть ли не с поклонами.

— Гадко вышло. Не подумал. И Нюрка смутила. Только в партком не ходи. Мы еще кое-кого уплотним.

— Да уж, думаю, для начальства ты расстарался — на том и держишься. Ладно! Неделя сроку! Да смотри, все по совести сделай! А не то проходу не дам.

Всех женщин с детьми из бараков довольно быстро расселили по квартирам. Тетя Вера, встретив Ковригина, рассмеялась.

— Ладно! — говорит. — Вижу, умеешь дело делать, когда захочешь. Но чуть что замечу не так — берегись!

И что поразительно? Тот же Федор Ковригин с «похоронкой» на своего Степку кинулся перво-наперво не к кому-нибудь, а именно к ней, своей вечной обидчице:

— Что делать, Вера? — спросил, не стыдясь слез. — Три дня людей избегаю. Они с чем ко мне валят? С одними жалобами: подай им се, подай другое. Аж трясет всего, хоть криком кричи: «Мне-то кому пожаловаться?! Господу богу?!» Боюсь сорваться, людей невзначай обидеть, а себя погубить. И Нюрка то трупом лежит, то бьется в истерике: «Конец мой пришел, не хочу помирать на чужбине, отвези домой, где со Степкой простилась!»… Он ведь только с детства дурил, а на фронте и орден получил, и жизнь загадывал начать сызнова. Радовались: вернется — на меня обопрется, выучится… А теперь? Ради чего мне из кожи лезть да себя ломать?.. Я бы вновь к станку, в свой прежний цех, от этого кресла подале. Мочи нет слезы всем вытирать… А? Вера! Поговорила б ты за меня с директором, чтоб на родину нас отпустил. Там наш завод возрождают, кадры ищут, и кое-кто туда уже возвратился. Поговори с генералом. Я не могу. У него самого такое же горе, даст от ворот поворот… А ты… Ты ко всем подход знаешь. Он тебе доверяет.

— Что ж… — Тетя Вера недолго думала. — Может, ты и прав. У власти-то всегда надо быть с ясным лицом, к людям повернутым… Поговорю!

И покинули Ковригины Сибирь.

Узнал я об этой истории, конечно, позднее, а там, на скамейке Пролеткиных, лишний раз убедился, что тетя Вера за человек: она бегала где-то по своим делам, а ее легкие шаги отдавались повсюду, и весь наш городок, показалось, пришел в движение, весь устремился ко мне — с доверием и заботами.

— Надя, Надюша! — после ухода Щербатого донесся из-за ограды чей-то тягучий, сдавленный голос. — Поверь солдату, всегда надейся на лучшее. Вот Васька вернулся. А перед ним Олег никогда не таился… Зайдем?

Калитка скрипнула, и в палисадник неуверенно, боком не вошла, а будто вплыла смуглолицая девушка с высокой прической и в нарядном бежевом платье. Что-то знакомое увидел я и в горделивой осанке, и в легком прищуре карих глаз, и в уголках чутких, припухлых губ — как у детей, готовых в один и тот же момент и улыбнуться и сморщиться от обиды. А тихий голос девушки, подрагивая, донесся, показалось, из сокровенных глубин:

— Володя, отпусти руку. Теперь не сбегу.

И тут только я узнал — не узнал, а скорее догадался, что провожатый ее, налегший на трость с резиновым наконечником, дабы подтянуть одну непослушную ногу к другой, не кто иной, как наш Володя Елагин. Лицо изможденное, помеченное вмятиной на лбу, голова подергивается — передо мой стоял немощный старик.

— Вот ты каким стал, ас! — Елагин издали протянул руку, но скорее затем, чтоб на меня опереться, чем поздороваться, — Ну, давай поцелую! Обниматься не станем. Я весь как на шарнирах, сломаешь чего-нибудь. Кхе!.. И Наденьку обнять не позволю, Олег дуэли потребует… Не забыл ты ее, Топоркову-то?.. Кхе…

— Олег часто писал о тебе, Олег считает: вы братья, — тихо сказала Надя, будто сомневаясь в этом, и вложила узенькую, вялую ладошку в мою.

Пожать ее я не решился, а от сумеречно прищуренных глаз отвернулся.

— Братья… Да мне он почти не писал!

— Вот, вот! — подхватил Володя, осторожненько, боком присев на скамью. — И мне не чаще. Кхе… Монополистка ты, Надя!

— Была… Когда-то… — чуть слышно выдавила Надя. — А теперь… Теперь для него я только негодный комсорг.

— Надя! Надюшка! Не кисни! Уговор? — Володька подмигнул мне украдкой. — Кругом я виноват, Василий! Мне б Олега у себя не задерживать, сразу отпустить к Наде, а я до ночи его заговорил… Вот беда! С дороги он к ней не попал, а потом закрутился в делах и повстречался лишь на заводской комсомольской конференции…

— Как с незнакомкой… Как с чужой, — сбилась на шепот Надя.

— Ну да! — Володька вновь мне подмигнул. — Кто ж станет прилюдно, перед целым собранием личные чувства выказывать! Ты радуйся, Надя, что Олег жив, что возвратился! И все теперь в ваших руках. А Олега пойми. Он на какой престол повенчан? Может, на самый трудный. И ждут от него много. Кхе… Сама же свидетельница, как говорили: «Олег заводу подарок»…

Володя покосился на притихшую Надю и чуть повысил несильный голос:

— А я?.. Я, знаешь, кто по должности, Вася?.. Кхе… Комендант! Бродячий… Проснусь, и в обход по городу. Хожу и хожу — иначе ни сна, ни аппетита нет… Перипатетик! Слыхал про таких философов? По Древней Греции босиком слонялись и всякие мудрости на ходу изрекали. Кхе… Только я еще никак не умудрюсь на чем-нибудь сосредоточиться. Сяду за пианино, руки, как у куклы-дергунчика, пляшут. Стану писать — в глазах фейерверк. Что могу — так это свои картинки разглядывать. Кхе!.. Я выволок их все — с тысячу репродукций, не зря собирал… Венецианская школа, Флоренция, фламандцы, голландцы, Дюрер, французы и прочее — все школы налицо. Перебираю, пока в глазах не зарябит. Кхе… Боги, мадонны, шуты и короли, рыцари и красавицы — всех веков и сословий. Тогда — на улицу, шастать… Кхе!..

Володька и раньше почти не смеялся, а будто обозначал смех — дразнящим покашливанием. Но теперь и оно звучало иначе — вроде извинения за слабость. Может, оттого он на миг и нахмурился и, унимая внезапную дрожь в руках, постучал по земле палкой.

Недуг корежил Елагина немилосердно. И только мягкий, похожий на воркование Володькин говорок прежнее напоминал.

— Я и читать не могу. А честно — не хочу. Кхе… Отвык. На фронте две-три книги в руках побывало, и то не помню названий. Брожу по улицам, гляжу в лица — и будто читаю… Даже характеры, мысли угадываю. И знаешь, что открыл? Люди-то хорошие, черти! Только вроде бы стесняются этого, норовят испортить себя, хитрей, чем есть, показаться… Зачем? Боятся, дураками сочтут? Кхе!.. У меня ведь не взгляд стал — рентген! В госпиталях под завязку лучей тех набрался…

Опираясь на палку, он приподнялся, чтобы сесть поудобнее, и снова мне подмигнул:

— А думаешь, я напрасно брожу по городу?.. Нет! Помогаю Олегу! Без него, правда, загорелось узнать: а вдруг помру, хоть что-то от меня на свете останется?.. Нет, ты не думай, я не сдаюсь, мы еще повоюем, а я просто так, для интереса… Кхе!.. Школа, оркестр, стенгазеты да песенки, что сочиняли с Олегом, — вот и все, что я тут успел. И помнить вроде бы нечего — пустяки! Да и некому. Наших ровесников теперь раз-два и обчелся… Ан нет! Есть кому! Остались, кто был помоложе — класса на три, на четыре, а то и на пять. Их много. Я их не помню, а они меня узнают. И часто подходят, прямо на улице: «А я вас знаю, вы в нашей школе в оркестре и на пианино играли…» А одна девушка с завода даже песенку спела — помнишь? — при тебе, кажется, с Олегом ее сочиняли, в ритме вальса: «Наша семья дружна, цель у нас одна, лозунг — не унывать никогда, никогда».

Володька не спел, а проговорил свою песенку, наверно, побоялся сфальшивить, а я сразу вспомнил нехитрую мелодию, и под нее будто закружились тревожно странные и, показалось, уже неземные его слова:

— А я что удумал? Кхе… К заводу ходить, когда смена кончается и народ мимо валит как на демонстрации… Встану в сторонке и жду — кого сам узнаю или кто ко мне подойдет. Всех на помощь Олегу вербую!.. Завод, конечно, не десятилетка, но и там, Олег прав, надо уметь и за душу взять, и создать нужное настроение… Кхе…

Володя задержал пристальный взгляд на сникшей Топорковой, покачал головой и, нажав на палку, встал.

— Мне пора… Шел на уколы, а тут сразу две встречи: сначала тетя Вера, потом Надя. А я, как телеграф, новости всем перестукиваю. Встретил Надю: «Пойдем Ваську смотреть? Жаль, с Олегом они разминулись». А она, чудачка, в слезы: «Он и со мной разминулся…» Олег просто к ней зайти не успел, а она… Кхе!.. Не отпускай ее, Вася. Пусть с вами побудет. Тетя Вера и меня звала на сабантуй, но мой ресурс того… И на уколы надо.

Отковыляв к калитке, Елагин приподнял на прощание палку:

— Привет! Вопросов не задаю. Вижу, здоров! Остальное приложится. Так? Олег вернется, жду вас у себя.

Когда стих стук его палки, Надя торопливо зашарила в сумочке.

— Врачи толком не знают, что с Володей, — словно пожаловалась она. — Советуют не напоминать ему о войне. А сам он ничего о ней не рассказывает. Что-то страшное с ним случилось… С год в сибирском госпитале отлежал, потом мать увезла его — под свою ответственность. Но врачи бессильны и здесь. — Глядя в круглое зеркальце, Надя слегка припудрилась и встала. — До свидания, Вася! — сказала устало.

— Но…

— Ни слова! Ни слова! Олега я шесть лет ждала! И как же он так? А? Как с незнакомкой…

Я чуть не спросил ее: «Зачем же Володю, такого слабого, тревожить своей бедой?» А Надя будто мысли мои прочитала. Поднялась на цыпочки, чтобы стать вровень со мной, глаза в глаза, сказала тихо:

— Не бойся! Я не жаловалась. Володя не так меня понял. Плакать не собираюсь. Уже не могу. Разве у нас с Олегом такое впервой? Нет! Он давно закалил меня — бросал то в огонь, то в холод… И мне даже смешно — не веришь… Смеюсь над собой…

Ее плечи и впрямь вздрогнули точно от смеха, он всплеснулся в прищуренных ее глазах, вырвался из груди — толчками, прерывистый, словно дразнящий, и чем дальше, тем неудержимей, отчего и я поневоле растерянно улыбнулся.

Под этот почти беззвучный смех Надя и скрылась, а он все еще чудился мне, когда послышался тягучий, далекий зов матери:

— Васятка-а-а-а…

Зов долетел от нашего дома и не повторился. Со смены пошли рабочие — знакомая с детства картина. Захлопали калитки — ребятня помчалась навстречу отцам, а хозяйки, как на армейской поверке, выстроились у калиток. И началась перекличка:

— Полина, ты что раскосматилась-то? Шпильки не можешь купить?

Это жена длинного Захара Оглоблина Нина Николаевна, аккуратистка, уличная швея. Соседки к ней бегают за выкройками, за советами по хозяйству и все побаиваются ее придирчивых глаз.

— Чего удивляться-то? На что купить? Третью получку гроши приносит.

— Не говори! — несется и другой голос. — Когда над копейкой трястись перестанем?

Слова их летали над улицей, от дома к дому, как быстрые ласточки перед дождем, и вдруг — будто булыжники на мою голову:

— Ленка Протасова, поди, мильен скопила, и то трясется.

— Еще как! Из старого всю кровь выпила, за молодого примется.

— А разве Васятка вернулся?

— После обеда прошел. Верка сказала: не парень — орел!

— Мать курицей сделает!

Будто поверженный ниц опомнился я лишь от резкого, на команду похожего окрика:

— Капитан, вста-а-ать! Документы!

Вскочивший со скамьи и принявший привычную армейскую стойку, я был, конечно, смешон. Рослый парень в небрежно наброшенном на плечи выгоревшем пиджаке, войдя в палисадник, так и зашатался от хохота.

— Умора!

Его голова с нимбом жестких кудрей запрокинулась, широкое с приплюснутым носом лицо расползлось от смеха, через толстые очки уставились на меня шальные глаза. Узнав Зажигина, я отвернулся перевести дыхание, но оно мне чуть не изменило совсем.

Под окнами дома, вполоборота ко мне, скосив глаза в сторону, стояла в мерцающем сквозь листву свете девушка в коротеньком платье в горошек, туго перетянутом лаковым ремешком, и будто к чему-то прислушивалась. Раза два или три ее глаза словно случайно стрельнули и в меня, но так строго и даже сердито, будто я ей мешал сосредоточиться на чем-то своем.

Зойка и прежде частенько от всего будто бы отключалась — с легкой, чего-то ожидающей улыбкой, боковые ее мимолетные взгляды были тоже легкими и просветленными, поселяли во мне приятную созерцательность. Теперь Зойка смотрела и будто так, как прежде, и совсем иначе, точно гордилась и строгой фигурой своей, и зрелым девичеством; узнал я ее, пожалуй, только по нежному, с двугривенный шраму на тронутой загаром икре.

«Зойка!» Нет, я не окликнул ее, но губы мои сами растянулись в улыбке, когда припомнил, как нес эту сестренку — и не Олегову, а будто свою! — на руках, ревущую в голос, после того как, целясь в бревно, она промахнулась и всадила в ногу тяжелую железную скобу.

— Зойка, здравствуй! — вымолвил я наконец.

— Здравствуй, — вяло обронила она и тут же скрылась в доме.

— Ха-ха! Ха-ха! — Зажигин не рассмеялся, а словно в ладоши прихлопнул. — Умора! А мне представляться не надо? Узнал? Могу и представиться: уездный учителишка. Раб этого дома… Куплен не за сребреники, а за монету мягкую — пух души, дурман обаяния…

— Николай! — донесся с террасы строгий девический голос Зойки. — Не паясничай!

— Рад бы, да не могу. Не жизнь, а потеха! — Бледно-голубые глаза Николая озорно лучились. — Проклинаю день, когда повстречал в Сибири Олега. Он, как говорится, и спас меня — так поступают советские люди! Глядишь, давно бы Колька Зажигин отдал концы, дал дуба, сыграл бы в ящик — как там еще?.. И не терзался б теперь от благодарности. А то как уличный пес: кто накормил, погладил, за тем и потащился. Аж руку лизнуть благодетелю хочется!

— Уймись, Николай! — уже гневно крикнула Зойка.

— Айн момент! Думаешь, Васька лучше меня? Ха-ха! Ха-ха! Как бы не так! Небось сюда, домой не заглянув, притопал.

Зажигин сгорбился, взял меня под руку и с таинственным видом усадил на скамью.

— К Зойке сейчас не подступиться, — прошептал, подсаживаясь ко мне. — Сердитая — до ужаса! Из-за Олега. Он всю ее перемутил… При мне было. Я последним вас провожал — помнишь? — и первым его встретил. Случайно! Зашел на вокзал за газетами и обалдел — Олег! Он и телеграммы не отстукал о приезде, как с неба свалился. А у Зойки Петька Щербатый, бывший сосед ваш. Он к ней как приклеенный, еще с Сибири. Не то чтоб влюбленный, отцы ж между ними — стена! А так…

— Сплетничаешь?! — Зойка показалась в окошке дома и чем-то в Зажигина запустила.

Тот увернулся, со смехом отскочил к калитке.

— Третий лишний, Зоинька? Вас понял. Ха-ха!.. Оревуар — тире — до скорой встречи! — Николай хотел сделать игривый жест, но споткнулся о порожек калитки и уже с улицы крикнул: — Я заскочу как-нибудь, Васька! А ты в школу ко мне загляни. Она на том же месте!

— Какой он стал, Зажигин… — сказал я, тяготясь до странности строгим и будто отрешенным взглядом Зойки.

— Какой? — Она слегка повела плечами. — Обыкновенный. — И отступила в комнату. — Что ж под окном? Заходи в дом.

Но задержала меня Зоя на террасе, встав у окна и глядя куда-то в сад.

— Ну что ты смотришь? — задев меня мимолетным взглядом, она покраснела, заперебирала чуткими пальцами связку дешевеньких бус. — Изучать будешь? Судить, как и Олег? Тот, еще нога за порогом, с допросом: как живешь, для чего, почему дальше не учишься? В фельдшерицы навек записалась?.. Сразу всю душу взбаламутил. Я далее разревелась. Ведь было так: он не пишет — мать в слезы: «Погиб!»… Я креплюсь, утешаю, боялась, камнем стану… Думаете, только у вас был фронт?!

Ее глаза впервые открыто задержались на мне, но легкая зеленца их не разлетелась, как прежде, веселыми «кузнечиками», а снова отплыла к саду. Передо мной была незнакомка. Копешка светло-русых волос над выпуклым лбом сужала и удлиняла ее слегка вскинутое, обостренное лицо с тонкими черточками прямых бровей, с чуть вздернутым кончиком носа и спокойной линией рта. Вся прежняя Зойкина живость теперь словно бы спряталась внутрь, и только руки ее то неспешно всплывали от связки бус к прическе, то охорашивали платье или устало опускались, чтобы вскоре все повторить сначала.

— Ну, что ты смотришь?

Встав коленом на табурет, Зойка одернула платье, окинула меня быстрыми боковыми взглядами и вновь отвернулась к окну с явным пониманием: это даже необходимо, чтобы я, как завороженный, ее рассматривал. И я смотрел на нее, как не смотрел еще ни на одну девушку в жизни, удивлялся чуду ее двадцати лет и будто со стороны видел, как и сам от возникшего тепла в груди расползаюсь в улыбке, как чуть ли не шепчу ей что-то глупое: «Зойка, Зойка… Это — ты, а это — я… Это — мы, мы тут снова…» И все это я действительно в себе чувствовал, но выдохнул лишь одно:

— М-м-да!

— Что? — Зойка вдруг покраснела. — Вот ты какой стал!

— Какой? — И я почему-то смутился.

— Ладно! — Она разом пригасила короткий смешок. — Разговоры потом. А теперь — самовар! Скорей надо самовар ставить, а то от мамы влетит!..

Она не успела. Увешанная сумками, на крылечко уже поднималась тетя Вера.

— Где вы тут? — крикнула с порога. — Самовар не готов?

Весь тот вечер я провел у Пролеткиных. Память о нем — память о празднике, первом торжественном празднике моей души, а говоря точнее, и второго ее рождения.

Тетя Вера заявилась неузнаваемой, без тени усталости, с вдохновенным лицом, веселыми глазами.

— Зойка, за водой! — командовала она. — Да принеси от реки, ключевой! А ты, Васятка, в сарай! Испытай, как мы в войну в одиночку от одного бревна дровишки добывали. — А сама вдруг запела — сильно, в голос, словно уже насиделась за столом:

Во суббот-о-ту, эх, в день нена-астный…

Не-е-ельзя в поле,

Эх, нельзя в поле работа-а-а-ать…

Зойка даже попятилась.

— Мам, ты что?! Вся улица сбежится!..

— А мне того и надо! Или права не имеем? Гулять нынче будем!

Посреди сарая лежало толстое длинное березовое бревно, словно обгрызенное с торца. Я скинул китель, поднял топор и стал мерекать, как к нему подступиться. Рубить на части — бог знает сколько провозишься. Ударил вдоль — только жалкую щепочку вывернул.

— Что? Загадка? — В сарай заглянула тетя Вера.

— Распилить бы сначала.

— Факт! Да когда, кому? То Зойка на работе, то я. Так вот и тюкали. — Она бросила мне полотенце. — Иди-ка лучше освежись на речке, а щепочек для самовара я и по двору наберу.

Совет ее запоздал. Дом Пролеткиных уже превращался в знакомый мне с детства дом открытых дверей.

— Где Васятка-то? — донесся с террасы голос жены Терентия Хватова. — Хоть взглянуть на него. Своих-то не дождалась… Ни Минькю-у… Ни Сенькю-у… Ни Санькю-у — все там полегли… А я живу… Зачем?.. Ох, Вася!..

За ней пришли еще две матери, потерявшие в войну сыновей. Они, деликатно удерживая слезы, засморкались в передники и, глядя на меня глазами, полными тоски и печали, вспоминали своих Мишку или Яшку, Ваньку или Сережку. Не тетя Вера, быть бы панихиде! Она тормошила женщин, настраивала их на иной лад.

— Ну чего ты? В дом проходи, посидим все вместе, споем…

Женщины веселели и убегали, кто за огурчиками еще от прошлогодней засолки, кто за капустой или заветным куском сала. Принесли и мутного, тайно сваренного самогона, старенький патефон.

Испуганно озираясь, появилась и моя мать, сев боком к окну, чтобы следить за своим домом. Меня словно бы не заметила. А я, забытый наконец в этом многолюдье, снова приковался взглядом к Зойке.

Она переоделась в белое платье — рукавчики фонариками, лицо согрела неяркой улыбкой, чем-то напоминавшей улыбку Ивана Сергеевича, и, неспешно хлопоча оголенными руками над незатейливым столом, словно отдыхала душой в привычном ей с детства обществе, сразу став похожей на ту чуткую Зойку, которая, прислушиваясь к чему-то в себе, слышала всех, кто был ей близок, — слышала и меня.

— Ну что ты смотришь? — в который раз спросила она, встретив мой взгляд, и легонько повернула меня за плечо к двери. — Терентий Хватов пришел, узнаешь?

Степенный «бог коленчатых валов» здорово поседел, на смуглом лице белоснежная щетинка коротко остриженных усов, отчего и глаза его тоже вроде бы обесцветились, подвыгорели. Припав на ногу, ушибленную в цехе заготовкой, склонив к плечу голову, Терентий Матвеевич застыл в дверях. На меня сразу скосил взгляд, но поспешил отвернуться к тете Вере.

— Старуха моя тут? — крикнул с деланной молодцеватостью.

— Старуха? — Тетя Вера переспросила строго, даже с осуждением и вдруг, приняв его тон, молодицей вывернулась из-за чьей-то спины, манерно взяла Хватова под руку. — А зачем тебе твоя старуха? Забыл, как на станции Тайга ночку коротали?

Сердце сжалось: они «играли» передо мной, перед всеми, благородно отвлекали нас от того, что неизгладимой печатью пометило Хватовых, — гибели их трех сыновей. Они старались не портить праздничной минуты. И Зойка — тоже. Потянув меня за рукав, чтоб нагнулся, она горячо зашептала:

— Ой, жуть! Сколько мне было-то? Четырнадцать… От мамки ни на шаг. И вдруг слышу: «Верка с Хватовым от эшелона отстали!» Я в рев! Мать-то выскочила с ним за кипятком. Думали, простоим в тупике, как обычно, полдня. А тут, как назло, паровоз сменили — и айда! Остались они на морозе в чем выскочили, даже без пальто. Нас догнали уже в Красноярске, с чайником, в рваных телогрейках — железнодорожники утеплили. Тогда напарник Хватова, дядя Захар Оглоблин, меня все смешил, чтоб не ревела… Да вот он!

Зойка снова кивнула на дверь, где вытянулся долговязый, под притолоку, с узкой и лысой, как кабачок, головой, Захар Федотович, удивлявший нас раньше тем, что мог спокойно катать по ладони раскаленный уголек: кожа его, намятая металлом, огня не чуяла. Оглоблин помигал крохотными глазками, двинул кадыком по шершавой шее и сразу уловил заданный тон:

— Что за шум?

— Еще один рыцарь! Проходи, проходи! Да не заблудись, как прежде, бабий угодник! — откликнулась тетя Вера.

А Зойка снова прошептала мне:

— Завод-то на голом месте пускали… Жуть… Зима, морозы, руки к металлу пристают. А Оглоблин на монтаже оборудования, самая запарка. Суток трое не выходил с площадки, а потом, когда закрутила метель, отпустили поспать. Пурга и сбей его с пути: ввалился среди ночи в женский барак, плюхнулся где ни попадя. Утром проснулся — одни женщины! Смеху было! А главное…

Замолчав, Зойка толкнула меня плечом — на нас, слегка раскинув длинные руки, надвигался Оглоблин.

— Васька! Мать честная!.. — Он сгреб меня в охапку и чуть-чуть оторвал от пола. — С возвращением! — прогремел на всю комнату. — Эка, вымахал! И ордена у тебя!.. Чего ж планки носишь? Позвенел бы перед нами — заслужил! Ну, ты к нам домой непременно загляни. Люблю поговорить!.. Да!.. А наследника-то моего не видал? Еще нет? Постой! Ты небось и не слыхал, что Нинка-то моя разрешилась? В сорок пять лет — и на тебе: сын! Уже и не ждали…

— Захар! — строго окликнула его жена.

Но остановить шумливого Оглоблина, когда он в ударе, дело невозможное. Он лишь попытался — и то безуспешно! — унять свой заполнявший всю комнату голос:

— Чудо, правда? Я с врачами балакал. По-ихнему, Нинка могла и от бомбежки перемениться… А что ты думал? Грому сызмалу боялась. Как сверканет на небе, на пол пластом и уши заткнет. А тут с дюжину их, сволочей, на эшелон налетело — в щепки бы разнесли, не сманеврируй машинист… Нинка как обомлела, так будто и лопнуло в ней что-то…

— Сядь, бессовестный! — Нина Николаевна, сильно располневшая после запоздалых родов, с круглым румяным лицом, одетая, как всегда, опрятно и чисто, потянула мужа в сторонку, а сама в легком поклоне потупила глаза: — Здравствуй, Васятка…

Только тут увидел я рядом с собой Терентия Хватова — он всегда подходил как подкрадывался.

— Вот, Васятка… — сказал он чуть слышно, глядя с грустной, неустойчивой улыбкой. — А мой род окончился. Навсегда… Моей уже не родить…

Он потоптался на месте, будто что-то в себе заглушая, и сообщил:

— А я с завода ушел… В ремесленное — мастером… К мальчишкам после всего потянуло… И вот что: вернется Олег, передай от меня, чтоб Петьку Щербатого под себя не гнул, собою не мерил, может сломать… А Петька всем нам теперь как сын.

Терентий уже отхромал в сторонку, но вдруг поманил меня к себе и, закрыв спиной от моей матери, не сказал, а, стуча в мою грудь согнутым пальцем, будто вдолбил навсегда негромкие слова:

— Отца своего не забывай — Савелий рабочий был человек… К печи в ту ночь он добровольно подручным встал, никто его не неволил. Мог уйти спать, до этого полтора суток из земледелки не вылазил. А тут срочный заказ… Вот и… Ты, как на ноги встанешь, съезди к нему, поклонись. Литейщики доску чугунную со звездой на могилу его поставили. Зайдешь ко мне, расскажу, где искать…

Едкий туман, в который я вдруг погрузился, наверно, надолго отрешил бы меня от окружающих, но за мной явно следила Зойка. Она вновь толкнула меня плечам и, усадив за стол, внезапно, как и Олег, «проговорилась»:

— Знаешь?.. А я в наших старых рабочих просто влюблена! Потому и от завода ни на шаг. Надежно с ними как-то, спокойно. Все мелкое в них за войну отсеялось. Как породнились… Не все, конечно… Но большинство.

Разговором за столом завладели женщины. Они наперебой вспоминали, как им пришлось срываться с насиженных мест, бросать уютные дома, где любому гвоздю определено гнездо, и впервые ехать к чертям на кулички — далеко от родной округи, в края, о которых знали они лишь по каторжным песням. В их рассказах уже не было страха и горечи. Им и бескрайняя Сибирь рисовалась теперь родной деревней, хотя и вызывающей изумление.

— Лет двадцать скинуть, ей-богу, туда бы вернулась! — кричала тетя Вера. — Мы тут как копченые сельди в бочке. Локтями друг друга задеваем, мешаемся, настроение портим. Всяк за место, за должность дрожит. А там — простор! По одному расставь — по району достанется!

— По области! — возразил длинный Оглоблин. — Поболе наших. Я думаю: эх, кабы все там застроить, обжить! Тогда, пожалуй, и коммунизм настанет.

— Ох и политик! — Нина Николаевна пригнула лысую голову мужа к столу. — Сидел бы!

На душе полегчало. Может, от выпитой рюмки, разогнавшей кровь, или потому, что, поговорив о невозвратном, поздравив с приездом и кое о чем расспросив, меня оставили в покое.

Без помех разглядывал я знакомые лица, на которых расписалась война. Люди стали другими. Строже, собраннее, но в своем любопытстве — и ко всему огромному миру и к каждой мелочи в нем — дети детьми.

Они говорили и о Черчилле:

— Старый оборотень! Как Гитлер прижал, к нам под крыло. Теперь опять против нас подзуживает!

И об атомной бомбе: двух молодых парней, живущих на нашей улице, завод отобрал для особого задания. Не сказали, для какого именно, но предупредили, что дело новое, очень опасное и, если жениться надумали, лучше отказаться. Но они согласились и вот уехали из города.

— Туда, туда! На это дело! — шумели за столом. — А то бы стали их предупреждать, что для женитьбы опасно?.. Американцы небось решили, что они теперь короли на земле. Ан нет! Не выйдет!..

Их все касалось — и прошлое и настоящее. Они и после всех несусветных переживаний находили чему порадоваться.

А я? Почему как заморожен? Почему, избороздив пол-Европы, вроде бы ничему и не удивился? Одно, кажется, и запомнил — хвосты фашистских самолетов в рамке прицела, когда с яростью жал на пулеметную гашетку, которую — при ее-то электрической чуткости! — достаточно было лишь слегка придавить. Я был тогда живой частью моего самолета, а с ним вкупе звеном — в звене, в эскадрилье, в полку. А кем стал?.. И кем стану?.. Мой фронтовой самолет вдруг припомнился мне, но не ревущим в небе, а «на приколе», приземленный, усталый, с опустелыми бензобаками, без боезапаса — совсем беспомощный, пока технари вновь не зарядят его горючим и маслом, снарядами к пушке и пулемету, пока не сменят уже не дающий искры аккумулятор… Выходит, и я опустел? Или подбит? Почему не найду себя, да и желаний особых не испытываю?

Из этого очередного пике в свое, неотвязное меня вывел чей-то всполошенный голос:

— Тише! Тише! Верка, к тебе, кажись, сам Ковригин! Начальник!

— Ковригин? Ого!.. Чего ему?

Тетя Вера хотела выйти к новому гостю на улицу, но тот уже встрял в дверях. Ковригин раздался вширь. В плечи ушла короткая шея, расплылись щеки, а глаза сузились; из-под усталых, красноватых век оглядывали они наше застолье мрачно и подозрительно, будто осуждали. Задержались они и на мне, и на Зойке, но, сняв с лысой головы полотняный картуз, Ковригин слегка поклонился лишь тете Вере.

— Здравствуй! Ваську встречаете? Я уже видел его, на станции. А к тебе, Вера, я по делу. Выдь на минутку.

— Выйти? Зачем? — Тетя Вера разглядывала Федора уже с привычной насмешкой. — Тут свои, секретов нет. Или отвык от нас? И какие же это дела за минутку-то делаются, а? — Она подмигнула женщинам, те отозвались смешками. — Прошел бы к столу, посидел бы с нами. И Степку помянем… Сам говорил: он во всех письмах Васе с Олегом поклоны слал…

— Не до сидений мне. — Федор отвел взгляд в сторону. — На завод еще надо, замминистра на днях в цех к себе ожидаем… А где же Олег? Почему не с вами?

— Олег в Москве. В ЦК… — Тетя Вера снова подмигнула женщинам. — С ним ведь спорить не то, что со мной… Чего меж вами произошло-то?

— В ЦК?!

Федор напялил было картуз, чтобы уйти, и стянул его, услышав, как, отходя к столу, тетя Вера проговорила:

— А о деле твоем и толковать нечего! Без тебя знаю: завком по лагерю заседал — что ни лето, одна песня… Только я еще осенью предупредила: в лагерь больше ни ногой! Свет на мне, что ли, клином сошелся? Молодых полно, образованных. Зачем мне теперь с четырьмя-то классами такое хозяйство на себя вешать? В тюрьму чтобы сесть? Не хочу!

— Вера! — почти взмолился Ковригин. — В лагере после строителей раскардаш. Столовую новую, летних домиков еще поставили; за лето тысячи три ребятишек пропустим. А через неделю уже первый заезд. Судили, рядили: кого в завхозы? Кто быстрее блеск наведет? Все в один голос — тебя! Вот мне и поручили — уговорить…

— Не ври! — жестко перебила его тетя Вера. — Сам вызвался, мне все рассказали.

— Пусть сам, — согласился Ковригин. — Но почему? Знаю, иголка не пропадет, крошки никто у детишек не стянет…

— А ты-ы?! — с угрозой обернулась к нему тетя Вера. — Не ты ли прошлым летом, стоило мне из лагеря отлучиться, привез начальство московское, своих дружков закадычных, да на лоне природы пир закатил, как у себя дома?!

— Ну, знаешь! — только и пробормотал Федор, а, выйдя на улицу, крикнул: — В десять от парткома машина! Директор с парторгом тебя будут ждать… Не забудь — в десять!

— Провалился б ты в тартарары! — в сердцах воскликнула тетя Вера. — Прохиндей! Как Степка погиб, думала, правда, отцовское сердце заговорило, переменится Федор. А он, стоило из Сибири уехать, еще пуще к власти стал рваться. Прямо осатанел, с людьми здороваться разучился. В цеху — как князь. Да трус он! Из-за меня, что ли, сюда заявился? Из-за Олега! Нахамил ему при людях, а теперь испугался… Тьфу!

Тетя Вера даже сплюнула, чтобы покончить с неприятной темой, но тут вдруг из-за стола поднялась моя мать.

— Вера-а-а! Да что же это тако-ое? — нараспев, с испугом протянула она. — Он же како-ой начальник?! А ты с ним как?.. Господи…

Мать перекрестилась, и лицо ее было таким ошеломленным, что все развеселились.

— Ленк, а Ленк, а ты б, наверно, его под божницу? А? — ехидно спросил кто-то. — Почетным гостем?

— Гостем? — аукнулось тут же. — А бывали у нее гости-то?

Мать, поджав губы, катала пальцами по столу хлебный шарик, словно и не ее обсуждали, а потом, взглянув в окно, заспешила.

— Спасибо за угощение… Мне пора…

— Куда ж ты? Куда? — Тетя Вера заступила ей дорогу. — В кои веки выбралась и… Ну, Ваську мы не отпустим!

— У него свой ум. — Мать сердито задвигала локтями. — Дом брошен. На дворе стемнело.

— Кукушки закуковали, — подбросил кто-то.

— Молиться пора.

Мать зашуровала локтями еще бойчее, хотя ее уже никто не задерживал, и ушла.

— Во суббо-о-ту-уу, эх, в день нена-а-а-стный, — во весь голос завела тетя Вера.

— Не-е-ельзя в поле, — песню с жаром и даже лихостью поддержало все застолье.

Я, наверно, слегка захмелел. Когда Зойка встала и перешагнула доску, положенную на табуретки, чтобы всех усадить, мне показалось, она шагает в бездну. Я даже окликнул ее:

— Стой, ты куда?

Но Зойка исчезла. Вслед за ней и я улизнул в палисадник. Она стояла, прислонясь спиной к венцу дома, — тонкая, прямая — и отрешенно смотрела на звезды.

— О чем задумалась?

Зойка шумно вздохнула.

— А что, нельзя? — ответила насмешливо. — Как будто только вам с Олегом можно думать, а мне не о чем. Да я в одних думах и живу — как во сне, еще с войны. Все застыло во мне от них. Ждала — вернется Олег, откроюсь ему, и станет легче, опять задышу. А он… Да разве к нему сейчас подступишься? Он и с Надей-то не разберется никак, измучил и себя и ее.

Зойка отошла к скамье, кивком и взглядом позвала и меня — как на свидание! Вернее, так ее знак пожелалось истолковать мне, и я наугад, с надеждой Зойку разговорить, продлить наше уединение, поспешил спросить:

— Когда же Олег успел схватиться с Ковригиным?

— Нагляделся на Федора? — Быстрым ответом и взглядом она подтвердила, что уловка моя удалась. — Кто же он, как не князь удельный? Когда из Сибири вернулся, еще держался человеком. В цехах тогда ветер гулял, а с фронта эшелон подбитых танков пригнали ремонтировать. А как? На чем? Кранов нет, станков не хватает. Из-под снега выкапывали старые да калеченые, — что в Сибирь не нашли нужным везти. Ремонтировали сразу и станки для себя, и танки для фронта… Откуда знаю?.. Парень ходит на перевязку, стопа у него мокнет, тогда в цеху и отморозил. Ставили они для обогрева бочки с мазутом, да от него копоти больше, чем тепла: цех-то с полкилометра длиной да под дырявой стеклянной крышей… И Федор тогда наравне со всеми вкалывал. И танки пошли из ремонта, и оборудование раздобыл, и людям то валенки, то новые телогрейки доставал — быстро сумел цех на полную мощность пустить. Федор орден за это получил, гремел на весь город. Ну и как опьянел с тех пор — любой ценой ему надо теперь быть первым, над людьми возвыситься. Будто осатанел — мама верно оказала. А тут еще водка. Он и раньше попивал, а как Степки не стало, дня без этой отравы у него не проходит. А всякие прохиндеи этим и пользуются, чтобы для себя побольше урвать. И не Федор их, а они его в своих руках держат, творят что хотят…

Зойка вздохнула, подняв прутик, почертила им по земле.

— Олег?.. На Олега я в первые минуты нарадоваться не могла — просветленный, веселый, уверенный: «Учиться, только учиться — и никаких гвоздей! Всю войну об этом грезил!.. Три года, пока университет дошибу, перебьемся как-нибудь с едой и одежонкой, а потом… Потом займусь высокой наукой!..» Не смейся, Вася!.. Показал мне свою курсовую работу: «Коллектив и личность». Интере-есно-о!.. Понимаешь, люди, говорит, только думают, что каждый из них сам по себе. И часто не видят, чем и насколько друг с другом связаны, что все они общность. И вот если камень в воду бросить, то от него побегут круги, так и от каждого из нас: пусть незаметно, пусть самую малость, но что-то меняется в мире. Здорово, да? Его работа понравилась в университете. Один профессор, старый большевик, письмо Олегу прислал. Написал, что Олег мыслит свежо, самостоятельно. И что курсовая эта может стать основой не только будущего диплома, но и диссертации. Аспирантуру ему прочит и свое руководство предлагает. Представляешь? Мы втроем уже прикидывали, как проживем, когда Олег уедет учиться в Москву, А потом… Потом Петька Щербатый пришел…

Зойка снова наклонилась с прутиком к земле, что-то там крест-накрест перечеркнула и неожиданно выпрямилась, посмотрела на меня изумленно, даже с испугом.

— Ва-ася-я! — протянула вдруг, — Я сама, выходит, и виновата, что Олег враз так перевернулся, будто на все сто восемьдесят градусов. С меня началось-то! Еще в Сибири…

Началось с того, что в тамошней школе, где из-за наплыва эвакуированных учились в три смены, теснясь по трое на партах, Зойка в толпе незнакомой ей ребятни приметила Петьку Щербатого. Они были одногодками и независимо от нас с Олегом по-соседски знались даже в ту пору, когда Петькина мать прокляла Пролеткиных — за смерть мужа, за поломанную жизнь; тогда Петька из своего огорода в Зойкин даже «метро» прокопал под забором, чтобы тайком от всех переправлять к ней записки. А тут, встречая ее, делал вид, что незнаком.

Может, потому, что был донельзя худющий и бледный, кожа, кости да глазищи угольями. Дистрофик дистрофиком; Зойка в эвакуации на них нагляделась. Вот-вот начнет пухнуть с голода, а потом где-нибудь на улице подберут его окоченевшим, как подбирали в ту первую военную зиму других.

На улицу Петр почему-то после уроков никогда не выходил. Зойка и не выдержала — остановила его:

— Ты где живешь? Почему меня не узнаешь? Может, нам по пути?

— Я в школе живу, — признался Петр. — В своем классе.

— А мать?

— При чем тут она? — Петр отвернулся. — Лучше умру, чем жить по ее.

Оказалось, мать его устроилась куда-то буфетчицей, сошлась с пьяницей, в доме дым коромыслом, и Петьке противно домой заявляться. За то, что моет полы, колет дрова, топит печи, школьный сторож с уборщицей, его тайком в школе и приютили, подкармливают кое-чем.

Зойка все это пересказала своей матери, та — Терентию Хватову, а он и придумал:

— Один ему путь — к нам, в ремесленное. Иначе пропадет, золотая рота…

После училища Петр на завод, фрезеровщикам, годы вышли — на фронт. Зойке писал письма, писал и из госпиталя — был ранен в руку. А в поликлинику к Зойке пришел уже с заводским пропуском. Хватов порекомендовал Щербатого в отдел кадров — инспектором: следить, чтобы в цехах, как надо, принимали и использовали выпускников ремесленных училищ — сотнями их присылали отовсюду на набирающий прежнюю силу завод.

Петр был тогда весел. Хотя и стал инвалидом, тяжкий камень, что носил в себе из-за отца, после фронта, кажется, навсегда выбросил. Поступил в вечерний техникум, сразу на третий курс, в общежитии неплохо устроился. Еще раза два заглядывал он к Зойке в поликлинику, а потом заявился к ней домой, совершенно убитый:

— Не могу больше на этой собачьей должности. Ремесленников у нас миллион, и бед у них миллион. Разрываюсь на части, а какой толк? Начальство в цехах от меня только отмахивается: «Некогда! План!»

Петр парень-честняга. Ему — чтоб все с его подопечными было строго по закону: работа каждому по разряду и специальности, станки исправные и инструмент — полное внимание ко всем и справедливость. А новичков в цехах сплошь и рядом держат за пасынков, за подсобников, к настоящему делу не допускают, они-де зеленые, зря им такие высокие разряды в училищах присвоили.

Постоять за себя ребятишки еще не умеют, потому и на хлеб себе не всегда зарабатывают. А большинство из них — приезжие, общежитские, у многих ни отца, ни матери, осиротели в войну. Вот Петька и издергался до бессонницы от хлопот и переживаний за каждого.

Тогда Зойка вместе с Петром сходила к Хватову — в надежде на его мудрый совет. И Терентий Петра немного успокоил:

— Ты, золотая рота, на себя все берешь, так и правда свихнешься. А ты научись перекладывать и на других, они не меньше тебя за эту золотую роту в ответе. Не хотят тебя слушать — пиши бумагу, докладную по начальству, а копию береги для отчета. Пиши и пиши, капля камень долбит.

Он и еще кое-что Петру присоветовал, и тот приободрился, дела немного получше пошли. Чем дожидаться его докладных — они иногда и на стол Прохорова попадали, — стали находить, что лучше быть к Петру поотзывчивее, а значит, и к его подопечным. Но незадолго перед приездом Олега перехватил Петра в своем механическом цехе Ковригин:

— Это ты, писака, на нас докладные строчишь? На лучших наших рабочих и мастеров поклеп возводишь? А кто ты такой, думаешь, мне неизвестно? Яблочко от яблони недалеко падает! Хочешь, чтобы и я написал докладную о твоем папаше?.. Вон из моего цеха! Мы знамя недаром получаем и лучше знаем, кто у нас кто!

Случилось это при людях, тех же ремесленниках, и Петр был в страхе, что история его отца перед ними откроется. Дня три промучился в одиночку, потом пришел к Зойке, совершенно неузнаваемый:

— Мне лучше отсюда уехать куда подальше, где не будут за отца глаза колоть.

Тут даже Терентий Хватов растерялся — затрясся, обнял Петра:

— Сынок! Тебе, уедешь, может, и, правда, лучше будет. А нам? Не могу я и тебя потерять… Хочешь, живи у меня, забудь про все, займись одной учебой.

На следующий день он нашел Щербатого и сообщил, что в их училище свободна должность замполита и Петра на нее готовы взять, так как по всем статьям он к этому делу пригоден — и фронт прошел, и сам был станочником, техникум уже дошибает, а главное, хорошо знает, с чем на заводе сталкиваются выпускники, и сможет лучше их к этому подготовить. Народ-де в училище хороший, Петра не обидят, а как поставить на место Ковригина, стоит подумать. Петр уже склонялся принять такое предложение, политикой он всегда интересовался, о чем Олегу в ту первую их встречу и рассказал. А Олег его выслушал и вдруг как отрубил:

— Не имеешь права на это замполитство! Ковригин-то торжествует? А ты дезертиром окажешься! И кого воспитаешь? Хлюпиков, слабаков?

Петр и слова не смог вымолвить — побледнел так, что и Олег за него испугался, положил руку на плечо:

— У тебя цела докладная на Ковригина, можешь мне показать?

А все бумаги свои и ценные книги Петр хранил у Зойки. Уединились Олег с Петром, допоздна в бумагах его разбирались…

— Вот выходит, я их и свела! — помолчав, добавила к своему рассказу Зойка. — Наутро Олег с бумагами Петькиными в горком партии, а там за него и схватились: на заводе у нас за год три комсорга сменилось — один в деньгах запутался, другой в девчонках, морально неустойчивый, а третий сразу заныл, стал обратно в свой цех проситься, ничего у него в комитете не клеилось; вот Олега туда и сосватали. Вернулся из горкома: «Все! — говорит. — Передай Петру, чтоб не смел увольняться с завода. Не я буду, если не наведем у Ковригина порядок. А сначала я заставлю Федора перед Петром извиниться». Пошел к Ковригину в цех, да обжегся… А теперь…

— Ах, вы тут! — раздался веселый голос тети Веры. — С нами скучно? А я давно так не веселилась. Тебе, Васятка, спасибо.

Она втиснулась между нами, обняла за плечи.

— А в лагерь я поеду! — сказала сердито. — Куда же деваться? Сам директор просит. — И, тут же встав, она со смехом толкнула нас друг к другу. — А вы идите-ка погуляйте! Чего вам с нами, стариками, делать? У нас свои разговоры… Я лодку у Хватовых спрошу. Терентий не откажет. Вот и покатаетесь. Красотища!..

— Ты, мама, совсем?.. — Зойка притронулась пальцем к виску.

Но тетя Вера уже выскользнула за калитку и скоро вернулась с веслами и ключом.

— Крайняя… За железный колышек привязана. Лодка сухая, легкая… Ну?

— Вечно ты, мама… — начала было Зойка и вдруг — азартно и властно: — Бежим? Через сад…

По извилистой тропке, пригибаясь под ветками яблонь и вишен, она подвела меня к забору и, раздвинув доски, первой выбралась на «блюдечко». Я вылез за ней, выпрямился, и мне показалось, что тьма пропала, а сам я стремительно расту. Сначала представилась Зойка на краю обрыва, потом лодки, тихо трущиеся друг о друга просмоленными боками, потом, за лунным разливом реки, дымящийся луг и даже зубчатая кромка леса на горизонте — знакомая с детства картина. И церковь на горе у дальней излучины, и песчаные косы на перекате, и дряхлая вышка на острове, заросшем кустарником, и пашни на склонах, и непролазные джунгли ивняка на другом берегу.

Но Зойка уже спускалась к реке — цокали камешки по обрыву.

— Левее бери! Не забыл? — донеслось из тьмы.

Я осторожно нащупал первую опору, затем вторую, и скоро ноги понесли меня с камня на камень и чудом остановили только у кромки воды. А Зойка уже звала меня откуда-то сбоку.

— Сюда, скорее!..

Стоя в лодке, она приняла весла, пропустила меня на корму. Мое место, конечно, было не там. Мне пришло это в голову лишь после того, как Зойка едва не сорвалась в воду, отталкивая лодку от берега, а взявшись за весла, подняла кучу брызг.

— Дай мне, — с запозданием попросил я.

— Догадался все-таки! — засмеялась она, — Прогресс!

Тяжелая плоскодонка завихляла от моих неровных гребков, но я вошел в ритм, и вода зажурчала сердитей от нарастания скорости. Город уплыл за корму, замерцал огоньками, как догорающий костер грудой угольков. В свете луны лениво ворошились над рекой заблудшие облака. Зойка в белом платье застыла на корме «спящей царевной».

А я?.. Меня опять сподобило увидеть себя как бы со стороны — в ситуации, прежде совершенно немыслимой. Посреди пустынной реки, смутно знакомой мне и незнакомой, плыл я наедине с девушкой, чем-то меня волнующей, но прямо-таки закоченевшей от моей немоты. И я усмехался про себя над тем увальнем в лодке, который, расстегнув китель, только яростно ворочал веслами, не зная, на что способен еще, и будто не веря, что все наяву и что он — это он, а «спящая царевна» — та, что прежде была Зойкой, а теперь чего-то от него ожидает. Чего?..

И вдруг мне представилось, что в лодке таится и еще кто-то, помимо нас, — она от этого даже потяжелела!.. Олег? Нет, он всегда был с нами и даже в нас, и это меня с Зойкой только объединяло. Об Олеге она, как и прежде, не таясь, поразмышляла бы со мной. Лишь перед братом она всегда немного робела. Чтобы не показаться, ему смешной, по десять раз обсуждала со мной все, о чем собиралась разговаривать с ним. Робеет перед братом и сейчас. Недаром до сих пор не открылась ему в наболевшем. А мне?..

Я перестал грести и уже подбирал слова, пригодные расположить «царевну» к откровенности, как вдруг сам же и воспротивился этому: «Не надо! Не хочу!» И я сильнее налег на весла, словно хотел убежать от того, еще неизвестного, чем разъединили нас годы.

Далеко позади мерцал огоньками город. Пахнуло ветерком с лугов. Мы вошли в излучину. За ней, я вспомнил, перекат, потом уютная бухточка, где мы ловили когда-то пескарей, а в жаркие полдни голыми руками вытаскивали из-под кустов голавлей и плотву. А дальше — дальше остров, высокий и длинный, как выброшенный на песчаную отмель кит.

Луна, взойдя над кручей, перебросила к нам с дальнего берега зыбкую серебряную стежку. И тут Зойка поежилась, огляделась.

— Вася! Куда же ты? К дому правь… Слышишь? — Голос ее дрогнул. — Поворачивай!

— Рано… — Я выходил из повиновения. — На остров поплывем.

— Что?! Ты шутишь?

Она попыталась перехватить весла, но я так неосторожно рванул их к себе, что Зойка едва не сорвалась за борт.

— Вот ты значит теперь какой? — сказала, переведя дыхание. И вдруг в ней что-то переменилось. — Тоже герой — на остров! А мне на работу, с первой сменой.

Я уже не знал, куда грести, весла разгулялись.

— Ну что ты смотришь? — терзал меня незнакомый властный голос. — Черпак передай, воды хлебнули… И ты мне все о себе расскажешь. Все, все! Понятно? Там — на острове… — И вдруг Зойка близко, совсем по-свойски наклонилась ко мне. — А спички есть, костер разжечь? Ты ведь не куришь?

— Курю иногда… А потом, и некурящие спички носят. Есть такой анек…

Вовремя вспомнив, каков анекдот, я прикусил язык, а тот, кто, наблюдая за мной со стороны, лукаво шептал, что девушек непременно угощают байками, исчез бесследно. Но Зойки не обманул.

— Нет! Ты мне все-все о себе расскажешь! — повторила она уже тоном приказа.

Отложив черпак, Зойка подняла на скамеечку ноги, обтянула их платьем и стала прежней милой подружкой.

— Смотри, камни будто плавятся, — кивнула на берег, ярко освещенный луной.

— А «Ласточкино гнездо» уцелело? — схватился я за общую тему.

— Не знаю. Без вас я туда не ходила. И все это было так давно, как будто вовсе и не было. — Она спустила ноги на дно лодки и, наклонясь ко мне, улыбнулась зеленоватыми в свете луны глазами. — Послушай, а ты не призрак?

— Нет! — серьезно ответил я.

— Странно! — Зойка засмеялась совсем по-прежнему. — А мне почему-то стало страшно, и к тому же я замерзла. Подвинься, погребем вместе.

В детстве я поддерживал Зойку в акробатическом мостике, боролся с ней в шутку на мураве, подсаживал на забор. Но столь близко к ней я, кажется, никогда не был. Мы гребли молча, а как только лодка с ходу ткнулась в песок, Зойка стрелой взлетела на взгорок:

— Давай костер! Скорее!

Набрать по кустам сушняка труда не составило. Огонь дерзко вспыхнул в глухой ночи. Казалось, мы запалили не охапку веток, а саму тьму, и она шипела в пламени, пока не стала потихоньку сползать с востока. И почти все это время говорил я один.

О чем?..

Потный шлемофон будто снова обручем стянул мою голову. Сердце поднялось куда-то к горлу, потом сжалось в ничтожно малый комочек… Я снова увидел, как сзади, со стороны солнца, на наше звено пикируют «мессершмитты».

— Саша! «Мессеры»!

И пустота… Потеряв хвост ведущего, я круто взмыл в надежде отыскать его и остался один-одинешенек над чужим бескрайним морем — даже мой Як, показалось, затрясло от оплошности: мы потеряли завязавшийся бой — бешеная карусель его унеслась куда-то далеко в сторону. И тут же малиновая трасса — рядом, над головой: «Фриц в хвосте!» Машина, казалось, сама инстинктивно нырнула к морю, затем — моя голова свинцово вдавилась в плечи — свечой взмыла вверх, оставив под собой запоздавшего с выходом из пике врага. И вот она, свастика, на перекрестии прицела! «Неужто собью?» Самолет дрогнул от прерывистой отдачи — впереди что-то вспыхнуло и черным дымом потянулось к морю…

— Саша! Я «мессера» сбил!

Як мой снова лихо набрал высоту, и тогда почти у горизонта я увидел их всех — и своих и немцев. «Туда!» Но в лицо хлестнуло стеклянным крошевом от прошитой очередью приборной доски, бензиновым запахом, и не воздушный поток, а будто вспышка огня вышибла меня из кабины, едва успел я отбросить фонарь. Врага я увидел, уже став беззащитным. Надо мной повис парашют, а сбоку, так близко, что мелькнуло лицо летчика, с ревом пронесся «мессершмитт». Фриц не добил меня: я падал в их воды километрах в десяти от берега. «Мессер» пронесся надо мной еще раз и вдруг исчез. И я увидел его беспорядочное падение — подбил его Саша! — и сам окунулся в холодное море, накрытый куполом парашюта, от которого с запозданием и в страшных судорогах еле успел освободиться. Белый холм полежал вблизи меня и, набухнув, ушел ко дну.

Я держался на надувном жилете. Небо покачивалось надо мной — уже чистое, пустынное, тихое. А потом в стороне надолго зависла немецкая «рама» — неуклюжий, настырный самолет-наводчик, — возможно, фашисты намеревались направить ко мне катер. Но «рама» убралась, как только с острова, где, прикрывая Ленинград, базировался наш полк, низко, прямо надо мной, пронесся знакомый истребитель. Это, заправив баки горючим, вернулся Саша, Александр Рыжников, — мой первый командир звена. Покачав мне крыльями, Саша исчез, так и не заметив удирающую «раму». А с острова, пока не стемнело, еще дважды пролетали надо мной наши «ястребки»: «Значит, нашли! Надо держаться!»…

И я мог бы до самого рассвета рассказывать Зойке, как, теряя веру в спасение, коченел в волнах, как возвращала меня к жизни боль от разъедаемых морской солью ожогов, как разум мутился от жажды и голода, как — об этом узнал я в подробностях, уже выйдя из госпиталя — за меня развернулся бой! С рассветом поднялись штурмовики, обрушились на береговые батареи немцев, а под прикрытием истребителей за мной, уже потерявшим сознание, примчался наш торпедный катер.

Обо всем этом я мог бы рассказать Зойке. Но я молчал. Молчал потому, что передо мной, тревожа сердце, вновь замаячило сухощавое лицо старшего лейтенанта Рыжникова, — чуть ли не весь флот поднял он ради моего спасения! — обветренные губы, скупая усмешка:

— Глаза-то квадратные? Салага! Будешь знать, как терять ведущего, отрываться от группы!

Уже командуя эскадрильей, он сам потерялся два месяца спустя — не вернулся из неравного боя.

И может, я потому об этом молчал, что война, и отгремев, еще тяжело давила на плечи, а все старались, насколько это возможно, о ней забыть, безраздельно отдаться миру, выстраданному такой ценой. Недаром фронтовики стеснялись тогда лишний раз напомнить о пережитом и даже носить боевые ордена. А я, помимо всего, еще и не знал, как и что о себе рассказывать, и потому, может быть, и выложил Зойке, наверно, самое заветное, о чем в войну не смел и задуматься, дабы и на миг не расслабиться духом.

Мы позволяли себе лишь шутить или гневаться по поводу тех или иных передряг и откладывали «на потом» свои главные переживания. И я впервые говорил Зойке о том, как страстно хочется жить и видеть мир и людей иными, чем в войну. Она ведь как страшная болезнь, одолеть которую, приблизить спасительный «кризис» возможно лишь сообща и с непоколебимой верой в жизнь. Недаром главным лекарством фронтовиков были письма из дома, неотвязные воспоминания о мире ином, довоенном, утраченном. Его вспоминали до мельчайших подробностей в любую свободную минутку — наедине с собой и в общих разговорах, которые, кажется, только о том и велись, как полно, красиво и славно жили мы до войны. Ту жизнь просматривали и пересматривали множество раз, как прежде любимые кинокартины — «Чапаев», «Цирк», «Трактористы» или «Веселые ребята», находя в ней все новые дорогие черты и красо́ты. Ею любовались, ею дорожили, возможно, и излишне идеализировали, но берегли в себе почти так же, как будущая мать в утробе своей бережет желанное дитя.

Да, каждый из нас, как под панцирем, лелеял в душе эти дорогие воспоминания и всегда был рад выложить их на общее рассмотрение, чтобы согреть и укрепить других. Поэтому на фронте и не было друг от друга почти никаких тайн, даже личных, все письма, вплоть до интимных, поступали, как правило, на общий суд, и все, как свои собственные, принимали чужие переживания.

Не зря и мне пришлось однажды упрашивать Зойку присылать хотя бы пустые конверты, а потом сочинять по их поводу для друзей романтические небылицы. А она, Зойка, как и Олег, всегда была рядом со мной. Представлялась, конечно, иной, с детской скакалкой. Я и вообразить не мог, с какою, возвратясь, повстречаюсь. (Тут не словом, так тоном подчеркнул я свое восхищение перед новой Зойкой.) Вспоминал я и школьных друзей. И они, как я заметил по Елагину с Зажигиным и даже по Хаперскому, тоже словно и не расставались друг с другом.

Однажды, правда, пришла обида, когда вдруг не стало писем ни от Зойки, ни от Олега, но стоило тому подать голос, как снова былое во мне воспрянуло. И я говорил Зойке, что если и стоит что-нибудь брать из войны, так это прежде всего умение дорожить мирной жизнью, всем лучшим в ней, а еще — фронтовую взаимовыручку, солдатское братство и, наверно, пренебрежение к излишним благам, к роскоши или к карьере, не для того мы воевали, чтобы скатиться к такой суете сует, отравлять бытие, свое и общее, мещанскими потугами.

Все годы войны владело мной одно желание: исполнить как положено долг солдата. Я не жил, а служил, воевал — истово, на совесть. Все остальное как бы застыло во мне в ожидании лучших времен. Но Зойка ошибается, если думает, что мы с Олегом два сапога пара. Олег стремится подняться над жизнью, тянуть ее ввысь и ввысь к совершенству, возможно и недостижимому. Он умеет увлечь других, вечно недоволен тем, что есть, и даже от добра всегда ищет лучшего; он максималист, свои убеждения возводит в принципы, которые не сломаешь, пока не сломаешь самого Олега. Этим он часто ставит себя в такое положение, что умри, а своего добейся! Иначе — конец света, рухнут принципы.

А я иной человек. Мне хорошо везде, где меня не слишком дергают и не лезут в душу. Мне не надо славы, не мыслю я и большими масштабами. Могу целыми днями и с удовольствием копаться над чем-нибудь хитроумным, неподдающимся, хотя бы гайку наживлять в труднодоступном для подлаза месте.

— Ты летчиком, значит, стать не мечтал? — накрутив на палец прядку волос, задумчиво спросила Зойка.

— Конечно, нет! Пошел вслед за Олегом. Но я летал бы и всю жизнь, если…

— Но коли ты и в летчиках так пригодился, то, скажем, в инженерах и вовсе был бы как рыба в воде? — Она заглядывала мне в лицо. — Тебя, как я поняла, к чему-то подобному и тянет? Нет, я не о звании, его дает диплом. Я о призвании.

— Вот именно! — Меня сразу согрел ее непугливый, участливый взгляд. — К чертям диплом! За партой себя не представляю. И без него немалого достигают. Отец был малограмотный, а мастер на редкость. Или мама твоя…

— Ну это, конечно, не идеал — остаться малограмотным!

— Не идеал! — засмеялся я, скорее не от слов ее, а от теплого голоса.

— Можешь в вечерний институт поступить — есть при заводе. Петр Кузьмич Елагин там директором.

— Надо подумать…

Я так и уставился на Зойку, готовый согласиться со всем, чем в ней отзовется моя сумбурная исповедь, лишь бы продлить эти чудные минуты взаимосближения, но Зойка все это время была, увы, не только со мной. Она вдруг отвела глаза и сказала в сторону, будто самой себе:

— И все-таки самое-самое страшное вас с Олегом на войне миновало. Я не о смерти, не об увечьях. Есть такое, что кажется, лучше и не жить. Я знаю…

— Ты?!

Но Зойка уже встала:

— Смотри-ка, совсем светло! — И так же внезапно, с затаенным томлением воскликнула: — Когда же Олег домой заявится? Бессовестный! Хоть строчку бы написал!.. Ну, поплыли?

В моем переводе это означало, что наш разговор без оценки и утверждения Олега для нее — нуль. А Зойка неверной походкой спустилась к лодке, попросила для утепления мой китель и доверчиво улыбнулась:

— Я, может, усну…

В свете встающего дня да еще по течению обратный путь показался ничтожно малым. Когда за лесом вспыхнул краешек солнца, мы уже поднялись на «блюдечко» Зойка взглядом попрощалась с рекой, взяла меня под руку и виновато улыбнулась:

— Совсем сплю… Спасибо тебе. Хорошо покатались… Ты домой не пойдешь? Я вынесу в сад матрац с одеялом.

Кроме постели, она прихватила кусок хлеба и пару вареных яиц. Мы мигом их уничтожили. Я растянулся под вишнями и мертвецки уснул.

2

Тетя Вера не удивилась, найдя меня утром в саду. Только сказала:

— Тут голо стало. Две вишни погибли. Морозы-то в войну стояли — страсть! Пойдем, покажу шикарное местечко.

Я потянулся за брюками. Она остановила:

— Меня застеснялся? Походи в трусах. И без амуниции. Не надоела ли?

— Надоела! — рассмеялся я.

— И босиком. Земля отогрелась.

Сухие комочки рассыпались под ногами в пух, влажные травинки щекотали кожу, и, наверно, от нее, теплой, ласковой земли, вдруг поднялось во мне это полухмельное, озорное чувство долгожданной и наконец-то обретенной свободы.

— Вот! — Тетя Вера остановилась там, где под кронами вишен и слив сгустилась пахучая тень. — Место глухое, ничего не посадишь, а для беседки — самый раз. Сюда — столик, туда — скамейку. И кровать, коли надо, уставится. Доски в сарае лежат.

— Соорудим! — пообещал я от радости, что теперь могу все, чего захочу.

— Сначала позавтракай. — Тетя Вера вздохнула. — Мать твоя на базаре. Торгует она — редиской, картошкой прошлогодней. В цене сейчас. Потом, сказала, в церковь отправится. Ты ей не мешай. Пусть как хочет. Не переделаешь.

Тетя Вера поела, не присев к столу, на ходу, торопливо, как хлопотливая птица.

— Обед в ватном одеяле завернут, чтоб не остыл. Остынет — разогрей на керосинке. Я — на завод. Посмотрю, чего с лагерем затевают. — И опять вздохнула. — Придется впрягаться.

Я остался один. О досках в сарае забыл: смутило небрежно брошенное на стул вчерашнее Зойкино платье, которое, желая осмотреть дом, я увидел, ступив за его порог. Чего-то застыдившись, я удалился в сад. Тяпка, оставленная в картофельных грядках, помогла восстановить утреннее настроение. С корнем круша сорняки, разбивая крупные комья, я гонял охочих до пота мух и так упивался знакомым с детства делом, что и не заметил, когда за щелястым забором остановилась жена Оглоблина, Нина Николаевна.

— Трудишься, Васятка? — окликнула она. — А Вера где? На завод ускакала? Я так и знала. — Она понаблюдала, как я орудую тяпкой, и вдруг спросила: — А ты им крышу покрасить не можешь? Дело нехитрое, после Сибири все свои уже подновили, а то бы осенью потекли. Краску с кистями дам. И щетку железную, ржавчину отчищать. Я и Олегу это хотела предложить, да дома его не поймать, замотался совсем. А тебе ведь пока торопиться некуда? Пойдем!

— Некуда! — рассудительно сказал я и подумал: «Торопиться незачем, я не Олег. Пусть все идет, как идет. Могу я дать себе волю?» А взглянув на бурую крышу Пролеткиных, представил ее в блеске свежей покраски и отправился за Оглоблиной.

А она по пути остановила другую соседку.

— У тебя лесенка есть — по крыше елозить?

— Зачем тебе?

— Васятка у Пролеткиных выкрасит.

— Молодец! — И эта женщина бровью не повела, услышав, что я полезу на чужую крышу. — И лесенку дам, и штаны. Не в парадных же мазать. Ты, Вася, только с теневой стороны начни. А то мой-то вылез на солнцепек и обгорел за минуту.

Я стоял с ними на виду у всей улицы, и мне показалось, что дело вовсе не в крыше, что меня впервые как своего приглашают в ту жизнь, которой мой дом чурался, а я хотя и тянулся к ней, но оставался только наблюдателем. И теперь мне загорелось доказать, что я не прежний, представиться улице заново.

Я отнес к Пролеткиным ведро с краской, кисть и уже возвращался с лесенкой, когда на другом конце улицы, прижав к груди книгу, появилась Надя Топоркова — в простеньком платьице, открытом до худых ключиц, в запыленных туфельках на босу ногу.

— Ой, Вася! — Заметив меня, она ускорила шаг. — Я так и думала, что тебя тут застану. Но ты занят?..

— Нет… Понимаешь, соседи брали лестницу, — зачем-то пустился я в околичности, но Надя, угадав мое замешательство, легонько коснулась моего плеча и, весело сощурясь, рассмеялась — чуть слышно, почти про себя, а потом уже, без сомнения, весело; от перемены в ее настроении улыбнулся и я.

— Я ненадолго… — Она снова дружески коснулась меня. — Посидим чуть-чуть? Я, кажется, ошалела от радости. Ночь не спала и чуть свет поднялась. Ведь Елагин-то прав: главное, что Олег вернулся! Что он жив — ох, а как я за него дрожала!.. И теперь он не в письмах, не в снах, не в ожидании. Кончилось ожидание! И какое?! Он ведь и молчал по полгода, и «раскрепощал» меня от себя, письма, фотографии возвращал. Ничего не менялось. Снова искали друг друга. А теперь — воображаю! — терзается: даст ли мне счастье? Вправе ли обременять собой? Ведь я ему, Вася, в последнем письме напрямик заявила: «Довольно с нас просто дружбы, хочу навсегда быть с тобой. Скажи куда — все брошу и примчусь…» А он приехал сам! Это ответ! Ведь правда? Иначе бы он не возвратился?

Она обернулась, и взгляд ее не был растерянным, как вчера, и не ждал ответа, а был целиком углублен в себя, в тот мне неизвестный и, показалось, бездонный мир ее чувств, в мир всего пережитого ими с Олегом за долгие годы, который и для меня обретал теперь такую весомость, заманчивость, что захотелось заглянуть в него хотя бы краешком глаза. И я вдруг припомнил:

— А со мной Олег еще в школе о тебе секретничал.

— Правда? — На смуглом Надином лице пробился румянец, — Слава богу, что мне не открывался так долго. Я б испугалась. И ничего б тогда между нами не было.

Надя снова прищурилась и словно исчезла на миг, а потом, пригладив височки, вернулась.

— Ох, и глупа я была до войны!.. Кино, волейбол, футбол — мы с папой ни одного матча не пропускали… Правда, и в музыкалку я бегала, и в балетную студию, но это так, без увлечения, за подружками и ради престижа. А людей как делила? Веселый человек — находка, поближе к нему! Угрюмый — в сторонку, испортит настроение… А с Олегом открылись другие, понятия, прежде мне недоступные. Тогда и призадумалась: а что же я такое сама? Для чего на свете?

— А дальше? — осмелел я, Надя, прикрыв глаза, казалось, обо мне забыла. — Как же вы с ним…

— Тебе интересно? — Она сразу обернулась ко мне. — Что ж? Расскажу. Хотя, сознаюсь, что за эти длинные годы и с другими не раз откровенничала, не выдерживала одиночества. Ведь оно так давно было, наше с ним первое и «чудное мгновение», что порой я даже и сомневаюсь: а было ли оно вообще?..

Надя сорвала с акации пыльный листок, растерла его в ладонях и, аккуратно отряхнув руки и платье, слабо улыбнулась:

— Ладно… Слушай…

На первый взгляд их история мало отличалась от тьмы других историй военной поры, сводимых к крылатой формуле поэта: «Жди меня, и я вернусь…» Я много встречал на фронте тех задумчивых солдат, по которым где-то за тысячи верст тосковали их беззаветные подруги, тогдашние Ярославны, но таящие свой плач в себе, чтобы не поранить других, уже лишенных войной и этого нелегкого права — ждать.

С тайным плачем жила и Надя. Не из-за горя — она ведь не потеряла, наоборот — в войну обрела Олега. Но вместе с ним, еще непонятным, далеким, обрела она и нежданную боль, неотступные сомнения.

Она не была, по сути говоря, ни обласкана, ни согрета Олегом, к чему так привыкла в своей семье, в чем представлялся ей смысл любви по книгам, кино или в грезах о будущем своем Ромео.

Олег поразил ее, когда после смерти отца пришел к Елагиным — и не несчастным пришел, а как судья, вот-вот драться начнет! В Наде тогда что-то зябко дрогнуло. Потом в пионерском лагере — от его бесконечных «встрясок». И наконец, в школе — на шопеновском вечере.

Она удивилась, когда Володька пригласил ее сопровождать доклад Олега хорошо наигранным еще в музыкальной школе этюдом Шопена.

— Олег и Шопен?.. Это смешно! Ему бы под духовой оркестр с ружьем маршировать!

— А ты попробуй! Олег — это чудо!

А потом, захваченная его необычным докладом, она вместе с подружками из музыкальной школы, как волшебного мига, ожидала в темной комнатушке за сценой своей очереди играть. И вот вспыхнула лампочка над пианино, прозвучали из тьмы слова влюбленной в Шопена Жорж Санд, теперь обращенные им, Олегом, к ней, к Топорковой:

— Играйте, играйте, бархатные пальцы!..

Все, кто играл до Нади, потихоньку пробирались в зал. Она уйти не смогла — села на стул в той же темной комнатке и затаилась, еще слыша в себе эхо недавних аккордов. Потом туда влетел Олег, за что-то упрекнул хлопотливого Володьку. В зале зажгли свет. И Надя увидела, как пылает от пережитого лицо Олега.

— Вы, наверно, поэтом станете? — обнаружила она себя и от смущения и в благодарность за такой сказочный вечер.

— Надя?! — Он схватил ее за руки, обрадовался. — Ты волшебно играла! Спасибо!.. Нет! Какой я поэт? Это так — не свое, от других отраженный свет… — И вдруг сжал ее руки до боли. — Почему ты тут спряталась? Почему ты вечно в тени?.. Есть такая красота — я весь вечер об этом думал. Выше музыки, выше поэзии! Вот ее бы познать! Помнишь, Маркс сказал: счастье — это борьба? Это правда, я чувствую… Стой! Почему ты убегаешь? Надя!

Она унесла тогда только боль в пальцах от его рукопожатий и испуг — неосознанный испуг от того, что в то время, как ее до краев заполнил этот волшебный вечер, главный виновник его витал мыслью в чем-то другом, жил как будто этажом выше.

Тот вечер вместе с Олегом канул в войну. И очевидно, забылся бы, не найди Надю уже в Сибири то первое, шальное письмо Олега, которое будто раздвоило ее, заставило взглянуть на себя его глазами, что было непривычно для Нади.

— Ой, не верь ему! — воскликнула вгорячах Зойка. — Он девчонок и за людей не считает, по себе знаю. — А потом спохватилась. — Человек он, правда, очень серьезный, зря не напишет.

Минуло еще с неделю на ее собственном маленьком фронте — шесть часов в нетопленой школе, потом воскресник на заводе или в городе, вечером — госпиталь: читка газет или книг для раненых, письма под их диктовку; дома до полуночи — подготовка к урокам. И все эти похожие друг на друга дни Надя непрестанно думала об Олеге. Он представлялся ей таким же бойцом, что лежали в ее подшефной палате, и немного — пионерским вожатым. Потому, когда пришла Зойка вместе по уговору сочинять ответное письмо, Надя относилась к Олегу уже спокойно и уважительно — как ко всем.

Ох, как дорого обошлись ей этот самообман, попытка спрятаться за обыденность, всеобщность, свести письмо Олега к рамкам простого знакомства! Он будто снова больно стиснул ее руки, но уже так, чтоб не вырвалась.

Свое очередное письмо Олег начал с того, что оно сугубо личное, никого, кроме нее — даже Зойки! — не касается, что искал он в Наде не просто учтивую корреспондентку, а друга, такого незаменимого на всю жизнь друга, к которому все в тебе тянется, как из ночной стужи к солнышку дня — радость и боль, надежды и тревоги, все без утайки, до дна. И Олег так распахнулся в письме, что стало за него не по себе: ее недавний вожатый, такой гордый, сильный, показался беспомощным и потерянным.

Свое состояние он передал цитатой из Герцена — зачитав до ветхости письмо, Надя ее наизусть запомнила. «С начала юности искал я жизни деятельной, жизни полной, шум житейский манил меня, но едва я начал жить, как какая-то адская сила завертела меня, бросила далеко от людей, очертила круг деятельности карманным циркулем, велела сложить руки…» Насчет рук Олег тут же оговорился — им достается так, что к вечеру в кулак не сжимаются: от зари до зари на аэродроме — «кручу гайки, заношу самолетам хвосты, снаряжаю в бой летчиков, а они часто не возвращаются». И вдруг: «Живу вполсилы, даже в четверть силы — нет! — и десятой части души не расходую, хоть волосы рви на себе. Одни кроваво воюют, гибнут в огне. А я? После контузии к летной службе признан негодным. Так послали бы, как просился, пехотинцем — только б на самую передовую, чтоб сполна с фашистами рассчитаться… Так нет! Сказали, что раз знаком с авиационной техникой, ею обязан и заниматься. Спору нет — дело важнецкое: без нашего брата, технарей, ни самолет не взлетит, ни бомба не грохнет. Но все же это не в атаку ходить, лично истреблять гадов. Думал, при упорстве в жизни все одолимо и возможно раскрыться сполна — не для себя, для общей пользы. Ан нет! Подчиняйся и воле случая! Повезло — воюй, дыши полной грудью… А я будто связан по рукам и ногам, в своей судьбе ничего изменить не могу».

Писал он на бурой оберточной бумаге, неровно оторванной от измятого листа, писал урывками, разными карандашами, видно, где и на чем придется. Бумага хранила следы травы, кирпича, пыли, машинного масла, бензина и даже сажистые отпечатки его пальцев. От письма пахло войной, боевым трудом, полевыми аэродромами, к которым Надя стала приглядываться в киножурналах. А ему этого мало, как мало было того памятного ей доклада… А она, Надя? Она вся в обыденности, ни на волосок над ней. Ничего особенного — ни сейчас, ни впереди — не видит. Окончит школу, возможно, если кончится война, поступит в институт — в какой придется, теперь не до выбора, а только бы выжить, мать вон все лишние тряпки на картошку сменяла, а отец от бесконечной мучной «затирухи» приходит с завода пошатываясь.

Так она и написала Олегу: может, он ошибается, даря ей свое доверие, не по адресу обращается? Может, зря так душу распахивает? Достойной его Надя себя не считает.

А он ей свое: это, мол, ты ошибаешься, цены себе не ведаешь. Ты для меня — светлячок в ночи. Мир вокруг суров, однообразен, а часто и груб. А ты словно из будущего. Вспомню — и в сторону усталость, неприятности, мелкие, а то и мерзкие удовольствия, к которым иные так и рвутся: «Война, мол, все спишет».

О нем просил не тревожиться, а вскоре известил, что до лучших времен «скрутил себя стальными канатами». Кончились жалобы на превратности судьбы, на соседа по землянке, поражающего своим духовным убожеством. Это больше не ранило Олега. Написал, что хотя люди в их авиаполку и очень разные, а порой даже неприятные, но все как один для победы себя не щадят, и этим дороги ему. Потом стал сообщать о службе только так: «перебазировались», «летаем вовсю», «погода нелетная». Но зато сколько слов об однополчанах! Что ни письмо — портрет еще одного верного товарища со всеми сложностями и тонкостями… Видимо, Олега тянуло к людям, а люди тянулись к нему. Однажды Олег пошутил: «Хорошо, что здесь нет книг. Человек богаче любых писаний, сумей лишь открыть его душу»… А сам называл в письмах столько неизвестных Наде книг, что она хваталась за голову: «Невежда я, невежда…» И стала больше читать — урывала от сна. Читала и думала: понравилось бы Олегу?

Он обзаводился друзьями, а ее незаметно от них отрывало. Никчемными показались хлопоты школьных подруг о вечерах и танцульках ради того, чтобы пообщаться с парнями, убогими — многие уроки, смешным — отцовское желание видеть ее студенткой неважно какого, но вуза.

Мать забеспокоилась:

— Почему на воздухе не бываешь? Коньки-лыжи забросила.

— Некогда.

Отец кивнул на настенный календарь, где отмечала она получение Олеговых писем:

— Не из-за этих крестиков? Смотри!.. Не рано ли?!

Был у Нади преданный друг, одноклассник. В школе как часовой при ней. И на завод перешел, не забыл. К концу уроков непременно поджидал ее у школы и провожал домой или в госпиталь: мол, город чужой, народа всякого понаехало видимо-невидимо — обидят невзначай. Валенки Наде подшил, полку для книг повесил — словом, стал у них совсем своим человеком. И Надя охотно проводила с ним время.

А тут придет он, спросит:

— Пойдем в кино?

— Не могу!

— Сыграем в «дурачка»?

— Не хочу!

— Погуляем?

— Нет настроения!

И он в конце концов не выдержал:

— У тебя, может, новый друг появился?

— Да, Лева! Да!

— Кто?!

Из-за нахлынувших слез она только пальцем в обратный адрес на Олеговом ромбике ткнула.

— Пролеткин?! Олег? Рекомендацию мне давал в комсомол!..

Ушел и как в воду канул Лева. Никого между Надей с Олегом не осталось — только война и огромное неохватное мыслью пространство, через которое, мучительно долго ползли его уже как жизнь необходимые письма. Она и ждала их и боялась: изнуряла тревога, что все-таки Олег не за ту ее принял, не сегодня завтра раскается. В струнку вытянулась, стремясь на новый для себя «этаж», — вот-вот оборвется, как и та незримая ниточка, что зазвенела натужно между ней и Олегом.

Да, она могла в любой момент оборваться, эта тонкая ниточка. От вражеских бомбежек и «штурмовок» его аэродрома, о чем он в письмах иногда намекал. Из-за таинственной «полевой почты» со сложным номером. Все было призрачно, зыбко и незнакомо, кроме уже привычного Олегова «бисера», над которым просиживала часами, пытаясь вспомнить, разглядеть получше его живое лицо, увы, лишь мелькавшее перед ней — отдаленно, смутно и всегда в толпе, в мозаике лиц.

Так Надя сидела и в то морозное утро, когда в их дверь осторожно постучали. Она откликнулась, не вставая со стула. В их бараке размещалось семей тридцать, все были земляками, и не раз на дню стучались друг к другу — за солью, за новостью с фронта, с письмом оттуда или ключ оставить. Да и что было прятать? У всех одно — война да работа. Потому и двери днем не запирали.

А стук повторился — чужой, не соседский. Кинулась к двери, боясь, что разбудят отца, — он отсыпался за двое безвылазных из цеха суток, — и… попятилась. Чуть пригнувшись, чтобы пройти под притолокой, катая желваки по обветренным скулам, в самую потаенную глубь ее глаз жадно впился взглядом рослый, с резкой складкой на лбу матрос. Но вот складка разгладилась, матрос отступил, чтобы получше ее разглядеть, озарясь неяркой улыбкой, дохнул прокуренно:

— Здравствуй, Надя!..

— Здравствуйте… — Ей показалось, что снится сон.

— Опять на «вы»? Не узнала?

— Узнала… — Губы не слушались.

Она увидела вдруг себя — выцветший халатик, еще не причесана, в валенках на босу ногу, а за спиной убожество неприбранной комнаты — ведра, кастрюли, тазы на стенах и даже ее велосипед: в комнате, как в вагонном купе, и двое с трудом расходились. Из промороженного коридора холодом тронуло голые коленки — лютовала зима под Новый год! — и уже наполненно, гулко прозвучал голос Олега; все-то он уже успел рассмотреть за ее головой, даже письмо на столе:

— Чуть-чуть цидулю свою не обогнал? Только пришла? — И спохватился! — Я, может, не вовремя? У меня всего два дня, мы за самолетами на завод. Вот, навещаю знакомых… И тебя потревожил…

— Проходите… — А глаза на Олега не поднимаются.

Он разделся, просияв у вешалки сине-белым воротником, свежевыстиранной тельняшкой и какой-то медалью на темной форменке. Сел и положил руки на стол. Надя долго только их и видела — крупные, толстопалые, с несмываемой чернотой под ногтями, а вокруг вздутых вен белые пятнышки. У отца так бывало, когда нервничал. Потянуло притронуться к этим горячим, натруженным рукам. Но, испуганно убрав свои руки под стол, она замерла.

Сидел рядом совсем взрослый мужчина — крепкий, спокойный. Как отец, как его друзья, всегда добрые к ней. Только этот мужчина молчал, не сводя с нее глаз, — склонив голову, она по ударам крови чувствовала, что если сама не взглянет на него, то случится такое, чего с ней еще никогда не бывало и чего никак нельзя допустить.

Она с усилием подняла глаза, но взгляд Олега, не потревожив ее, ускользнул.

— Я ночью приехал, — сказал глуховато. — Только своих обнял, слышу — к дому танк подкатил. Мать: «Это Аркадий Хаперский. Не повезло ему. С первой же бомбежки. Списан из армии, на заводе работает, а на танке дружок-испытатель его часто домой подвозит». Ну, я вышел, обнялись с Аркадием. Он и спать не пошел, до утра просидели. Про все тутошнее мне рассказал, а я ему про судьбу эскадрильи: вместе в ней служить начинали.

И тут Олег взглянул Наде прямо в лицо и резко поднялся.

— Все! Мне пора! А Лева-то… — он назвал фамилию ее дружка, — добровольцем в десантные части уходит. Хороший парень!

— Хороший, — шепнула в ответ, а в голову стукнуло: «Чего ж Хаперский наговорил?!»

— Очень хороший! — с нажимом повторил Олег, надевая шинель. — Извини за вторжение. Думаю, не грех, что навестил: в одной школе учились. Прощай! Леве привет огромный!

Надя опомнилась, когда Олег уже зашагал от барака, и, наверно, только тогда поняла, что это действительно был Олег, а не кто-то иной… И при чем тут Лева?!

В чем была, Надя кинулась вдогонку.

— Олег! Олег!

За шинель его схватилась, а сказать будто нечего. Дрожь вместо слов неуемная. И не от стужи, нет, ее словно бы не было! От сознания, что перед ней Олег и что он уходит навсегда.

А Олег испугался:

— Ты ж раздетая! Ну-ка домой!

— Скажи, Олег… Скажи… — губы не слушались. — Мы еще увидимся?

— Нет… Не могу! Никак не могу! — Он крепко взял ее за руки и потащил к бараку.

На кровати сидел отец, заспанный, сердитый.

— Кто ж из вас кому голову зазря кружит? — строго спросил он. — Я все слышал. Ты — ему? Не смей! Олег — фронтовик. И отца его я уважал.

Надя бросилась на кушетку — и реветь! Затрясло как в лихорадке. Отец все шубы на нее набросил, чай согрел. А тут и Аркадий Хаперский заявился: всех их в чужом краю словно землячество породнило.

— Слыхала новость? — крикнул с порога. — Передай дальше: Олег Пролеткин с фронта приехал! О тебе спрашивал.

Она потом удивлялась, как не пустила в ход кулаки.

— Что ж ты ему наговорил?! Как посмел? При чем тут Левка?

— Левка?.. Верно! — У Аркадия вытянулась шея. — Сказал я Олегу о Левке. Ты ж с ним в дружбе? Нет? Ах я дурень!.. То-то Олег вроде бы в лице переменился! — И Хаперский с достоинством одернул кургузый полушубок. — А между прочим, Пролеткины в нашем доме живут! В двадцатой комнате!

Надя по привычке собиралась в школу, но едва ли соображала, куда и зачем пойдет. Одно в голове: где-то рядом Олег. Живой, настоящий, и его, может быть, уже собирают в дорогу… Тогда всему конец? Даже письмам? А что же с ней станется?

Первый урок она кое-как отмучилась, со второго удрала. Бежала и озиралась, не проглядеть бы Олега. Возле дома его едва отдышалась.

Дом был каменный, но тоже коридорной системы. Как нашла нужную дверь, как постучала, не помнит. Открыла ей тетя Вера — лицо доброе, умиротворенное, видно, от счастья, что с сыном свиделась.

— Вам кого, девушка?

Надя черную шинель Олега на гвоздике заприметила и от радости, а может, от страха как язык проглотила: дома Олег, еще не уехал!.. И попятилась от двери, чтобы караулить его на улице, когда из дома выйдет. Но тетя Вера ее удержала:

— Случилось что-то? Кого-нибудь ищете? Чья вы?

И тут за цветастой занавеской скрипнула кровать, Олег высунулся — в одной тельняшке.

— Кто там, мама? — И как закричит на весь дом: — Надя! Надюша! Я сейчас! Не убегай!

Тут все в Наде и успокоилось. Вышла на улицу, присела на ступеньки, и так захотелось напроказить — ужас!

— Молодец! — Олег выбежал как по тревоге. — Ты представить не можешь, как здорово, что пришла!

Больше они почти ни о чем не говорили. Забрели в парк — глухой, неухоженный, уголок настоящей тайги. Надя стряхивала на Олега снег с веток, толкала его в сугробы. А он лишь сиял от улыбки и топал за ней покорно, как дрессированный слон. И даже смотрел на нее не по-своему — размягченно, ласково.

И вообще они словно приклеились друг к дружке взглядами и потому хохотали, как дети, что никак не могли насмотреться. Но потом, помогая ей выбраться из сугроба, Олег вновь недостижимо для нее повзрослел:

— Надя! Я дам тебе свой школьный дневник. Он о прошлом. Но для меня в нем все важно… Хочу, чтобы ты прочитала, а я к тебе завтра зайду.

Да, он вынес ей ту, хорошо знакомую и мне, тетрадь в желтых картонных корочках, с эпиграфом: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Кое-что оттуда Олег и мне в свое время зачитывал. Надя буквально изучила каждую строчку и поразилась: по-немецки было написано о ней.

Ну и смеялась же Надя над его немецким!.. Он пытался изливать чувства, а получалось: «Их хабе хойтэ майн кумир гезеен. Зи ист зо гут зо шенст!» И целые страницы в том же духе — одни восклицательные знаки! Она хохотала весь вечер — к удивлению матери. И уснула, смеясь про себя. Наутро радость не остыла, но и тревожно вдруг стало, зябко, А к вечеру, когда явился Олег, Надя снова словно вытянулась в струнку.

Он был серьезен, сдержан. Ничем не походил на того восторженного мальчишку, каким увиделся в дневнике. С усмешкой протянул ей два пригласительных билета:

— Вот. Аркадий расстарался… На заводскую елку.

Она схватила билеты с такой радостью, что Олег изумился:

— Ты хочешь пойти?!

— Да! Очень!

Она уже мысленно примеряла нежно-салатовое платье, которое, судя по дневнику, когда-то Олегу понравилось. И еще загадала: «Пусть все увидят меня с ним! Весь завод! Тогда конец сомнениям!» И попросила:

— Ты зайдешь за мной, ладно?

— Ладно, — сказал с неохотой.

Он ждал, конечно, разговора о прочитанном дневнике, а Надя и без объяснения пела и праздновала в душе. На елку она собиралась, наверно, так же, как начинающая актриса на сцену, где ей выпала вдруг заглавная роль.

Олег зашел за ней, когда стрелки часов уже обегали последний круг уходящего года. Пришлось спешить, было не до разговоров. Из дневника она поняла, что всяческие увеселения, где надо быть только зрителем, Олегу не по душе, а танцы он презирает. И, однако, торопила его, упрямо тянула за собой. Казалось, что эту елку только ради них двоих и придумали.

Но все решилось в ту ночь по-Олегову. На елку они не попали. В раздевалке, битком набитой народом, Олег озирался с явной тоской. Но Надя еще не сдавалась, храбро встала в очередь к гардеробщице. И вдруг он схватил ее за руку.

— Смотри-ка! Ведь это Зажигин? Что с ним?

На лестнице, ведущей в фойе, стоял — да не стоял, а шатался, словно выбирая, куда лучше упасть, — вдрызг пьяный Зажигин: небритый, волосы растрепаны, пальто без пуговиц, рубаха от ворота разодрана, брюки как у беспризорника, с бахромой внизу, Олег успел прижать его к стене.

— Зажигин! Колька!

Тот и глаз не раскрыл. Обняв его одной рукой, Олег другой подозвал Надю.

— Придется к себе его отвести. Не в милицию же? Ты раздевайся, иди на елку. Я скоро…

Но вполне понятно, что Надя пошла с ними. Зажигин едва перебирал ногами, крыл кого-то, нес матерщину, а Надя плелась следом и глотала слезы: вот так новогодняя ночь!

К Олегу в дом она не поднялась. Осталась под фонарем, которым тешился студеный, обещавший пургу ветер. Вокруг было пусто. По льдистому насту мела поземка, шипела сухими снежными змейками, тугим порожком обносила ее подшитые валенки. Сбросить их, предстать перед Олегом в белых «лодочках» так и не удалось. Оттого, возможно, и плакать хотелось. Или потому, что ветер сдувал с тусклых, густо замороженных окошек приглушенные обрывки застольных песен, знакомые патефонные наигрыши. Люди чокались, праздновали как могли, наперекор войне, а Надю уже пробирал и озноб и не покидало тоскливое сиротское чувство.

Наконец по заледенелым ступенькам пронеслись тяжелые шаги, и прямо на нее скатился разгоряченный Олег.

— Все! За него мать взялась! Говорит, у Зажигина в общежитии продовольственные карточки стибрили, все барахлишко.

И тут Олег крепко взял Надю за плечи, повернул к себе:

— Ну? Говори! Ты прочитала дневник?

А она ответить ничего не смогла — ткнулась в его еще теплую шинель и разревелась.

— Вот и все! — вдруг сказала мне Надя, сразу став другой, чем была в рассказе, — молодой женщиной, с грустноватой улыбкой взирающей на что-то давнее, полудетское. — Мы всю ночь прятались с ним в разных подъездах, отогревались на вокзале кипятком, но об этом не рассказать… Да и нечего… Это надо самому испытать. А назавтра Олег улетел — самолеты они своим ходом погнали. И больше у нас ничего подобного не было. Только письма, письма… Правда, он и сюда приезжал всего на четыре часа. Но это другое, вспоминать не хочу. А письма — что ж? — они как осеннее солнышко. На припеке согреют, а в тени… Нет! — она сама же себе и возразила. — У Олега и письма живые, горячие. А у меня, наверное, сухомятка. Бумагу на стол кладу, и слова, в душе нежные, легкие, — как в кандалы… Точно!

В подтверждение догадки или себе в осуждение Надя даже головой покачала и задумалась, отчего глаза ее почти спрятались в глубоком прищуре. Но губы тронула вдруг легкая улыбка, согнала с лица тень, и вновь взглянула на меня Надя уже открыто и даже с некоторой горделивостью.

— А знаешь, — и голос ее окреп, — я все-таки больше стала самой себе нравиться. И даже уважаю себя чуть-чуть… Сколько мне было, когда Олег в мою жизнь ворвался? Всего шестнадцать… С тоски по нему да от всяких сомнений я в одиночестве или кончилась бы, или в спичку превратилась, не догадайся уйти из школы на завод, приемщицей ОТК. Папа, конечно, охал, мол, учебу и работу одновременно не вытянешь, надорвешься… А мне на заводе было веселей и с Олегом поуверенней. Вот с тех пор все себя тяну и тяну, поблажки не давала и почти уже вытянула — осталось диплом защитить… Им сам Елагин, Петр Кузьмич, руководит — темой заинтересовался, она напрямую от нашего производства идет. И в цехе ко мне хорошо относятся, даже немного балуют… Теперь и я этажом выше себя чувствую, пораскованней…

Но улыбка ее потихоньку угасла, а глаза, показалось, стали темно-вишневыми.

— А чего боюсь?.. Вдруг перед Олегом я из-за писем своих неумелых не живая, а вроде бы тоже письменная?.. Что, если выстыло то, новогоднее?

— Да нет… — стал уверять я, — Олег не такой, чтоб лицемерить.

— Да, не такой! — Надя обрадованно кивнула. — Ой, он смешной! Ведь что удумал? Зажигина приставить ко мне для наблюдения! Гляжу, что это Николай ко мне зачастил? «Надя, пойдем в кино, пойдем туда-сюда». Стал на дороге встречать, цветочки дарил, книги. А однажды признался в любви! Да так натурально, что я поверила — пойдет и застрелится. Я в слезы. А он злющий стал — жуть! «С меня, — говорит, — довольно! Я не артист, а убытки вы мне с Олегом возместите. За цветы, кино и прочее». И признался, что Олег его заставил провести «разведку боем». Я, конечно, в амбицию, отчитала Олега. Он покаялся: наслушался вздора о женщинах, насмотрелся на всякое, засомневался во мне…

Она рассказывала, а я будто продолжал вчерашнее плавание по пустынной ночной реке — уже за островом, где будто бы передо мной то вставала мель, а то стеной накатывала волна или вдруг налетала непогода, а я все плыл и был озабочен лишь тем, чтобы не потревожить, не покачнуть сидящую передо мной и смутно похожую на Зойку девушку. И так приятно и боязно было мне охранять ее покой, ждать, чем окончится это плавание, что, когда Надя, вспомнив о забытом дипломе, собралась уходить, я с чувством выпалил:

— Спасибо!

Она засмеялась:

— За что? Чудной ты, Вася. Однако побегу. Через неделю защита. Провалюсь, хоть в цех не ходи: конец полугодия, а я отпуск взяла. До свидания!

Ее порыва хватило до калитки. А там она как на преграду наткнулась. Отступила, а потом, открыв какую-то книгу, извлекла из нее газетную вырезку.

— Знаешь, Вася, я всю ночь перечитывала Олеговы письма. И вот среди них нашла стихи. Он перед самой Победой их прислал. Они понравились мне, я их даже в цехе читала. А парторг и подскажи: «Отдай в газету, пусть напечатают». Я помчалась в редакцию. Думала: «Вот Олега порадую — стихи весь завод прочтет!» Редактор чуть ли не с рукой у меня их оторвал: «Фронтовик! И стихи приличные! Чего ж так долго при себе держала?» Написали несколько слов о самом Олеге и поместили со стихами вместе. Их потом и по радио читали. Послала газету Олегу, а он… учинил мне разнос! Сказал, что пишет скорее всего в последний раз: нет уверенности, что я, мол, и впредь не пущу его письма в оборот, для пропаганды и агитации. «Я, — говорит, — пишу их только тебе, а тем паче стихи. Только верному другу так могу раскрываться. А другим мои словеса могут показаться слишком громкими. Да и не поэзия это вовсе, а так, рифмоплетство. И вообще, есть такие святые вещи, которые в ходовую монету превращать не положено». Я места себе не находила, пока Олег не прислал индульгенцию — отпущение грехов. Его друзья по эскадрилье утихомирили. Но вчера я и эти стихи по-другому прочла. Ведь в них сам Олег! Взгляни!

Она дала мне вырезку, и я долго держал в руках эту узенькую газетную полоску.

За окном апрельская, густая

Ночь, легла, свинцово тяжела,

Спят друзья, коптилка догорает,

Ты ж опять, мечта моя, пришла…

Просто жизнь прожить совсем не шутка:

Борщ, жена, детишки все в отца,

Вечеров томительная скука,

А с устатку кружечка пивца…

Нет! Не в этом смысл и счастье жизни!

Надо так прожить свой каждый час,

Чтобы все отдать своей Отчизне,

Что, рождая, мать вложила в нас.

Сердце, ум и рук обеих силу,

Каждый шаг, движение и вздох.

Чтобы сжат в пружину волей был бы

Нервных нитей спутанный клубок.

И берет раздумье, в свои лапы

Весь твой мозг безжалостно зажав:

Сильный ты или ничтожно слабый?

Прав ты будешь или же не прав?

Много надо мужества набраться,

Чтобы Человеком

Быть, а не казаться!

— Да, это Олег! — вырвалось у меня, а глаза снова потянулись к стихам, и я пробежал по строчке: «Быть, а не казаться!» — Он таков!

— Вот именно! — горячо воскликнула Надя. — А я… даже стыдно, Вася! Я в том последнем письме такое ему понаписала!.. Даже о детишках… Может, он потому и умолк? В мещанки записал?

«Вполне возможно», — подумалось мне, а ее понесло дальше:

— А «негодный комсорг»?.. Это я сама себе от имени Олега такой приговор вынесла и все думаю: не затем ли Олег за проверку нашего цеха первым делом принялся, чтобы мне этот приговор выложить и на том расстаться?

— Не может быть!

— Негодный, негодный! — воскликнула Надя, поняв мой протест по-своему. — И по делам в цехе, а уж по Олеговым меркам тем более! Я это знаю. И всегда знала, что эта работа мне не по силам, она не моя. А почему согласилась?.. Это я только ему могу объяснить… И он поймет! Он должен понять! — Надя вновь воодушевилась. — Главное, что он и правда вернулся! Теперь все проще!

Она ушла в приподнятом настроении, а у меня от Олеговых загадок вдруг заломило в висках, и ведро с краской для крыши показалось просто подарком.

Вид с дома Пролеткиных открывался не хуже, чем с нашего «блюдечка», — и речная долина просматривалась в обе стороны, и пояс садов, прижатых к берегу, и шоссе за поселком, где сновали машины. Слышались отчетливые сочные звуки. В чьем-то дворе, соскочив с насеста, квохтала курица, в соседнем саду негромко переговаривались, кто-то меланхолично тюкал молотком по железу, где-то играли на гитаре. Мелодия не доходила — только уханье басов.

Я вздохнул всей грудью. Я прямо воспарил при виде мира, родного мне с детства, пока не звякнула где-то за моей спиной знакомая щеколда.

Может, это мне лишь померещилось. А может, мать в ту минуту и впрямь, возвратясь из церкви, громко хлопнула калиткой — мне в назидание или с надеждой, что обернусь. Но я и без того со вчерашнего дня поминутно ощущал в себе, как спазм, то острую жалость к матери, то полное неприятие ее, а то и удушье от первой встречи с собственным домом. И я на это хлопанье не обернулся, а поспешно сполз с конька на боковину крыши, чтобы затаиться, забыться там, дождаться, когда отпустит тягостный спазм, позволит возвратиться домой.

С яростью налег я на ржавчину, старую краску. Тер железной щеткой крышу, но оттирал как будто и собственное настроение. Сердило, что ржавчина плохо поддается, и я двигал щеткой еще сильнее. Когда уставал, поворачивался на спину, закрывал глаза. И тогда меня словно баюкало в небе — неярком, обесцвеченном зноем.

Отчистив половину крыши, я принялся красить и, когда жирные мазки легли на железо, забыл и о матери, и обо всем на свете. Время до вечера пролетело мигом. И хотя Зойка припозднилась, она еще издали увидела меня на крыше и так припустилась бежать, что под домом ее только на то и хватило, чтобы с испугом спросить:

— Ты что это делаешь?!

Я горделиво вытянулся, любуясь плодами работы.

— Как видишь! Приобретаю гражданскую специальность!

— Слазь сейчас же! Слазь!.. — Зойка затрясла лестницу, на верхней перекладине которой я стоял. — Кто тебе позволил?

— Он! — Я ткнул пальцем в небо.

Зойку боком-боком повело к крыльцу, присев на ступеньки, она уткнулась головой в колени:

— Ой, что же это такое?! С чего тебя туда занесло?

— О чем ты, Зойка? — Я спрыгнул на землю. — Я ж для себя. Мне в удовольствие.

Два пальца у меня были чистыми, ими я притронулся к теплому Зойкиному плечу, отвел от ее щеки мягкую прядку. Не будь мои руки выпачканы, я бы, наверно, и по голове ее решился погладить, так захотелось мне вдруг Зойку по-братски приласкать, вернуть былое понимание. Но она встала и, отойдя к ограде, по-хозяйски оглядела крышу.

— Надо же! Половину отмахал! Поди, работничек, магарыч потребуешь?

— А ты как думала?! — подыграл я ее шутке.

— Не получишь! Иди отмывайся. Самовар поставлю, будем чаевничать.

— В вишнях? — не унимался я.

— В вишнях?.. А что? Идея!

— Я столик туда отнесу.

В предчувствии перемен, рожденных в нас тревожными годами, мы прятались за прежние отношения, пытались продолжить детские игры, но уже понимали, конечно, насколько они теперь если не опасны, то нелепы. Зойка вдруг раздумала ставить самовар, а согрела на керосинке чайник. Я забыл про столик в вишнях.

Дуя на кипяток, мы сидели молча по разные стороны стола на террасе. Зойка изредка на меня задумчиво взглядывала, а только я нехитрой снедью подкрепился, усмехнулась и, вынув из кармана незапечатанный конверт, протянула мне:

— Магарыч! За подвиг!

В конверте на мое имя и с обратным адресом «комитет комсомола» лежала типографской работы листовка. Взгляд так и пристыл к отпечатанному красным двустишию:

Много надо мужества набраться,

Чтобы комсомольцем быть, а не казаться!

Это были слегка переиначенные Олеговы стихи, которые недавно показала мне Топоркова, под ними я извещался (моя фамилия была вписана), что «в целях проверки сплоченности и боеспособности заводского комсомольского актива» мне надлежит «подготовить походное снаряжение и, имея при себе ложку, котелок или кружку», явиться — час и день были означены — к памятнику Героям двух революций перед заводоуправлением».

— Проникся? Готов?

Зойкины глаза не столько следили за мной, сколько, показалось, на моем лице отдыхали — чуть усталые и размягченные. И я, сразу забыв о странной повестке, обрадовался этому взгляду:

— А ты?

— Я, Васечка, в этот поход назначена начальницей сандружины, — не меняя взгляда, совсем по-свойски сказала она. — А эти повестки сегодня помогала в комитете надписывать — на восемьсот человек.

— С тобой — всегда готов! — храбро, по-пионерски воскликнул я.

Она даже не улыбнулась, только взгляд ее слегка от меня отстранился.

— Серьезное дело затеяли — вроде смотра сил. Во-первых, проверят, кто как откликнется, на кого потом и в других делах опереться можно. А главное, как Володька сказал, чтоб был этот поход для всех интересным, праздником, поднимал настроение, дух, чтоб почаще хотелось собираться вместе, узнавать друг друга.

— Володька?! Елагин?!

— Да. Его Борис Садков привел в комитет. Помнишь Садкова, баяниста из вашего джаза, — длинный такой?.. Он тебя хорошо помнит.

— Еще бы! — усмехнулся я. — Целый год баян за ним таскал!

— Олег как в комитете появился, сразу стал искать по заводу бывших старшеклассников из вашей школы, сказал, закваска у них должна быть хорошая, забористая. И они сразу к нему в комитет потянулись, помнят его по всяким делам да затеям. И у них там как клуб свой по вечерам собирается. Вот они этот поход Олегу и подсказали. А Володька сегодня целую программу для него предложил. Интересно!

— Олег и стихов своих не пожалел? — Я взглянул на повестку.

— Да. Ему напомнили, по заводской газете. А эти строчки, как лозунг, повесили в комитете. И первую сатирическую газету выпустили — о нерадивых комсоргах. Совсем как у вас в школе…

— М-да…

Зойка вновь словно бы положила на мое лицо свой отдыхающий взгляд, но потом вдруг отвела глаза в сторону, чуть вскинула голову, будто к чему-то прислушиваясь, и медленно проговорила:

— Я вот о чем, Вася, хотела тебе сказать… Ты, как я вчера поняла, был вроде в обиде, что обрывалась наша переписка. А я тогда… Я, Вася… Я чуть не умерла…

Зойку будто ветром унесло из террасы в дом, но я не успел еще опомниться от ее слов, как она снова возникла передо мной — руки за спиной, взгляд как замороженный.

— Ладно! — сказала решительно. — Олег еще ничего не знает, а тебе расскажу. Так будет лучше!

На столе оказались две небольшие фотографии — солдата, совсем еще юного, и капитана, примерно моих лет. Я хотел перевернуть их, взглянуть на надписи, но Зойка, вспыхнув, прижала мои руки к столу:

— Не надо, Вася! Это лишь для меня! — И вдруг предложила: — Посидим на крылечке… Душно здесь стало…

Известняковая дорожка расстелилась от крылечка к калитке. И я долго не в силах был поднять взгляд от этих крупных, ровно уложенных камней, с годами вросших в землю. Мне ничего бы не стоило вспомнить историю любого из них — как мы втроем, Зойка, Олег и я, лазали по каменным развалам у реки и искали там эти тяжелые, широкие плиты, а потом или одни, или с оравой ребят втаскивали их наверх, к крыльцу, где тетя Вера шумно хлопотала о том, куда какую лучше уложить, чтобы было поровней, пошире, и Ивану Сергеевичу, с его-то деревянной ногой, на этих камнях не споткнуться. Мог бы я отыскать среди них и плиту с целым кладбищем причудливых древних моллюсков — окаменелых свидетелей морских волн, когда-то гулявших над нашими местами.

Но дорожка эта казалась мне лишь широким зеленовато-белым полотенцем, а Зойкина исповедальная речь, что звучала над ухом, сливалась в глухой монотонный гул, прерываемый лишь тайным моим сожалением: «Зойка, Зойка… А я?.. И зачем мне теперь все это знать?», пока, причитания, эти вдруг не оборвались, а дорожка, перед глазами не дрогнула и не сузилась — сначала в луговую тропу, потом в лесную и не зазмеилась куда-то, в гору и в гору: это Зойкин голос прорвался все-таки сквозь унылую мою отрешенность:

— На этой горе Медведихе мы и попрощались…

И тогда оказалось, что я слышал все, о чем она говорила, потому что отчетливо увидел Зойку — с косичками — и тех двух парней — десятиклассников, что на рассвете постучались в Зойкину комнату, всполошили их с матерью, а высокий блондин — Зойка величала его лишь уменьшительно — Владик, сказал:

— Мы всем классом идем на Медведиху, встречать зарю. Ты должна пойти с нами!

— Я?! Но я из другой школы и еще восьмиклассница. Ваши меня засмеют!

— Зойка! Школа позади, а это, может быть, наше тобой последний подъем на Медведиху. Послезавтра нас с ним, — он обнял товарища, — уже призывают — и на фронт. Мне надо… Надо все с тобой обговорить…

— На фронт?!

Зойка моментально оделась. Но что там было у них на той высокой горе, куда и прежде они с Владиком уединялись, она не рассказала, а говорила о том, каким счастливым и веселым был этот парень на длинном пути туда — то луговой, то лесной, а потом каменистой тропой, как все подшучивал над тугими косичками, хлеставшими ее по спине: «барабанные палочки!..» А потом Зойка сразу перенеслась в тот студеный сибирский день, когда постучался к ней мальчишка, братик Владикова друга, вместе с ним ушедшего на фронт.

— Ты — Зойка? Брат мой просит прийти к нему. Сам он не может, увидишь почему.

Она увидела человека без обеих ног, с обрубками вместо рук. Он сидел в старом кресле и, зажав в обезображенных культях стакан, допивал водку. Протезы валялись на полу. Опустошив, он поставил стакан на стол и поднял на Зойку мутные глаза.

— Похоронка на Владика не приходила? Нет?.. Придет, хотя он и просил всех, если что с ним случится, домой не сообщать. Мать жалел, она ведь сердечница: «Пусть, — говорил, — хоть чуть-чуть подольше поживет». Поэтому я ни своим, ни ей не писал.

Он оперся культями о стол и, не приглашая сесть, произнес, видно, давно уже заготовленное:

— В общем, так… Война окончится, поезжай на реку. — Он сказал и ее название. — Привези оттуда бутылку воды и предай тут родной земле. В той реке они остался… Мост навели, а мы с колонной как раз посреди его и застряли, когда эти гады целой тучей с бомбами и пулеметами налетели… В щепки все! Спаслась нас кучка, да и те, как я, искалеченные… К его матери я не пойду — это дело твое. На тебя Владик просто молился… — И он, кивнув братишке, чтобы снова налил ему водки, предложил Зойке: — Выпьешь?

— Не-ет!

Будто волны той роковой реки вышибли ее за порог, понесли куда-то, а вокруг все рушилось, разлеталось в щепы — и все подгоняли Зойку уже вслед ей сказанные инвалидом слова:

— Пей! Я — пью! Лучших не стало — ты понимаешь? — лучших! От кого бы и племя еще лучшее произросло… А я что теперь? Обрубок!.. Миллионов нет! Какая же жизнь без них? Инвалидная, малокровная… И когда воспрянет народ, если столько кровищи из него выхлестало?

Зойка пришла в себя, наверно, от мороза или потому, что на городской окраине ее остановили глубокие снега. Повернула обратно, но город, почти родной, пока жил в нем Владик, теперь отпугивал ее. Школой — в ней он учился: дальше, дальше от нее! Библиотекой — и туда ни ногой: там часы просиживали рядом. Но куда бежать от Медведихи?

Влетела домой сама не своя. А тетя Вера, о том не ведая, надоумила, куда бежать дальше.

— Ты из госпиталя? — спросила, взглянув на дочь: оттуда Зойка частенько возвращалась сумрачной.

— Из госпиталя?! — Она словно подсказку услышала. — Да! И сразу туда убегаю, только кое-что прихвачу.

Тут я и узнал, кого запечатлела вторая фотография.

Капитан был танкистом, третий месяц лежал на спине в отдельной палате, весь загипсованный, привязанный для неподвижности к топчану, но руки у него действовали. И вот, чтобы меньше скучал, сестрички и нянечки научили его вязать спицами носки и варежки. За этим занятием Зойка впервые его и застала. Со впалыми щеками, грустным взглядом, с застывшей на губах улыбкой, капитан так проворно орудовал спицами, что Зойка невольно воскликнула:

— Вот это да!

А он слегка скосил на нее глаза и с той же мертвой улыбкой спросил:

— Тебе ничего не связать? А то тащи шерсть.

— Мне? Нет…

— Тогда спроси у других. Шерсти надо, чтоб простоя не было.

Шерсть и заказ (для детского дома) обеспечила по Зойкиной просьбе тетя Вера. А вскоре возле неподвижного капитана Зойка приспособилась учить свои уроки — особенно математику и немецкий. Тот однажды сказал:

— Назови два любых трехзначных числа, а я их перемножу.

Ответ был назван так быстро, что удивленная Зойка перепроверила его по бумажке — ошибки не было.

— Как же вы так умеете?

— Математика — моя страсть, — ответил он меланхолично, но с той же странной улыбкой на сухом костистом лице.

Как орехи щелкал, решал их школьные задачки, а когда затруднялась Зойка в переводе с немецкого, подсказывал как из словаря и наизусть прочитал ей на немецком гейневскую «Лореляй» и шиллеровскую «Девушку с чужбины». Откуда такие познания, объяснять не стал.

Он вообще избегал рассказов о себе. И писем никогда писать не просил. А Зойка, зная, что разговаривать с иными ранеными можно только на отвлеченные темы, расспросами его и не мучила. Зато стало потребностью самой ему все рассказывать — и не только о школе или о себе с мамой, но и о Владике с Олегом, а иногда даже и обо мне, читать ему письма, которые получала.

Это даже доставляло ей удовольствие. Капитан же говорил мало, но по лицу его, по добрым, печальным глазам и даже по вечной его улыбке, застывшей только на первый взгляд, она угадывала, что все Зойкино ему интересно и близко. И — как оказалось, даже необходимо, и больше того — дорого!

Когда Зойка простудилась и с неделю не была у него, капитан попросил госпитального политрука узнать, в чем дело, а к нему, кроме Зойки и медперсонала, никого больше не присылать. Ее же встретил с заметной радостью в обычно меланхоличном голосе:

— Как там с Олегом? Как с Владиком? А Вася не прислал новенький анекдотец?

К нему, капитану, не думая зачем, она и примчалась в тот страшный для нее день. Упала головой на его твердую загипсованную грудь и разрыдалась, успев сказать:

— Владика больше нет!

Он долго молча гладил ее голову, плечи, выплакаться не мешал, а потом вдруг хрипло сказал:

— Это еще не самое страшное!..

Зойка так и отшатнулась — как мертвеца услышала. И слезы пропали. А он говорит: «Жить иногда страшнее, чем умереть». И достает из-под подушки кожаное портмоне:

— Открой, достань фотографию девушки и прочти, что на обороте написано…

— Я стала, Вася, читать, — прорвался ко мне живой Зойкин голос, — и снова слезы на глаза… Лицо у девушки красивое, гордое, а слова нежные, клятвенные… Ну… Ну… — Она преодолела спазм. — Владик мне такие же на память оставил. Вот… А капитан спрашивает: «Прочла? — и говорит: — Мы обменялись с ней фотографиями, когда я на фронт уезжал. И сразу связь между нами прервалась — наш райцентр захватили фашисты. Думал, в армию она ушла медсестрой или в госпиталь, а может, эвакуировалась и где-нибудь работает или в институте учится. Куда ни заносило меня, за каждой девушкой, на нее похожей, кидался вдогонку: не она ли?.. А ее… Ее уже не было в живых… Фашисты собаками ее затравили…»

Подробностей капитан не знал. Выяснил только, что в село девушка пробралась из леса, от партизан, возможно, для разведки или просто соскучилась по матери, потому что на ночь укрылась в родительском доме. Наверное, понадеялась, что на окраину села фашисты не заглянут или что успеет в случае опасности скрыться: за домом начинался заросший кустами овраг и тянулся до самого леса. И может, скрылась бы партизанка, не явись за ней кем-то предупрежденные фашисты с целой сворой огромных собак. Они кинулись по следу, и наутро у леса жители нашли до ужаса обезображенный труп беглянки. Там, на месте гибели, ее и похоронили.

Капитан мог бы, наверно, и побольше разузнать о девушке, он, как только их райцентр освободили, побывал там, если бы не то, о чем он сказал Зойке глухо и обреченно:

— У тебя прекрасное право всю жизнь гордиться Владиком, оплакивать его. А я был не вправе даже взглянуть на ее могилу…

— Почему?! — не выдержал я, впервые за весь рассказ подняв глаза на Зойку.

— Почему? — как эхо повторила она и, прикрыв на миг глаза, с силой провела ладошкой по лицу. — Тут и начинается самое страшное, — прошептала чуть слышно. — Нет… Не могу больше… Да и, наверное, не должна рассказывать… Может, этого нельзя никому знать… — Она поднялась на террасу и вдруг обернулась: — Мама твоя идет. Видно, за тобой…

Я думал, Зойка пошутила, чтобы отвлечь мое внимание, избавиться от расспросов. Но, взглянув на улицу, увидел нашу распахнутую настежь калитку, чего отродясь не бывало, и мать. Втянув в плечи голову, она шла до странности прямо и не спускала с меня мрачного взгляда. Как слепая, она ткнулась грудью в калитку Пролеткиных, но за нее не шагнула.

— Мать пришла, Василий… — известила сурово, торжественно.

Я сидел как парализованный от Зойкиных откровений, когда от калитки вновь донеслось:

— Мог бы и подойти… Мог бы и на своем крылечке с Зойкой посидеть, не позорить меня…

Я опустил голову — за спиной матери, почуяв неладное, собирались соседки.

— Чего ты, Ленка, к ним пристаешь? — вмешалась одна. — Люди молодые, у них свои разговоры.

— Парень войну отслужил. Пусть отдохнет, как душа просит, — подала голос другая.

— Да он и не бездельничает! — заметила третья. — Крышу красил полдня.

— А дома-то у тебя чего ему делать, Ленка? — В голосах женщин зазвучала насмешка. — Сундуки твои двигать? Или богу молиться? — А потом — и презрение: — Пропади он пропадом, такой дом!

Женщины, кажется, только и ждали сигнала, чтобы выплеснуть накипевшее за долгие годы.

— Мужа-то на нет свела! — раздалось из растущей толпы. — Теперь за парня берешься?

— Не слушай ее, Васька! Живи по-своему! Она себя на три века обеспечила!

— Сова!

— Попадья!

Глаза матери закрылись, лоб наморщился.

— Василий, ты слышишь? Твою мать оскорбляют…

А я все сидел как немой.

— Смотри-ка, оскорбили ее! Да тебя в тюрьме сгноить мало!

— Как, бабоньки, ни прохожу мимо дома ее, так грех на душе — думаю: плеснуть керосину и…

Женщины галдели наперебой — мстили матери за презрение к их нелегкой жизни, за мужа, за ее на десять засовов закрытые двери и завешенные окна.

И тут мать стала заваливаться в сторону. Успев схватиться за рейки палисадника, она медленно сползла на колени.

— Господи! — белая рука ее взметнулась для креста и вдруг рванула с головы платок, взбила еще густые, почти без седины, но слежавшиеся волосы. — Господи! За что ж вы меня ненавидите? Что ль я — поганая? Или у вас воровала? — Тяжело дыша, она поднялась на ноги. — Что вы за люди? Чего вам надо? Да как же мне жить? Да зачем я себе? Таращусь в окно, а сын не идет. Васятка! — Она рванула воротник своей вечной телогрейки. — Не верь ты им! Я зла не делаю! И не могла я с отцом ехать… Дом всю жизнь наживали!.. Да зачем он теперь мне одной? Возьмите его! Все возьмите! Все!

Она протянула к женщинам руки и, раскинув их, грохнулась оземь. Я бросился к ней. Меня оттеснили.

— Кофту ей расстегните, кофту… — захлопотали женщины.

— Ох, уж эта чертова телогрейка! Сорвите ее!..

Мать, вся посинев, странно мычала, клацала зубами. И тогда со стаканом воды и аптечкой в руках кольцо женщин прорвала Зойка, опустилась перед матерью и, будто урок повторяя, негромко заговорила:

— Сначала нашатырю понюхаем… Так… Теперь валерьянки… отлейте-ка кто-нибудь воды из стакана, я накапаю… Так…

Когда мать, еще не открывая глаз, притихла, Зойка, отыскав пульс, подержала ее руку, поднялась и погладила меня по щеке:

— Не волнуйся, Вася. Все обойдется. Нервный припадок — с кем не бывало? — Но к женщинам повернулась деловитой. — Бегите кто-нибудь к «бетонникам» за врачом. Надо и сердце проверить, и давление. Давайте-ка перенесем ее на кровать…

Впервые в нашем доме теснился народ. К нам рвались как в бывшую запретную зону. Подоспевший врач — он нередко заменял еще малодоступную «Скорую помощь», — попросил всех выйти. Зойка сразу вытеснила женщин за дверь:

— Покой ей нужен, покой… Понимаете?

— Окна открыть! — приказал врач.

Зойка поглядела сначала на двойные рамы, потом на меня. Я попробовал раму потрясти. Она не поддавалась. В горячке я мог бы высадить ее силой или перебить стекла, но Зойка подала мне кухонный нож.

— Гвозди отогни… Спокойно, Вася. Все будет хорошо.

Я вытащил рамы, распахнул настежь окна.

— Теперь иди в сад. Понадобишься — кликнем.

Зойка легонько подтолкнула меня в спину и проводила через темные сени, но на крылечке мы поневоле задержались. Длинный черный лимузин бесшумно прокатился по мураве и замер перед нашей калиткой. Хлопнули дверцы, послышались чьи-то голоса.

— «Скорая», что ли? — удивилась Зойка. — Но ее не вызывали…

— Васятку спрашивают! — донеслось с улицы. — Говорят, от директора завода…

— От директора?! — Зойка соскочила с крылечка.

У машины, уже облепленной ребятней, красовался, привалясь к радиатору, Аркадий Хаперский. Он улыбнулся Зойке и, протянув руку, шагнул ко мне.

— Хватит праздновать, ас! Пора выполнять обещания. Прохоров ждет. Директор!

— Не могу! — Я взглядом попросил у Зойки выручки.

— Можешь, Вася! Можешь! — загорелась она. — Езжай! Без тебя управимся.

— Ты, Зоинька, всегда бальзам на душу. — Хаперский словно к ручке ее вознамерился приложиться, но его отвлекли ребятишки, готовые, кажется, забраться и на гладкую спину машины. — По частям растащат… Мы, Вася, подождем тебя на углу, а ты переодевайся и дуй туда… Привет очаровательной медицине! — Садясь в машину, Хаперский помахал Зойке.

Она подтолкнула меня к дому.

— Собирайся! За мать не тревожься. Я с ней побуду.

Когда я подошел к углу, директорская машина уже была там. Аркадий распахнул заднюю дверцу.

— Рули, Боря, на наше местечко, — уже другим, скучноватым голосом сказал он шоферу.

Машина зло фыркнула, всполошив стайку кур, и рванулась вперед. Я вжался в мягкие подушки и в этой сильной, просторной машине почувствовал себя лишним. Хаперский же, по-хозяйски отвалясь к подлокотнику, сидел свободно и, глядя за окошко, будто скучал. Потом круто обернулся ко мне, отрывисто спросил:

— В газету хочешь?

— Куда?! — Мне показалось, ослышался.

— В городскую газету могу устроить, — снисходительно пояснил Аркадий. — Туда прислали редактором стоящего журналиста. Мы подружились.

Пока я переваривал эти слова, Аркадий рассмеялся:

— Брови сдвинул! Узнаю! По-прежнему не любишь, чтоб тормошили? Но я не Олег! — Он накрыл мою руку теплой и мягкой ладонью. — Я, Вася, почему так говорю? — Его голос затеплился лаской. — Самого когда-то, как из пушки на луну, турнули из армии. Приземлился — без профессии, с одним школьным аттестатиком. Ну и хлебнул лиха. До сих пор не опомнюсь! Разве я о заводе мечтал? Нет! Моя богиня — Фемида. А теперь — что?.. Теперь заколдованный круг. Попробуй вырвись!

Он говорил, а глаза его зорко шарили по сторонам, И вдруг он цепко вгляделся в мое лицо.

— Но как ты, однако, слушаешь, Васька! Словечка не упустишь! Все в себя — и на переплав! Да ты ж прирожденный журналист! Верно говорю! А сочинения какие в школе писал? Блеск!

Настал черед удивляться мне. Я оглядел Хаперского заново. Он заметно возмужал. Шея раздалась, окрепла, лицо уже не казалось бледным и вялым. Под девически розовой кожей своевольно перекатывались желваки. Крупный лоб выдавал упрямство. Пальцы на подлокотнике играли нерастраченной силой. Хаперский дал себя рассмотреть, а потом снисходительно улыбнулся:

— Ну? — глаза его, наверно, отгадали мое впечатление. — Знаешь что? А может, мы к генералу не сразу? Или вообще в другой раз? Смотаемся за город, в лесок? А? — В полном восторге от моего безмолвия он снова сжал мою руку. — Хорошо с тобой, чертушка. Легко.

— Мне тоже, — вырвалось у меня.

Я свободней устроился в машине. Мягкая ладонь Аркадия, накрывшая мою руку, стала потной, но я не сдвинул ее с места.

Выскочив за город, машина прокатилась по высокому мосту над рекой и, сбавив скорость, поплыла зеленым коридором — с двух сторон ее плотно обступил лес. Аркадий ожил, перегнулся к шоферу:

— Стоп… Нам, кажись, сюда?

— Дальше, — возразил тот. — След увидим.

Вскоре лимузин свернул в лес, поворчал, переваливаясь с кочки на кочку, и затих на круглой полянке с плоским замшелым камнем посередине. Хаперский, выскочив первым, пнул ногой пустую консервную банку, поддел пожелтелую от солнца газету.

— Это наше, Борис? Прокол! — И он повернулся ко мне. — Я заядлый турист, Вася. Мусора после себя — ни-ни! А в тот раз мы, видно, хороши были с Оборотовым. Это тот, из газеты. Одно дельце с ним обсуждали. Надо поднять…

Прежде чем наклониться, Хаперский взглянул на шофера, и тот, опередив его, в момент собрал мусор и бросил в кусты.

— Теперь — порядок. — Аркадий тронул ладонью пышные светлые волосы. — Что ж, Боря? Стели скатерть-самобранку! Посмотрим, чем угостит!.. — Он обхватил шофера за плечи и, как к фотографу, повернул ко мне лицом: — Хорош парень? А? С Сибири корешки. Он танки на заводе испытывал. Лихач! На танкодром по улицам мчал — все врассыпную. Сидеть бы ему за решеткой: ночью халупу раздавил заодно с какой-то старушенцией. Пришлось выручать. А сейчас женился, при галстуке ходит. Не тужишь, Боря, что сюда перебрался?

Шофер откинул назад кудрявую голову, вздул губы: мол, спрашиваешь! Аркадий весело подтолкнул его к машине.

— Тащи!..

На чистой скатерке мигом появились колбаса, свежие огурцы, помидоры, лимон, консервы, балык — аж слюнки потекли! Но терпению я научился железному. Сверни Борис скатерку обратно, глазом бы не моргнул. А Хаперский переминался с ноги на ногу, вскидывал голову, подмигивал мне, чтобы заметил сибирскую обстоятельность шофера.

Он был даже красив, Аркадий, внушительной мужской красотой. Хорошо сшитый серый костюм сидел на нем как влитой, подчеркивал плотность фигуры, придавал горделивость. Но когда Борис распечатал коньяк, Хаперский и костюма не пожалел — повалился на траву и поманил меня.

— Скорей! Хлопнуть по первой, как с милой поцеловаться. Так, Борис? Ты понимаешь!

Шофер снова выразительно выпятил губы: «Спрашиваешь!» И отошел.

— За грибами? — прищурился ему вслед Аркадий. — Броди, пока не покличем.

Он налил коньяк в два алюминиевых стаканчика.

— Грибник отменный. В Сибири грибов косой коси, а белые не водятся. Он как увидел тут боровик, шляпка с арбуз, аж задрожал. И теперь, как в лес попадает, без гриба не возвращается… — Аркадий поднял стаканчик. — Поехали? Со встречей! Извини, что сюда завез. Душно в городе-то. Так душно, что… — Он провел пальцем под тугим воротничком, ослабил галстук. — Поехали!

Коньяк был высшей пробы. Мягкий огонь клубом скатился в живот, сразу потянуло к еде. Аркадий же только пососал лимонный ломтик и, закрыв глаза, навзничь хлопнулся на траву.

— Ах! Красота!

Он, не стесняясь, глядел, как жадно я сглатывал все, что попадалось под руку, а встретив мой взгляд, рассмеялся:

— Рубай! Таких харчей в нашем городе не найдешь. Только в директорском котлопункте. Меня туда из-за дочки его пускают. Чего ж теряться? Не сосунки.

Я отложил вилку. Стукнуло в голову, что Аркадий завез меня сюда с этой «скатертью-самобранкой» не из-за директора и не от избытка чувств. Но зачем?..

— Странно… — процедил он.

— Что? — Я насторожился.

— Так… — Аркадий отвел глаза. — Вспомнил… Мне Ирка Чечулина призналась однажды, что чуть роман с тобой в школе не закрутила. Помнишь, я тебя к ним привел, а она меня отшила? Так вот, будь ты тогда посмелее…

Теперь и я бы хлопнулся на спину. Но Хаперский сразу сменил тон, лицо его помрачнело.

— Начнут болтать, что я Ирину дружбу с Володькой Елагиным поломал. Не верь!.. Она сама. И даже не она. Ее мать! Олимпиада! У нее ненависть ко всем Елагиным. Из зависти, что ли? По-бабски? Лизоньку любят, на руках готовы носить. А Олимпиаду терпят с трудом да побаиваются. Не знаю… Может, и от чего другого… Олимпиада, в сущности, бездарь. Но характер — силища. Так вот, это она нас с Ириной свела в Сибири. Ничего особого меж нами не было, но свадьба уже назревала. Тогда Олимпиада взяла и сыграла отбой. Ух и стерва! — В светлых и будто прозрачных глазах Аркадия промелькнул перламутровый блеск. — А Ирка-то, фея. А? Как в омут затягивает…

— Где она сейчас? — Меня тяготил его прилипчивый взгляд.

— МГУ окончила. И не какой-нибудь — фи-ло-соф-ский факультет! Вот-вот вернется или уже вернулась. — Хаперский рывком поднялся на корточки. — Хлобыстнем еще?

— Хватит!

— Ты и пить не привык? Образцовый пример постоянства. Впрочем, я тоже не стану. Нынче все равно не напьюсь. Удивительная трезвость. — Он отодвинул бутылку, заткнул ее пробкой. — Борьке отдадим. Пусть пользуется. — И вдруг он резко, без перехода спросил: — Зачем Олег в Москву укатил? Ковригин боится, что в ЦК, жаловаться. А с чего Пролеткин меня дичится, стороной обходит?

— Откуда ж мне знать? Я его не видел.

— Может, в обиде, что я не вмешался, когда Ковригин на него орал? Но я так и не понял, в чем дело, только заглянул на крик и на попятную, не стал им мешать. Дождался Олега в коридоре, дал знак, чтоб ко мне заглянул, а он отвернулся и прочесал мимо. Гордец! Я ведь хотел его предупредить, на что способен Ковригин. Три года под ним сижу, все приемчики знаю… Олег еще раз в цех заявлялся, своих комитетчиков для какой-то проверки наслал, а меня сторонится… Эх! Спеть бы ему, как Кончак князю Игорю: «Не врагом бы мне быть, а союзником верным, другом надежным…» Да поймет ли?

Хаперский все-таки плеснул себе еще коньяку, выпил и, поморщась, продолжил:

— Ведь я о чем?.. Какой сейчас на заводе народ? Будто лес вырубленный. Сплошь зеленый подрост и лишь кое-где дубочки, как мы, а над ними кряжи старые да гнилые — как этот Ковригин! Но попробуй такого кряжа сковырни — дот легче взять! Потому нашему брату и надо друг за друга держаться. — Опять спросил без перехода: — А может, Олег из-за Надьки на меня дуется? Узнал, что я ее в комсорги сосватал?.. Так для ее же пользы! У нас и раньше комсорг на инженерной ставке сидел, а занимался только взносами да баклуши бил. А Надьке хоть учиться стало полегче, сразу до диплома продвинулась.

Аркадий снова воззрился на меня вопросительно, но я только пожал плечами, и тогда он, вспыхнув до корней волос, вдруг спросил:

— А не писал, не говорил тебе Олег, что перед тем, как меня ранило, я будто бы струсил?

— Струсил?! — Я стал вспоминать туманные фразы Олега о Хаперском в каком-то давнем письме, покореженном военной цензурой. — Н-нет…

— Да, Васька! Да! — с каким-то неистовством воскликнул Хаперский и вскочил на ноги. — Вполне так можно подумать! Я и сам так когда-то думал и себя казнил… Теперь все в прошлом. И летчик тот в царстве небесном. И мы с тобой один на один. Я все тебе выложу, чтобы тут же все и забыл. Иначе… — Аркадий судорожно сжал кулак, но тут же натянуто рассмеялся. — Иначе ты все равно никому ничего не докажешь. Свидетелей нет! И не будет. Олег рядом не был, а если что и видел, то издалека. Ничего толком не знает… И никто не знает!.. Даже я сам…

Хаперский снова упал на траву и, выпив еще коньяку, заговорил спокойнее.

— Понимаешь, что вышло? Ночью лил дождь. К утру малость развиднелось, но тучи висели. Летчики, механики кантовались, как водится, по землянкам, на командном пункте, травили баланду. А нас, моторяг, послали к самолетам. У меня механик был тертый, разбитной. Говорит: «Пока суд да дело, я смотаюсь к бабенке, неподалеку живет, а ты мотором займись. Протри как следует. Только сразу все капоты не открывай. По одному. Чтоб при тревоге успеть закапотить».

Он смотался, а я подумал: «Зачем переливать из пустого в порожнее? Вчера не летали, мотор не замаслился». Залез в кабину и за книжку: я между делом немецкий изучал — думал, война окончится, в юридический пробьюсь. В кабине тепло, задремал. А потом спросонья подумал: «Вернется механик, а он дотошный, и заметит, что в мотор не лазил». Выскочил да с перепугу все капоты и пооткрывал! Чтобы мотор ветерком обдуло… Помню, кто-то из моторяг мимо шел. «Вас, — спрашивает, — на прикол, на осмотр профилактический, что ли, поставили?» Я машинально агакнул. А тут солнце проглянуло, ветерок тучи раздул — окно над аэродромом открылось. А мне что? Я забыл, что сижу верхом на моторе, размечтался о чем-то. И вдруг: «У-у-у-у-у». Ну, ты знаешь, как «юнкерсы» гудят. Монотонно, прерывисто. Спрыгнул на плоскость, гляжу на небо. А тут сирена и ракеты вверх: «Общий взлет! Спасайся, кто может». Летчики мчатся, на бегу шлемофоны застегивают. Мой капитан орет издали: «Туды-растуды! Чего расхлебенился? Закапочивай!» Он надел парашют, сел в кабину и колпак задвинул, взлетать приготовился. А я чисто остолбенел — от неба не могу оторваться. «Юнкерсы» — штук двадцать! — развернулись в боевой порядок, заходят на бомбежку. Один свалился на крыло и… сыпанул бомбы. Вой! Ну, помнишь какой, будто из тебя жилы тянут. Прямо с места истребители наши стали взлетать. Рев и снизу и сверху. А бомбы свистят, и кажется, все на мою голову рухнут. Я все же вспомнил про капоты, хотел закрывать, а отвертки нет — уронил с перепугу. Спрыгнул за ней и… И больше ничего не помню… Очнулся уже в санитарном поезде. Вот и вся карьера. Ферштейст?

Хаперский поднялся, повернулся ко мне спиной и задрал кверху рубашку. Поперек и вдоль спины неровными жгутами змеились фиолетовые швы.

— Ничего страшного! — Аркадий дрожащими пальцами заправил рубашку в брюки. — Позвоночник не задет… Просто погладило осколками…

Он снова сел, выпил еще. Кривая, зыбкая усмешка задергалась на его лице.

— А дальше знаешь что было? Вот уже этого я себе не прощу! Отвалялся в госпитале, демобилизовали по чистой. Спрашивают: «Куда поедешь?» А я, ей-богу, не знаю, куда мне ехать. Людей стал бояться — и даже не бояться, хуже: заискивать стал перед ними! В рот смотреть! Приехал в Сибирь… Хорошо, что город незнакомый. Полдня ходил, пока к своим старикам решился явиться: «А вдруг все уже знают, что со мной чего-то не так произошло?.. Вдруг отправят под трибунал?» Любому прощелыге позволил бы безнаказанно в морду плюнуть. Представляешь? Даже с Зажигиным подружился. К Пролеткиным ходил — ждал от Олега беды. И понимаешь, Вася? Хожу, смотрю на людей и думаю: чем же они от меня отличаются? Видно, не хватает во мне какой-то главной детали? Всякую веру в себя потерял. Мог сразу поступить в институт, родители поддержали бы. А я, как дурак, за всеми на завод. В термичке работал, на мостовом кране, на складе каком-то, потом фронтовую комсомольскую бригаду возглавил на стройке, пока не перешел к военпредам — помогать принимать танки. Тут и Олег заявился, с Надей отношения налаживать. Узнал я от него, что взлететь удалось тогда всего двум или трем самолетам, а все остальные и мой летчик сгорели на аэродроме. Раненых успели отправить в тыл, а остатки полка вместе с другими частями немцы замкнули в «котле»… Значит, летчика моего больше нет… Не скрою, вздохнул я не только с горестью, но и с облегчением: не знал ведь, что от него ждать! Тут и встретил Иру Чечулину — затащила к себе. Олимпиада увидела меня сумного, в комбинезоне, с замасленными лапами, да как даст мне жизни — век помнить буду! Хитрая баба! Она ж в людях одни недостатки видит и играет на них, никого не жалеет. Через нее я и понял, что человеков и похуже меня полно. Аж стыдно стало, что в чем-то чувствовал себя виноватым. Захотел доказать, что не лыком шит. Приоделся — родители помогли, за учебу взялся, работу полегче нашел. Кое в чем за это время продвинулся… Только душно мне в этом задрипанном городишке. В Москву бы! Там развернуться можно… Да как туда попасть?

Хаперский закусил травинку, взглянул на часы, потом на меня и усмехнулся.

— Девять… А на шесть у меня с Линой, генеральской дочкой, свидание было назначено.

Я вскочил.

— Так ты что ж? Забыл? Поезжай!

— Зачем? — Хаперский, охлаждая щеки, прижал к ним ладони. — Ничего интересного у меня с ней нет. Я пошутил на станции насчет предстоящей женитьбы, хотя о ней в городе и поговаривают. Просто в девках она засиделась, а на женихов, сам знаешь, сейчас дефицит. Папиным положением завлекала, а мне это опостылело. Я и машину его нынче нарочно угнал, пусть попсихует. С дочкой-то он завсегда разрешал мне кататься, даже сам предлагал… И баста! С этим покончено! Скажи мне лучше, зачем Олегу это комсоргство? Трамплинчик для взлета? Не слабоватый? Ведь сколько ждали от Олега в школе, как только в сочинениях его будущее не возносили!.. А что все-таки меж ними с Ковригиным произошло? С чего Олег за наш цех схватился? Федьку спихнуть? Меня? Серьезно, видать, замахивается… Ковригин в партком звонил, мол, не самовольничает ли Олег, наслав в цех проверяющих. А ему сказали: «Не мешать комсомолу, имеют право». Знать бы, чего Олег добивается, а то я такое ему бы открыл, до чего никто не доберется… А может, мне и самому пора в атаку? Готов к тому. Да время ли, чтоб без промашки, не вхолостую?..

Хаперский и еще что-то взвешивал вслух, обращал ко мне безответные вопросы, но я в хитроумные расчеты и прикидки его не вникал, они претили мне с детства. Холодом отдавало от застывшего рядом с нами черного лимузина. Я бы за счастье почел оставить его там вместе с Хаперским, отправиться восвояси пешком. Но до города было километров пятнадцать, а темнело, и уже обуяло беспокойство о матери. Я поторопил Аркадия с отъездом, а меня, чтобы не будоражить нашу рано засыпающую улицу, попросил высадить на углу.

Прощаясь, Хаперский цепко, словно клешней, сжал мою руку, спросил, как и в школьные годы:

— Все Олегу передашь?.. Валяй!.. Как бы он сам со своими затеями не попал впросак. Какой-то комсомольский поход — два притопа, три прихлопа… Смешно!.. Не со зла говорю, из сочувствия… А к тебе, Васька, я, клянусь, хорошо отношусь. Ты, по крайней мере, не пыжишься казаться выше других. В газету надумаешь или еще куда, только свистни, всегда помогу…

Я брел по темной улице наугад, вслепую, и вдруг будто от дурного сна очнулся: почудилось, не туда заехал. В нашем доме окна были распахнуты! И калитка с батареей запоров настежь, дверь на террасу открыта, свет горит, а за маленьким столиком подле моей кровати, накрыв плечи платком, с книжкой садит девушка!.. Заслышав шаги, она, прищурясь, вгляделась в темноту и сказала Зойкиным голосом:

— Тсс… Она спит. Ты окна потихоньку закрой, а ее не тревожь. Врач дал ей снотворного. До утра проспит.

— Зойка! — сказал я, не веря глазам. — Это ты — Зойка?! Спасибо! Ты заправская медичка!

Голова моя, враз отяжелев, сама упала на ее плечо, по волосам моим пробежали чуткие Зойкины пальцы:

— Ну, что ты? Что? Дурачок… — прошептала Зойка. — Из-за чего расстроился? Все наладится. Мы с ней даже очень душевно поговорили.

Она отстранилась и отошла к двери.

— А на хорошую медичку я и вправду хочу выучиться. Капитан тот надоумил… Я у него в палате наревелась тогда по Владику, сказала, в школу нет больше сил ходить, а он и посоветовал: «И не ходи, самая пора сменить фронт. Клином клин вышибают. Вот, говорила, в фельдшерское училище девчонок набирают… Сейчас это самое нужное дело!..»

Зойка замолчала, задумалась. Я ждал, что вернется к рассказу о капитане, прерванному днем на крылечке, откроет, что же было для него страшнее самой смерти. Но Зойка вдруг рассмеялась:

— Ой! А мама-то что сказанула твоя!.. «Ты выходи за Ваську замуж. А то подцепит его какая-нибудь шлюха, он податливый. А я для вас расстараюсь. Все у меня припасено»…

Наморщив лоб, Зойка вгляделась в меня попристальней, совсем по-женски и серьезно сказала:

— Я бы вышла за тебя, Вася. Честное слово! Не колеблясь. Если б, конечно, позвал… И если бы не тот капитан… Он мне пишет каждую неделю… И я пишу… Я люблю его, Вася!..

Она посмотрела на меня грустными глазами и устало усмехнулась:

— Спать ложись, жених! До свиданья!

На дорожке раздались ее быстрые шаги, и все стихло.

3

Наутро, когда я проснулся, мать уже была на ногах и выглядела бодрой. Возможно, так показалось из-за незнакомого темного платья на ней. Ватник исчез — плечи матери покрывала белая шерстяная шаль. Мать словно помолодела, я даже хотел сказать ей об этом: Но она, подождав, пока я умоюсь, смиренно, как монашка, опустила глаза.

— Завтрак готов. Можешь кушать… — И ушла.

Я удивился опрятности стола, накрытого не в кухне, как обычно, а в горнице, свежевымытому Зойкой полу, а еще больше нарядности старинных тарелок, возле которых поблескивали новенькие, хотя и с допотопными клеймами, вилки и ложки. И завтрак был преотличный! Яйца, кофе с молоком, белый хлеб с маслом. Мать, встретив мой взгляд, усмехнулась и опустила глаза, снова напомнив монастырскую послушницу со старых картин. Ворохнулась жалость.

— А сама?

— Поела… Ты будешь дома? Я ненадолго уйду…

Взгляд ее был пришибленный, утомленный. Я молча кивнул.

У меня — хоть вой! — осенним ветром заныло в душе. Вымытый пол, составленные в уголок оконные рамы, непривычно резкий для нашего дома свет, бьющий через промытые стекла, напоминали вчерашний разгром — и в душе и дома. Все в нем выглядело чужим, необитаемым.

Я вышел в сад. Тяжелые ветви яблонь подпирали рогатки, поставленные отцом еще до войны. Для стока дождевой воды он протянул с крыши желоб к большой, врытой в землю бочке. Груда камней, собранных им с участка, густо поросла травой. На кольях забора висели то ржавая проволока, то погнутый обруч. Отец ничего не выкидывал, особенно из металла, на все имел свои виды.

Обойдя усадьбу, я словно заново осмотрел дом. Громоздкость вещей — кровать с телегу, дубовые лавки, сундук — создавала видимость, что обстановки много. Но, приглядевшись, я понял, что дом до странного пуст. В нем не хватало мелочей. Мать даже Библию свою куда-то запрятала. И этажерка возле моего столика была пуста. Я ставил на нее учебники, библиотечные книжки, шахматы. А теперь на верхней полке ее нелепо торчали пыльные бумажные цветы.

«Куда же все исчезло? И где мои школьные бумаги?» Я вспомнил вчерашний разговор в машине и вздумал полистать свои сочинения: «Чего в них открыл Хаперский?.. Все где-нибудь припрятано. Мать из дома и мусор без разбора не выбросит».

— А где мои книжки, тетради? — спросил я ее, когда возвратилась.

— Какие?! — Она испугалась. — Ты ничего не привез!

— Старые… Школьные…

— А… Все цело, сейчас принесу.

Она, как и раньше, озираясь, не иду ли я следом, скрылась в сенях. Загремел замок на чулане, я вспомнил вдруг, как когда-то разыскивал там пулемет, и ноги с такой быстротой перенесли меня в сени, что мать успела только заслонить собой открытую дверь. Я повернул выключатель и зажмурился: то ли от яркого света, то ли от вскрика матери.

Это был не чулан, а заправская келья. Со стены на меня строго взирал осанистый поп с густой до пояса бородой. Под его портретом я увидел столик с материнской Библией, стул; в углу длинную рясу, кадило, а вдоль стен окованные сундуки, полки из толстых досок со старинными книгами в кожаных переплетах.

— Твой дед. Мой отец… — сдавленно шепнула мать, кивнув на портрет.

Как будто мне могло полегчать от этих слов… Сразу представился Степка Козел, дико скачущий под нашими окнами с криком: «Контра!», и, кто знает, не стал ли бы я вновь разыскивать пулемет, не добавь мать так же тихо и сдавленно:

— Его Пролеткин словил… Тот, хромой… Он за командира у красных был… Они отца моего и расстреляли — как бандита…

— Пролеткин?! Иван Сергеевич?.. — залпом выпалил я. — Что ж раньше молчала?!

— Ты был мал — зачем говорить? — Мать взглянула на меня с болью и вызовом. — Хорошо, что Пролеткин молчал и нас больше не трогали. Он из жалости и поженил нас, когда сиротой я осталась. А все случилось у меня с твоим отцом еще до женитьбы, когда он жил у нас в работниках. Я дочку родила. Грушеньку. Худосочной оказалась, померла от золотухи. Пролеткин отца твоего и к заводу пристроил. Еще тогда звал нас жить в город. Да я испугалась…

— А риза деда? — спросил я, чтобы прогнать внезапный спазм.

— И книги тоже…

Я протянул руку к полкам, но мать перехватила ее:

— Не надо, Вася, не трогай… После сама покажу.

И тут я взорвался:

— Зачем? Не надо мне этого!.. Тетради мои отдай!..

— Сейчас, сейчас…

Мать проворно открыла сундук, извлекла мой истрепанный ранец.

— Все тут.

На террасе я вытряхнул содержимое ранца на стол. Посыпались тетради, листочки, контурные карты. Но я все еще словно не мог выбраться из кельи. Как недалека она, выходит, та и умершая и не умершая неведомая мне жизнь! На дистанции одного, еще не увядшего поколения…

Мать стояла в дверях призраком этой чуждой мне жизни, явно ожидая вопросов. И я стал спрашивать:

— Что же он натворил, твой святой отец?

— У него прятались молодые офицеры, юнкера. Потом увели его в лес.

— А ты этого деда… отца своего… любила?

— Больше всех! Он же меня… — Мать спрятала в ладони лицо и, всхлипнув, скрылась.

Я взялся перебирать свои старые бумаги… Все-таки хорошо, что мать долго прятала семейную тайну. Иначе трудно представить, что бы случилось со мной. И как по-слепому мудро поступала она, оттолкнув меня от себя — к Олегу, к Пролеткиным, годами перенося мое презрение к ней и родному дому… Но Иван Сергеевич, Иван Сергеевич… Он все, выходит, знал. А Олег?..

Со стола что-то шлепнулось на пол. Я наклонился и поднял толстую записную книжку. Олег сшил ее из заводской «миллиметровки». Это была его «Книга мудрости». Он завел ее, когда зачастил к Елагиным, чтобы записывать изречения. Я тоже частенько прикладывался к этой книжице. По какому-то случаю она и застряла у меня — наверняка к лучшему: у Пролеткиных с эвакуацией ей бы не уцелеть… Как теперь взглянет Олег на прошлые свои увлечения? Война, похоже, и всю мудрость прошлого вдоль и поперек перепахала. А может, и вообще сдала в архив, за устарелостью?.. И мир стал иной, и мудрость иная, и мы не те, и все между нами иначе… Как с Зойкой, которую трудно узнать…

Ее вчерашнее лицо, тонкое, чуткое, но и отрешенное от сиюминутного, вдруг проплыло в памяти, прошуршали ее быстрые шаги. Блокнот выпал из моих рук.

— Мать!.. Я ненадолго! К Пролеткиным!

Она не откликнулась. Застыла в полуобороте к окну, такая непривычная в новом платье и будто потерянная, что я остановился у порога.

— Крышу красить? — спросила не оборачиваясь. — Так по ей уже кто-то спозаранку елозит. Заканчивает вон…

Я поспешил к окну.

Оба крыла пролеткинской крыши жирно лоснились свежей краской. Стоя на лестнице у слухового окошка, незнакомый мне парень с круглой черной макушкой делал последние мазки. На нем был мой вчерашний комбинезон, с подогнутыми рукавами и штанинами.

— Кого-нибудь наняли? — удивился я.

— Нет! Зойка сказала, друг к Олегу приехал, армейский. Он… Он… — Голос матери дрогнул, лицо мучнисто побелело. Она вскинула руки и рухнула на мою грудь. — Васятка! Не бросай ты меня! Не бросай!.. — Горячие капли прожгли мне рубашку. — Куда ж я одна — темная, порченая… За-ради отца своего, не бросай! За-ради Христа!

Мать, держась за меня, сползла на колени, ее рыдания, казалось, сотрясали дом.

— Ты того… — Я стал ее поднимать. — Чего вздумала? Как же я тебя брошу? Ни за что! Ты полежи лучше. А может, доктора вызвать?

Ее горячая рука отыскала мою, судорожно сжала. Глаза матери засветились — мягко, словно омытые.

— Ты иди! Иди, куда собрался… Не беспокойся… Поперек дороги твоей не стану, помехой не буду. Ни в чем. Иди…

Я вышел на улицу, уже позабыв о незнакомом парне. А он, насвистывая, швырнул на землю пустое ведерко, вгляделся в меня и так пошатнулся, что, наверное, сверзился бы с лестницы, не сбалансируй телом.

— Ух, черт! — провел он ладонью по лбу. — Капитан, это вы? Разок согрешишь — и на тебе! Жертва на шею!

Это был матрос, снабдивший меня билетом в мягкий вагон. Спрыгнув с лестницы, он словно в беззвучном хохоте обхватил руками живот и в изнеможении хлопнулся на скамейку.

— Ух, черт! — Из-под руки за мной зорко следил большой карий глаз. — Сплю или грежу? Сначала не поверил. Чуть не спикировал… Так это вы, капитан? Зенки-то завертелись, как этот, как его… — он завращал рукой, — пропеллер!

Меня тоже потянуло на улыбку, а он, будто только ее и добивался, мигом вскочил, протянул мне запястье перепачканной краской руки.

— Виктор… Найденыш… Родители подкинули в детский дом — там фамилия и приклеилась. — Он пристально взглянул на меня, прищурился. — А ты Протасов! Скажи — нет? Как я на вокзале не докумекал?.. Постой… Сейчас составлю на тебя характеристику. Так!.. Всегда настороже, в тени. Как умная собака — все видит, понимает, сказать не дадено. Сил вагон и, если дать им волю, то… Постой, как это сказал Олег? В общем, мировая революция грянет… Ага? Заморгал? Ну, точь-в-точь, как Олег рассказывал!

— Олег?!

— А кто же? — гортанно палил словами Найденыш. — Его только заведи, пойдет чесать о вашем городе да друзьях, и верится и не верится. Все вроде бы как у других, и все оборачивается в диковинку… Вот я и приехал… Олега возить.

— Возить Олега? Куда? На чем?

— На легковушке! У нас в полку давно порешили, что он крупной шишкой на гражданке заделается… Не опоздал? Он не нанял еще? — Виктор, набычась, крутанул воображаемую баранку и даже нажал сигнал: — Би-им! — А потом, как на преграду наехал: посерьезнел разом — даже вздохнул. — По правде сказать, не из-за Олега сюда прикатил. Из-за себя! Снова сбиться с курса боюсь. То ли учиться?.. То ли жениться? Я почему там, на вокзале, куски сшибал? К девчонке одной прилип, тоже детдомовка. Ух, глазищи! Шестидюймовые!

Его карие глаза лаково блеснули — то ли от восторга, то ли в новом приступе балагурства, но тут же посерьезнели:

— Олег мне написал: «Срочно приезжай, нужен», а Зойке записку оставил, дескать, если без него явлюсь, чтобы шел в заводской отдел кадров к одной девчонке, его школьной знакомой, он ее предупредил, что устроить меня надо только в механический цех и ни в какой другой…

И он — столь многоликий! — вновь дал волю бесшабашности:

— А мне все равно куда! Я ведь еще и кто?.. Дз-з-з… — он вытянул два пальца вперед. — Токарь-пекарь!.. В ПАРМе на станке успел наловчиться… А вечерний институт у вас есть — вполне мне годится. Значит, амба! Конец бродяжничеству!

Конец и балагуру — Виктор снова преобразился, отступил на шаг, оглядел меня уже заговорщицки:

— Ты нынче свободен? По городу пошатаемся? Хочу без Олега своими глазами все рассмотреть… Только это… — Он поклацал зубами: — Как тут насчет пожрать? Это главная моя слабость. Там, кажись, Зойка что-то оставила… Слей-ка мне на руки. Умоюсь, заправлюсь — и на курс!

Но намеченный им курс так и остался неосуществленным. Съев обед, Виктор объявил, что после почти бессонной ночи его разморило, нашел в доме какую-то дерюжку, захватил подушку и распластался в саду.

— Поблаженствую, пока Олега нет! — подмигнул мне. — Поваляйся и ты — баланду потравим. Ведь он, зверь, не даст. Он что со мной сотворил?.. Идем как-то с аэродрома, спрашивает: «Ты, конечно, к девчонкам?» — «Куда ж еще?» — «А когда найдешь одну-разъединственную, тогда что?» Короче, про смысл жизни разговор завел. А какой был у меня смысл? Можно сказать — никакого. Родителей не знаю, вырос в детдоме. Был сыном полка, остался в армии. Войну начал и закончил мотористом. А дальше что… Службу несу и о себе не забываю. У меня голос, тенор. А на девчонок он страх как действует — успех у них имел, когда окопались мы по соседству с текстильной фабрикой. Короче, послал я Олега с его смыслом жизни куда подальше. А тут он в полку революцию поднял. Ей-богу, не вру…

И Виктор почти без передышки напористой скороговоркой по-своему открыл мне Олега.

Без балагурства, хотя и вскользь, упомянул: не будь Олега и еще одного приятеля, давно бы сгнил Найденыш в болоте, через которое им троим при выходе из окружения пришлось пробираться. Раненный осколком мины в бедро Виктор с их помощью еще кое-как передвигался, пока шли по кочкам в мелком кустарнике, но ползти по открытому, топкому месту, которое немцы простреливали, оказался не в состоянии, и друзья, пластаясь в вонючей болотной жиже, метров двести волочили его за собой до твердой земли. Однако и, вспомнив об этом, Найденыш не удержался от усмешки:

— Я, конечно, давно бы от Олега драпанул, вреднющий он все-таки тип, да как забыть это болото?!

О том, как они воевали в другом авиаполку, Виктор рассказывал полушутя. Какие, мол, у моторяг могут быть подвиги? По трое суток не спать при авральной смене мотора, коченеть на морозе, ветру, ползать под замасленным брюхом самолета, гайки наживлять непослушными пальцами — их для возврата чувствительности грели под ватными штанинами — такого были с лихвой. И волчком крутиться вокруг самолета перед вылетом — от хвоста к мотору, с земли на плоскость, в кабину: заправить маслом, снарядами, бензином, все просмотреть, прощупать за считанные минуты, а потом дрожать до возвращения самолета от сомнения, что где-то на капоте болтается замок, слишком вибрирует трубка бензоманометра и вдруг протрется, даст течь горючего — и так изо дня в день.

Правда, случалось и необычное… Пересадили полк на американские самолеты — «аэрокобры». Чистая машина, вся на электрических кнопках, в проводах и приборах, совсем не похожих на наши. Попробуй разберись, что к чему, если инструкций не прислано. А летчики торопят: «Эх, технари, вам только у своего корыта копаться!» Как трудный кроссворд, разгадывали заокеанские машины, пока решились передать их в эксплуатацию летчикам.

Да, много они делали вроде бы и не героического, но без чего — я сам на себе испытал! — ни одного бы героя-летчика не существовало.

Особое внимание к себе в их авиаполку Олег привлек уже после войны. Раньше только с далекой Надей отводил душу. А тут стал разговорчив со всеми, особенно на излюбленную тему: скорей бы домой! Для каждого, ясно, это больная мозоль: того мама немощная ждет не дождется, у этого невесту вот-вот отобьют. Все грезят о демобилизации по-своему. А Олег о доме ни слова. Даже о женитьбе на Наде. А уж как любил прежде, чтоб о ней разговор затевался. Краснел, посмеивался, но болтунам не мешал. А тут заладил одно: «Жизни хочу!»…

— Настоящей, горячей? — подсказал я Виктору.

— Вот, вот… Он присылал тебе эти стишки? При мне сочинял — в карауле.

И Найденыш продолжал свой рассказ.

После Победы поотпускали на себе подпруги. Рады были от кочевья по полевым аэродромам да по землянкам перейти к оседлости — и электрический свет, и койка каждому вместо общих нар, и баня, и белье свеженькое ежедекадно. А главный праздник — увольнения в город. Тут уж кто кого перещеголяет! К утюгу очередь, фанерные клинья для растяжки брюк — чтоб низа полоскались! — нарасхват, спят все только на спине, — под матрацем выходные клеши утюжатся. Известно — морская форма требует лоска.

А Олегу все это трын-трава. Даже увольнений не брал, говорил, что без дела слоняться по городу — тоска, свою очередь другим уступал. Тем и навлек на себя в конце концов гнев нового начальника штаба. Фронтовой штабист после войны подался учиться в академию, а новый в полк прибыл из училища, где занимался с курсантами строевой подготовкой. От уставов на фронте изрядно поотвыкли. Кто поприветствует, кто нет — все сходило. А этот майор взялся за бывалых фронтовиков, как за курсантов в училище. Что ни утро, сам на поверке все осмотрит — вплоть до пуговиц на ширинках. Вот он на Олега и наскочил.

— Почему в увольнения не ходишь?

— Не хочу, товарищ майор.

— Не хочу?! Так разве это личное дело?

— Думаю, да.

— И уставы не для всех писаны?

— Для всех, товарищ майор.

— Значит, обязан брать увольнение!

— Никак нет, товарищ майор! Для личного времени у каждого свой устав.

Майор был не дурак. Только вредный. Присел к столу, подмигнул мотористам:

— А ты, случаем, не монах?

— Что вы имеете в виду? — У Олега желваки на скулах вздулись.

— Бабами не интересуешься?

— Какими сваи забивают? Вы о них?

Майор даже глаза вытаращил, а Олег вытянулся перед ним как положено и отрубил:

— Правда, кое-кто и женщин с девушками бабами обзывает. Но это хамы! Невежды!

— Как разговариваешь? Как стоишь?! — взбеленился майор.

Он, как пить дать, отвалил бы Олегу гауптвахты на всю мощь своих прав. Но Олег по форме ничего не нарушил, свидетелей было много, и пришлось майору убраться восвояси. Тут в Олеге и взыграло:

— Жизни хочу! Надоело!..

И о школе, о заводе, о друзьях-товарищах пустился в россказни — уши все поразвешивали. С тех пор, чуть свободная минутка, к нему:

— Олег, загни что-нибудь…

Для забавы вроде бы просят, а размышлять приходится.

Майор же Олега, как мальчишку, стал школить. На каждой поверке за недочищенную пуговицу или бляху из строя выведет, мораль перед всеми прочтет, а то и наряд вне очереди влепит унизительный: гальюны драить, сор вокруг казармы подбирать. А как-то смял его постель и заставил заправить заново не только свою, но и чужие койки — «чтоб научился!». Все следили за их неравным поединком, пока не переключились на дела более важные.

В полк приехал начальник политотдела соединения, собрал коммунистов и комсомольцев из рядового и сержантского состава в ленинской комнате. Олега накануне избрали комсоргом полка, и он оказался в президиуме. Вот начальник политотдела и спрашивает:

— На гражданку рветесь, орлы?

Все в один голос:

— Еще бы!

— Кто срок переслужил? Поднять руки!

Подняли почти все.

— Хорошо, — продолжает начальник. — А кто же новую боевую технику примет? На новичков, на салажат ее бросим?

Никому еще невдомек, куда начальник политотдела клонит. А он — в лобовую:

— Всем сразу никак нельзя уходить. Надо молодняк подучить. И тут вся надежда на вас, коммунисты и комсомольцы. Нам дали право зачислять вас в сверхсрочники — на два, три года. Не в приказном порядке, а только с согласия. Но разве надо приказывать быть патриотами? Уверен, мы завтра же получим от вас рапорты о переходе на сверхсрочную службу.

— И Олег, конечно, первый? — снова подсказал я Найденышу.

— Нет! Первыми, представь себе, прямо на собрании выскочили два матерых «сачка». Тебе известно это сословие? «Мы работы не боимся, но работать не пойдем, руки, ноги отрубите, мы на пузе уползем…» Так вот… Взвесили они права сверхсрочников — жить на частной квартире, жениться, ходить без строя, вне службы в гражданском костюме и к тому же денежки неплохие получать при бесплатной кормежке. Так им что? Где бы ни работать, лишь бы не работать! И они во всю глотку: «Мы — патриоты!»

После собрания эти «сачки» — к Олегу — героями: он карикатуры на них рисовал в стенгазете, высмеивал: «Лодыри, тунеядцы»… А тут они:

— Что, комсорг? Кто для себя живет, а кто для общества? Где ж твоя совесть? Небось к мамочке на пироги, к миленькой под бочок! А авиация пропадай!

— Наплюй на этих трепачей! — утешал его Найденыш.

А Олег желваками играет:

— Нельзя мне на сверхсрочную! Понимаешь? Мать сколько лет одна. С Зойкой толком не знаю что происходит. Надю в монашку превратил. А главное, живешь тут вполсилы, вполдуши. На гражданке я б нагрузился по макушку и…

— Так демобилизуйся!

— А эти «сачки» останутся? Да? Не выйдет!

— Тебе-то до них что? Есть начальство.

— А я таких скорпионов с детства не выношу. Ты ж знаешь, как отец мой погиб…

Наутро эти «сачки» снова к Пролеткину. Так уж выходит, что Олег всегда вызывает огонь на себя, не умеет маскироваться.

— Фразер! Прижало — сразу в кусты!

Тут Олег и не выдержал:

— Хорошо! Я останусь! — говорит. — Останусь, чтобы вас, «сачков», отсюда помели хлеб горбом, а не хитростью зарабатывать.

Он тут же сочинил рапорт, отдал старшине и вдруг давай всех ребят агитировать:

— Братцы, оставайтесь кто может! Я подумал: не потерянное будет время. Молодняк подучим и сами станем учиться — заочно. Могу подзаняться с теми, кто школьные азы подзабыл. Самодеятельность наладим, концерты… Не война же! Заживем по-людски.

И такая в нем убежденность созрела, что, прикинув и так и сяк, многие сели писать рапорта. Кроме тех, ясное дело, у кого дома хоть плачь.

— А эти «сачки»?

— Их два часа на собрании обсуждали. Оставили на сверхсрочную до первого предупреждения.

После этого Олег и развернулся. Дали ему отпуск как сверхсрочнику. Он заехал в Москву и заочником в университет имени Ломоносова поступил — тоже не без приключений: прием-то к его приезду уже был закончен!.. Но у Олега аттестат отличника, он фронтовик. Пошел в партком, в ректорат, да так обставил дело, что всем стало ясно: не примут Пролеткина, год у него пропадает — перед обществом преступление. Приняли…

Куркуль — так прозвали вредного майора, — узнав, что Олег в науку ударился, прямо в тень его превратился, норовил доказать, что солдат и вуз несовместимы. Даже на старт во время полетов пыль приходил глотать. Пока самолет в воздухе, механику с мотористом что делать? Сидят и анекдоты перебирают. А Олег книжку из комбинезона — и в сторонку. Куркуль однажды на него и налетел:

— Встать! С книжечкой полеживаете?

— Так точно! — Олег отвечает. — Полезнее все же, чем анекдоты травить.

— Запрещаю носить с собой книги! Солдат, пока он солдат, должен службу блюсти, а не корчить из себя академика!..

Как сверхсрочники, Найденыш с Олегом сняли в городе квартиру. Тут никто не мешал Олегу корпеть над книжками за полночь. А наутро, перемеряя ежедневные пять километров от города до аэродрома, он все, что извлек из книг и передумал, обрушивал на Виктора.

— «Гомо сапиенс» — так по-латыни наименован в ряду млекопитающих человек. Единственное разумное существо! — рассуждал, например, Олег. — Значит, человек тем больше человек, чем глубже его главное отличие от животного. Чем острее и шире его разум! Чем больше его поступки подчиняются разуму. И не капризному частному разуму, заметь! Разуму с большой буквы, отшлифованному опытом человечества за всю его историю… Надо учиться, Виктор! Надо все познать, чтобы стать воистину человеком! Тогда и радости жизнь подарит достойные, а не расхожие, грошовые. Ведь мы иногда в своих поступках хуже животных… Вот убили у меня отца. Можно сказать, растерзали — как фашисты, как звери. Почему? Животный страх у этого Митьки оказался сильнее разума. И был он не человеком, а дикарем! Питекантропом! Потому я с тех пор и не переношу дикостей обывательской жизни.

Найденыш не все понимал, прятался от Олега за смешками, но душа его от такой пропаганды зудела, и он злился: «Уйду от тебя! Квартиру сменю!» Жизнь-то пошла кувырком!..

Вечером Виктор умоется и, естественно, к Олегу:

— Жрать будем?

А тот уже не видит и не слышит — в книгах зарылся. Обозлится, гаркнет:

— Чего пристал? Жри!

— Так ведь готовить надо, как разум подсказывает!

— Готовь!

— Я что тебе, слуга?

— А я тебя и не прошу ни о чем.

Уйдет Виктор, хлопнет дверью. Куда? К таким же сверхсрочникам козла забивать, пиво потягивать, или к девчонкам в общежитие ткацкой фабрики. А Олег как заноза в сердце. И удовольствие уже не в удовольствие. И с людьми нужного общения нет. Не выдержит Найденыш, махнет домой. Ужин приготовит, а Олег съест и не заметит, что проглотил. Спать ляжет Виктор — заснуть не может: Олег шуршит бумажками, пером скрипит. И знает, злодей, что Виктор не спит: потянется, вздохнет:

— Все-таки человек недалек еще от животных. Треть жизни дрыхнет! Десятую — проедает. Четверть — в лень перегоняет! На разумное-то с гулькин нос остается!

Брякнется на постель и давай шпарить о происхождении семьи и частной собственности, об истории Древней Греции, об интегралах и дифференциалах — Виктора и во сне своим голосом долбит.

Утром проснется Найденыш — глаза слипаются, злой, дай бог ноги от Олега! Сил нет на аэродром рядом вышагивать да проповеди слушать. Днем то там, то сям по-солдатски прикорнет, доберет украденный сон, а к вечеру снова Олега разыскивает, чтобы вместе домой возвращаться, — злости хватало только на полдня.

В полку не верили, что вытянет Олег экзамены в МГУ. Пять лет не брать в руки книги и вдруг самому, без посторонней помощи, забраться в высшие материи! И вот приходит Олегу из Москвы вызов — явиться на зимнюю сессию. Солидная бумага, с гербом и печатями. Вызов на двадцать дней.

— Кто же разрешит тебе уехать? Отпуск-то отгулял? — сомневался Виктор.

— А это не гулять. Не ради личного удовольствия. Какой я государству полезней — темный, как ты, раб инстинктов, или образованный?

Найденыш обиделся, ушел на аэродром один, а к вечеру узнает:

— Пролеткин-то на «губе»! Доучился! Просил отпуск на экзамены, а Куркуль ему десять суток строгача отвалил! За пререкания…

Виктор — к гауптвахте, а там часовой из новобранцев — сразу за затвор. Покрутился Найденыш — и в город. Дома хоть вой, тоска. Койка Олегова пустая, книги грудой на столе, письмо от Нади пришло. Ну и вскрыл письмо, все-таки к Олегу поближе. Пишет девчонка, что тоскует, встречи ждет. Она, мол, возьмет дней на пять отпуск за свой счет и вырвется в Москву. Может, пишет, хоть в театр вместе сходят. Какой уже год поврозь? Олег ее, видно, просил задачку разобрать с интегралами. Она прислала ему решение. И так-то все выглядело у них красиво, аж страшно Найденышу стало!

Утром сбегал он в магазин, купил курева, еды кой-какой — и на аэродром. К счастью, часовой у гауптвахты на этот раз оказался знакомый.

— Передай! — говорит Виктор.

— Это ты зря, — ответил приятель. — Олегу дежурные с камбуза бачок вчерашнего борща приволокли с мясом и каши котелок. Курорт — не губа!

А Олег услышал голос Найденыша и в дверях показался.

— Витька, — говорит, — отнеси этот пакет лично начальнику политотдела: к нему можно без инстанций. Тут о моем отпуске. Не примет мер, в Москву напишу — министру или самому Сталину.

Что было в письме, неизвестно, но, видно, крепко завернул Олег на политической подкладке. Начальник политотдела уже через день прикатил в полк и созвал партийное собрание. Туда и Олега с гауптвахты затребовали. Долго собрание шло, а Виктор томился в ожидании. А когда двери распахнулись, первым выскочил из ленкомнаты Куркуль — красный, злой. Найденыш ему козырнул — тот даже не ответил. А после всех Олег появился.

— Чего это с майором? Пропесочили, что ли?

— Зачем пропесочили? Так, поговорили малость.

— Пустят тебя на экзамены?

— А как же иначе? Чудак! Я ж не для себя учусь… Все! Перчатка брошена! Провалюсь — житья не дадут… Позор!

Олег признался потом, что в первую свою московскую сессию ни дней, ни ночей не различал. И Наде отказал в свидании до лучших времен. Зато привез шесть пятерок в зачетной книжке.

У кого только в руках она не побывала! Даже Куркуль попросил ее как-то у Олега — посопел, покряхтел и примирительно махнул рукой.

— Что ж, учись! Может, ты и прав. А я вот не умею ни на что службу разменивать.

Олег стал фигурой в полку. Ему разрешили в нелетную погоду подучивать желающих поступить в институт. На следующую осень уже двенадцать человек заочниками стали — не полк, а вуз! Службу, конечно, несли как положено, даже лучше, чем прежде. Народ — он какой? Ему навстречу шагни, душу уважь — отплатит сторицей. И Виктора Олег доконал разговорами о смысле жизни. Стал и Найденыш досадовать, что в свое время поленился десятилетку окончить.

— А ты сразу поступай в десятый! — придумал Олег. — Экстерн сейчас разрешен.

— Из восьмого-то? Спятил? Я в таблице умножения путаюсь.

— Вот и учи за все классы! Так, чтобы кровь из носу, а в десятый поступить! Целый год впереди, помогу подготовиться. Нас избаловали — как по рельсам в науку катят. А было как? Циолковский — самоучка. Мичурин — самоучка, Белинский, считай, тоже самоучка, его из университета вышибли. А Ленин? Экстерном курс юридических наук с блеском сдал. Решись и ты! Вытяни! Всю жизнь уважать себя станешь!

И решил, в конце концов, Найденыш себя уважать. Утром выскакивали они с Олегом ни свет ни заря в одних трусиках — бегали, обтирались снегом: нервы закаляли. Потом пробежка до аэродрома, а попадут домой — к железной печке. Только возле нее и держалось тепло в их холостяцкой квартире. Часов до двух ночи корпят над книгами, пока у Виктора в голове синус за косинус не зайдет. А Олег довольнешенек. Похаживает дрессировщиком!

«Погоди, — грозил про себя Найденыш, — придет срок, за все мытарства с тобой рассчитаюсь!..»

И вот за тысячи верст прикатил Найденыш «рассчитываться»…

Признаться, я рассеянно слушал этот рассказ. По сей причине и передаю его с пятого на десятое. Все вышло по-Олегову, Найденыш десятилетку окончил. Умеет Олег, когда нужно, «выжать сок». И не только из себя.

Положим, корысти ему от этого никакой. Как говорится, ни чинов, ни орденов. Одни беспокойства да хлопоты. И, спора нет, куда как важно вывести из тупика чью-нибудь судьбу, тем паче в юные, поворотные годы! Кто предскажет теперь, куда вознесут Найденыша его заново пробужденные силы, надежды? Глядь, и сам Олег останется за его спиной!..

Все так. И разумом я понимал, что все это даже прекрасно. Но у меня буквально выгибалась спина от желания сбежать при возникшей вдруг мысли, что и меня Олег позвал за собой, чтобы, как прежде, «выжимать сок». Однако мои догадки и размышления скакали от Олега с Найденышем и к Зойке, к Хаперскому, к матери — и я под всю эту путаницу последних дней впал то ли в дрему, то ли в полузабытье. Густые кроны деревьев зашептались надо мной, будто я брел по лесу. Нога тонула в замшелых тропинках, а я все лез в чащу, дальше и дальше, пока не забрался в такую глухомань, что поднял голову и с изумлением огляделся…

Сморенные солнцем, дремали в саду вишни. Найденыш, поджав под себя ноги, ритмично втыкал в землю самодельный нож из каленой самолетной расчалки с рукоятью, набранной из кусочков плексигласа и цветной пластмассы. Я улыбнулся, как улыбаются старшие детям, и вдруг услышал тоскливый, но уже громкий голос матери, приникшей к забору:

— Васятка, Васятка!..

— Тебя? — Найденыш вскочил. — И мне пора! Надо с военкоматом формальности порешить. Завтра в цех. И жилье нам с подружкой поищу. У нас договор: как устроюсь — вызову. Эх, прощай холостяцкая жизнь!..

— Васятка! Тебя тут ждут… — громко позвала мать.

Выставив стул на середину комнаты, в нашем доме сидел Аркадий Хаперский. Увидев меня, шумно поднялся.

— Уф! Наконец-то! Еще минута, и сдох бы. Неважно живут гвардейские офицеры! Говорю тебе: нанимайся в газету! Им полсекции в новом доме сулят — все удобства. Отхватишь комнату, а мать пусть тут за садиком смотрит — дача будет. Ну! Собирайся! Чечулиных навестим. Ира вернулась, тебя зовет.

— Меня?!

— Ну да! Одевайся! Не ей, а мне одолжение сделаешь. Потом объясню почему. Тебе прогуляться к ним — пустяк. А для меня эта встреча — все!

Я был в довоенных шароварах, линялой майке. Взглянув на Хаперского, тоже решил обновить свой гражданский костюм, но Аркадий запротестовал:

— Э, нет! Мундир! Со всеми регалиями! Нам крепость брать!

Мать издала испуганный звук. Чтоб поскорей увести от нее Аркадия, я не стал спорить, надел форму, впервые поцеловал мать — в лоб:

— Не беспокойся. Я скоро…

На улице Аркадий крепко подхватил меня под руку, словно боялся, что сбегу.

— Не рад мне после лесных разговоров? — загудел над ухом. — Но я тебе благодарен, полегче стало: очистился. Теперь хочу с Иркой помириться. Она с матерью шла сегодня с вокзала и даже со мной не поздоровалась. Важная стала, как королева. Увидишь… А знаешь почему? — Он оглянулся по сторонам, понизил голос. — Я тебе вчера не все рассказал, вернее, не все так, как оно получилось. Мы с Иркой даже день свадьбы назначали. Но за меня вдруг взялись, чтоб навсегда в Сибири оставить: там новый завод задумали строить. Вот и пришлось спешно сматываться. Это мои старики в романтики на старость лет записались, Сибирь им понравилась, а по мне приятней давно обжитое… Мы крепко рассорились.

Я дернулся, чтобы уйти, но Аркадий еще крепче прижал мой локоть.

— Василий! Прошу тебя! Вечным должником твоим стану! Пригожусь!

Я поддался на уговоры — в угоду не ему, а своему разбуженному любопытству: Ира приехала!

Возле базара Хаперский остановился.

— Заглянем? Цветов купим. Мол, с приездом и прочее. Не дикари же!

Выбирая букет, ворчал:

— Провинция! Бумажкой не обернут. Зайдем в киоск, купим газету?

Остановился он и перед чистильщиком обуви, заставив старика армянина надраить наши и без того блестящие ботинки. Он и у парикмахерской приостановился, но мы оба были выбриты. За суетливостью прятал он замешательство.

— Посмотрим, как встретят, — проговорил, когда вышли к шоссе. — Авось не съедят! Скажи, что ты меня привел.

— Я врать не умею.

— Тогда молчи. Все само устроится.

Я шел за ним, как ходят солдаты в нудный наряд. Меня не радовали обветшавшие за войну дома, заборы, изрытый меж пыльным шоссе и тротуаром пустырь, где на солнцепеке с носилками и лопатами ковырялись в желтой глине люди, будто с запозданием рыли оборонительные сооружения.

— Зачем все раскопали? — спросил я Аркадия.

— А? Тут-то?.. Конку, то бишь трамвай, надумали пускать. Народная стройка, — усмехнулся: — Водопровод, сработанный еще рабами Рима…

В старом городе мне стало интересней, а у дома с синим пропеллером над дверью я задержался — тут по-прежнему был аэроклуб.

— Дурачье не перевелось, — усмехнулся Аркадий. — Как же — крылья!.

Поглазел я и на витрину книжного магазина; сюда мы частенько бегали с Олегом.

— Если из книг что надо, мне скажи, — опять напомнил о себе Аркадий. — Сам ничего путного не достанешь.

А когда миновали мы ряд старинных домов-близнецов и увидели Иринин — с обрушенным балконом, с заколоченной парадной дверью, — даже Аркадий на мгновение привалился к стене:

— Э, черт! Опять как мальчишка!..

Да и меня поразило, как до странности четко припомнилось все, что когда-то задело за сердце.

Каменная арка с обгрызенной штукатуркой — возле нее в ту весну поджидал меня расстроенный Аркадий. Крышка гидранта во дворе — на ней поскользнулась Ира. В подъезде, где мы с ней от Аркадия спрятались, я остановился перевести дух.

— Пошли, пошли! Как договорились, ты первый, — подтолкнул Аркадий.

Я удивился бы, отвори дверь не Ира. Но, как и прежде, не спросив, кто стучит, она широко распахнула ее и воскликнула:

— Ой, мама!

Потом, всплеснув руками, рассмеялась над старой своей привычкой, ласково прищурила светлые глаза и, дав волю неудержимой улыбке, замерла, разглядывая меня.

— Что же ты стоишь? — с зазывной ласковостью прошептала наконец. — Проходи, пожалуйста. Я очень тебе рада.

И тут из кухни вышла Олимпиада Власьевна. Прижав к полной груди локти, слегка покачиваясь, она подплыла к нам, не сводя с меня глаз, готовых, казалось, плеснуть кипятком. Но в какой-то миг глаза ее дрогнули, и я чуть было не обнял эту женщину, потому что она, как для объятий, раскрылила руки. Но тут же, сложив их на груди, Олимпиада лишь оглядела меня с ног до головы и спросила, манерно растягивая слова:

— Кто же это, Ирина? Протасов? Протасов?.. Почему не помню? А величать как? Василий? А по отчеству? Савельевич? Вы извините, Василий Савельевич, — глаза ее стали насмешливыми, — я растерялась, увидев такого героя. Проходите. Вы очень кстати, а то мы сидим здесь, три бабы… Чего уж там? Теперь можно и так говорить, дочери взрослые… Сидим и скучаем… Милости прошу!

Я замешкался, взглянул под вешалку, она рассмеялась:

— Шлепанцы ищете? Нету, нету! Где уж нынче порядок блюсти? Нервы не те! Проходите…

И тут в прихожую с букетом в руках проскользнул из-за двери Хаперский.

— Здравствуйте… — Он как-то натянуто осклабился, слегка поклонился. — Встретил Василия, спрашиваю: «Куда?» Говорит: «Ира приехала». Я и присоединился.

Лица Чечулиных вытянулись. Ира, не взяв цветы, отступила в комнату, мать небрежно бросила:

— Что ж! Зашел, выгонять не буду. А веник свой кинь у порога, на обратном пути захватишь. Мусора не держу.

— Ах, к нам гости! — С дивана в гостиной поднялась Раиса, полнотой догнавшая мать. — А я немного вздремнула… Милости просим.

Перед Раисой стоял накрытый стол с початой бутылкой легкого вина.

— Баловались в честь Ириного приезда, — объяснила Олимпиада Власьевна, передвигая посуду. — Ты, Аринушка, принеси тарелки, попотчуй гостей.

Сказала для вида, потому что свой стул повернула спинкой к столу и Аркадия усадила в сторонке. А меня, присев на диван, кивками поманила к себе Ирина — тронула прохладными пальцами мою руку и прошептала, словно что-то суля:

— Ну, здравствуй… — И тут же чинно выпрямилась.

— Что ж, Аркадий? Говорят, свадьба скоро? — на всю квартиру спросила Олимпиада Власьевна.

— Чья? — Аркадий отозвался не сразу.

— Жить-то у генерала будете? — насмешливо намекнула Раиса.

— Ах, вот вы о чем? — Аркадий лениво поднялся. — Сплетни! Никакой свадьбы не будет.

— Отказала?! — в один голос воскликнули мать и Раиса.

Аркадий усмехнулся, потрогал безделушки на комоде.

— Ого! Кедровая шишка! Из Сибири привезли? Ты видел кедры, Василий?

Он ловко отвлек Чечулиных на меня.

— Так, так, Василий Савельевич, — сказала Олимпиада Власьевна, повернув стул в мою сторону. — А я ведь вас теперь вспомнила. Сразу-то не смогла. Память ненадежная, склероз, наверно… Вы ж за этим, как тень, ходили… Ну как его? Длинноногого? Вот забыла…

— За Пролеткиным? — подсказала Раиса.

— Вот, вот… За этим политиканом. А теперь-то, наверно, наоборот? А? Сам-то он только старшим сержантом вернулся. А что комсоргом стал на заводе, тоже пустое. Это не профессия. Сегодня ты, завтра я…

— Олимпиада Власьевна, Пролеткин ведь не сам по себе, — снисходительно вставил Хаперский. — Его горком направил.

Олимпиада даже не повернулась к Аркадию. Выждала, пока замолчит, и продолжала свое:

— И вообще народец-то из вас вышел некрупный. Кто на заводе застрял, на побегушках у начальства, — она злорадно кивнула на Хаперского — кто приткнулся яружкой…

— Ярыжкой, мама, — тихо поправила Раиса.

Олимпиада уронила тяжелые веки, будто хотела приструнить дочь, но вдруг до бледных десен обнажила в улыбке крупные зубы.

— Вы знакомы, Василий Савельевич? — Она кивнула на Раису. — Моя старшая. Филолог. Аспирантка-заочница. Внука успела мне подарить. Муж-то покажется, Рая?

— Нет! В колхоз укатил с утра.

— Синицын муж-то ее. Должны его знать. Всех вас в комсомол принимал.

— Секретарь горкома комсомола?

— Теперь бери выше! Горкома партии! После фронта выдвинули… Ну а Ирочка наша тоже университет закончила. Философский факультет. Вот вернулась с дипломом. Мне говорили: «Куда идет? Не девчоночье дело… И призвания к этому нет». А я знаю одно: высшее образование — безразлично какое — есть высшее образование. А философский — что ж? Тут тебе и лекторство, и все, что хочешь. С ним не пропадешь. А теперь вот заявка пришла из Москвы. На курсы повышения квалификации преподавателей общественных наук.

— Нет, мама, — вмешалась Раиса. — Ничего не выйдет. Синицын заершился: «Я против буду. У Иры преподавательского стажа нет. Кумовством пахнет»…

— Кумовством? — Лицо Олимпиады Власьевны сразу огрузло. — Чего он понимает? Да я без него обойдусь! Слава богу, сама двадцать лет педагог!

— Не надо, мамочка, — кротко вмешалась Ира. — Мы ж говорили об этом…

— Говорили! И еще будем говорить! — повысила голос Олимпиада. — А что? Терпеть не могу ханжества. Ожидать, когда счастье с неба свалится? Ожидай! А в это время кто-то, в сто раз хуже тебя, локтями всех растолкает да место твое и займет! С какой стати уступать? Да если бы я так, как ты, рассуждала, сидели б вы тут с дипломами? Как же! Вот у него, — Олимпиада Власьевна ткнула пальцем в Хаперского, — стружку бы на станках гнали. А теперь, конечно, вам можно и чистоплюйством заниматься. То — неудобно, это — нехорошо. А мне удобно было? Посудите сами, Василий Савельевич, я с ними двоими из деревни в опорках ушла…

И я вновь услышал историю, слышанную в бытность школьником. Но теперь она не поразила меня, — и не такого наслушался! — показалась заурядной, как и сама Олимпиада, рыхлая, грузная.

Ира слушала мать, прикрыв глаза. Нежные щеки ее розовели, будто цвели. В уголках глаз блестели слезинки. Приложив к вискам согнутые пальцы, Ира вздохнула, и ее мимолетный взгляд будто снова что-то мне посулил.

— Если Ира пожелает устроиться в здешний институт, могу посодействовать. У меня тут куча знакомых, — уловив паузу, небрежно напомнил о себе Хаперский. — Сейчас, например, ищут замдекана на заочное отделение…

Олимпиада Власьевна на Аркадия не взглянула, но нить рассказа потеряла.

— Значит, диплом вам надо еще добывать? — спросила меня, явно думая над словами Хаперского. — Вам под силу работать и учиться. На заочном спрос поменьше, а диплом выдают тот же.

— Знать бы, что выбрать, чему учиться, — сказал я, больше адресуясь к Ирине. — Во все стороны тянет…

Олимпиада ответила скороговоркой, сердито:

— Диплом получи, потом выбирай! Куда сейчас без высшего образования? Отец-то жив? Нет? А мать? Ей помогать надо?

— У нее своя жизнь.

— Как это так?

— Ну, взгляды свои…

— А с Олегом вы соседи? И правду говорят, что жить без него не можете?

— Скорее с ним не могу, — бездумно, ради игры слов, откликнулся я. — Слишком привязываюсь.

— Да, привязанности — архаизм. Так я выразилась, Рая? Кто привязывается-то? Лошадь к забору…

Мне надоело быть испытуемым, а что-то сулящие взгляды Ирины будоражили. Захотелось сказать свое, необычное, и я… припомнил цитату из Олегова блокнота.

— Вот, о привязанностях… Есть у Гольбаха…

— Кто такой? — насторожилась Олимпиада Власьевна. — Еврей?

— По-моему, немец, но жил во Франции. Его главный труд сожгли по решению парламента.

— Не знаю, не знаю! — Олимпиада Власьевна недовольно затрясла головой. — Люди часто засоряют мозги всякой чепухой. А потом от безделья в этом хламе копаются. Так что же твой философ изрек?

У меня уже пропала охота звать на помощь мудреца. Но Ира вновь дотронулась до моей руки.

— А правда, что?

— Ну, приблизительно так… Чтобы наше счастье было прочно, мы нуждаемся в привязанности и помощи окружающих нас людей; последние же согласятся любить и уважать нас, помогать в наших планах, работать для нашего счастья лишь в той мере, в какой мы готовы работать для их благополучия.

Ира обласкала меня тайным взглядом сообщницы. А Олимпиада Власьевна повернулась ко мне спиной.

— Как хотите… Я без этой премудрости век прожила! Главное — здравый смысл, трезвый взгляд на вещи. Ничего не приукрашивать и надеяться только на себя. А ежели и на что кроме, то не на привязанности… На связи!.. Так что же вы не кушаете? Тут и жаркое, и холодное. Чего не хватает? Я вот как-то подумала: чем мы хуже прежних дворян живем? Что они ели? Помните, у Пушкина? «Бутерброд не лезет в рот, пастила не хороша без тебя, моя душа». Так, что ли, Рая? Подумаешь, бутерброд, пастила! По мне, чтобы стол был отменный. Самой-то чревоугодничать фигура не позволяет. А как другие едят, смотреть люблю.

Но, пригласив нас к столу, Олимпиада Власьевна вдруг сникла, огрузла.

— А ведь надо в эту проклятую деревню ехать! — сказала, обратясь к Раисе. — Предупредить бы Елагину, что Ирку встречаем, может, кого-либо послала вместо меня… Да, не привыкла я кланяться! Не умею в подчиненных ходить! Хоть маленькую, да свою волю имела. А тут… — И словно ее подхлестнули: — Кто по эвакуациям мотался, а кто здесь отсиделся. Теперь, как короли, на тронных местах.

— Вам, Олимпиада Власьевна, предлагали другую школу, — нагловато вставил Хаперский, продолжая свою непонятную игру.

— Другую? А зачем мне другая-то? Пусть вернут старое место! Нет, Вася, честно-то сказать, что же это получается?.. Немец — к городу. А мне сидеть и ждать указаний? Каких? Да меня б первую к стенке повели! Врагов и завистников было — не счесть! Винтовку брать? Не удержу ее. Так я в свою квартиру школьную уборщицу прописала — и на завод: «Возьмите с собой!» И потащила свои кости в Сибирь! Все бросила! Все! А кое-кто и не думал с места трогаться. Отсиделись. Хорошо, немец сюда не дошел. А то и служили б ему! Тьфу!..

— У Елизаветы Александровны большой авторитет в городе, — гнул свою линию Аркадий. — О ней даже «Учительская газета» писала… И портрет помещали…

Олимпиада Власьевна вся подобралась, однако ответила Хаперскому ледяным тоном:

— А ты меня не подстрекай! Может, я и не о ней говорю. Ишь какой догадливый! У меня свое разумение. А тебя насквозь вижу.

— Зачем же подстрекать? — возразил Аркадий. — Я отдаю Елагиной дань. Ее не только как директора ценят. За честь считают в доме ее побывать.

Чечулина все-таки не выдержала.

— На какую только пакость люди не поддаются!.. Ладно! Ты-то зачем снова припожаловал к нам, Хаперский? Из любопытства или с расчетом? Я ж понимаю: Протасов — ширма.

— Какой же расчет? — Аркадий пожал плечами. — Давно хотел зайти. Должник ваш. Не забуду, как вы меня на ноги поставили.

— Скажите-ка! Помнит… — Чечулина усмехнулась. — Рая, а куда ты расписание автобусов задевала? Надо ехать. А то ведь эта барынька отчет потребует: «Как съездили?» Все ведь ради кокетства затевает. Чтобы выделиться. Шефство городской школы над сельской… Никто и не просил об этом. Никто не подсказывал! Все выдумки показушные. А в школе разболтанность, никаких авторитетов! На урок идти страшно… Того и гляди, какой-нибудь сопляк начнет свое мнение высказывать… И как я поеду? Мешочники, молочницы — отвыкла!

— А далеко ли вам ехать? — все с той же холодной вежливостью осведомился Аркадий. — Я бы мог машину достать.

— Директорскую небось? Еще арестуют в ней!

— Могу и проводить…

Олимпиада Власьевна быстрым взглядом переадресовала эти слова старшей дочери, та опустила глаза.

— А что, мама? — сказала с состраданием в голосе. — И я провожу.

— Так я мигом! — Аркадий преобразился. — Через дорогу перейти! Редактор мой друг, не откажет.

Забыв о нас с Ириной, Олимпиада Власьевна зашепталась с Раисой. А Ира, отойдя к окну, поманила за собой и меня.

— Жарко нынче, — сказала чуть слышно Ира, осторожно взбив мягкие волосы. — Мама теперь раньше завтрашнего вечера не вернется. А может, и ты меня куда-нибудь увезешь, Вася?

— Жаль, машину мне не подадут… — Я принял ее слова за шутку. — Если только лодку…

Но Ира не шутила. Покрутила пуговицу моего кителя и шепнула:

— Сегодня — нет. Устала я с дороги. А завтра утром давай удерем. Идет? — И вдруг, оставив меня в покое, громко объявила: — Мама, Васе нужно уйти, а он стесняется… Вы его извините?

— Конечно, конечно, до свидания, Вася! — Олимпиада Власьевна тотчас протянула мне руку. — Извини и ты меня, ежели что не так. Я человек прямой. Без елагинских штучек.

— До завтра… — проводив меня к двери, жарко шепнула Ирина.

Она стала неотразимо красивой. И больше того — доступной в своей неподдельной, влекущей красе, которой она и сама любовалась, и меня, не скупясь, допускала до нее.

Я, как и в ту свою последнюю школьную весну, долго блуждал по городу. Но уже без смятения, восторга или удивления. Только с нежданной в душе наполненностью от встречи с Ирой, с тихой радостью оттого, что я есть, живу, могу погружаться в свои еще непонятные, но приятные ощущения.

На улице нашей сумерничали — на лавочках, на крылечках, у распахнутых окон домов. Еще издали я увидел Зойку. Она, как в детстве, кого-нибудь поджидая, повисла на калитке, раскатывалась взад-вперед. При виде меня она отъехала с калиткой в палисадник, приглашая войти, и улыбнулась — скупо, одними глазами.

— Загулял, Василек! Зайди, коли не устал от Хаперского: тетя Лена сказала, кто тебя утащил. А меня Хаперский утомляет своей сахарностью.

— Сахарностью?

— А что? Нет? — Зойка наконец оставила калитку в покое. — Впрочем, не знаю, Может, лишь с девчонками он такой… Заходи. У нас новости. Как раз с Виктором обсуждали.

Виктор, сидевший на скамейке, кивнул мне и, продолжая втыкать в землю свой самодельный нож, меланхолично проговорил:

— Чего обсуждать-то? У меня Олегов приказ: в механический цех — и точка! Я У той девчонки в отделе кадров уже побывал. Она по секрету сказала, что Олег там целый переворот замышляет… Это ты Ваську агитируй на стройку!

— На какую стройку? — удивился я.

— Эх ты! — Зойка взъерошила Найденышу волосы. — Проговорился! А к нему подход особый нужен… Присядь-ка, Вась!

Она усадила меня рядом с собой и принялась рассказывать:

— Вызывают сегодня в комитет комсомола и говорят: «Получай для своей сандружины все, что нужно, скоро двинем в поход». Карту мне показали, план проведения, Олегом подписанный, — все по часам и минутам… Ой! Они там такое напридумывали! Только это пока секрет!.. Поход-то на Утюжок, а это пять часов ходьбы — через луга, леса и даже через болото. Выйдут на ночь, а на Утюжке уже кострище огромный готовят, чтобы, как доберутся, зажечь… А днем… Ой, днем чего там только не будет?! Буфет привезут, духовой оркестр, готовят стрельбище, волейбольную площадку, лодки, чтоб по реке кататься. А Олег даже со своим аэроклубом договорился, чтоб самолет туда прилетел, сбросил листовки и парашютиста… Но я не об этом… — Зойка перевела дух. — Главную-то новость слыхал?.. На той стороне реки завод начинают строить — огромный, больше нашего: завод тяжелых станков. Каждый станок с двухэтажный дом высотой. Ничего станочки?.. Через реку новый мост, а вокруг завода целый город выстроят. И какой?! С Дворцом культуры, с бассейном, стадионами… В комитет уже разнарядку прислали: срочно выделить сто человек — палатки разбить под жилье, все приготовить. Для тех, кто по вербовке прибудет, а потом…

Зойка умолкла на полуслове. Я думал, опять ушла в свое, заветное. Но оказалось, она еще издали услышала чьи-то быстрые шаги и первой подоспела к калитке на тихий, печальный зов:

— Зоя, Зоя! Ты тут? Выйди на минутку!

В предчувствии неладного туда поспешили и мы.

— Надя! — всплеснула руками Зойка. — Что случилось? Лица на тебе нет! Почему не заходишь?

— Вот… — Не глядя на нас, Надя протянула Зойке завернутый в газету пакет. — Тут все… Фотографии Олеговы, письма… За шесть лет… Пусть наслаждается своим прекрасным слогом… Я…

— Надя, не унижайся! — раздался с дороги густой и строгий голос, там маячила фигура еще одной девушки. — Уходи скорей!.. Невероятно!

— Не поняла? — с болью в голосе спросила Зойку Надя. — Тогда прочти…

Она сунула в руку ей четвертушку бумаги и вместе с незнакомкой с дороги растаяла в загустевших сумерках.

Зойка зажгла на террасе свет, расправила на столе бумажку.

— Олегов почерк… Ничего не пойму… Прочти ты, Вася.

Но меня опередил Найденыш, прочел громко и бодро: «Милая Надя!» и осекся, сошел на еле слышную скороговорку: — «Да, я так называю тебя, и всю жизнь не смогу называть иначе. За этими словами из самого сердца просятся и другие, подобные им, но больше я не имею права их повторять. Мы договорились не объяснять причин на тот случай, если кому-то из нас потребуется отойти в сторону. И я не буду тебе ничего объяснять, потому что боюсь за себя. А нужна сейчас твердость, колебаться больше нельзя. Ты сильный человек. Я в это верю. И я знаю, ты сможешь стать счастливой и без меня. От всей души дурацкой тебе того и желаю. Олег».

— Все? — будто от забытья очнулась Зойка.

— Все…

— Ну-ка дай! — Она повертела в руках письмо, откинула голову. — Что же это такое, Вася?!

— Не знаю… Может быть… Надя мне рассказывала… Она написала Олегу, чтоб им пожениться…

— И он? Струсил? Да? — Зойка медленно опустилась на стул. — Или еще что-нибудь случилось? Но я бы знала…

— Значит, так! — Виктор властно пристукнул по столу ладонью. — Гадать не будем! Подождем Олега, и все прояснится!

— Бр-р! Ужасно! — Зойка поморщилась. — Каково теперь Наде? Шесть лет парней от себя отваживала, жила только Олегом. А теперь? Как людям в глаза глядеть?

Мне стало не по себе… В кого превратился Олег? Неужто так за войну очерствел, что чужие души считает игрушками? Или и для него, как для Хаперского, жизнь только подмостки, на которых можно топтать все напропалую, чтобы достичь своего? А стихи его, а призывы?.. Ложь?!

— М-да… Не ожидал я этого от Олега! — вырвалось у меня.

— Что?! — Зойка сразу насторожилась.

Могло произойти непоправимое. Припомнилась плачущая Надя со своей горькой исповедью, и я уже готов был считать свои сомнения за утверждения. Но тут появилась тетя Вера — приехала из лагеря вечерним пароходом.

— Не спите? — крикнула из палисадника. — Все живы?

— Мама! Мама! — Зойка молниеносно слетела с крылечка. — Ты посмотри, что Олег прислал!

— Что такое? — Тетя Вера выронила букет полевых цветов.

— Вот! Прочти.

Тетя Вера присела в уголке террасы и сразу растеряла свою бодрость — лицо стало замкнутым, будто слепым. Она приготовилась ко всему.

— Там очки мои в сумке. Подай.

Прочитав записку, она повеселела, отодвинула ее в сторону, на загорелом лбу расправились морщинки. Спросила Зойку:

— Меня никто не искал?

— Нет, мама, нет! Ты прочла?..

— Да чего читать-то! — Тетя Вера потянулась за своей сумкой. — Я уже все поняла… Поди налей в таз воды, ноги помою. Да цветы в воду сунь. Эх, красота там! У каждого отряда теперь свой домик. Всяк на свой манер разрисован. На кухне кафель, плита электрическая. А столовая!.. Стены стеклянные, пол под мрамор, и везде цветы. Но порядки — беда! Зашла на кухню, а там Грунька Семенова, с верхнего поселка, ты знаешь, с ее дочерью училась, забралась в котел, а туфли грязные, куртка заляпанная… «Ты что?» — спрашиваю. «Чищу! Судомойкой устроилась!» — «Да тебя самое, — говорю, — надо сначала отчистить. Дети же из котла будут питаться». А она только смеется: «Крой, — говорит, — Верка! Правильно! Раз ты взялась, будет порядок!» Любят меня все-таки бабы-то. Завтра в городе по делам покручусь, а ночным пароходом уеду на все лето.

— Но, мама…

— Что — мама! — сердито передразнила Зойку тетя Вера. — Молодчина Олег! Мужчиной становится. Да разве это у них любовь? Две встречи и полпуда писем. Что на такой любви построишь? Песок! Я Ваньку любила — он на войну, и я с ним. Он бы на Луну, и я туда же. Дня друг без дружки не прожили. Как обнимемся… Эх, что вы понимаете! — И она еще раз повторила: — Молодец Олег! Я сомневалась в нем. Неужто такой невзаправдашней любовью насытится!

— Мама! — Зойка смотрела на нее с испугом. Мысли мои перепутались, и я поспешил уйти.

4

Я спал на террасе, за тонкой стеной которой гоношились в сарайчике куры. Раньше я их никогда не слышал. Даже петушиные зори меня не будили. А тут раздражал любой шорох.

Врезавшись в сук, истошно взвизгнула пила на лесопилке на другом конце города. Ухал тяжелый молот на заводе, на станции сшибались вагоны, отдувался паровоз. С шоссе доносилось урчание машин, с реки — скрип уключин. Далекое сделалось близким, глухое в шуме дня — звучным.

Я подумал, что уснуть не удастся, и сразу уснул.

Разбудили меня те же куры — самозабвенным зазывным квохтаньем. Я вскочил и увидел, что солнце уже давно высоко — раскалило железную крышу, выкурило смоляной пот из стропил и изрядно выпарило меня. В чем был, босой, я поспешил во двор.

Перед крылечком лежала влажная тень, земля щекотала подошвы прохладой, и стало легко и тревожно, как бегуну перед стартом. Меня и впрямь охватило предчувствие, что я немедленно должен куда-то бежать, иначе опоздаю, упущу желанное.

На стуле у кровати висел со вчерашнего дня мой мундир — слишком тяжелый и жаркий, не в нем же бежать! Я вынул из чемодана легкие гражданские брюки, тенниску. И тут с пучком зеленого лука вернулась с огорода мать.

— Ты куда это рядишься?

— Почему ряжусь? Просто одеваюсь. Ты форму-то мою убери подальше. Я ее больше не надену.

Через полчаса я уже подходил к дому Ирины. Не знаю, какую скорость успел бы развить, окажись дом еще дальше, — меня всю дорогу будто подгоняли в спину.

На второй этаж по крутым ступенькам я словно взлетел, а дверь к Чечулиным была отворена настежь. Прислонясь к косяку, там стояла Ира, кусала длинный крашеный ноготок и исподлобья, зазывно, ласково взирала на меня.

— Привет! — глуховато поздоровалась она. — Я знала, что ты придешь. Выглянула на улицу — смотрю, мчишься. Ну проходи.

Пропустив меня в квартиру, Ира захлопнула дверь и заглянула мне в лицо. Голубые глаза ее подернулись поволокой:

— Ой, какой же ты хорошенький в этой белой рубашечке! Повернись! Еще! Милый…

Ее прохладные руки обвили мою шею. И всю Иру вдруг притянуло ко мне. Но… только на миг, она тут же меня оттолкнула.

— Ой, Вась! Прости, Вася! Прости! Не знаю, что делаю. Это не то… Ну, пожалуйста, успокойся. Иди сядь. Вот так…

Она усадила меня в уголок дивана, сама вжалась в другой. Потом, спрятав щеки в ладошках, ткнулась локтями в колени и рассмеялась — горько, будто заплакала.

— Ой, дура я, дура! Какая же дура! — Она выпрямилась, откинулась к спинке — строгая, даже суровая. — Ты меня, Вася, не осуждай. К тебе отношусь я особенно. Когда встретила на улице этого… Аркадия и он сказал, что ты в городе, душа будто оттаяла. И сразу вспомнился класс. Ты с правой стороны — вечный за мной наблюдатель… Да-да, не отпирайся, замечала. С другой — Володька. Головы из-за вас повернуть не могла. Вспомнила, и стало мне так хорошо, будто вернулась в детство. Ой, как же все было просто и мило! Всегда бы так!..

Ира прикрыла глаза. А я не знал, как и о чем с ней разговаривать.

— Записку мою помнишь? — спросил наугад.

— Записку? — Ира встрепенулась. — О чем?

— Ну… Мне казалось…

— Правда? — В глазах Иры заиграли светлые лучики. — Почему же я ее не видела?

— Меня тогда вызвала твоя мать…

— Ах, мать! — Лицо Иры как-то осунулось. — Представляю. Она мой дневник и учебники каждый вечер перетряхивала, искала записки.

— Вот, вот… Мы с Олегом ее в дневник тебе и подложили…

— С Олегом? А он тут при чем? Ах, это он тебя научил?

— Он…

Глаза Иры блеснули голубизной.

— Хороший он, Вася, правда? Настоящий! Раскрепощенный! За таким бы… Жаль, что не смогу с ним быть вот так, как с тобой.

— Отчего же?

— Отчего… — Ира скосила глаза в сторону. — Он сразу, Вася, поймет, какая я никудышная… И не смотри так удивленно. Это с виду я вроде прежняя, своя. А внутри, — в душе, Вася, все чужое… Я не для таких, как ты, как Олег, как Володька… Да, да, и Володька! Тот, конечно, по доброте душевной со мной терзался бы всю жизнь, а вы бы не вытерпели. Вы б меня бросили!

— Ирочка? Что ты? Да я…

Она показалась мне такой близкой, что голос дрогнул от желания сказать ей об этом. Но Ира остановила меня.

— Нет, нет, Вася! Пойми правильно. Я не отчего-то особенного к тебе так рванулась. Ничего этого нет. И не будет. Не может быть… Во мне не осталось ничего настоящего. Понимаешь? Вот, может, ты слышал, обо мне говорят, что я низко поступила с Елагиным? Будто, как его ранили, я к другому… К Аркадию… Неправда это. Я не притворялась перед Володей! Мне было приятно получать его горячие письма, знать, что он любит меня. Но он не стал моим одним-единственным. Понимаешь? Такого я и не жду, Вася. Я увлекаюсь на миг, и тут же — обратный ход, разложение целого на части. Для меня нет хороших людей вообще — самих по себе. Есть полезные и бесполезные, крепкие и слабые, от которых, как говорится, что-то можно иметь, воспользоваться их карьерой. Я такая, такая… Я знаешь кто? Я как сирена — увлечь способна, но обогреть — нет!..

Она уронила руки на колени. Я потер лоб, силясь понять Иру, помочь ей.

— Ты что-то путаешь… Наговариваешь на себя! Ты просто мрачно настроена.

— Нет, Вася, нет! — Ира поднялась и принялась поправлять у зеркала прическу и платье. Пригладила пальцами тонкие брови и вдруг, подбоченясь, тряхнула светлыми локонами. — Куда же ты, рыцарь, меня поведешь? Где твоя лодка? Или ладья?

Я растерянно встал:

— Лодка?! Не… не знаю. А ты всерьез? Или так… А может, тебе и не хочется?

— Ой, милый Вася! — тихо засмеялась Ирина. — Какой же ты все-таки славный! Мне хочется, Вася! Очень! Ты покажи мне свой мир…

— Свой мир?!

Снова присев на диван, она стала подпиливать длинные ногти.

— Испугался, глупенький?.. Будто не знаю, что мир твой сейчас — это все, что с тобой, да хаос в душе. Так? Ха! Или думаешь, я прошусь к тебе в гости? Ой, нет! О твоем доме, я кое-что слышала. Мне и тут, в милой обстановочке, и то… — Она задумчиво погладила щеку. — Мне много надо, Вася! Ой, много! Как злой пушкинской старухе! И… коль так все у меня повернулось, свое возьму. Ох, несладко будет тому, кому я достанусь, Вася! Ох, несладко!..

Я рассмеялся. С красивым спокойным лицом Ирины никак не вязались эти зловещие пророчества.

— Ты просто чернишь, наговариваешь на себя…

— Зачем? Чтобы отпугнуть тебя? Да с тебя нечего взять, Вася! Вы с Олегом люди чести, долга. Вы рыцари! А может, и провинциальные донкихоты… Вы другими не станете…

— Но… — Я все еще надеялся, что это игра. — Ты говоришь так, будто хочешь иного, да не можешь.

— Не могу, Вася. И наверно, не хочу. Видно, сломалась я, Вася, уступила силе. Помнишь, в школе? Я как замороженная была. За мной неотступно следила мать. Я кожей чувствовала повсюду ее предостерегающий взгляд. Потом… эвакуация. Я, как все, хотела на завод. Я б смогла — молодая, крепкая. Мать: «Нет! Кончай заново десятый класс. Стань отличницей. В Москву отвезу, в университет поступишь». Взяла к себе в школу старшей пионервожатой. Сидела два года в десятом классе, получила отличный аттестат. И вот Москва. Общежития нет. Сунула меня на квартиру к знакомому доценту. Чуть в ножки не кланялась. Доцент говорит: «Единственно, куда могу устроить, на философский». Ой, Вася, меня в могильный холод бросило. Я и слова-то этого толком не понимала — «философия», знала, премудрость какая-то. Мать, конечно, настояла, определила. Не уехала, пока меня, как выражалась, «в приличный круг» не ввела… Ой, Вася, что это за круг! Но я о нем рассказывать не буду, слишком долго… И попала я в этот круг и докатилась до диплома. Распределили в Сибирь. Мне бы тут поступить как люди. Но снова мать. К тому, к сему — и у меня уже свободный диплом. Сейчас привезла меня сюда. А тут знаю, что будет… Проведут преподавательницей в институт, а о заочной аспирантуре мать еще в Москве договорилась.

— М-да… Скверно…

— Что скверно? — Ира удивилась. — Быть кандидатом наук? — И рассмеялась. — Ой, миленький Вася! Совсем я тебе голову заморочила. А не за тем позвала. Захотелось прикоснуться к чему-то тогдашнему, светлому, душой отдохнуть. Ну ладно, рыцарь! Разговоры в сторону. Увезешь меня или нет? А? На лодке так на лодке! Только не утопи, гондольер!

— А плавать умеешь?

— Ты что? — удивилась Ира. — Я воды боюсь.

— Ладно! — Мне стало нечем дышать, захотелось на воздух. — Только захвати документ, чтобы лодку выдали. Мои в кителе остались.

— Я и еще кое-что захвачу! — Ира примерила перед зеркалом легкую газовую косынку. — Возьми в прихожей рюкзак. А я скоро.

Она вернулась с подкрашенными губами, в красивых модных туфельках. Я уставился на нее.

— Что, на каблуках нельзя? А! Наплевать!

Она крепко подхватила меня под руку, на лестнице осведомилась:

— Не боишься, если так по городу пройдем? В конце концов, мы одноклассники!.. А здорово это, что есть с кем душу отвести! Предупреждаю: я нынче буду делать сплошные глупости. В последний раз. Потом меня скрутят… Да! Расческу забыла… У тебя есть? Тогда вперед!..

На улице на нас оглядывались. Ира же цепко держала меня под руку и только щурила светлые глаза. Иногда ее пальцы вздрагивали, и я поворачивался к ней, ожидая слов. Но Ира молчала, а с мягких ее губ не сходила улыбка. Однажды я не выдержал:

— Ты что?

Она посмотрела на меня ликующим взглядом.

— Ничего. Мне просто хорошо.

И я подумал, что там, у себя, Ира нагородила чепухи от страха перед матерью. Ничего нет в Ире отравленного. Все-то она сочинила. Вот идет против солнца, легкая, ясная, и сама не ведает своего счастья. А вдруг это мне суждено его открыть? Не вправе разве взять ее под опеку? Весело стучавшая каблучками о мостовую бок о бок со мной, она показалась мне спутницей, дарованной судьбой.

Я сам взял Иру под руку, взглянул на глубоко открытую грудь.

— Сгоришь дотла! Прикрыться нечем? На воде солнце свирепое.

— Глупости! — Ира высвободилась, прибавила шагу. — Я ж тебе сказала, что весь день буду делать глупости.

Она набросила на грудь прозрачную косынку. Светлая узкая юбка, мельча шаг, подчеркивала легкость и силу ног, туго обтянутых золотистым шелком. Тонкая талия перехвачена черным ремешком, и плечи кажутся широкими, пышными.

«Врет она все про себя. Врет», — твердо решил я. А Ира жадно втянула воздух и легонько задела меня бедром.

— Ты ведь не куришь?

— Нет.

— Купи тогда сигарет для меня. Пожалуйста.

— Ладно!

После вчерашнего разговора у Зойки я, кажется, становился добрее к людям. «Все они в чем-нибудь чудаки, такие же, как и я. Надо быть проще, терпимее».

На лодочной станции было пусто. В будке с веслами и спасательными кругами дежурный, проворный инвалид моих лет, кинулся стаскивать с меня рюкзак:

— Что желаете? — Он обращался ко мне, но косился на поджидавшую в сторонке Иру. — Байдарочку? Шлюпку? Можно и с моторчиком. Есть и яхточка. Правда, личная, но прокатим с ветерком, ежели…

— Нам лодку. Обыкновенную. С веслами, — перебил я, подав ему Ирин паспорт.

— Сделаем. Сухонькую, легонькую. Вы с ночевкой? Могу уютненькую палаточку предложить…

— У вас же инструкция! — Я кивнул на стенку. — Прокат лодок до одиннадцати вечера.

— А-а! — Инвалид усмехнулся и заскакал по камням к причалу.

Лодку он нам дал, наверно, самую тяжелую, с непарными веслами. Но я не стал спорить. Мне показалось, что у Иры испортилось настроение. На утлые посудины с шершавыми, облезлыми боками она взирала неприязненно.

К помосту с лодками вели две узкие тесовые дощечки. Когда инвалид пробежал по ним, они прогнулись до самой воды.

— Придется разуться, — решил я.

— Да? — Ира взглянула на свои нарядные туфельки и попятилась.

Я скинул ботинки, забросил в лодку рюкзак, а она все стояла в той же позе, со страхом глядя на дощечки.

Я прыгнул на берег, крикнул Ире: «Держись!» — и поднял ее на руки. Дощечки под нами ушли в воду, но я успел перескочить на помост и опустить Иру в лодку.

— Ой! — Ира покачнулась, упала на сиденье и протянула мне руки. — Не хочу! Давай назад!..

Но я уже оттолкнулся, сел за весла. Бесил насмешливый взгляд дежурного. Отплыв на приличное расстояние, я заметил, что пальцы Иры, намертво вцепясь в борта, побелели, лицо исказилось некрасивой гримасой.

— Это главная твоя глупость: довериться мне, — пошутил я.

— Что ты хочешь сказать? — Ира вопросительно посмотрела на меня.

— Сесть со мной в такую посудину…

— Да… — Она осторожно отпустила борт, взбила пышные волосы. — Тебе бы так. Я ж впервые в лодке! — Проследив, как я орудую веслами, она натянуто засмеялась. — А здорово ты меня закинул! Как мешок с картошкой. Видишь, какая я? Обуза!

Я не хотел прежнего разговора, надеялся сам не спеша во всем разобраться.

Река блестела под солнцем. Высвеченный до последнего камешка, впереди углом громоздился наш излазанный с детства обрыв. Поймав себя на том, что ищу на нем тропку к «блюдечку», я отвернулся.

Мне надо было обрести себя, чтобы двинуться дальше, и даже превзойти. Я уже почти не работал веслами, только следил, чтобы лодку не сносило и не разворачивало. Перед дальней прогулкой по реке Олег всегда выгребал на середину. Там я пересаживался на весла, а он сбрасывал одежду, воздевал руки к небу. «Господу богу речному помолимся!» — И бултых в самую глубь!

В памяти жило каждое движение Олега, и, наверное, на его манер я решительно встал и сбросил рубаху.

— Ира! Пересядь на мое место — я окунусь.

— Тут? — Она с ужасом ткнула пальцем в воду.

— Да. Грести будет легче. Ну?

Было неловко раздеваться перед девушкой. Но я переломил себя и с заклинанием Олега бултыхнулся за борт.

На воде все выглядело иначе. Река раздалась вширь, небо обрело глубину, а уплывшая от толчка лодка с перепуганной Ирой покачивалась беспомощной скорлупкой.

— Красота! — Я разбрызгивал воду во все стороны.

— Плыви сюда! — донесся жалобный голос.

Я подплыл к лодке, подтянувшись, повис над кормой. Ира успокоилась и наблюдала за мной во все глаза.

— А как же ты заберешься?

Сделав мах ногой, я плюхнулся на корму. С трусов под ноги натекла лужица. Ира вздохнула, отвернулась.

— Малость обсохну и оденусь… — Я попытался сгладить неловкость.

— Зачем же? — Она обиженно дернула плечиком. — У тебя красивые ноги…

— Ира! — Меня прорвало. — Зачем ты так? Я ведь для тебя прыгнул… Чтоб не боялась реки…

Она все так же, обреченной пленницей, смотрела на воду, а потом вдруг прыснула со смеху:

— Чудо ты, Васька! Я всегда так думала… У меня и правда страх пропал. Смотри! Я даже пройдусь.

Она встала и, покачнувшись на каблуках, со смехом уселась на скамейку. Я тоже осмелел и забыл, что в одних трусах.

— А ты бы разулась, Ира! Сняла чулки. Раз отдыхать, чувствуй себя свободно.

— Правда? — Глаза ее азартно блеснули. — Но я никогда не ходила босиком!

— В лодке-то…

— Попробовать? Ну, отвернись… Как хорошо-о! — донеслось вскоре. — Лодка теплая-теплая! Теперь дай я устроюсь поудобней.

Она достала из рюкзака подстилку, белую пляжную шляпу, откинулась на спину и, закрыв шляпой глаза, подставила вытянутые ноги солнцу.

— Чудо ты, Васька, — повторила, будто ныряя в сон.

Я греб тихо, стараясь не плеснуть водой, не колыхнуть лодку. Думал, Иру убаюкало. А она, смежив веки, следила за мной.

— А ты совсем не такой, каким мне представлялся, — сказала внезапно. — И тебя надо опасаться. Еще загадка, что в тебе кроется… В Сибири знакомый геолог рассказывал мне о медведях. Они не такие уж неуклюжие. Ловкие! По деревьям лазят, реки переплывают. Хитрые. И конечно, сильные! От них не знаешь, чего ждать. То встретит человека — и наутек от него. А то будет стоять, пока тот не уйдет. Медведю нельзя показывать спину. Надо глядеть ему прямо в глаза и потихоньку пятиться. А если медведя раззадорить, он на все способен… Вот и тебя, если рассердить, хлопот не оберешься.

— Ну, это трудно, — усмехнулся я.

Ира посерьезнела, выпрямилась, озабоченно прикрыла колени.

— Что теперь с юбкой станется — ужас!.. Ты знаешь, я почти все шью себе сама. Не нравится магазинное. — Она наклонилась, обмакнула пальцы в воду. — Когда в школе говорили о профессиях, я никак не могла выбрать. Мечтала знаешь о чем? Встретится человек, в которого поверю, буду жить для него, для его дела. Силы его удвою, чтобы шагал и шагал вперед. А я бы только дорогу ему расчищала, чтоб не устал, заботилась… Смешно? Может, мать, того не желая, меня так настроила: все твердила, как в жизни важно самой пробиваться?

— Возможно… — Я покамест не вникал в смысл ее слов, а только открыто любовался Ирой.

— Вот… — Она повернулась в профиль. — А у тебя какие планы?

— Не знаю… — Я впустую чиркнул веслами. — Может, и моя судьба быть только опорой другому?

— Гм… — Ира рассмеялась. — Но о дипломе-то ты, разумеется, думаешь?

— Если б года за два разрешили одолеть институт… Я б смог! Стоит только нажать…

— Тебе двадцать пять, — соображала Ира. — К тридцати едва ли одолеешь… А появится семья, дети? Ой! — Ира махнула рукой и сникла. — Все-таки не повезло фронтовикам, всему нашему поколению. Какие в школе ребята были, а? А их теперь сосунки обставляют: из десятилетки все поголовно в институт, оттуда в аспирантуру, и вот — уже рукой не достать!

Я глубоко опустил и еле вывернул весла.

— Тебе Хаперский предлагал в газету? Неплохо, если б получилось. Один мой знакомый очеркист тоже с многотиражки начинал. Работал, окончил факультет журналистики, а сейчас заведует отделом в большой газете. Даже в заграничных командировках бывает!

Я промолчал. Ира подобрала ноги, огляделась.

— Ой, как далеко мы уплыли! Даже города не видно. А воздух — наслаждение! И какой простор! Ты не поешь? Жаль. Один мой знакомый — он архитектор — так чудесно поет под гитару — растаешь! А мне порой и хочется петь, да слуха нет.

— Но ты же играешь на пианино!

— Играю? Только для гостей. И всего три вещи. Мы с сестрой в детстве их разучили.

Она снова с любопытством огляделась вокруг. И впервые показалась мне неестественной, деланной.

— Ира, расскажи о философии. С чем ее едят? Трудно? Много надо читать?

— Очень, — нехотя откликнулась Ира. — Такие глыбы переваривать — ужас! Кант, Гегель, Фейербах, все по первоисточникам. От одних имен в дрожь бросает. Серьезно! За пять лет у нас троих в психиатричку отправили. Свихнулись. Один вернулся, а двое как в воду канули.

— Философы раньше лишь объясняли мир, — припомнил я фразу из Олегова блокнота, — а дело в том, чтобы изменить его. Так, что ли? Не знаю, кто сказал.

— Маркс. Тезисы о Фейербахе, — быстро проговорила Ира. — Можешь меня не испытывать! Это знаю, но, к сожалению, своими словами о философии говорить не могу. И зачем мне эта наука? Я бессильна перед ней. Понимаешь? Бес-сильна! Только и могу, что повторять готовые фразы, чужие формулировки. Не смейся! Так многие! А вы все — Олег, Володька, ты — вы наивные, слепые люди, жаждете только живого, честного, чистого. Вы утописты! Ничего этого нет и в помине. И быть покуда не может. Есть просто работа, служба. Токарь точит изо дня в день по чужим чертежам одни и те же детали — это не позорно, не вызывает насмешки. А тут почему иначе?

Я растерялся. Мне стало жаль Иру. Она вновь показалась потерянной и беззащитной.

— Ирочка, ты не так меня поняла! Я, честное слово, не думал тебя испытывать. Я не знаю, что сделал бы, чтоб тебе было хорошо…

— Вот именно — не знаешь! — отчеканила Ира. — И давай прекратим этот ненужный разговор. Я же пообещала делать нынче одни глупости… Что там за палатки на берегу? Как много! И еще ставят. Смотри, сколько народу копошится…

— Тут новый завод будет, кажется, тяжелых станков. Мне Зойка говорила…

— Кто-кто?

— Сестра Олега. — Я почему-то смутился. — Работает в заводской поликлинике.

— Любопытно! — Ира взглянула на меня и покусала ноготок. — Охотно познакомилась бы с ней. Похожа на Олега? Давай пристанем тут неподалеку. Можно? Закусим. Я проголодалась. А потом по бережку пройдем до палаток.

Она указала, где причалить. Берег был илистым, узкая тропа на взгорок вилась в зарослях ивняка. Я хотел перегнать лодку к торчащему неподалеку камню, но Ира встала, с вызовом вытянула руки:

— Неси!

Я унес бы ее далеко, но едва прочавкал босыми ногами по илу и осторожно влез по оголенным корневищам на взгорок, Ира соскочила в траву.

— Ой, какая лужайка! Прелесть! И холодок под кустами! Все! Тащи рюкзак и мои туфли.

— Тут и получше лужайки есть, — буркнул я, чтобы не показать, как рад ее восторгу.

Когда перенес вещи и сходил к камню отмыть с ног черную лоснящуюся грязь, на траве уже раскинулась скатерка с натюрмортом из разных вкусных вещей. Ира возвышалась над этим чудом на коленях, но, увидев меня, присела на пятки.

— Как здорово! А? Нет, ты не одевайся. Так лучше… Мы как…

Она запнулась на полуслове и взглядом поманила меня к себе. Но только я наклонился к ее большим, тревожно раскрытым глазам, как руки ее уперлись в мою грудь, и Ира вскочила.

— Нет-нет… Это я так… Не вздумай…

Не разбирая дороги, я через кусты рванулся к реке, по грудь забрел в воду, нырнул и поплыл под водой, пока не кончился воздух, а потом без оглядки саженками ударился на другой берег.

— Вася! Вася-я-я! — тревожно покатилось за мной. — Ну Васька же!

Я оглянулся. Ира по колени забрела в воду.

— Тону… — сказала обреченно. — Меня засасывает…

Я повернул назад. Ира стояла, не шевелясь, вода лизала подол ее нарядной юбки. Я выдернул Иру из тины, посадил на борт лодки и, позабыв все, как ребенку, стал мыть ее ноги.

— Зачем же ты за мной кинулась, глупая? Я бы выкупался и вернулся.

На мою голую спину капнуло — Ира беззвучно заплакала.

— Я ни на что не гожусь, Вася… Я не умею даже обласкать хорошего человека, а хотела бы…

— Ты перегрелась на солнце, устала. Тебе надо отдохнуть в холодке.

Я бережно перенес Иру на лужайку, подложил ей под голову травы, концом подстилки закрыл от комаров ноги, на лицо набросил косынку.

— Спасибо, спасибо, — пробормотала Ира. — А ты не жди меня, ешь. Мать говорит, мужиков кормить надо получше…

Я отошел от нее, поднялся по пологому взгорку и опустился на траву. Жара спадала. У противоположного берега сверкала узкой полосой золотая чешуя. На его почти отвесных увалах косые тени выдавали острые каменистые ребра и даже мелкие морщинки и складки. А тень с нашего берега все расползалась, стремясь дотянуться до далеких, выбеленных солнцем валунов. Трава была густая, душистая, цветы изнемогали под трескучей серенадой полчищ кузнечиков, а где-нибудь на лугах, в речных старицах уже нарождался туман.

Я надкусил стебелек и стал искать, откуда его вырвал, — на зуб попался кислый «кочеток», стрелка щавеля. Радуясь привычному с детства лакомству, я выщипывал кисловатые листочки. Когда-то мы с Олегом обожали пожевать и щавель, и заячью капусту, но сейчас кислые листочки только раздразнили аппетит.

Я побрел вдоль берега, изредка наклоняясь к цветам. Тут были ромашки, полевые гвоздики, колокольчики и уйма других, названий которых я и не знал. Сорвав один с метелкой, жесткой, как у рябишника, которым отпаривают кадки, только не желтой, а бело-розовой, я вспомнил о Зойке: уж она-то все цветы наперечет знает! — и тогда стал срывать все, что попадалось под руку.

Скоро букет не умещался в ладони. Я стал искать траву для перевязи и тут снова услышал тревожный Ирин голос:

— Вася! Васька! Да где же ты?

Она взобралась на пригорок и показывала мне на часы:

— Нам пора, боюсь, мама вернулась. Что же ты к еде не притронулся? Для кого я старалась? Иди скорей!

Я не заставил себя упрашивать. Ира ела скорей для вида. Отломит кроху хлеба, подержит в тонких пальчиках и нехотя бросит в рот. Глаза ее невидяще блуждали по кустам, по реке, а меня избегали. Потом она встала, усмехнулась.

— Упражняться в переноске тяжестей тебе, пожалуй, больше не стоит. Перегони лодку к камню. Сяду сама.

У реки заметно посвежело. Ира села в лодку и закуталась в подстилку. Я протянул ей цветы, она поморщилась:

— Ты же знаешь — мама не любит.

Всю обратную дорогу она не проронила ни слова. Только однажды тревожно вздохнула:

— Как же далеко мы заехали!

— Ты беспокоишься? Да? — Я попытался завязать разговор.

— О ком? О мамочке? Конечно! Ты же знаешь, сколько она для меня сделала!

И Ира снова умолкла. А я подумал, что все-таки стоит иногда, как это делает Олег, влезать в чужие души, чтобы вовремя поправить кое-что или повернуть в другую сторону, если самому человеку это не под силу.

У причала, не щадя туфель, Ира сбежала по утонувшим в воде дощечкам на берег. На меня взглянула надменно, как и на дежурного с его нагловатой улыбкой.

— Ты не откажешься донести рюкзак?

Ее бы отругать за такое, но я только нахмурился.

— Ты хорошо знаешь — я ни в чем не могу тебе отказать. И вообще…

Я готов был разразиться сумбурной тирадой. Ира, наверное, вообразила, что всему между нами конец. Пусть так не думает. Я этого не допущу. Все будет иначе… А Ира быстро, насколько позволяла узкая юбка, сбиваясь с ноги и оступаясь, заторопилась в гору. На гребне обернулась ко мне.

— Дай сигарету. Покурим! Здесь никто не увидит. Ужасно волнуюсь.

Я зажег спичку. Она отстранилась:

— Фу! Сера в нос! Зажигать надо в сторонке, а пламя подносить на кончике спички. Один мой знакомый дипломат рассказывал… Ой! — Она отбросила сигарету. — Бежим! Сердце заходится. Чувствую, мама вернулась!

Она летела так, словно опаздывала на поезд, но перед домом остановилась, уронила руки.

— Все… Окно в мою комнату открыто — мама вернулась… Давай рюкзак, и до свидания…

— Нет! — Я уже не подчинялся ей. — Я пойду с тобой.

Дверь к Чечулиным была приоткрыта, из квартиры доносились голоса. Ира озадаченно оглянулась на меня.

— Здравствуйте! — сказала неестественно беспечным голосом. — А мы на лодочке катались…

Разговор за дверью оборвался, словно квартира вдруг опустела.

— Вася! Где же ты? — позвала меня Ира. — Такой милый — меня пригласил…

На диване рядышком восседали Олимпиада Власьевна и Раиса. Аркадий стоял возле незнакомого мне мужчины в светлом костюме, в очках, с неопределенной улыбкой на еще молодом, суховатом лице.

— Ира! Что у тебя за вид! — воскликнула наконец Олимпиада. — Поди умойся, приведи себя в порядок.

Ира ушла. Меня будто никто не заметил. Олимпиада отвернулась к Хаперскому, тон стал мягкий, воркующий.

— Ирочку можно понять… Ее книги задавили. Поневоле ринешься, куда угодно.

Аркадий нехотя подошел ко мне. Прозрачные глаза его смотрели непроницаемо, пухлые губы кривились. Но заговорил он увещевательно, ласково:

— Мы с тобой еще увидимся, Вася, потолкуем… Но в другой раз… А сейчас… — Он оглянулся на человека в очках. — Мы обсуждаем одну идею… Тебе это скучно…

Меня вежливо выставляли за дверь. Я понял это, но сдвинуться с места не мог. Я смотрел на знакомую комнату, словно ожидая сочувствия от старых вещей, а перед глазами так и маячила гладкая спина уходящего Хаперского, его аккуратно подстриженная шея. И я не выдержал:

— Аркадий!.. Аркадий! Ты обещал устроить меня в газету. Так вот, я прошу!..

— В газету? — Человек в очках сразу обернулся ко мне. — В какую?

— Потом, потом… — вяло махнул мне Хаперский и объяснил незнакомцу. — Мы так с ним, между прочим, болтали. Он сочинения в школе писал хорошие.

— Это, прямо скажем, не основание! — Очкарик у окна пыхнул папиросой.

— И я ему то же самое! — не моргнув глазом, соврал Аркадий. — Но знаешь, влечение…

Через комнату в халатике проскользнула к себе Ирина. Аркадий проводил ее взглядом и повернулся ко мне.

— Ты, Вася, иди, иди. Я загляну к тебе…

— Но ты же обещал! Или ты… Значит, ты такой и остался? Как рассказывал — там, в лесу?.. — Лишь внезапная ярость помешала мне выложить все, что прихлынуло вместе с кровью, ударившей в голову.

Аркадий слегка побледнел, но не растерялся. Словно извиняясь за меня, улыбнулся женщинам:

— Василий — фронтовик. Четыре года войны не шутка! Нервы шалят. Это у многих. По себе знаю. — И он обратился к очкастому: — А может, все-таки сделаем что-нибудь? Ты говорил, место у тебя освобождается…

— Освобожда-ем! Для лучшего сотрудника, — небрежно ответил тот. — Берем парня из заводской многотиражки. Энергичный. Острое перо — все задатки фельетониста.

— У него, значит, работа есть!

— Да. Но он дал согласие, и вся редакция в курсе.

Я стоял намертво, как на посту. Привычное упорство не позволяло ни отступить, ни свернуть, как в воздушном бою при лобовой атаке.

— Надо бы сделать, Илья! — заупрямился и Хаперский и наконец представил мне незнакомца. — Это Оборотов. Редактор городской газеты. Он ездил с нами в деревню…

— Ты что? — Редактор всплеснул руками. — В каком же положении я окажусь?

— Василий не подведет. Ручаюсь! — уже с горячностью доказывал Аркадий. — Он перещеголяет твоего фельетониста! Вася наблюдательный, упрямый. С собой не посчитается, коли надо…

— Не знаю, не знаю! Ты ставишь меня в тупик.

— Слушай! А дело-то, о котором мы сейчас толкуем? Ты же сам сказал, что никто из старых сотрудников на него не отважится… Василий не струсит — уверен.

— Хорошо! — Оборотов смял в руках погасший окурок. — Пусть приходит завтра к десяти утра. Посмотрим! Только уговор — с двухмесячным испытательным сроком.

— Видишь, как все хорошо обернулось, — успокаивающе улыбнулся мне Аркадий.

Я смешно щелкнул на прощание каблуками и выскочил за дверь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Олег вернулся в ночь под воскресенье. Я слышал лай полусонных псов на потревоженной его шагами улице, скрип калитки, голоса на террасе Пролеткиных, но связать все это с приездом Олега не мог. Мне стало не до него. Каждый день загадывал загадки, над которыми я и бился полубессонными ночами.

После разговора у Чечулиных я смотрел на людей подозрительно, готов был поссориться с кем угодно. Таким вкатился и в кабинет редактора городской газеты Ильи Оборотова.

В белой рубашке с черными нарукавниками, он сидел за широким столом, курил и с кислой улыбкой слушал узколицего, щуплого парня, одетого в изрядно выгоревшую гимнастерку с нашивками: два легких и одно тяжелое ранение. Увидев меня, Оборотов сморщился, словно горящим концом сунул в рот папироску, и лихорадочно зашарил по столу:

— Вы? Все-таки явились? Разве Хаперский не зашел к вам от Чечулиных?

— Нет. А зачем? Мы договорились!.. — Мне подвернулся случай поссориться, и на Оборотова смотрел я воинственно.

— Странно. Сейчас ему позвоню. Минутку! — Оборотов взялся за телефон, но, оглядев меня повнимательнее, убрал руку. — Впрочем, подождите… Там! — Он выразительно кивнул на дверь. — Я занят. Видите? У товарища срочное дело.

Все-таки ссориться я еще не умел — покинул кабинет.

В глухой коридор, тускло освещенный маленькой лампочкой, выходили еще три двери. Из-за одной доносился пулеметный треск пишущей машинки, из-за другой — ленивый прерывистый разговор, а из щели под третьей тянуло наваристым борщом.

Я присел на одинокий деревянный диванчик и увидел перед собой в простенке два фанерных щита с газетными вырезками — «Лучшие материалы» и «Написано левой ногой». Начал читать среди лучших фельетон «Белая ворона» Г. Трофимова, но не успел пробежать и двух строк, как за дверью Оборотова взрывом грянул смех. Возможно, смеялись не надо мной. Но визит к Чечулиным настолько выбил меня из колеи, что я все принимал на свой счет. И я стоял, ослепленный гневом у этого щита, когда услышал приятный голосок:

— Вы к кому, гражданин? У вас письмо? Жалоба?

Спрашивала невысокая девушка в белой кофточке, в синем шерстяном сарафане и в тапочках.

— Я?.. К Оборотову.

— Придется долго ждать. У него Трофимов.

— Этот? — Я кивнул на подпись под фельетоном.

— Угу. — Девушка, поскучнев, обвела взглядом пустой коридор и скрылась.

Я прочитал фельетон до конца: ничего особенного, даже плосковато — Зажигин выдал бы похлестче. Да и я, пожалуй, тоже.

«…Конечно! Сумел бы! — подумал я уже увереннее. — Ясно как белый день. И не из-за Хаперского я тут околачиваюсь. Просто это дело по мне. У меня, может быть, дар, никому пока не известный! Но он есть. Я открою его. И пусть все изумляются! Ира?.. Нет! От нее подальше… Теперь не разбрасываться, времени не терять, только действовать!» И я вновь решительно распахнул дверь Оборотова, обвинителем встал у порога, но услышал и вовсе категорическое:

— Я вас не звал. Я занят.

Он совсем со мной не церемонился, и это озадачило. Пришлось отступить еще раз: «Подумаешь! Могу и обождать! Оборотову просто невдомек, с кем имеет дело! Но он еще пожалеет!»

Наконец фельетонист вышел. Пристально взглянув на меня, скрылся в соседней комнате.

— А, Трофимов! Привет, старик! Скоро к нам? — услышал я из-за двери.

А вслед за фельетонистом, держа в руках исписанные листки, мимо меня деловито простучал каблуками Оборотов.

— Нина! — Он распахнул ту же дверь. — Это на машинку и сразу в набор. Не полезет в полосу — подрежьте. Я в горком партии, потом на завод. Буду к вечеру.

Последние слова я осмыслил уже после того, как, не взглянув на меня и не зайдя в кабинет, Оборотов покинул редакцию.

Его бегство, пожалуй, даже обрадовало меня. Захотелось утвердиться в своих новых мыслях, свыкнуться с ними. Я вышел на улицу и стал прохаживаться перед редакцией по тротуару.

Наискосок сутулился дом Ирины. Своими угловыми окнами он подслеповато подглядывал за мной, а я ходил и ходил взад-вперед, как часовой на отведенном рубеже, вынянчивал счастливую догадку.

Хаперский, конечно, для красного словца сболтнул о моих сочинениях. Не нашел, чем, кроме них, меня подкупить. И не ему догадаться, что в поисках нужной людям строки мое призвание. Я же наблюдателен, подмечаю мелочи и понимаю человека, хотя он еще не сказал ни слова. А сколько я переслушал откровений на фронте?! Это мой долг — вернуть людям ими же оброненные драгоценности!

Я пока ничего не писал, но это к лучшему! Значит, не разбазарил собранных сокровищ, могу теперь понемногу извлекать их на свет. Хватит жить «в темном молчании»!..

Я сходил в закусочную, отдохнул на скамеечке в сквере и снова занял свой пост. Деловая публика на тротуарах сменялась гуляющей. Голоса стали громче, взгляды прилипчивее. Тень легла на обе стороны улицы, ноги отяжелели, глаза намозолила редакционная дверь, а я все шагал взад-вперед.

И вот, когда я уже был не способен мыслить и даже забыл о цели хождения, скрипнули тормоза, хлопнула дверца машины и раздался веселый голос Хаперского:

— Что я говорил, Оборотов? Коньяк за тобой! Видал? Ожидает! Привет, Василий! — Хаперский ослепил меня белозубой улыбкой, как клешней стиснул мою руку. — Ты способен, Оборотов, похвалиться таким терпением? О, это будет истовый журналист! Всем нам сто очков вперед даст! Так, Вася? Да ты не скромничай!

Он поскреб ногтем лацкан моего пиджака, заглянул мне в лицо будто слепыми, в себя перевернутыми глазами.

— Мы сейчас с Оборотовым засядем за одну статью… Бомба — не статья! Потом расскажу… Ты пока иди отдыхай, а завтра… Во сколько, Оборотов, на работу являться? К девяти? Вот — к девяти, и будь тут как штык! Мы обо всем договорились. Дерзай!

Аркадий с Оборотовым скрылись в подъезде. Я покосился на темные окна Чечулиных, на невзрачную редакционную вывеску, и дело, ради которого убил целый день, показалось мне вдруг никчемным.

Утром в свежем номере городской газеты я увидел разверстанный на всю полосу очерк Оборотова об Олимпиаде Власьевне. Редактор воспользовался совместной поездкой в деревню как поводом для рассказа о беспокойной жизни учительницы. Очерк так и назывался: «Беспокойное сердце». Бегство от пьяницы мужа, тяжелые годы учения, забота о судьбе дочерей, эвакуация — все, о чем любила рассказывать Олимпиада Власьевна, в газете оборачивалось историей трудной, но красивой жизни. Я перечитывал очерк и будто наново знакомился с бывшей директоршей. Потом усомнился: «А хотел бы Оборотов, чтобы больше было таких Олимпиад? Узнал ли, что она такое — не сама по себе, а для людей?» И я сказал, когда редактор, опоздав часа на два против обещанного срока, пригласил меня в свой кабинет:

— Интересный у вас очерк получился, но…

— Да-да! — небрежно откликнулся Оборотов, копаясь в кипе гранок и рукописей. — Очерк и в горкоме понравился. — Он указал мне на стул и внезапно спросил: — Скажи, ты давно знаешь Хаперского? Каков он? Только откровенно. Это очень важно.

— Что ж сказать? — Я задумался. — Знаю со школы…

— Вы друзья?

— Ну нет!

— Так!.. — Оборотов словно записал мой ответ. — И как ты оцениваешь его возможности?

— Какие? — Я пожал плечами.

— Какие!.. — Оборотов расхохотался. — Ясно, не насчет Иры Чечулиной: там для него теперь зеленый свет. И раз начистоту пошло, скажу: если и у тебя на нее виды — забудь! Пустой номер!

— Да? — Я усмехнулся. «Значит, Хаперский говорил с ним и об этом. А может, Ира?»

— Впрочем, это твое личное дело, — Оборотов что-то подписал. — Я спрашиваю о его деловых возможностях: понимать обстановку, действовать, черт возьми!.. Он серьезный человек?

— Когда ему нужно — да.

— Ему нужно?.. Так! — Оборотов и это, кажется, взял на заметку.

— Я хотел сказать, что он, возможно, карьерист…

— А ты — нет? Все мы, старик, карьеристы. Ты лучше вот что еще скажи… Ну, представим так… Он написал статью о положении на заводе. Острую, принципиальную, с критикой высоких лиц, с жгучими проблемами. Ты бы под ней подписался?

— Хаперский не напишет такой статьи.

— Но, предположим, написал. А ты на моем месте — редактор. Ты бы ее напечатал?

— Я бы?.. Я бы сначала проверил факты!

— Угу! — Оборотов с интересом поглядел на меня. — Любопытно! Но я это просто так спросил. Одна задумка мелькнула. Не исключено, что потом вернемся к этому разговору. А пока сделаем так… Я представлю тебя как стажера — это никого не заденет. Заполнишь анкету, дадим удостоверение, зарплата пойдет. А напечатаешься пару раз в газете заметно — отдам приказ о зачислении в штат. — И он, предупреждая возражения, похлопал меня по плечу. — Так лучше, старик! У журналистов свои законы. Будь ты семи пядей во лбу, имей наполеоновские заслуги, но, если зубы в газете не показал, ты не только «стажер», ты никто. А выдашь, по-шахтерски говоря, на-гора что-нибудь такое-эдакое… — Редактор поднес к губам в щепотку сложенные пальцы и смачно чмокнул. — Сразу признают. И все простят. Так что твоя судьба в твоих же руках.

Я поднялся.

— Где взять анкету?

— Погоди, — остановил меня Оборотов. — Что-то еще я недосказал… Сейчас вспомню. Ага… Есть уже на сегодня задание… И довольно тонкое. В нашем деле приходится и выкручиваться… — Он подвигал ящиками стола и извлек объемистую рукопись, — даже дипломатничать… Вот статья. Полистай, посмотри. Ее надо вернуть автору. Понимаешь? Вроде бы на доработку, но так, чтобы дорабатывать он ее отказался. Условия такие поставить…

Оборотова явно что-то смущало.

— Иногда поддаешься на красивые прожекты, забываешь реальность… В общем, заглянул я в одну школу и все мне в ней понравилось. Понимаешь? Полное ученическое самоуправление. Сверху донизу. Прекрасно организованное. По-макаренковски. И директорша — глубокой культуры человек, сразу к себе располагает. Я сам ее и агитировал написать нам большую статью, чтобы печатали с продолжением. Она смеялась: «Не осмелитесь… У нас все не по инструкции». А меня подхлестнуло, журналистская жилка взыграла. «Напечатаем! — говорю. — Грех такой опыт под спудом держать». Она написала — вот, целый труд — сорок страниц… — Редактор задумчиво ими пошелестел. — В других условиях газете бы честь, напечатай это… Но… по одежке протягивай ножки. В общем, надо вернуть!

— Почему же? Если статья правильная… — Я смотрел на Оборотова уже с сочувствием.

— Правильная? Смотря где, когда и как. Я в городе человек новый, всей подоплеки не знал. Хорошо, Хаперский предостерег. Этой директорше больше не работать.

— Почему? Если такой опыт…

Оборотов смерил меня беглым взглядом и, присев к столу, принял официальный вид.

— Ну, это нас с тобой не касается. — Он забарабанил пальцами. — Мы тут не судьи. И вообще, на эту статью можно бы и наплевать, никто за нее не спросит. И все-таки жаль… Интересный она человек! И когда-нибудь ее опыт пригодится. Но сейчас… — Он забарабанил сильнее. — Сейчас хотя бы чуть-чуть будем джентльменами… В общем, так… — Он зашуршал страницами. — Против самих проблем спорить трудно. Все доказательно. Скажи, не подходит стиль изложения, я подчеркнул неудачные места. Скажи, что фактически статью надо переписать. Она, конечно, от этого откажется, возьмет ее обратно. И пусть! Возможно, позже ею воспользуется… Хотя едва ли… М-да… Жаль… Прекрасный автор. — И, словно отталкивая от себя что-то тягостное, он поднялся и протянул мне статью. — Все! Неси Елагиной!

— Елагиной?! — Я не успел принять статью из его рук, и она разлетелась по листочку, пришлось подбирать.

— Ты знаешь ее? — Оборотов удивился. Я положил рукопись на стол.

— К Елагиной пойти не могу… Я учился у нее. Я ей верю. Я лучше не буду у вас работать.

— Нет, постой! — Оборотов толкнул меня в кресло и повернул ключ в двери.

— Ты коммунист — так? — спросил вполголоса, подойдя ко мне. — Плюс фронтовик. И Хаперский говорил, что не трепач. Вот какое дело, старик… — Редактор снял очки, помял пальцами веки. — Видишь ли, я ей тоже верю. Встретил и обрадовался: не зря в этот город приехал! О ней хоть роман пиши… М-да!.. Но идти надо, старик. И чем скорей, тем лучше. Не сегодня-завтра ее вызовут в одно место. У нее, оказывается, был брат за границей, бывший белый офицер. Бежал туда после революции. Она об этом не подозревала. Думала, погиб. Ни в анкетах, нигде о нем не упоминала. А потом на школу ей пришло письмо. Она его не скрывала, читала в учительской. Брат шел с немцами сюда. Мечтал водвориться на старое место, да попал в руки наших. И вот сумел ей как-то переслать письмо: «Мне, мол, все равно подыхать. Жаль, до тебя, змея большевистская, не добрался…» Слушай, иди к ней! Пусть сама официально, в письменном виде поставит в известность гороно. Чечулина, как только узнала об этой истории, сразу письмо куда надо: «В школе потеряли всякую бдительность…» Понимаешь? Пусть Елагина сама… Постой! Только обо мне ни слова, а вроде все от себя. Ну? Бери статью, иди…

Я вышел. Меня пошатывало. Голова, как при высшей трудности пилотаже, то вдавливалась от перегрузок в плечи, и я вроде бы терял зрение, то становилась невесомой. Виделось, слышалось все вокруг как сквозь сон. В таком состоянии я и добрел до школы.

В коридоре с дощатыми полами, вылощенными тысячами ног, по-госпитальному отдавало карболкой, а в знакомом кабинете директора благоухала сирень. У огромного букета сидела Елизавета Александровна, в легком сером костюмчике и белой шелковой блузке, с кручеными шнурками у ворота, — в том самом, еще не изношенном ею наряде, в коем танцевала она у нас на выпускном вечере. Тогда весенний наряд привлекательно молодил ее, теперь же обострял черты разрушений.

Запали щеки, с висков исчезли кудряшки, а к уголкам подвыцветших губ протянулись морщинки. Замешкаться в дверях меня заставили ее глаза. Их не притеняли, как прежде, густые ресницы. Тех же светлых ореховых тонов глаза эти словно бы оголились, смотрели не на меня, а будто в свое затаенное, и даже приветливая улыбка, которой одарила меня учительница, не скрыла застывшей в них боли и потрясенности.

— Ха! Гляньте, Елизавета Александровна! — Мое замешательство, блеснув очками, нарушил сидящий перед ее столом толстогубый Зажигин. — И герои патриархальны! Узнали? Еще один блудный сын заявился — Василий Протасов!

— Узнала, — донеслось от сирени. — Говорите потише, Николай Васильевич, от вашего баса к вечеру ломит в висках.

— Виноват, исправлюсь, — с готовностью пробормотал Зажигин и тут же заорал: — Проходи, ас! Что прикажешь? Свистать всех наверх, на торжественную линейку? Духовой оркестр вызвать? Имеется!

— Коля, помолчите! — Елизавета Александровна протянула мне руку. — О вас, Вася, я уже наслышана, от Володи, рада видеть… Знакомьтесь… Это наша гостья из Сибири Светлана Зыбина…

Силуэтно маячившая перед окном высокая девушка, кого-то смутно мне напомнившая, лишь слегка кивнула и отвернулась, но с кресла возле кадки с пальмой, тряхнув когда-то водопроводно буйными, а теперь уже тощими с проседью прядями, по-птичьи вспорхнула хрупкая женщина и, вяло пожав мою руку, с басовитым смешком отпрянула на место:

— А это — Цыпа-а!

Ее ли словно загадочной дымкой затянутые глаза, всегда смущавшие нас, или этот новый и будто потрясенный взгляд Елагиной, но я не отдал ей рукопись, а только крепче сжал ее в руках, когда Елизавета Александровна, вздохнув, проговорила:

— Жаль, вызывают меня в одно место, пора уходить… Но мы, Вася, еще замучим вас расспросами. Есть идея создать наш школьный музей. Вот мы как раз и уточняли сейчас списки наших выпускников, не вернувшихся с фронта. Хотим собрать о них все, что сумеем, — дневники, фотографии, письма. И о тех тоже, кто оттуда вернулся. Ведь и им не всем суждено долго жить — далеко не всем… Вы ведь знаете…

Ее руки словно всплыли к шнуркам блузки, и на том ли тихий голос ее оборвался и исчезла она из виду, не поручусь. Помню только, как проплыли мимо меня глазищи Зарницыной, быстрый, въедливый ее говорок:

— Может, и меня навестите? Вместе с Пролеткиным? Живу там же…

Потом я увидел строгое, в окладе холеной бороды лицо Деда — на портрете у дверей физического кабинета. Оказывается, Дед работал до последнего дня и умер за полмесяца до Победы — сердце остановилось от старости.

Зажигин вышел за мной на улицу. Мы брели медленно, словно остывая, каждый от своего. С меланхоличной улыбкой Николай рассказывал о себе:

— Вот так, брат Васька, люди и превращаются в свою полную противоположность. Стать школьным пастухом, то бишь наставником?! Меня от одной мысли об этом затошнило бы. Ан видишь, стал! И ничего! От Лизоньки даже комплименты перепадают, довольна. И я, честно сказать, тоже. Она, во-первых, интересно обо всем думает! А я, брат, тоже мозгами шевелить люблю… И потом — ты почувствовал? — в ней будто ток высокого напряжения: от нее у нас в школе все этим музеем заболели. Из-за Володьки такой стала — как одержимая. А мне, ты знаешь, тюфяки равнодушные ни к чему, век бы над ними издевался!.. Спросишь, что меня на школьную стезю завлекло?.. Наверно, желание изжить себе подобных. Я ведь, Васька, трезво подумать, порядочной скотиной был, когда Олег подобрал меня в положении риз. Дошел до крайней точки. Гордыня обуяла. Меня обворовали, карточек лишили продовольственных, а я даже похлопотать о себе считал ниже собственного достоинства. «Как это я пойду к кому-нибудь челом бить? Я?! Неповторимая личность — Зажигин!» А был-то я не Зажигин, а… Зажигалкин… Эх, лошадь, лошадь: дрова поела, а сено не везешь!.. Слушай! Ты ведь с жинкой моей еще не знаком? Так и быть — доставлю тебе удовольствие!.. Она в яслях — воспитательницей. И пупса нашего там пристроила. Это она меня, можно сказать, и выходила… Тетя Вера хитрющая. Пока Олег дома гостил, я у них жил. Потом неудобно стало: кашель открылся, грудь заболела. А тетя Вера и скажи: «Слушай, милый… Дай-ка я тебя на хорошую квартиру поставлю к одной знакомой. Она тебе и приготовит и постирает. В общежитиях ты пропадешь. А эта девчонка мне как родная. Дай-ка я вас сведу!» Свела — и вот тебе любовь! Смешно? Ан бывает так! В мире, брат, чего только не бывает! Поступил я чуть ли не в чахоточном виде в теплые ручки и растаял. Выходила Варя меня… У нее страсть — с детворой нянчится. Ну и меня на это потянуло. С сопляками вожусь, с пятиклассниками. Умора на них глядеть! Доучиваюсь заочно…

Оборотов из редакции исчез, и я напрасно прождал его до глубокого вечера. Всю ночь рукопись Елагиной тревожно белела на стуле у моей кровати. Я прочитал название: «Воспитание будущего гражданина», а заглянуть дальше не смог, будто заклятье связало.

Назавтра в редакции уже знали: Елагину за сокрытие нежелательного факта своей биографии освободили от директорства без права преподавать или работать с молодежью. Говорили о пространном заявления Чечулиной, где она ниспровергала теорию и практику Елагиной, обвиняла ее в панибратстве с учениками. Говорили, что Олимпиаду будто бы собирались утвердить новым директором, но воспротивился ее зять, второй секретарь горкома партии Синицын.

Оборотов приехал с опозданием и сразу вызвал меня.

— Отдал статью? — закрыв дверь, спросил он.

— Нет. Вот она.

— Что-нибудь сказал?

— Не успел… Вернее, не сумел.

— Это и не помогло бы.

— Что вы делаете?! Нельзя! — Меня так и бросило к нему, когда, наклонившись над корзиной для мусора, он собирался порвать рукопись. — Отдайте мне! Она же… Наш это человек!

— Еще не били тебя? — усмехнулся Оборотов, потирая сжатое мной запястье. — Не боишься?.. Ладно, забирай, но никому ни слова!

И я молчал, а на меня смотрели потрясенные глаза Елагиной. Возможно, от этого молчания и не спалось мне в ту длинную ночь, когда от шагов Олега забрехали на нашей улице полусонные псы.

Олег нагрянул к нам спозаранку, но я услышал сначала голос матери:

— Не знаю, откуда Васятка так поздно является. И все не в себе. Боюсь, не по вдовушкам ли ударился? Ты поговори, с ним, Олег. Они сейчас осатанели, без всякого стыда. Вмиг окрутят…

Я открыл глаза и увидел в дверном проеме Олега. Был он смугл от загара, подчеркнутого белой рубашкой, худ и жилист. На голове уже изрядные залысины, на ногах дешевые сандалеты, не идущие к широченным морским клешам.

— Не окрутят, тетя Лена, — густым прокуренным баском ответил Олег. — Мы их повадки знаем. Ученые.

— Олег!

Я вскочил. Мы обнялись. Впервые в жизни. Я почувствовал его дыхание с настоем табачного перегара, твердую костлявую грудь.

— Гладкий, черт! Жирный! Не наш паек! Летный… Ну-ка!

Олег крутнул меня, норовя повалить на кровать. Я вывернулся и изготовился к новой атаке, но он только поддразнил.

— А злой-то! Гляньте, теть Лена. Ух и злой! — Олег широко улыбнулся, а глаза его брызнули зеленоватыми искрами. Мы снова обнялись.

— Я б тебя уложил, — сказал он, отойдя в сторонку, — да вспомнил о ранах. Не беспокоят?

— Пока нет.

— Одевайся! — И он снова заговорил с матерью: — А у меня, теть Лен, в детстве ран больше было. За войну одна. Да разок оглушило чем-то, вот и все. Можете представить?

— Бог сберег.

— Эва, как просто! А я от его бережения чуть волосы на себе с досады не повыдирал. То был в самой заварухе, а то и на фронте, а вроде как в тылу — аэродромы-то позади войск! Потом укротил себя: ладно, думаю. Не своя воля. Видать, на развод нас оставили. Для будущего. Чтоб мы свое отдали после войны. Верно, Вася?

Олег, заявляясь к нам, и раньше затевал с матерью разговоры. Просто так, о чем придется, даже в тон ей сокрушался над людскими несовершенствами. И мать сознавала, что Олег только для отвода глаз ей поддакивает, хотя и радовалась, что он не избегает ее, как я, а разговаривает вполне уважительно. Но чем беспечнее болтал Олег с матерью, тем больше неожиданностей от него можно было ждать.

Вот и сейчас, стоя в дверном проеме, уперся головой в притолоку и будто запер, замкнул себя в пространстве, чтобы вдруг, собрав силы, рвануться за чем-то неизведанным или рискованным — как за жар-птицей… Или он уже не таков?..

Я не торопился одеваться: привыкал к Олегу, как бы примеряя к нему свои недавние сомнения. Но они расплывались: то я вспоминал его теплую руку на своем плече, то мимолетный и острый взгляд из-под сведенных к переносью бровей — все, что было когда-то и чего уже не было. У Олега появилась незнакомая усмешка, сухощавое лицо казалось высеченным из какой-то твердой породы, и только глаза из-под выгоревших бровей неспешно, зорко оглядывали все вокруг, как глаза летчика, обязанные замечать в полете все — и впереди, и сзади, и по сторонам.

Но Олег не летчик. И на механика не похож. Ничего в нем профессионального. И неизвестно, что теперь прячется за его болтовней с матерью и каким окажется, он, останься мы наедине.

Я тоже, как и Олег, надел белую рубашку. Он тотчас поддразнил:

— Рубашечка-то у тебя — шик! Офицерская! И штаны высший сорт. Трофейные! А я, теть Лен, к своим так привык, что и вылезать из них неохота. Морские удобные. Застежки сбоку, низ широкий. Для чего? Со смыслом! Попал в воду — застежку долой — и они колом вниз. Выплыть легче.

— Смотри-ка, — удивилась мать.

— Вы, теть Лен, узнали ли Ваську? Пройдемся по городу — все девчонки наши… Правда! К нам после войны одного бугая старшиной прислали. Бабник страшенный! «Всех женщин, — говорил, — познать нельзя, но стремиться к этому надо».

— А Васятка не слушает… — Мать горестно качнула головой.

— Васька — герой, тетя Лена! — вдруг воскликнул Олег так горячо, что меня как тепловой волной окатило. — Настоящий! До него многим тянуться и тянуться! Так отвоевать, как он, не всякий сумел бы. — И уже с явным нетерпением Олег повернулся ко мне. — Ну, айда к нам! Зойка завтрак сочинила. Малость посидим, покалякаем, а потом — к Володьке. Ты знаешь? Врачи говорят, он не жилец. Почти не спит и снотворные не помогают, а сейчас слег пластом — история с матерью доконала. И ее в неврологическое отделение положили… А у меня только нынче «окно» для себя, а завтра снова крутеж на заводе — затеяли многое, теперь до ума доводить… И с университетом горю, придется ночами сидеть. А то от ЦК комсомола получу нагоняй. Меня утвердили с оговоркой, что учебу закончу в срок. У них курс на кадры с высшим образованием, а я ни то ни се, недоучка, посередке застрял… Пошли?

— Нет! — Мать неожиданно преградила Олегу дорогу, и голос ее сорвался то ли от слез, то ли от обиды. — Почему к вам, Олег? Да разве я завтраком не угощу? Я же все припасала для вас с Васяткой, и самовар кипит. Разве не рада я, что вы опять повстречались, не понимаю, что после всех страстей вам душу отвести надобно? И статочное ли дело, Олег, чтобы сын сторонился матери? Чтоб из дому сломя голову мчался?.. Дайте мне на вас вместе хотя бы чуточку поглядеть!

— Резонно! — Олег обнял меня за плечи. — Спасибо, теть Лен, за приглашение. Мы со всем нашим удовольствием.

Мать проворно водрузила на стол самовар, принесла ароматный с разварки картофель, овощей, селедку, тонко нарезанные ломтики колбасы и любимой мной плотно скатанной требухи.

— Закусывайте! — Она обмахнула стареньким полотенцем стулья. — Вот только вина в доме не держу. Грех это.

— Еще какой! — засмеялся Олег. — А я бы нынче и согрешил ради Васьки, да дела не дают. — Он поднял чашку с чаем. — Прости! И считай — чокнулись! Люблю тебя, Васька! Люблю — и точка!

Мать, прикрывшись рукой, скрылась в сенях. И у меня защипало глаза, я снова готов был взглянуть на Олега преданной собакой.

— Ты молодец! — гудел он. — Зойка что-то ночью плела мне про тебя — всякие душевные переливчики, трали-вали. Чепуха это! Женские штучки! А мы… Мы теперь навсегда солдаты. И не за одних себя должны постоять. За всех сраженных… Они нам жизнь, считай, вторично подарили. Так ведь?..

Вот он, Олег, без мишуры, неотразимый в своей убежденности, словно богом данной или как инстинкт. Он махом отсек все второстепенное, подвел черту и под прошлым. Он здесь, и уже нет его, со мной и не со мной. Прежний ветер, казалось, уже подхватывал меня, чтобы унести за ним.

Ветер?.. Нет, уже нет!.. Он лишь тепло овеял меня, когда захотелось в знак согласия с Олегом кивнуть. Но я не кивнул. Где-то в небе, почудилось, беря высоту, вдруг завис на ревущем моторе упрямый мой самолет. От крутого подъема тяжко плющится спина, гудит в ушах, но перед стылой бездонностью неба, распростертого до необозримости, самолет почти недвижим, и не в небо он лезет, кажется, а лишь натужно уползает от грозной власти земли, на которую того и гляди оборвется. И как там, в полете, я по этому гулу, по вибрации ручки управления ловил тот крайний момент, за которым и дальше спорить с землей — катастрофа, и выводил самолет из этого вертикального спора на смиренную горизонталь, так и с первых Олеговых слов я, почуяв опасность снова попасть к нему в плен, таки воспылал желанием немедля взять разговор на себя — опередить, испытать, даже чем-то ошарашить Олега, доказать, что и между нами все уже далеко не так, как прежде. С этой единственной целью я и выпалил наугад:

— А я в газете решил работать. Это твердо!

— Да? — Вмиг поскучнев, Олег принялся рассматривать допотопную вилку. — Мне Зойка сказала…

А меня понесло по ухабам без него прожитых здешних дней:

— Иру Чечулину видел. Она умнее и лучше, чем ты думал. И с Володькой вела себя порядочно…

— Да? — Теперь Олег с возросшим вниманием взялся изучать старинный нож.

— Она мне нравится! — настаивал я. — Как человек…

Олег осторожно передвинул к центру стола всю посуду, водрузил на него локти и, утопив в крупных ладонях подбородок, недвижно уставился в окно… Ждать, когда отзовется или, как прежде, «проговорится»?.. Нет, наступать!..

— А с чего ты на завод подался да еще на комсомольскую работу? Университет пошире дорогу открывал, посерьезней…

— Да? — Меня услышали.

— Мать из-за тебя вся испереживалась. И Зойка. А ей и без того туго…

— Туго? — Олег слегка повернул ко мне голову и вдруг поднялся. — Не то слово, Васька! Я вот думаю сейчас, как она вообще не свихнулась. Себя корю, что не спросил сразу, отчего она как не в своей тарелке… Считал, пустяки, причуды девчоночьи, пройдет. А тут… Она ведь тебе не все рассказала, а мы всю ночь о танкисте ее проговорили, все письма его перечитали… Страшные письма, Васька! Что там мученики Достоевского!.. Они чаще всего из-за себя с ума сходили, от душевного самоедства… Причины, конечно, были и социальные, но дело не в том… А вот на месте этого Валентина Ларионова — так ее танкиста зовут — и я бы, наверно, не выдержал.

Олег уже ходил взад-вперед возле окон. Ходил и я — по другую сторону стола. А между нами, казалось, вдруг поднялась та безымянная высотка, где-то в Полтавской области, близ города Гадяч, посреди которой и заклинило изношенный двигатель ларионовского танка, и командир его в сердцах воскликнул:

— Мой дом почти рядом, в ста километрах! Обещали на денек отпустить, два года о своих ничего не знаю… А теперь жди эвакосредств, отправляй эту махину на завод…

Увиделось и деревенское крылечко, к которому все-таки отпущенный на мимолетную побывку Ларионов добрался, где на попутке, где пешком, но застал в своем доме не родных, а чужую семью, чтобы не исподволь, не издали, не по письмам, а воочию и в лобовую принять на сердце нежданную трагедию, его постигшую, и умопомрачительную загадку, оставленную войной.

Отец его, призванный в армию в один день с сыном, погиб где-то еще в первый месяц войны, шестилетнего братика нашел танкист на другом конце села, у дальних родственников. От них и услышал несусветное: его мать почти два года служила в фашистской комендатуре переводчицей, а незадолго до их ухода ими же была арестована и бесследно исчезла. Ходили слухи, что ее тут же и расстреляли, так как слишком много о фашистах знала. Но поговаривали и о том, что немцы просто ее спасли от скорого и неминуемого возмездия со стороны наших. А в полный ужас повергла танкиста встреча с матерью растерзанной фашистами девушки.

— Явился?! — грозно сказала ему эта женщина, не пустив гостя, прежде самого желанного, даже за калитку. — И уходи, откуда пришел, если не хочешь худшего! Это твоя мать мою доченьку выдала, навела на ее след фашистов… И еще триста душ, ими расстрелянных, на ее совести. Сходи, посмотри… Как раз раскапывают ров, куда они были кучей свалены…

Правда, на обратном пути нагнал Ларионова брат девушки, бывший вместе с ней в партизанском отряде.

— Ты маме не верь! — горячо сказал он. — У нее сейчас с головой не все в порядке, но, может, действительно, сестра той ночью с твоей мамой виделась… Это вполне могло быть! Сестра и раньше много раз с ней встречалась, получала от нее всякие сведения. И другие партизаны встречались… Надо доказать, что не немцам, а нам она честно служила… И мы докажем! Ты не беспокойся, я тебе напишу…

Но не написал. Ушел в действующую армию и сгинул. Танкист еще раз заезжал в село — уже после госпиталя — забрать осиротевшего братика. А родственники совершенно обескуражили его: «Ты о матери лучше пока не спрашивай и к властям не обращайся. Время суровое, бед хватает. Никто и разбираться не станет, а припечатают тебе и брату на всю жизнь пятно — мать, мол, фашистская прислужница…»

Олег присел к столу, закурил и закончил уже ровным усталым голосом:

— Ларионов, конечно, и мысли не допускает, что мать могла быть предательницей. Все село видело: учительницу первую неделю водили в комендатуру под ружьем. А Ларионов терзается, прадедов своих перебирает, не было ли в роду их язвочки. Да не было и нет, Васька!.. Отец из рабочих, коммунист, чекистом в гражданскую был. Мать из потомственных сельских учителей. Неспроста у этого танкиста и начитанности на пятерых, и так тонко чувствует он все, даже слишком… А теперь скитается с братиком по Сибири, о родных местах и думать не может. А чтобы в анкетах не врать и ни с кем насчет матери не объясняться, в институт не пошел, работу выбирает, чтобы без анкет, и больше года нигде не задерживается. Парень-то заметный, у людей сразу к нему интерес, а он, чуть что — в бега, чтоб больное место не тронули. Одна Зойка знает о всех его бедах. Влюблен он в нее — это как дважды два. Пишет: «Ты для меня — все, если потеряю тебя, потеряю жизнь». Но, похоже, малость свихнулся — что на днях ей написал?! «Ты брату своему обо мне ни слова, как бы карьере его не повредить…» Карьера, а? В общем Зойка рвется к нему. «Раз, — мне сказала, — ты теперь с мамой, я уеду…» Еле упросил полмесяца повременить, мать подготовить. Зойка и от нее скрывала…

«Зойка, Зойка…» — уже привычное сожаление о безвозвратно потерянном завладело мной, убило всякую охоту задавать Олегу и другие каверзные вопросы, но он, сложив перед собой локти, лег на них головой и посмотрел на меня:

— А что еще у тебя случилось?

— У меня?! — Я даже растерялся. — Разве обо мне разговор?.. О тебе! — И тогда вопрос, первым возникший с приходом Олега, вдруг так и сорвался с языка, хотя и без прежнего вызова:

— Надя очень страдала, что ты, приехав, ее не навестил, А как она теперь, даже и представить трудно…

Олег долго молчал, потом спросил с заметной натужностью в голосе:

— Ты с ней повидался, что ли?

— Сама приходила, с полдня о тебе толковала.

— И что же именно?

Олег отвел глаза в сторону, чтобы скрыть, как ожидает ответа. И я, поняв, что Надин рассказ не передать, что смысл его не только в словах, но и в улыбках нечаянных, в интонации голоса, стал вслух раздумывать, как вернее и короче сказать о многом и главном:

— Видишь ли… Тебе известно, что меня твоей тенью считали… Но это не так… Не совсем так… Я сам по себе. И больше скажу: я сомневался, стоит ли мне сюда возвращаться.

— Догадываюсь… — Олег вяло усмехнулся, достал очередную папиросу.

— Вот… А Надя? Надя тебя целиком приняла. Поняла ли, не знаю, но приняла так, что ты стал частью ее души, если не всей душой…

— Вот в том-то и дело! — огорченно воскликнул Олег. — А где же она сама? Разве я искал в ней свое отражение? Я на другое надеялся…

— Надя боится, что ты не понял ее, судишь только по куче неумелых писем…

— А по чему же еще? — Олег поднялся. — По школьным воспоминаниям? Над ними туман!.. По нашим свиданиям?.. Но их всего два за войну перепало, да и то суматошных.

— Она считает, что ты зачислил ее в мещанки, — добрался я до главного.

— Она так сказала? — насторожился Олег. — Сама?

— Не я, конечно, меня ты знаешь… Я только слушал и молчал.

— И я, по-твоему, ошибся? Только прямо признавайся! — Он не сводил с меня глаз.

— Негодный комсорг? — припомнил я.

— При чем здесь это? — удивился Олег. — Комсоргом, как и поэтом, не всем дано быть. Но Зойка сказала, а Щербатый подтвердил, что, когда у него с Ковригиным контры вышли, она сходила к Наде в цех. Историю с Митькой рассказала, о том, что Петьку надо бы поддержать, поскольку парень просто помешан на честности, а руки у него опускаются, вера в справедливость рушится… А Надя знаешь что ответила? «Не буду с Ковригиным ссориться. Я им с Хаперским благодарна, что перевели с производства в освобожденные комсорги. Теперь быстрей институт дошибу. Олегу же, когда вернется, будет лучше…» Лучше, а?! Вот тебе твое «понимает-принимает»! Но не с этого все началось, а раньше… Вот послушай…

Олега еще раз послали на завод принимать для полка самолеты. Он ехал через холодные вьюжные степи. На каждой станции вагон штурмовали солдаты-отпускники, запасники, возвращающиеся из госпиталей или командированные. Все они, казалось, вылезали из-под земли, из-под снегов, замерзшие, измученные долгим ожиданием поезда. Олег попал в вагон только благодаря находчивости морячка из плавсостава: через приоткрытое окно в туалетную комнату.

Вагон был набит под потолок. Зыбкими этажами почти висели друг на друге. А морячок умел устраиваться в любой обстановке. С багажных полок к нему свесились двое в тельняшках.

— Браток, откуда?

— С Черноморского.

— Горилка есть?

— Не шуми…

— Тогда крой на поло́к. Поддадим пару. Морской салон. Сдаем по случаю.

— Со мной голубятник.

— Кореш?

— Ага.

— Кройте оба.

Они с Олегом очутились под самой крышей, не доступные ни проводнику, ни любому простому смертному. Можно было даже прилечь, растянувшись во весь рост.

Морячки ехали уже с неделю и уничтожили запасы съестного. Олег выложил свое довольствие, его напарник — бутылку самогона с кукурузной затычкой и банку американской тушенки.

После двух суток ожидания на промерзлом вокзале они утонули в жарком угаре. Резались в карты, изощрялись в анекдотах, отбивались от атак снизу, тянули песни. Олега хлопали по плечу:

— А ты нашенский, голубятник! Морской закваски!

Сойдя на нужной им станции, морячки прокричали в тамбур:

— Эй, братва на третьей полке! К вам пассажирки! Высший класс! С подножки сняли. Принимайте!

Над головами впритык стоящих солдат сильные руки подняли, что-то продолговатое, завернутое в солдатскую шинель.

— Эй, пехота! Царица полей! Люди вы или не люди? Передавай дальше! Она ж ледышкой стала…

Раздался смех. Сверток, как по конвейеру, поплыл над головами. За ним другой.

«Свертки» оказались девушками, промерзшими до костей. От шинелей веяло холодом, с обледенелых байковых портянок — ими были обмотаны лица — капало.

— С ума сошли! — ужаснулся морячок. — Жить надоело?

— Нам ждать надоело! — простуженным баском отозвалась одна из девушек и стала разматываться. — Трое суток не могли уехать.

— А вы что же? Снимайте шинель, быстрее согреетесь! — предложил Олег своей соседке.

— Спасибо! — послышался из свертка нежный голосок.

Девушка скинула шапку, и он увидел темную головку с тяжелым кольцом кос на затылке, светлые застенчивые глаза. Помог стянуть сапоги. Обхватив руками замерзшие ступни, девушка смотрела на Олега благодарно и размягченно.

— Спасибо. Просто блаженство!

Снизу полетели было намеки насчет того, как девушек отогреть, но моряк перегнулся с полки и рявкнул:

— Цыц, пехота! Сами грамотные! Разберемся!

— Точно! — захохотала его соседка. — Сейчас бы что-нибудь для сугрева!

— Найдется! — подмигнув Олегу, матрос полез в свой «сидор». — Для вас сберег!

Вторая девушка тоже глотнула самогона, но не произнесла ни слова. Только улыбалась утомленно. Потом шепнула Олегу:

— Я лягу, а? Не спали трое суток. Вы сядьте на край, отвернитесь. Я скоро…

Олег отвернулся. За спиной зашуршали ее одежды, Олега будто обдало жаром.

— Спасибо! Все! — донесся шепот. — Теперь и вы ложитесь. Места хватит…

Олег так и окаменел. Даже губ в ответ не смог разомкнуть.

— Да ложись ты, чучело! — привстав, подтолкнула его в грудь девица с соседней полки и захохотала, упав за широкую спину матроса. — Часовых нам не надо!

— Точно! — хохотнул матрос.

— Да вы что?! — Олег покачнулся — девушка отпрянула в темный угол и до испуганных глаз закрылась шинелью. — Вы подумали, что я… Как вам не стыдно?!

Она натянула шинель на голову и затряслась от слез. На соседней полке притихли. Олег посидел неподвижно, потом, стараясь не задеть, прилег рядом с девушкой.

— Вы напрасно плачете, — прошептал. — Места тут действительно хватит. Отдыхайте спокойно.

Она замерла, потом вытянулась вдоль стенки, открыла лицо. Ее глаза распахнулись так близко, что, казалось, коснулись ресницами его лба, и в этих огромных глазах отразилось все, что потрясло девушку, хрупкую даже в солдатской одежде.

— Война не война, а человек все равно не может превращаться в животное. Правда? — горячо прошептала она. — Мы и воюем за то, чтобы жила любовь — чистая и прекрасная… Разве не так?

Он удивился страстности ее слов, с усилием поднял отяжелевшую руку и опустил на ее мягкие волосы.

— Так… Спите. Вам надо отдохнуть.

— Спасибо! — Она доверчиво взяла его руку в жаркие ладони. — Не будьте никогда мужланом, мужиком! — прошептала почти беззвучно. — Это страшно! Это глупо… Это несносно…

Она ткнулась носом в его теплое плечо и мгновенно уснула.

Олег долго лежал неподвижно, почти не дыша. Когда девушка повернулась на другой бок, он тоже вдруг провалился в сон.

Когда открыл глаза, девушки уже были одеты и озабоченно переговаривались о том, как от станции добираться до своей части.

— Вы уже сходите? — удивился Олег.

— Да… — Его соседка, закалывая шпилькой свернутую косу, улыбнулась ему одними глазами. — Скоро наша остановка.

— Ни черта не выспалась, — донеслось с другой полки. — Когда уж вся эта заваруха кончится?

— А я будто дома побывала, — шепнула Олегу его девушка. — Так чудесно!

— А где он, ваш дом? — спросил Олег, следя за ее проворными руками.

— В Москве.

— А вы кто?

— Я? Связистка.

— Нет… А до этого… До войны…

— Скрипачка. В консерватории училась.

Большие серые глаза ее смотрели не мигая, словно ожидали новых расспросов.

Олег уже нащупал в кармане блокнот, чтобы записать адрес девушки, но вдруг вспомнил о фотографии Нади, всегда лежащей там, и отвернулся.

Он сдержанно попрощался со связистками, помог сойти и с грустью пожал им руки. Уже тогда первые, смутные сомнения сменили в его душе привычную грезу о Наде. Что-то оборвалось в нем, он это почувствовал, но еще боялся поверить, так же как и достать Надину фотокарточку, чтобы по-прежнему, ни о чем особенном не думая, смотреть на нее и согреваться всем, что соединило их в ту новогоднюю стужу. Перед ним маячили теперь — увы! — не Надины, а эти, широко распахнутые и будто зовущие за собой серые глаза связистки.

В части Олега ждали сразу три письма Топорковой. Его окружили, требуя «выкуп», предвкушая, как он, просияв, вопьется глазами в аккуратные Надины строчки, а отходя ко сну, расскажет, как и все в эскадрилье, — какие же секреты, кроме военных, были у них в войну, — «Надя пишет, что…».

Но на этот раз Олег, не прочитав, сунул письма в карман и, вскочив на бензовоз, уехал в штаб докладывать о прибытии. Он вдруг открыл, что знает наперед содержание писем: «жду, жду, грущу, особенно в праздники, когда других видишь вместе; не могу уснуть, не поговорив с тобой мысленно; видела тебя во сне — добрым, ласковым; мелькнули в толпе бескозырка и морской воротник — и я, как дурочка, кинулась вдогонку, а потом с час ревела: ты же не здесь, ты далеко; однажды решила не брать на завод твое письмо, чтобы не отвлекаться, и не выдержала… отпросилась у мастера, помчалась домой».

Раньше от этих строчек пощипывало в глазах, безграничная нежность к Наде застилала душу. Да, она его ждет — мучительно, истово. Бедненькая… Но теперь прежде жалости и всех прочих чувств его обуяли вопросы: «А зачем? Чего ждет она от него? Что видится ей впереди?» И Олег немедля переадресовал эти вопросы Наде.

О, как она им обрадовалась! Какое длинное письмо прислала в ответ! Призналась, что давно ждала подобных вопросов, что и отец уже допытывался, всерьез ли у них с Олегом или просто так, для забавы. Ведь немало хороших парней на заводе ищут дружбы с ней. Лева вернулся после ранения, целые вечера коротает с ее мамой. А Наде ни до кого нет дела! Она ждет только Олега! И всю их совместную жизнь видит отчетливо. Когда он вернется, Надя выйдет уже в инженеры, сможет одна содержать семью, пока Олег выучится. К возможным трудностям и материальным лишениям ей не привыкать — было бы взаимное уважение! Понимает Надя, что для мужчины важнее всего хорошо служить обществу, расти на производстве, а для женщины, кроме того, и создать уютный дом, растить детей. Так было в их семье, и Надя с этим всей душой согласна: мать с отцом даже не поссорились ни разу…

Это Надино письмо в эскадрилье всех восхитило:

— Везет же людям! Не невеста — клад! Все при всем! И собой — загляденье, и инженер, и верно ждет, и пониманье какое! Отчего Олегу гоголем не ходить? Вернется — и на готовое! А нам еще!.. Эх!..

Ему же стало как-то не по себе от этого письма. Словно не ему было адресовано или не от той, к кому он так рвался прежде. Все в письме Нади было и честно, и чисто, и правильно, и даже знакомо Олегу по жизни своей и других семей. Но именно потому, что слишком знакомо, казалось бедноватым, больше того, несовместимым с тем изначальным, что повлекло его к Наде. Он стал вспоминать, что же было между ними особенного, и не мог припомнить почти ничего, кроме той далекой новогодней ночи, когда плачущая Надя прильнула к нему. Но и ночь эта уже не радовала, а будто давила на плечи. Все, что он тогда получил в ответ на распахнутый перед ней дневник, показалось беспомощным, жалким. И он вспомнил, как, вздрогнув от ее слез, впервые прикоснувшись к ней, ощутил в себе острую жалость к ним обоим, а может быть, и первое разочарование: «Не то…» Это похожее на укол ощущение растопилось тогда в ее робкой, еще незнакомой ему девической нежности, сменилось ослепительной благодарностью к ней, но вот вернулось опять, более острым, неотвязным.

Он не отвечал, пока Надя после двух или трех встревоженных писем не запросила об Олеге часть. Тогда, не смея сказать ей всего, чтобы не обидеть, он ответил, что был очень занят и жизнь у него настала такая, что все труднее выкраивать свободную минутку: начал готовиться в институт. И вообще, мол, все гораздо сложнее, чем Надя себе представляет, и надо очень крепко подумать, возможно ли оно, их совместное будущее: жизнь Олега давно сошла с заданных рельсов, летит кувырком вопреки его мечтам и желаниям, и пока он этой благостной картины, какую рисует Надя, даже и во сне не видит. И хуже того, не знает, способен ли он на подобную семейную жизнь!

Надя долго не отвечала, а одиночество и жалость к ней принудили его снова искать слова утешения, даже любви, снова пошли ее теплые письма, но — увы! — он уже не волновался из-за них: что-то наперед известное, заурядное было в них.

Оставшись на сверхсрочную, он решительно возвратил Наде все ее письма и фотографии. Написал, что не имеет права еще два года испытывать ее, а, вернувшись, должен будет наверстывать упущенное за войну.

Однако без Надиных писем жизнь его опустела. Олег и с этим, возможно, смирился бы или нашел себя заново, получив в утешение весточку о том, что Топоркова счастливо устроилась без него. Но Олег никого, даже Зойку, не посвятил в перемену отношений с Надей, и тревога о ней стала глушить даже страсть его к книгам. В очередную сессию он вырвался из Москвы домой — нелегально, без проездных документов, за версту обходя патрули. Вырвался ради того, чтобы узнать, как Надя.

— Она болела, — сообщила Зойка. — Сейчас ничего. Работает. Ее технологом цеха назначили. Сбегать за ней? Вот обрадуется!

— Нет. Не надо. Зачем тревожить? — И все-таки, не находя себе места, сдался: — А впрочем, отнеси записку. Как она пожелает. Ночь на дворе…

Надя попросила его прийти к ним, Олег ушел за полночь, а к матери и сестре забежал на рассвете — лишь попрощаться.

Надя встретила его у подъезда — строгая, сдержанная, не позволила ничего объяснять.

— Я знаю, рано ли, поздно ли, но ты вернешься, — сказала, взяв его под руку. — И ничего переменить нельзя, как ни старайся. Ты слишком завладел мной. Я уже не сама по себе. А только твоя… Пойдем к нам. Папа не спит, очень хочет тебя повидать.

Олег не мог отказаться. Был накрыт стол. Но к нему никто не присел. Александр Алексеевич окинул Надю с Олегом пристальным взглядом и будто поперхнулся:

— М-мда… Вам лучше остаться одним. А мне утром на смену.

— И мне… — спохватился Олег. — Всего три часа до поезда…

— Три часа?! — глаза Нади наполнились отчаянием. — И ты снова уедешь?.. — Она поймала его руку. — Иди сюда!

В ее крохотной комнатке он увидел заставленное цветами окно, однотумбовый столик со стопкой книг и рулоном чертежной бумаги, а на стене целую выставку своих фотографий.

— Вот… — Свернув разостланную на диване постель, она усадила Олега. — Видишь, как я жду тебя. Живу одним тобой…

Ее голос прервался, пальцы тронули туго свернутые у затылка волосы, они рухнули на плечи, и Надя вдруг погасила свет.

— Я с тобой!.. Вся!.. Навсегда!..

Он лихорадочно нашарил выключатель, и снова вспыхнул свет, залив бледностью смуглое лицо Нади, и он, задыхаясь, повлек ее за руку из этой невыносимо жаркой, уютной комнатушки.

— Пойдем на речку! Скорей! Нам надо поговорить!

Там, на берегу, он и выложил ей все, что тревожило, начиная с ночной встречи в вагоне. Сказал, что Надя не должна из-за него рисковать собой. В душе Олега смута. Война так далеко отбросила его от всего прежнего, что никаких мирных берегов не видать, под ногами — зыбь. Мать больна, Зойка как неприкаянная, служба, университет — еще годы и годы бивачной, неустроенной жизни. Против них с Надей все! А, главное, он не уверен, что способен дать счастье, желанное ей. Скорей Надя устроит жизнь так, как мечтает, без него.

Надя, кутаясь от предрассветной свежести в шелковый платок, не уронила ни слезинки, ни словечка. А прощаясь, сказала, глядя в сторону:

— Ладно! Ждать мне тебя или не ждать — дело теперь не твое. Сообщи только, когда окончательно дашь отставку. И, пожалуйста, не объясняй причины. Это глупо!

Он остолбенел перед хлопнувшей дверью, где, казалось ему, все еще стояла бледная, строгая девушка в шелковом белом платочке, с незнакомым и твердым блеском в прищуренных глазах и с горькой усмешкой в уголках плотно сжатых губ. Такой Нади Олег не знал.

— Да, не знал! — горячо повторил он, в сотый раз перемерив шагами нашу горницу. Потом выхватил из смятой пачки папиросу, пыхнул дымом в низкий потолок и сел верхом на еще дедом сплетенный стул. — В общем, запутался я, Васька!.. То казалось, родней человека нет, то — что любовь свою и саму Надю придумал по детской наивности… А надо было решать! Она потом писала мне уже простые дружеские письма — о городе, о заводе, об учебе. И вдруг: «Больше ни дня не хочу поврозь! Если не ты ко мне, я к тебе еду!» Я долго колебался и вот… написал — приговор и ей и себе. А сейчас пусто в душе. Возможно, и себя и ее ограбил. Но чтобы это узнать, надо нам с Надей познакомиться наново. А у меня на это — увы — прав больше нет. Вокруг Нади — сама писала! — тьма обожателей, и Левка ни на шаг от нее. Вот и пусть разберется во всем без меня. Со мной намаялась досыта. А нам… нам с тобой, — голос его чуть дрогнул, — нам, Васька, все-все начинать с нуля…

Олег умолк. Его зеленоватые глаза потухли, прикрытые отяжелевшими веками. Я никогда не видел его в таком смятении. Он будто отрекся не только от Нади, но и от самого себя. А может, вернулся к себе, натуральному, без прикрас? Подхлестнутый этой туманной догадкой, я не без страха выговорил:

— А себя самого… ты не придумал?.. Как Надю?

Олег вскинул голову, задержал на мне изумленный взгляд.

— Умный ты, черт!.. Было такое — придумывал… Делал себя по образу и подобию… Ты же помнишь…

Тогда я отчаянно ринулся дальше.

— А жизнь ты не придумываешь? А? Она ведь не такая, какой тебе хочется. Возьми ты историю с Елагиной — я еле статью ее спас, потом покажу… А у вас на заводе?

— Вот ты куда!.. — Руки Олега качнулись, как перед дракой, и нырнули в карманы. — Это ты брось! — Он нахмурился. — Жизнь не такая? Не знаю! Но какой она должна быть, представляю точно. И ты — не хуже меня. За такую и надо биться! За какую же иначе? Васька! — распалялся он. — Да разве ты не насмотрелся там, за кордоном, на райские обывательские гнездышки, где впору задохнуться? Я после этих заграниц проснулся в поезде у первого нашего городишка, аж слезы выступили. Представляешь: горы развалин! А по улице — пионерский отряд в красных галстуках на белых рубашечках… Все солдаты как бросятся к окнам: свое, родное!.. Эх! А однажды я чуть не изошел злобой. И знаешь когда? Мы тогда с приятелем волокли Найденыша через болото — ползком, по уши в вонючей жиже, досыта ее наглотались. И вот захлестнула меня злоба, аж захлебнулся ею. «Ну, — думаю, — сволочи, превратили в ужа! Жив буду, еще увидите, как наша жизнь опять заиграет!» Как клятву на себя взял…

Олег погасил папиросу и закончил — уже спокойнее:

— А насчет «делать себя» — что ж, я и сейчас на том стою. Человек не вправе быть только рабом своей натуры, бесплодно метаться всю жизнь. И я рад, что приобрел главное — убеждения.

— Ты все упрощаешь, — я пытался сопротивляться, приняв его намек о метаниях в свой адрес. — Сводишь, как Дед говаривал, к одному знаменателю.

— А ты усложняешь! Целое дробишь на части. Так недолго и запутаться!

— Эх, черт! Для тебя всегда все ясно и просто… — Меня задевала его неуязвимость, страстно хотелось найти в ней брешь, и потому, наверно, увидев в дверях мать, вышедшую на громкие голоса, я заорал, ткнув в ее сторону пальцем:

— А как нам с нею жить? А что в чулане у нас, тебе известно? Пойдем покажу! Мать, открой!

— Нет! — Мать отчаянно раскинула руки в дверях.

— Ты что?! — Олег остановил меня, тронув за плечо. — Ты это брось! Мне ничего видеть не надо.

— Не надо? Тогда молчи! Не так-то все просто! Там портрет ее отца! Попа, бандита, понимаешь? Его расстреляли наши — красные.

— Знаю! — Олег снова опустил руку на мое плечо. — Не о портрете, о деде твоем знаю, Вася. Мне отец рассказывал. Он деда и словил.

— И ты давно это знаешь?!

— С тех пор как с тобой познакомились.

— С тех пор?! И молчал? Почему?

— Отец запретил говорить, велел с тобой подружиться.

— И ты подружился? По заданию отца? — Я, кажется, нащупал, что́ всю жизнь в Олеге меня раздражало. — Вот, значит, как! И усердно меня перевоспитывал? Бедный…

— Брось, Васька! — фыркнул Олег. — Это только попервости было. А потом ты мне жутко понравился. Еще вопрос, кто кого перевоспитывал! — И Олег вдруг снова стал Олегом — упрямым, горячим: — Мой отец был правильный человек! — сказал он. — Очень правильный! Только в одиночестве тогда оказался. А я этого не хочу. — Олег усмехнулся. — Это ты у нас гордый сокол. Привык из поднебесья на нас, грешников, поглядывать. И я такой был. И страшно мучился, когда с небес на землю меня спустили. А потом понял: на земле-то тоже люди — и все интересные; каждый, конечно, по-своему. Теперь рад, что походил и в рядовых технарях, и во всяких других шкурах. Вместе с людьми будто не одну, а сто жизней сразу проживешь. А ты мне: зачем, мол, в комсорга подался?.. Чтоб не быть, как отец, в одиночестве! Чтоб такие, как Петька Щербатый, тоже силу и правду свою узнали!.. Васька! Мы с тобой до войны все-таки много хорошего успели повидать. А что, кроме горя да бед, видели те, кому сейчас восемнадцать? Я походил по цехам — смотреть больно. Сирота на сироте, безотцовщина, недоученные, недолеченные, а то и покалеченные, живут часто впроголодь, улыбаться многие разучились. А ты: зачем в комсорги, зачем комсомол?.. Да, теории о коллективе мне, пожалуй, разводить легче. Но вот осуществлять их на практике — в этом все дело! И еще…

Олег откинулся на спинку стула, дробно побарабанил по столешнице пальцами и усмехнулся:

— Думаешь, я такой умный?.. Нет, есть и поумнее. Меня ведь кто на это дело мобилизовал? Тимоша с Прохоровым!.. Пришел я в горком партии с бумагами Щербатого, стал таблички на кабинетах разглядывать — к кому бы обратиться? И вдруг вижу: «Секретарь горкома… Синицын»! Ну, думаю, с тобой-то я без церемоний! А в оборот, получилось, попал сам! Стали разговаривать, я возмущаюсь, как Ковригин молодежь затирает, а Тимоша только посмеивается. «Чего ты? — возмущаюсь. — Или не понимаешь?» — «Еще как! — смеется. — И радуюсь, что на ловца нужный зверь прибежал!» Гляжу — за телефон: «Директору завода позвоню». Слышу — с самим Прохоровым разговор: «К тебе подъехать можно? С кандидатом на комсомол. Ты просил найти позубастее. Лучшего не сыскать… Нет, его ты едва ли знаешь, а с матерью и отцом хорошо знаком. Ивана Пролеткина помнишь?» И все! «Едем, — мне говорит, — к Прохорову, ждет». — «Зачем?!» У меня глаза на лоб, а Тимоша смеется: «Это тебе Прохоров лучше меня объяснит!» — «Но у меня сессия на носу, учиться уеду!» А Тимоша нахмурился: «Не вздумай отказываться. Не срами отца». И опять засмеялся: «Революцию-то кому продолжать?» Чем тут крыть?.. Ну а Прохоров со мной разговаривал так, будто я уже у них в комитете работаю… «Ты, — говорит, — только не копируй плохих производственников; за план, за работу цехов у нас есть кому и без тебя отвечать. А с тебя спросим за состояние духа молодежи, чтоб он боевым был… На три четверти сейчас коллектив из нее, а комсомола на заводе не слыхать. У нас до него руки еще не доходят. Завод пока работает так: первая декада — спячка, вторая — раскачка, третья — штурм. Подводит литейное производство: и чугун и сталь наполовину идут в брак. И с руководящими кадрами никак не разберемся. Кто только тут за войну на командных постах не прописался?! На ремонте танков, хоть «на ура!», но тянули. А новым требованиям не соответствуют… Так что скорой помощи от нас не жди, сам смелей разворачивайся…»

Олег снова откинулся на стуле, потянулся, потом закончил:

— Силен генерал! Целый час говорил — интересно! Там и парторг ЦК сидел, тоже, видать, мужик толковый. Но он нездешний, недавно откуда-то присланный, сам только осваивается, он больше помалкивал и кивал. Я попробовал генералу о Петькиных делах рассказать, а он нахмурился: «Мы разве жалобщиком тебя выдвигаем? Твой комсомол зажимают, ты и борись, да посмелей, чтоб и другие посмелее стали. Будет не под силу, поможем!» Я только и сумел выпросить, чтобы, пока соберут для выборов нового комитета конференцию, по цехам мне походить, оглядеться. А конференция плохонькая была, еле кворум собрали… Вот такие-то дела, брат…

И Олег, хлопнув себя руками по коленям, резко встал:

— Ладно, Васька! Рад, что снова повстречались. Хорошо, что ты рядом, что жив. Сейчас выговорились, и точка, будто в церкви помолились. А то и не знал, как таким взбаламученным к Володьке явиться… Сходишь со мной? Одному все-таки страшновато.

— Конечно, пойдем.

До шоссе мы с Олегом шагали молча и быстро, как перед сложным боевым заданием, когда все предстоящее прикидывают не один раз, а на тротуаре вдоль желтой насыпи для трамвайных путей Олег сбавил шаг, разглядывая перекопанную улицу.

— Бульдозер бы… Да все за рекой, на стройке.

Там, где насыпь обрывалась, стайка крикливых ребят рубила лопатами лопухи. Олег пояснил:

— Школьники вкалывают… Нынче их день. Потом — домохозяек. Каждый горожанин отработает «на трамвае» по тридцать часов… Ты небось и лопатки земли сюда еще не бросил? Мобилизуем! Только скучно работают. Музыку надо сюда. Я с Дворцом культуры уже разговаривал. Организуем машину с громкоговорителями, хотя бы пластинки хорошие крутить. Коллективный труд — это ведь праздник!

И у стадиона, куда, урча, завернула пятитонка с ручками лопат, торчащими над горой глины, Олег приостановился.

— Экскаваторчик бы, самосвалы! Да где их взять? Хорошо, бортовые машины дают. Знаешь, мы вокруг футбольного поля высокие трибуны возведем, как в Москве, на стадионе «Динамо». Только там из бетона, а у нас пока насыпные. Горы земли сюда придется перебросить.

А когда мы вышли в поле, между нашей, заводской, и древней частями города, Олег и вовсе широко раскинул руки:

— Тут осенью будем парк закладывать — в честь Победы. Огромный и сразу с многолетними деревьями. Так что мы с тобой в нем еще погуляем…

Вот так бы идти с Олегом, не спеша разглядывать город и жизнь, — с ним все выглядело ярче, по-особому. Да уже показалось старое кладбище, а через дорогу от него — две пятиэтажки. Сараюшки в пролете между ними в войну растащили на дрова, и там теперь был молоденький сквер с грибками и песочницами.

— Благоустроили, — заметил Олег и, мельком взглянув на Надин дом, заторопился к Володькиному.

Дверь нам, к моему изумлению, открыла сибирячка Светлана Зыбина. Серые глаза ее отдавали голубизной, а ковыльно легкие волосы, казалось, колышутся от легкого ветерка. Но улыбка сползла с ее нежного лица, широко открытые глаза округлились до предела, когда она перевела взгляд с меня на Олега.

— Вы Пролеткин? — чуть ли не с испугом спросила она. — Невероятно… Я вас таким и представляла…

Голос Светы упал, губы поджались, и она холодно сказала:

— Что ж, проходите! Тут не моя воля… Вас ожидают… К сожалению!

— Это как понять?

Олег, насупясь, уже нацелился прямиком прошагать мимо нее к Володьке, но Светлана, заступив ему путь, властным жестом показала на другую, распахнутую дверь. За нею, у письменного стола, сидели Петр Кузьмич в черном строгом костюме и Николай Зажигин, как и мы, в белой рубашке с закатанными рукавами. Не ответив на наше «здравствуйте», Николай тотчас встал и протянул нам какие-то тетрадные странички.

— Вот, подпишитесь… Или тебе, как комсоргу ЦК, нельзя?

— Что это? — Олег взял тетрадь.

— Письмо Сталину. От учеников Елизаветы Александровны. Просим полностью восстановить ее репутацию.

— Вот это да! — восхитился Олег. — Давай ручку!

Петр Кузьмич молча кивнул нам и отошел в уголок к креслу-качалке, в котором сидела… Зарницына. Она не шелохнулась, но ее темные глаза жадно устремились на Олега. Он неловко склонил перед ней голову.

— Значит, вы теперь молодежный заводила? — спросила она чуть слышно. — Вам повезло. А заводу — больше. — И вдруг прыснула, как школьница, в платочек. — А стекла мне бить не будете?.. И что вы думаете об эгоизме молодых? Да-да! Он им искони присущ. Считают правом только брать и брать — от дома, от учителей, от государства. Все — наряды, блага, знания. Надеюсь, вы полагаете, что надо учить не только брать, но и отдавать — сызмалу? Чтобы не вырастали потом махровые мещане?

Олег посмотрел на меня, словно говоря: «Вот Цыпища!», но ответил вежливо:

— Нам пока мешает эгоизм начальников — не всех, конечно, отдельных. Тех, кто не дает молодым развернуться в полную силу.

— Понятно! А мне крайне надо вас посетить. Насчет школы рабочей молодежи… Видите ли, я перехожу туда. Захотелось поработать с молодыми людьми. Школа огромная, тяга в нее еще больше. И прекрасно! Сколько одаренных ребят в войну недоучилось! Их надо зажечь… Помочь им… Но… это длинный разговор… Так я зайду к вам?..

— Пожалуйста… Если надо… — буркнул Олег, но тут же сдипломатничал: — Могу и я зайти. В школу…

Зарницына чуть приметно улыбнулась ему и перевела взгляд на тетрадь, лежащую на столе. Олег наклонился и стал листать странички, разыскивая место, где подписывать.

— Э нет! — остановил его Зажигин. — Сначала прочти. Штука серьезная.

— Ты же писал письмо?

— Ну, предположим…

— Что ж тогда смотреть!

— Трогательное доверие, — усмехнулся Зажигин, — весьма польщен… Только прошу: подпись разборчиво и все остальное: фронтовик, член партии, комсорг ЦК, домашний адрес. Как думаешь, подействует?

— Еще бы! — Олег передал ручку мне. — Уже рота подписалась!

— Батальон наберем, если надо. Полк! И петицию учителей особо приложим. И знаешь? Ведь это мы добились, что Олимпиаду не посадили к нам директором. Клара Петровна вот возглавила нашу делегацию к Синицыну. Тот поворчал: мол, зря переполошились, о новом директоре и речи пока нет… Как все обернется?..

Я не сразу подписал письмо, долго рассматривал подписи. Привлекли добавления к знакомым фамилиям: технолог, слесарь, библиотекарь, бухгалтер, торговый работник… Фамилий парней было мало, больше девчачьи. Увидев в конце аккуратную подпись: «Хаперский, инженер», я невольно воскликнул:

— И Аркадий подписался?

— Услышал о письме, сам пришел, — ответил Зажигин. — Он артельнее стал. А ты что — удивлен?

— Ничего. Так…

Самому бы об этой истории написать, и не на трех страницах, а со всеми подробностями — в них, может быть, все дело!.. Но Николай уже теребил меня:

— Подписал? — Взял тетрадь. — Похожу еще по домам! Цепная реакция — зайдешь к одному, припоминает другого, другой — третьего…

Николай ушел. Петр Кузьмич рассказывал Олегу:

— Я был в Москве, в командировке. И вдруг телеграмма Клары Петровны: «Немедленно возвращайтесь». Лизу нашел уже в больнице. А Володьку прижало так, что речь пропадала. Спасибо учителям: организовали дежурство. Света — она приехала к Кларе Петровне — двое суток отсюда не выходит. Для Володи важно, что Света знает стенографию. Не отпускает Светочку от себя.

— Я сама себя не отпускаю, — мягко возразила Светлана. — Вспомнились дежурства в госпитале. — Она повернулась к Зарницыной: — Володя спрашивает, кто пришел. Наверно, придется проводить к нему этого… друга?..

Она так небрежно кивнула в сторону Олега, что тот, онемев, лишь растерянно повел глазами. Из угла, где замерла Зарницына, явственно булькнул смешок. Олег сразу прищурился на нее, но Зарницына, словно сдаваясь, подняла руки:

— Нет, нет… Я так… Какие вы молодые, горячие. Мне просто приятно. — Покачнув кресло, она порывисто встала. — Идите, Олег! Вы ему очень нужны. Но! — Она игриво вздернула пальчик. — И мне тоже! Не забудьте! Я серьезно!..

— Да, да! — Петр Кузьмич словно очнулся от забытья. — Иди, Олег. И прошу: о своих делах с Надей пока молчок. Он ведь уже спрашивал, встретились ли вы. Не огорчай его…

У Володькиной двери Света еще раз надерзила Олегу:

— Ну и лицо у вас! Как у пирата! Вы что, улыбаться не умеете?

Он озадаченно оглянулся на меня:

— Он не спит? — спросил невпопад сибирячку.

— Он работает! — надменно ответила та, но, толкнув дверь, совсем другим голосом, густым и теплым, известила: — Володя, к тебе Олег…

У раскрытого окна громоздилась двуспальная кровать, и, кроме нее, в комнате из прежних вещей ничего не было. Да и от Володьки остался только скелет да кожа. Измученное лицо чернело на белоснежной подушке. Елагин смотрел на странный навес над кроватью — натянутые с наклоном веревки, накрытые листами бумаги. Застав Володьку таким, Олег опешил у двери, и Света, дернув его за руку, строго заглянула ему в глаза. Олег перевел дыхание и заставил себя улыбнуться.

Владимир, казалось, не слышал наших шагов. Только когда мы подошли совсем близко, скосил на нас взгляд, улыбка тронула его обкусанные губы.

— Вы вместе, братцы? Кхе… — Его всегда немного тягучий голос прозвучал еле слышно. — Спасибо! Со Светочкой познакомились? Она мой ангел-хранитель…

Володька выпростал из-под одеяла руку, Олег накрыл ее своей.

— Зажигина встретили? — донеслось с подушки. — Как вам затея с письмом?

— Правильная! Мы подписали… Ты об этом не беспокойся, Володька! — Олег присел на краешек кровати. — Разберутся, уверен! Просто время еще очень сложное, послевоенное. Дерьма всякого хоть отбавляй!.. А тут письмо от заядлого белогвардейца! Вздрогнули и перестраховались. Разберутся!

— Вот и я матери про то же: лишили одной работы — другую дадут. У нас безработных нет, и это еще не трагедия! Обиде волю нельзя давать. У людей и похуже случается, а живут и держатся. Эх, Олег… Ты верно когда-то сказал про мою голубую кровь. Она меня и подводит…

— Я шутил.

— Ты прав! Нельзя поддаваться одной психологии… Надо уметь вытягивать себя за уши.

Володька лизнул пересохшие губы, взмахом ресниц попросил Олега наклониться и зачастил с оглядкой на дверь:

— Швах мое дело, кранты… На врачей надежды нет. Что-то нужно делать самому… Устал я видеть жалость к себе. И ты со мной не дипломатничай, Олег. Не в твоей натуре. Никогда не забуду, как ты к нам пришел об отце своем говорить. Пришел убежденный. Проверял не себя, а нас. Как взрослый! Кхе… А я мальчишкой за дверью леденцы сосал. Но теперь и я другой. Знаешь какой? Злой! Злее тебя на все пакостное… Откуда еще столько всякой мерзости в людях? И ты должен гордиться! Я понял тебя. Раньше только любил. А теперь понимаю. И вспышки твои, и резкость, и нетерпимость… Олег! Мне так хочется выкарабкаться, зажить по-новому! И я выберусь! У меня есть идея…

Голова его приподнялась и упала на подушку, он отвернулся. Света, подойдя, промокнула полотенцем его повлажневший лоб. Мы успели заметить, что на навесе над кроватью прикреплены репродукции различных картин.

— Передвижная выставка, — передохнув, усмехнулся Володька. — Врачи напрягаться запрещают, а в этом мире, — он поднял глаза на картины, — я как в раю. Мы со Светкой по нему путешествуем. Вот Рембрандт, тут Гойя, а там Ватто… Ты знаешь, Олег, этого француза? Смешной и грустный. Как Чехов! А Ван Гог? Я бы часами о нем говорил. И чтоб вокруг было множество глаз. Помнишь, с оркестром выступали? В зале тьма, а в ней глаза, как светлячки… Олег! — Володька слегка возвысил голос. — Это не бред! Это мечта! Что я теперь могу? Пианино — прощай, палитра — побоку. Руки как деревянные. А тут, на готовом, я такую пропаганду разведу!.. В Третьяковке, в Эрмитаже далеко не все побывали. Так? А искусство каждому надобно. Разве не соберутся любители?

— Соберем. Сколько угодно… Но…

— Значит, поможешь? Все!

С этим возгласом силы Володькины улетучились. Он распластался в кровати, подобно своим репродукциям.

— Все, Олег! — скомандовала Света. — Пора уходить!

— Нет! — Володька попробовал привстать. — Мне многое еще надо сказать. Больше некому — понимаешь? Дело в чем?.. Мне тут офорты Гойи попались… Помнишь? «Сон разума рождает чудовищ…» И со мной нечто подобное происходит. Вы извините, ребята, я устал. Олег, загляни ко мне еще раз вечерком, ладно? И что-то еще? Да!.. Ты Надю-то не повидал? Она, глупая, сходит с ума! Зайди… А может, и ко мне вместе нагрянете?.. Я пока передохну. Потом Светка кое-что запишет, она — представляете? — стенографию знает. А потом… До вечера, Олег…

Зарницына, видно, ушла, а в прихожей нас поджидал Петр Кузьмич, весь иссохший, какой-то заостренный.

— Что? Как?

Олег достал папиросу, но тут же спрятал ее.

— Он выберется, Петр Кузьмич. Главное, духом не падает.

— Даже при виде вас! — бросила Света, проскользнув между ними.

— Может, проводите? — успел вслед ей проговорить Олег — как на дуэль вызвал. — Чуть-чуть…

— Не много ли чести?.. — Девушка вздернула плечико.

— Прогуляйтесь, Света, — вмешался Петр Кузьмич. — Подышите воздухом. Это давние наши друзья.

Света скрылась в комнате, минуту спустя первой сбежала по лестнице, но на улице повернулась к Олегу с прежним вызовом:

— Ну? Что вы хотите?

— Тут есть где посидеть? — слегка поморщился Олег.

Света перешагнула невысокий штакетник и присела на кончик скамейки у песочницы. Олег любил разговаривать с людьми глаза в глаза, а девушка показала ему спину. Он коснулся ее плеча.

— Вы кто же будете?

— Я? — вскочила Света. — Человек!

На Олега она воззрилась почти так же, как прежде Зарницына, будто душу стремилась вытащить. Но не выдержала:

— А вам что от меня угодно?

— Виноват!.. — Олег устало откинулся к спинке скамьи. — Извините за беспокойство. В прятки я давно не играю.

Лицо Светы пошло красными пятнами, глаза сузились.

— Все? Могу быть свободной?

Олег развел руками, мол, ваше дело. Она шагнула к дому и все-таки не вытерпела, приостановилась вполоборота к нам.

— «Штурм унд дранг!» — с усмешкой сказала она. — Невероятно!.. Так о вас Клара Петровна в Сибири вспоминала. А мне выпало несчастье быть поверенной Нади в ее чувствах к вам. Ничего пишете, забористо… Но если вам и удалось штурмом обворожить девушку, это не значит, что можно поступать с ней как угодно… Как с неодушевленным предметом… Невероятно! Вам с Надей жить в одном городе, на одном заводе, а вы… Вы запиской отделались, в глаза ей взглянуть побоялись… Трус вы и варвар!

— С Надей?! Стойте! — Олег грубовато повернул Свету за плечи к себе. — Как вы смеете…

Но Света дернула плечиком, сбросила его руки и скрылась в подъезде. Я и подняться не успел, как Олег снова плюхнулся на сиденье, нервно зашлепал ладонью по скамье.

— Володька спрашивает, откуда в нас пакость заводится? — сказал зло. — Считаю — прежде всего от трусости. — Поднялся резко. — Пошли к ней!

— К кому?!

— К Наде! Эта особа, наверно, права. И Володька о Наде беспокоится. Эх! Не вышло без объяснений! Пошли!

На ходу попросил:

— Только ты не оставляй нас одних ни на секунду. Что бы ни стряслось! Понял? Ты сейчас зайдешь к ней, вызовешь на улицу. Я жду в скверике… Ну дела! — Он подшиб ногой камешек. — Не отходи от нас ни на шаг! Понял?

Язык не поворачивался для возражений. Но ни разума, ни фантазии не хватало представить, как все обернется.

К указанной Олегом квартире я поднимался как заведенный автомат. И наверное, у меня был непреклонный вид, исключающий всякий отказ, когда я обратился к безмолвно возникшей в дверях и почти неузнаваемой Наде:

— Тебе надо спуститься. На улицу. Сейчас же!..

— Там Олег? — догадалась она.

— Да! Но вас с ним хотел Володя видеть. Он очень плох, — добавил я для убедительности.

— Понятно…

Показалось, что Надя стала тоньше и выше, будто снова, как в школьные годы, «вытянулась в струнку», но глаза ее щурились холодно и отчужденно. Была она в спортивных сатиновых шароварах, в черной маечке с рукавами, с красной ленточкой в распущенных волосах. Надя прислонилась к двери, сдержанно промолвила:

— Хорошо. Я выйду.

Олег расхаживал в сквере перед скамейкой и курил. Взглянув на меня, присел на скамью и снова вскочил.

— Эх, дьявол! Спятить недолго. Может, она не придет? Что сказала?

— «Хорошо. Я выйду». Дай ты ей хотя бы причесаться.

Надя не только тщательно причесалась. Она к этой встрече готовилась, видно, заранее и надела не только белые туфельки, но и нежно-салатовое платье, похожее на то, в каком еще по школе запомнилась Олегу. Недаром он, как только хлопнула в подъезде дверь и Надя, прищурясь, застыла под кирпичной громадой дома, словно остолбенел от неожиданности. Но стоило ему сделать лишь шаг ей навстречу, как Надю будто ветер подхватил и, обнеся Олега стороной, прибил ко мне.

— Ты не возражаешь, Вася, погулять по городу? — быстро проговорила она, взяв меня под руку, и уточнила: — По старому городу. Вы его, наверно, плохо знаете, все у своей реки пропадали.

Я вопросительно обернулся к Олегу, — он, закурив, поплелся за нами, чуть поотстав, как посторонний, — но Надя впилась тонкими пальцами в мой локоть и, что-то преодолев в себе, громко сказала:

— Ты мог бы и рядом пойти, Олег. Светлана права — нам надо заново с тобой научиться жить в одном городе, чтобы не быть смешными. В нем тропки узкие, не разойтись.

— Кто она? — Олег послушно зашагал рядом с Надей. — Ты ей что, мои письма давала?

— И должны же мы отметить твое возвращение! — не ответив ему, добавила Надя и, отпустив мою руку, независимо застучала каблучками. — Тут в старом парке есть буфет, мы с Кларой Петровной и Светкой там на днях подкреплялись. Возражений нет?.. — И чтобы их не было, уподобилась гиду — указала на длинное высокое здание с аркой посередине и с окнами под самой крышей. — Первый купеческий дом нашего города — начало восемнадцатого века; сложен из большемерного кирпича. Первый этаж — сводчатый подклет для товаров. Изюминка — изразцовая печь, редкостная керамика… Дом жилой, но Клара Петровна упросила, чтобы нам эту печь показали…

— Цыпа? — удивился Олег.

— Она член совета нашего краеведческого музея и теперь хлопочет, чтобы эту печь перенесли туда и вообще взяли все древности на учет, в войну о них позабыли.

Не обойдя вниманием ни одной подобной древности, Надя привела нас в бывший «дворянский конец» — глухую улочку близ развалин кремля с обветшалыми особняками и бурьяном у вековых деревьев, возле которых разгуливала когда-то, от всех наособицу, местная знать. Там теперь и притулился фанерный буфет, а под раскидистым дубом стояли высокие мраморные столики.

Пристроившись к одному из них, Надя молча выложила крупную купюру.

— Да, я вроде бы без денег, — вспыхнул Олег, суматошно зашарив по пустым карманам. — Я не знал… — И он с облегчением вырвал вытащенный мною бумажник. — Богачи! Крезы!..

Мы выпили по полстакана портвейна. Надя разрумянилась, глаза заблестели, она пристально посмотрела на Олега и удивилась:

— А ты совсем не страшный, Олег!

— Гм… Надеюсь… — Он сумрачно поглядел на меня.

— Нет, правда! — настаивала Надя. — Я в жизни никого не боялась… И папа строгий. И мастер в цеху придира! Но все меня баловали… А тебя, Олег, я боялась. Зарницына верно сказала, что в нас, женщинах, рабская психология, мы только кричим о равенстве…

— Цыпа?

Олег тоже впервые взглянул на Надю открыто, но она потупила взгляд, потом снова подняла глаза на Олега.

— Спасибо тебе, Олег!.. Я ни о чем ее жалею. Не ты — я ради одной себя так не стала бы выкладываться — и на работе, и в институте… Так бы и осталась размазней, как Светка сказала…

— Ты что? — голос Олега дрогнул. — Это я тебе благодарен… Я…

Вот тут бы мне и оторваться от них, но Надя схватила со стола сумочку:

— Пойдемте на «блюдечко»…

Да, надо признать, наше с Олегом любимое «блюдечко» переняло название от другого — исторического. Мы о нем слышали, но за кремлевской стеной в другом конце города еще не бывали. А там тоже навис над обрывом полукруглый козырек — и попросторнее нашего. Туда, где стояла беседка, любили ходить до войны горожане — смотреть на закат, вспоминать старину. Она была и за спиной — в виде рати древних церквей. И впереди — заброшенным монастырем у горизонта, когда-то охранявшим подступы к городу. Но речка под этой горой искони была не чета нашей, а с годами превратилась в заросший осокой ручеек, да и обрыв ополз, а само «блюдечко», забытое в войну, поросло кустарником и крапивой.

Кроме заброшенности местечка, похоже, и Надю сюда ничего не привлекало, потому что, бросив окрест беглый взгляд, она присела на разбросанных тут обломках стены и повернулась к Олегу:

— Тебя удивляет Зарницына? — Она вздохнула. — «Нас, женщин, трудно постичь. В нас изначальная тайна природы, гармония мира» — помнишь, и ты мне писал нечто подобное?.. Она здорово изменилась, Зарницына, стала добрее, проще. Может, такой и была, да нам невдомек?.. Светка не зря к ней приклеилась, как к матери. Да и я… Не Клара Петровна, я бы, наверно, свихнулась после грамоты твоей с отречением.

— И ей все известно? — хмуро спросил Олег.

— Да. Я однажды выплакалась им со Светкой. Потому что… потому что, — Надя все-таки справилась с волнением. — Зарницына сама мне раньше открылась. Еще там, в теплушке.

— Цыпа?!

Мы с Олегом присели напротив Нади и, наверное, с час провели на этом «блюдечке». И многое узнали из того, что волновало когда-то Ивана Сергеевича.

Надя стеснялась старой учительницы. Разглядев ее в нижнем ряду трехэтажных нар, потянула маму на верхний:

— Там теплее, мам, меньше будут толкать. Увидишь!

Но затеряться и в битком набитой теплушке было мудрено. В «портсигарах», как прозвали этажи между нарами, можно было только лежать. Постоять, посидеть спускались к железной печурке, день и ночь полыхавшей посередине вагона. Спускались согреться или, наоборот, проветриться, — из-за духоты и чтобы покурить мужчины иногда слегка отодвигали вагонную дверь.

Все быстро приспособились друг к другу — один же завод! По очереди делали уборку, бегали за кипятком, дровами, выносили ребячьи горшки. Эшелон шел на восток, против «течения» — беспрерывной череды воинских составов, товарняков с боевой техникой. Из всех поездов, что растянулись за Уральским хребтом по бесконечной Транссибирской магистрали, их эшелон был обречен на самую малую скорость: он вез непроизводительный груз — стариков, семьи рабочих. Потому еще дома все настроились на затяжную вагонную жизнь. Будто форму надели — ватники, валенки с галошами: на любую погоду. И провизией запаслись.

Выделялась Зарницына — в модных ботах, в нарядном, негреющем пальто, без мешков или баулов, с чемоданом, набитым книгами.

— Почему мы так медленно едем? — слышала Надя со своей «верхотуры» ее раздраженный голос. — Мужчины! Сходите на станцию, побранитесь с начальством.

Нар она избегала. Толклась и толклась перед дверью, чтобы ночью, когда все улягутся, приткнуться на ящике у спасительной печки. Может, и прикорнет там часок-другой, только Надя спящей ее не видела. Как ни взглянет — сидит Зарницына, в три погибели согнувшись перед полуоткрытой дверцей, и резко, словно сердится, одну за другой отщелкивает книжные страницы.

— Мам, посмотри! — как-то Надя растормошила мать. — Это наша учительница. Совсем не спит — ни ночью, ни днем. Может, к нам ее позвать?

Мать спустилась к Зарницыной.

— Прилегли бы. А печку я покараулю, днем отоспалась.

— Благодарю! — Зарницына, не взглянув на мать, щелкнула страницей.

— У вас, может, место холодное? Перебирайтесь к нам наверх. У нас и одеяло лишнее есть…

Зарницына одарила ее не самым ласковым взглядом, но мать не отступилась:

— Это не я… Это дочка моя беспокоится. Она из вашей школы.

— Фамилия?

— Топоркова… Надя…

— Не знаю такой… — Снова страница — щелк!

Мать, вздохнув, отошла. Но утром, когда Надя бегала на станцию за газетами, Зарницына остановила ее.

— Это вы Топоркова? Теперь вспоминаю. Вы Шопена играли на вечере.

— Да.

— А у меня не учились… Нет… Вас бы я, пожалуй, запомнила… Ваша мама очень добрый человек. Передайте ей мою благодарность. Только я непривычна засыпать на людях и без книжки…

Учительница горбилась, прятала зябнущие руки в муфту. Из-под легкой шапочки торчали свалявшиеся космы седеющих волос. И Надя осмелела:

— А вы переселяйтесь к нам, Клара Петровна! Рядом с вами буду только я. Я вас не потревожу.

— Что ж! — учительница вдруг улыбнулась, — Попробуем!

Кроме книг, у нее нашлась простыня, легкий плед да старинная диванная подушечка. И продуктами не запаслась.

— Как же вы так — налегке? — Надина мама всплеснула руками. — Сибирь же матушка!

— Я выросла в Сибири.

— Но ведь холода, зимы длиннющие!

— У меня есть деньги.

— Что вы сейчас на них купите? Буханка хлеба на станции уже полтораста рублей. Или у вас там есть кто-нибудь?

— Нет. Я всю жизнь одна.

— Совсем?

— Да.

— Так вы бы и не уезжали. Или уж в самый последний момент. Немцу город могут и не отдать. Это заводу нельзя было рисковать — его в чемодан не засунешь.

— И я не могла… Мой отец — немец.

«Немец!» Надя крепче прижалась к матери. И та затихла от неожиданности. Потом, наверно, обе подумали: «И что ж такого? Немцы разные бывают». Но разговор оборвался. Зарницына с головой закуталась в плед. Надя лежала возле нее и слушала, как поскрипывал на расшатанной тяжелыми поездами дороге их маленький — «40 солдат, или восемь лошадей» — вагон. Людей было куда больше сорока, но Надя будто осталась наедине с Зарницыной и не могла заснуть — боялась, что во сне потревожит учительницу, и все чего-то ждала.

И вдруг сухая рука Зарницыной протянулась к ней, робко обняла Надины плечи.

— Вы ласковая, — прошелестело над ухом. — Теперь это, видимо, кстати. А раньше…

Пальцы учительницы были ледяные, ее бил озноб. Надя подвинулась поближе, натянула на Зарницыну одеяло.

Согрелась учительница, прошептала:

— Может, эту дорогу строил мой отец. Нет… Подальше — в самой Сибири. Дорогу и огромный железнодорожный мост. Это я хорошо помню. Там был такой славный городишко…

Колеса отстучали, наверно, не один километр, прежде чем шепот ее возобновился.

— Всю жизнь мечтала съездить туда. К матери, на могилку… Но так и не собралась. А теперь еду поневоле. Навещу непременно.

Она судорожно прижала Надю к себе, неловко ткнулась сухими губами в ее щеку, потом слегка оттолкнула от себя.

— Моя мама отравилась… Из-за этого проклятого немца. У него в Германии, оказалось, была семья. И он, бросив маму, скоро уехал к своим.

Надя лежала ни жива ни мертва. Она и в детстве боялась страшных рассказов, которыми на ночь их пугали мальчишки со двора: о цыганах, крадущих детей «на мыло», о покойниках, что по ночам стучат в окна, о вампирах — они сосут человеческую кровь… Но в голосе Зарницыной не было страха, а слышалась ирония.

— Всю жизнь вожу за собой мамину подушечку… Она мне ее ко дню рождения вышила… Память…

И вот так, иногда по фразе на километр, в порыве запоздалой откровенности, эта странная женщина, как подружка подружке, открыла Наде свои невеселые секреты.

Мать Зарницыной, рано потеряв родителей, давала в нашем городе уроки немецкого языка. Когда немецкие инженеры подрядились ставить завод, ее пригласили в контору переводчицей. Там и покорил ее тихое сердце голубоглазый Питер. Она уехала с ним в Сибирь, где, оставив растущий завод на старших братьев, он открыл свое дело. Отец был красивым, сильным. Когда вздымал над головой дочурку, Клара казалась себе выше синих сопок, разбросанных вокруг уютного таежного города. Отец надолго уезжал, Клара часами просиживала на маминых уроках в гимназии и ждала его. Вместе с ней он мечтал о том, какой она станет знаменитой артисткой, раз уж покорила гостей своей игрой в домашнем спектакле. Мама была строже. Она заставляла дочку постоянно заниматься или сама часами читала ей вслух книги, открывшие для Клары удивительный мир.

И вдруг всего этого не стало. Ни города с синими сопками, ни матери, ни отца. Осталась одна диванная подушечка, с которой и увез девочку на родину матери ее дядя. Он помог племяннице выучиться, отправил в Казань на Высшие женские курсы, где Клара стала преподавательницей и, презирая, а вернее, боясь людей, вся отдалась удивительным маминым богам — книгам.

Я не запомнил других подробностей, хотя Надя рассказывала о Зарницыной как о себе, а о себе, немного спустя как о ней, глядя на все как бы со стороны, с раздумьем…

В пути Зарницына ожила, оттаяла душой. Однажды собрала вокруг себя молодежь:

— Что же вас не слышно? Или песни петь разучились?

Пела с ними. А потом вслух читала стихи, да так, что к печурке сошлись и стар и млад.

На новом месте, пока не устроилась с жильем, ночевала то в одной, то в другой рабочей семье, знакомой по теплушке. Ее охотно привечали. Стала преподавать в школе рабочей молодежи. В каникулы съездила в город детства. Могилы матери, к сожалению, не нашла. В прежней маминой гимназии разместился детдом для сирот-ленинградцев, и она привезла оттуда девочку с большими серыми глазами и синюшным от худобы лицом. Девочка заменила Кларе Петровне дочь. Светка училась в одном классе с Надей, и Надя рассказывала ей об Олеге, зачитывала кое-что из его писем. Подруга сочла их очень умными, а Олега — человеком, достойным внимания. Училась Светка отлично, но, окончив десятилетку, сбилась с пути, который так ясно виделся им с Кларой Петровной. В институт не пошла. Понесло ее по жизни как по волнам. Работала в госпитале, друзья переманили в газету. Обучилась стенографии, увлеклась журналистикой, да околдовал театр, впустивший ее через знакомых артистов в закулисную жизнь. Светка уже грезила будущими ролями, мечтала о театральном училище. Но тут подкосила болезнь — двусторонний туберкулезный процесс в легких. Клара Петровна обегала все больницы, трясла в поисках выхода знакомых. И пошла на крайнее средство, которое присоветовал ей сосед-геолог.

— Пусть едет к нам в партию, — сказал он в одну из своих побывок дома. — Через год болезнь как рукой снимет. Медвежатину будет есть, спать на воздухе, под соснами, в спальном мешке. Работой не замучим. И никаких таблеток. Я сам так когда-то исцелился.

Светка уехала. Была в партии лаборанткой, лазила с геологами по горам, а когда начали бурение, маркировала керны. Чему только не научилась! А главное — все зарубцевалось. Старик подсобник, хакас, своими настойками вылечил.

Теперь снова примчалась Светлана к Кларе Петровне. Вновь оказалась на распутье. В геологической партии вроде бы приелось. К тому же влюбился в нее женатый геолог. Спаслась бегством, да жалеет: на месте, где их экспедиция бурит, исследует реку и горы, в будущем возведут небывалую в мире электростанцию. Светка мечтает: вот бы окончить к той поре гидростроительный институт! А тут вдруг захотела стать педагогом, как Клара Петровна. В общем жизнь Светлану разрывает на части. Оттого и неровная, порой сердитая. А Володькой же просто очарована. Но Клара Петровна приберет Светку к рукам. Она удивительно тонко каждого понимает.

Надя прибежала к ней как-то с письмом Олега — и в слезы:

— Ничего, кроме себя, не знает!.. Все рвется куда-то! Мир переделывать… А я так не могу! Хотя бы строчку о нас самих…

— Это и прекрасно! — Зарницына обняла Надю. — Я и в школе Олегом любовалась: жаркая натура! Надо понять его. И принять. Только так и дано людям познать настоящую любовь… — сказала Наде. — Вот я открыла ее для себя. Да поздно. Когда человека потеряла. Казался он мне сухим честолюбцем, смешным бунтарем, донкихотом. Потом поняла, что бывают такие души — не для себя, для других. Их только надо не опоздать заметить, как опоздала я, пережив его гибель…

— Это она о Першине? — догадался Олег.

— О Першине, — ответила Надя и поднялась. — Что ж, Олег! К Володе я с тобой схожу, сама по нему соскучилась, но это в последний раз. И ты прав, и Светка права: не надо нам ни сцен, ни объяснений. Я и так глупостей наделала… Получила твое письмо, пришла в цех, иду мимо инструменталки, кладовщица там моя родственница: «Что с тобой, сейчас упадешь?..» В общем, я в инструменталке разревелась, тобой возмущалась, целый табун девчат собрала. Теперь прохода не дадут с сочувствием и расспросами. И тебе может не поздоровиться. Учти!.. Сам виноват — как оглушил…

Губы Нади дрогнули в горькой усмешке, она отошла к пролому в древней стене и обернулась к нам:

— Пошли?

В подъезде елагинского дома густо пахло лекарствами. Мы взбежали по лестнице. Дверь в квартиру была отворена. В гостиной в кресле, закрыв глаза, полулежала Светка, а возле нее со стаканом воды стоял Петр Кузьмич. Надя бросилась к подруге:

— Что с ней?

Света открыла глаза, слабо улыбнулась:

— Ты, Надя?.. Ничего, сейчас встану… Но было так страшно!

Надя опустилась на колени, прижалась к девушке.

— Произошло бурное возвращение к прошлому, — вполголоса пояснил Петр Кузьмич. — Володя стал диктовать Светлане рассказ о госпитале. И вдруг рванулся к окну. Он, видимо, хотел выпрыгнуть, как, я предполагаю, с ним это было в войну…

— Ой, Надя… Это очень страшно! — повторила Света, глубоко вздохнув: лицо ее медленно розовело. — Его почему моя стенография привлекла?.. Он ведь одним горит — как найти себе посильное дело, за все цепляется. Вот и придумал: «Руки не слушаются, но голова-то варит! А что, если ты запишешь мои рассказы? Их у меня в памяти крутится прорва, вдруг хоть один напечатают!» Даже название дал — «Дни госпитальные». И план их хотел продиктовать, да все откладывал: «Сначала надо мне через себя перешагнуть… Без этого не смогу…» А после их ухода, — Светлана кивнула в нашу сторону, — загорелся: «Все! Бери бумагу! Пиши». И стал диктовать. А потом вдруг как вскочит! Вот на буфете листочки. — Прочти…

— Но тут закорючки, я не могу… — Надя беспомощно повертела записи.

— Прочтите сами! Пожалуйста… — стал умолять Олег. — Нам всем это важно…

Светины глаза сердито метнулись в его сторону, но Надя положила руку на ее плечо, сказала увещевательно:

— Прочти… Это — Пролеткин…

— Имела честь… Знакомы… — сухо, отрывисто, совсем на манер Зарницыной, буркнула Света.

Она начала читать:

— «Гойя прав: сон разума рождает чудовищ. Я должен раз и навсегда перешагнуть через этот страшный день. Наверно, у меня действительно кровь голубая, кости тонкие, а нервы слабые, как шутил Олег. Я не могу убежать от этого дня. Он хватает за глотку. Я вижу, как жалобно смотрят на меня люди, врачи. Им нужно знать, что со мной. И мне надо знать. Я хочу выскрести из себя, навсегда отбросить тот день. Он как кошмар, врывается, когда остаюсь один, и, как ураган, все ломает во мне. Я презираю себя за мнительность, за неотвязные думы об этом дне. Выброшу их — буду жить. Нет, на что я такой нужен?»

Света вдруг уронила руку, державшую бумагу.

— Нет, не могу… Лучше потом… Когда перепишу… Я на этом месте чуть не заплакала, сказала: «Может, позвать Петра Кузьмича?» А Володя: «Не смей! Тогда — конец! Пиши!..» Он рассказывал, как его ранило, засыпало землей — снаряд попал в убежище. Из Володьки вытащили двадцать осколков, представляете? Сначала быстро говорил, без запинки, а потом стал цедить по словечку… Вот…

И Светка все-таки набралась духу прочитать конец записи:

— «Садилось солнце. На стену через окно легла тень от верхушки березы. В палате нас было десять, все неходячие, тяжелораненые, и даже нетранспортабельные… Я не мог повернуть головы и видел только чью-то высоко поднятую забинтованную ногу на одной койке и лицо молодого парня — он лежал боком ко мне — на другой. Когда мы встречались взглядами, парень подмигивал. Ему, по-моему, отняли руку и ногу. Нам хотелось поговорить, но сил не было. Тогда я стал смотреть на побеленную стенку. Верхушка березы отпечаталась на ней очень отчетливо и напоминала султан. Она вся трепетала… И вдруг за окном совсем близко ухнул взрыв… Потом — второй, послышалась перестрелка. Раненые насторожились. Вошла сестра: «Это так… Не обращайте внимания». Вскоре стрельба стихла. Но было тревожно, казалось, что нечем дышать. И тут… тут… словно ветер принес: под окном — резкая немецкая речь… Я закрыл глаза, думал — брежу… Потом взглянул на соседа — он тоже косится на окно…»

— И вот… — Света крепко потерла лоб. — Володя как закричит — и к окну! Я еле успела схватить его, перелетела через кровать. Тут и Петр Кузьмич прибежал… а я в обморок грохнулась…

— У Володи возвращение пережитого, — повторил Петр Кузьмич. — В палату, думаю, ворвались немцы, и он или выбросился со второго этажа каким-то чудом… Ходить-то не мог… Или… Однажды он бредил о немецком десанте… В общем, врач выписал кучу успокоительных, порекомендовал покой… Он уснул.

Олег нервно ходил по комнате. Надя попросила:

— Посиди спокойно.

Он послушно присел. Из Володиной комнаты донеслось:

— Света-а-а…

— Мы пойдем к нему, Петр Кузьмич! — загорелся Олег.

Первой в комнату вбежала Надя, сдернула с окна одеяло, наклонилась к Володе:

— Как ты? Тебе что-нибудь дать?

Но Володька лишь скосил на Надю глаза и, будто не узнав, отвернулся.

— Света… — тихо позвал он. — Потом добавил голоса: — Света! — Кровать дрогнула от его резкого движения. — Све-е-та!!!

Светлана мигом возникла возле него, опустилась на колени. Его сухие губы сломались в улыбке. Он выпростал руку, коснулся ее светлых легких волос. Мы вслед за Надей вышли на цыпочках. Надя заторопила нас:

— Пойдемте, пойдемте… Петру Кузьмичу тоже нужен отдых. Он в случае чего за мной пошлет. Я ведь рядышком живу…

Во дворе гоняли ребятишки, орали истошно.

— Наверно, опять дом на дом, в «красные» — «белые», — устало заметила Надя.

Она прищурилась и вдруг протянула мне руку:

— Спасибо тебе, Вася! Ты настоящий друг!.. Жаль, о себе ничего не рассказал…

К Олегу подошла близко, почти вплотную, но руку спрятала за спину:

— Больше не тревожься за меня, Олег! — сказала, пытаясь поймать его взгляд. — Я тоже выкарабкаюсь и поборюсь, как Володька… Как Володька… А ты… — Голос ее дрогнул. — У тебя ж теперь вон какой выбор — целый завод девчонок!.. А я?.. Считай, что я слишком простая! Да-да! Простого и хочу! Как все!.. И кучу детей! Да-да!.. Прощай!..

Белые туфельки застучали по асфальту. Еще донеслось: «А комсорга другого в цех подбирай!» И Надя исчезла.

Олег глубоко вздохнул, потерянно оглянулся. Сказал:

— С характером стала… Значит, не пропадет. А счастье каждому свое… Это точно. И гадать тут больше нечего… А с чего это, Васька, мне вдруг поскулить захотелось?.. Знаешь, вот так — по-щенячьи…

Лицо его и впрямь исказила гримаса. Но тут его кто-то окликнул — рядом шли парни, видно, с завода.

— Олег! Привет! Слушай, зачем завтра комитетчиков собирают в механическом цехе?.. Или мне не так передали?..

Олег оторвался от меня, шагнул к пареньку.

— Обожди, потолкуем!

Ко мне спустя минуту он возвратился уже с усмешкой:

— Нет, брат, тут не поскулишь! Завтра бой даем в механическом цехе!

2

В редакцию являлись кто когда. Кто еще вечером обговаривал маршрут для сбора новостей в номер, кто отсыпался после ночного дежурства. Оборотов с утра обходил городские власти и появлялся к полудню. На меня это действовало разлагающе, и в редакцию я собирался нехотя. Вяло одевался, завтракал, брюзжал на все вокруг и на самого себя.

Наверно, меня утомил и непомерно длинный вчерашний день. Он не закончился посещением Володи.

В палисаднике нас поджидала Зойка. Вернее, она там устроила маленькую постирушку, поставив на двух табуретках оцинкованное корытце. Олег прошагал в дом, только и сказав сестре:

— Не очень-то увлекайся, тебе рано вставать…

Но я мимо Зойки пройти просто так не умел. К тому же она и сама, коротко кивнув брату, будто связала меня долгим пристальным взглядом. И я подошел к ней.

— Воды не принести?

— Хватит.

Зойка бойко зашуровала в мыльной пене, словно отмывала не тряпки, а собственное настроение. Это меня озадачило, и я сказал наобум:

— А мы с Надей почти полдня пробыли!

— Да-а?! — Откинув волосы, Зойка задержала у лба мокрую руку; будто от солнышка, просветлела в ее глазах легкая зеленца и тут же погасла, как и у Олега, когда он замыкался в себе. — И что ж? — Она вновь принялась шуровать в тазу. — Все проверяешь, способен ли Олег на чувства? На подобные твоим, конечно, нет! Один пикник у реки — и кульбит на сто восемьдесят… «Мне не нужно славы, карьеры…» Брехня! Сам, как на стенку, в газету полез… Мне все равно, что вы там с этой Чечулиной придумали, да газету жалко… Вот мне один знакомый рассказывал, у них на стройке тянут с закладкой жилья, сразу за заводские площадки взялись, а как строители за рекой перезимуют, дело вроде бы десятое… Куда ж ему толкнуться за помощью? К тебе, что ли? Да ты с собой еще не знаешь что делать, а приткнулся в газету, боевое место занял. А зачем, самому непонятно. Разве не так? Мать не зря за тебя опасается. К кому ты прилип? Я Ирку знаю, еще по Сибири. Вся в мать, а ты сам говорил — Олимпиаду не терпишь!

Зойка схватила пустое ведро и скрылась в доме, а я все стоял, пораженный не смыслом сказанного, а тоном, страстностью Зойкиного отвержения того, что и для меня вдруг предстало только пустой игрой воображения.

— Зойка! — выпалил я, когда она снова появилась. — Насчет пикника и прочего ты преувеличила. А газета, чувствую, всерьез. Ты познакомь меня с этим парнем, мы, может быть, разберемся… Я постараюсь!..

Она не ответила. Видно, догадывалась, что в редакции я еще нуль. Кроме Оборотова, все меня избегали. Наверно, ждали, когда раскроюсь, проявлю себя журналистом. А я уже сомневался в своих способностях к журналистике. Мир снова казался туманным. Но все же, полночи промаясь без сна, я надумал непременно отпроситься у Оборотова на заречную стройку и, собираясь утром в редакцию, воображал, как вместе с Зойкой читаю первую свою статью.

На том грезы кончились. В редакции за моим столом восседал сам Оборотов. Не ответив на приветствие, он увлек меня в свой кабинет.

— Наконец-то! — сказал, занимая редакторское кресло и достав из стола объемистую рукопись. — Думал курьершу за тобой посылать!

— Что случилось?

— Садись! Задание есть! Такое, старик, задание, что и матерому честь! — Глаза редактора за тонкими стеклами очков стали колючими. — Значит, Хаперского ты знаешь хорошо?

— Этого я не говорил.

— Помню, помню! «Доверять — проверять!» — И Оборотов протянул мне рукопись. — Вот и проверь! Эта статья пойдет в номер!

— В номер?!

Я взял статью и встал как солдат, уже давно ожидавший желанной команды. Оборотова покачнуло за столом от приступа наигранного смеха.

— Куда же ты? — воскликнул он, притворно вытирая глаза. — То, о чем там написано, не за день, а и за месяц не проверить!.. Садись! Поговорим тет-а-тет… Есть шанс вывести нашу досточтимую газетку в люди. Понимаешь? Ее здесь затыркали. Перестали с ней считаться. А Синицын, секретарь горкома, меня так и величает: «Орган артелей и парикмахерских»… Пора газете зубы вставлять. Тогда и сами похорошеем… Не думай, не о своей карьере пекусь. Но хочется верстать полосы не только для завертки хлеба и селедки.

Оборотов говорил от души, обычно бесстрастное лицо его, безупречно овальной формы, порозовело.

— Понятно! — поддакнул я, увлекаясь и сам.

— Так вот слушай! — Оборотов грудью налег на стол. — Но запомни: для других нашего разговора как не было. Все вроде бы идет от тебя. Дело серьезное, и с нас могут снять штаны, чтобы выпороть, говорю без утаек. Мне вылетать из газеты пока ни к чему. А ты начинающий, какой с тебя спрос? Ну, допустим, уволят. Но ты еще и не в штате, газетчик для тебя пока не профессия, простишься с нами — ну и что ж? А я — видал? — лысину над гранками отшлифовал… Так вот, уговор: статью ты принес сам, без задания. Отвечать за нее все равно мне, но будет буфер: передоверился новичку. А обойдется гладко — сразу сделаешь себе имя. И в газете и в городе…

— Вы так говорите, будто речь идет об афере, — насторожился я.

— Упаси бог! — Оборотов всплеснул руками. — Святое, чистое дело!

— Тогда чего же опасаться?

— Чего? Многого! Но, главное, не погубить дело. Здесь как привыкли? — он кивнул в сторону редакционных комнат. — Завод критикой обходить. Так, если по мелочишке… А чтобы о непорядках на трижды орденоносном всерьез — ни-ни! Как же — завод традиций! Его еще и Владимир Ильич в «Развитии капитализма…» упоминал. Директор — и генерал, и депутат, и лауреат, и Герой Труда, и член всех бюро! Тряхнет регалиями — звон на всю округу! А в статье прицел прямо в директора.

— В Прохорова?!

— Уразумел? То-то! Да поручи я такое нашим старичкам — в штаны наделают: у них же семьи, а, кроме газеты, за спиной ничего. Или начнут увязывать, согласовывать полгода. А материал нужен сегодня.

— Сегодня?!

— Я же сказал — только сегодня! Иначе выстрел холостой — уж такой пасьянс!.. Ясно? Идешь на завод? Хаперский все тебе объяснит, все карты выложит.

— Хаперский?!

— Успокойся! Статью мы с ним писали вместе. И, поверь моему нюху, все в ней доказательно. Но мне пока лучше быть в стороне. Отсюда два варианта — статью подпишет или Хаперский, или ты.

— Он, конечно!

— Ваше дело! Мне все равно, за кого получать выговор. Но передай Хаперскому, что дольше десяти вечера не жду. Наборщики заворчат. Ну, решился?

— Вы ж говорите — надо.

— Позарез! Но не приказываю, запомни. Как не приказывали вашему брату идти на таран. Все — от тебя! Понял?..

— З-звоните… Х-Хаперскому…

Я покинул редакцию со смутным чувством. Оборотов тронул меня откровенностью, своим сложным, как представилось, положением, неказенностью. И пока я думал о редакторе, все вроде было верно, но только вспоминал о Хаперском, ориентиры шатались. «Зачем такая спешка? Чего добивается? Без личного расчета он шагу не ступит. Но какой расчет? Не на место же директора метит? Это смешно. Или я к Аркадию несправедлив? Ведь подписался он под письмом Сталину…» Ноги сами понесли меня к Олегу, в комсомольский комитет.

Помещался комитет на первом этаже огромного здания заводоуправления — его по старинке еще называли «главной конторой», — в одном крыле с парткомом и парткабинетом. В просторной комнате с пишущей машинкой на столе какая-то девушка копалась в длинных ящичках с учетными комсомольскими карточками.

— Мне бы Пролеткина…

— Олега Ивановича? — Круглолицая, в светлых кудряшках девушка подслеповато вгляделась в меня. — Его не будет допоздна, он на заводе. — И тут она заулыбалась во все свое круглое личико. — Прота-а-сов?! Отрядный наш председатель?.. Олег говорил, что вы приехали… Извините, что не сразу признала. — И она доверчиво показала на туго набитые ящички. — Вот, разбираюсь, кто где… Запущено все… Числится больше трех тысяч комсомольцев, а среди них «мертвых душ» полно — с завода уехали, а с учета не снялись, теперь разыскивай по всей стране. — И уже совсем по-свойски она сказала: — Олег с утра в механическом, готовит собрание. Мы тут все волнуемся… У нас еще не было такого, чтобы в крупный конфликт с цеховым начальством вступать, а, похоже, придется…

Я девушку не помнил, но охотно бы с ней посидел, тем более что разглядел над ее головой лозунг с Олеговым двустишием насчет «быть, а не казаться». Заметил и яркую стенную газету с карикатурами, похожую на нашу школьную «Иголочку», но под названием «Голос активиста». Девушка показала мне Олегов кабинет со стопкой книг на столе. Но надо было торопиться.

— Так я в механический, пойду искать.

На этот раз завод меня уже не ошеломил: в войну всего навидался, а гул цехов напомнил аэродром, когда со всех сторон ползут к старту самолеты и их моторы молотят на малых оборотах. Но как и на полевом аэродроме, где только и смотри в оба, чтобы не зарулить в наспех присыпанную воронку, я был настороже и еще с порога заметил неподалеку, у крайнего в ряду станка, Виктора Найденыша в синей матросской робе с ярко начищенной бляхой. Встретив мой взгляд, моторист слегка присел, хлопнул себя по бокам и расхохотался.

— Капитан! Опять роковая встреча! Тебя-то зачем принесло? За Олегом? — И зачастил озабоченно: — Он тут у нас все начальство переполошил. Уж лучше б я с ним на людях не обнимался. Теперь все, кому он нужен, ко мне, как в справочное бюро, стучатся. Даже начальник приходил, Ковригин… И этот ваш гусь — Хаперский. Олег им не доложился, а прямо в цех. Многие рабочие сразу его припомнили. Кто по отцу, кто по матери; школьные знакомые нашлись… Ну и завертелось! Вот что худо — две девчонки пристали ко мне: «Это, — говорят, — тот, из-за кого Топоркова в инструменталке ревела?»… Понял, какой оборот? Засучивай рукава!

— Мне не Олег, а Хаперский нужен, — сказал я, желая совершенно противоположного — пристроиться к Олегу вплотную и не отставать ни на шаг, как в хорошо слетавшемся авиазвене.

— Пойдем, провожу!

Виктор, пружинистый, юркий, так стремительно провел меня через лабиринт станков к бытовкам, что, кроме скользковатой чугунной дорожки, горок заготовок да деревянных трапов под ногами рабочих, я и разглядеть ничего не успел.

— Второй этаж! Направо! — крикнул Найденыш, подведя меня к металлической, с узорчатыми прорезями в ступенях лестнице.

Но тут она прогудела от быстрых шагов, и на меня чуть не свалился Хаперский — в щегольской куртке со множеством карманов на «молниях», в голубой сорочке с галстуком. Аркадий словно клешней сжал мою руку.

— Прибыл? Молодец! Я говорил Оборотову, что на тебя можно положиться… А где Олег? Рискованную он повестку собрания вывесил: «О заявлении молодых рабочих». Открыто решил обсуждать? В цехе уже шум по этому поводу, а кое-кто и подножку Олегу готовит — есть у Ковригина такая ушлая братия. Подсиропят — век не отмыться… Надо Олега предупредить! — И Аркадий деловито постучал по моей груди пальцем: — Значит, так… Стой здесь, увидишь Олега, упроси подняться в мой кабинет, а я, если разминусь с ним, тоже туда вернусь.

Хаперский поспешил в ту сторону, куда убегали длинные ряды станков, а в полусумраке другой замаячил Олег, в морских клешах и суконной форменке. Он шел по пролету, не торопясь, глядя по сторонам, и казался верзилой — чуть поодаль от него семенил низенький человечек в сатиновой спецовке, из кармашка ее торчал карандаш.

Я думал, они каждый по себе. Но человечек явно преследовал Олега. Тот остановится, и человечек замрет. Куда посмотрит Олег, туда же и его спутник. А когда Олег, заметив меня, срезал угол и прибавил шаг, его преследователь успел встать между нами.

— Здравствуйте! Я мастер Гремячкин, — представился он Олегу. — Позвольте узнать, а вы кто такой?

Его голос был раздраженным, но Олег улыбнулся:

— Здравствуйте. Что вы хотите?

— Начальнику цеха представились?

— Пока нет. — Олег попытался обойти мастера.

— Тогда пройдемте! Объясните свое поведение.

— Какое поведение? — Олег передернул плечами. — Если вам уж так интересно, вот удостоверение: я секретарь комитета комсомола.

— Нет, нет! — мастер отмахнулся. — Теперь мне ваших корочек не надо! Вы рабочих с моего участка за дверь выманивали — мне не докладывались? Вот и объясните начальнику цеха, почему у сдельщиков рабочее время крадете, режим нарушаете. Секретари так себя не ведут! Если нас посещают, то хотя бы здороваются с начальником.

— Пустите. Мне некогда! — увидев, что на них смотрят рабочие с соседних станков, заторопился Олег.

— Нет! — возвысил голос Гремячкин. — Вы сначала объясните начальнику, как тайком сплетни о цеховом руководстве собираете.

— Почему тайком? Какие сплетни? Отпустите мой рукав! — Олег глубоко вздохнул, расправил под широким ремнем форменку и сам взял мастера под локоть. — Хорошо, пошли к начальнику.

И тут к ним подоспел Хаперский.

— Олег! А я тебя обыскался! Чего ж ко мне не зайдешь?

— Вот и я про то же, Аркадий Григорьевич! — вновь взъерошился мастер. — Надо разрешение брать для хождения по цеху!

— Гремячкин! — Хаперский поморщился. — Займитесь своими прямыми делами! — И, проводив уходящего мастера взглядом, вполголоса предупредил Олега: — Соглядатай ковригинский, наверняка уже пьян.

— Да, обстановочка у вас! — Направляясь вслед за Аркадием, Олег покачал головой.

— А что ты хочешь? Ковригин лет пять кадры по своей формуле подбирал: я — начальник, ты — дурак. Из мастеров с дипломами — никого. Одни «практики». Научились делать из рабочих стяжателей да прихлебателей, а непослушных держать в черном теле. Отвалит тому же Гремячкину куш — с хорошей зарплатой будет, а нет — на хлеб не заработает. Зашибалы — их так тут и зовут. И вышибалы. Ни один молодой специалист тут не прижился. Меня три года терпят — почему? Я в дом Прохорова был вхож — вот Василий знает. А я…

Он остановился перед Олегом, в выпуклых глазах промелькнул перламутровый свет от желания что-то особенное ему высказать, однако повернулся Аркадий ко мне:

— Давай статью! От Олега секретов нет! Мне с ним наедине потолковать надо, ты подожди пока тут. — Он подхватил Олега под руку. — Пошли ко мне! Это важно и для тебя, и для меня, и для всех. А за явку на собрание не беспокойся, беру на себя. Да тут и агитировать не надо — такой вопрос! Молодежь уже кипит…

Олег вопросительно оглянулся на меня, будто извиняясь, и ушел за Хаперским.

Я прождал их почти до окончания смены. К стенду с доской показателей, где висело объявление о собрании, все время подходили любопытные. Со мной поздоровался Петр Щербатый.

— Не волнуйся. Придут, — сказал он, — я всех своих обошел. Только не очень верят в это собрание… Олег велел, чтобы и я выступил. Что ж… Попробую…

Петр был бледен, пустой рукав заправлен под ремень.

На минутку подскочил ко мне Олег, с ходу пожаловался:

— Комсомольского бюро тут, считай, нет. Месяцами не собираются. Заместитель Надин совсем зеленый парнишка. Все придется брать на себя. Потому и членов комитета на подмогу вызвал. Маловато еще у нас силенок.

А Хаперский задержался возле меня подольше.

— Поднимайся в красный уголок, — прошептал, озираясь по сторонам. — Слушай и все записывай, пригодится. Я звонил Оборотову. Может, не мою статью, а отчет с собрания тиснем. Посмотрим, как оно обернется… Ковригин при мне еще раз звонил в партком, сказал, что боится, как бы Олег не повернул собрание куда не надо, но его оборвали: «Комсоргу ЦК доверяем!» Федор злющий! Срочно собрал прихлебателей, атаку на Олега готовят — психическую! Больше-то уцепиться не за что, так знаешь, на чем додумались сыграть? На том, что Надя из-за него в инструменталке ревела — весь цех уже об этом гудит… Неужто правда, что Олег ее беременной бросил?

— И ты допускаешь такое? — не выдержал я.

— Чем черт не шутит! — Аркадий отвел глаза. — Да мне дела нет до их отношений… А вот толпа, коли поднастроят, та запросто сотворит из мухи слона, а из карася порося и наоборот… «Не может быть! Не посмеют!» — это Олег мне, когда я ему разговор у Ковригина передал… Чудило! Еще как посмеют!.. Как по нотам разыграют спектакль! Ну ладно! Дело покажет… Ты будь начеку!..

С чего это от встреч с Хаперским будто чесоточный зуд меня преследует? Все мельчает вокруг, двоится, троится, выглядит чем-то копошащимся, дремучим, суетным? И будто не жизнь вокруг с ее глубинными, вполне логичными законами, а сплошной хаос и фарс, где все допустимо и понимаемо так и эдак, как кому заблагорассудится… С тяжелой душой пошел я на это собрание.

Оно именовалось «открытым комсомольским», но в просторный красный уголок, который в обеденный перерыв заменял столовую — вдоль стен тянулись длинные скамейки со столиками, а в одном углу виднелось окно раздачи пищи, — изрядно набилось и пожилых рабочих. Захар Оглоблин, подсевший к Щербатому, помахал мне кепкой. Сидели и на скамейках, и на столах, и на стульях, стоящих рядами напротив небольшой, ярко освещенной сцены.

— Человек двести… — сказал кто-то неподалеку от меня. — Не помню, когда так собирались.

— Считай, вся первая смена.

— А чье заявление будут обсуждать? О чем?

— Говорят, какая-то жалоба, вроде бы на начальство.

— На них жаловаться, что против ветра плевать… Пошло-поехало — все в том же духе, лишь бы языками чесать…

А слышит ли это Олег?.. Я быстро нашел взглядом его высокую фигуру, и острое чувство опасной его беззащитности перед множеством этих усталых после долгой смены и даже раздраженных людей защемило во мне. Со впалыми щеками — видно, с утра не ел, — похлопывая трубочкой бумаг по ладони, он расхаживал у всех на виду перед сценой и, глядя, как заполняется зал, громко поторапливал:

— Рассаживайтесь, рассаживайтесь! Побыстрее, товарищи! Время бежит…

И будто невдомек ему, что каждый норовит сесть подальше, чтобы быть сбоку припека, или артельно, обособленной от других группкой, и что он, Олег, уже под прицелом десятков ему незнакомых глаз, и уже со всех сторон закипают о нем пересуды.

— Кто это длинноногий-то?

— Новый секретарь комитета.

— Новый, старый — все равно толку не будет. Собрали для галочки. Говорильня одна.

— Верно, я на огороде собирался повкалывать, а тут сиди, прей…

— Это брат Зойки Пролеткиной, в поликлинике которая. Только демобилизовался…

— Моряк, что ли?

— Ха!.. Сухопутный! Из авиации вроде…

— Зойкин брат? Так это он?

— Надин дружок — он…

— Ну и дружок… Надул девке пузо, а теперь — я не я… Слышали, как Надька в инструменталке из-за него рыдала?

Этот злой голос я узнаю — говорит мастер Гремячкин. Начинается, значит, «спектакль», предсказанный Хаперским!

— Зарыдаешь!..

— А разве она в положении?

— А ты не знала? Четвертый месяц… Иначе с чего бы реветь?

— Шишкой заделался, вот и куражится! — грубо припечатывает кто-то. — У нас это запросто!

— Шум поднять надо! — это опять Гремячкин. — Чтоб на пушечный выстрел к цеху таких не допускали!

А Олег все ходит, привлекая к себе внимание, приглашает:

— Рассаживайтесь, товарищи, рассаживайтесь…

«Эх, Олег, Олег! Зачем же лезть на рожон? В тебе заложено столько хорошего, доброго, чтобы жизнь свою сделать цельной, гордой и чистой, а ты, как на людском базаре, размениваешь ее в сомнительных хлопотах, ставишь себя в зависимость от этих усталых, озабоченных каждый своим, а то и падких на сплетню, несправедливых людей. Рассматривают как в микроскоп, острят о тебя языки и, кажется, только того и ждут, чтобы задеть посильней».

Вошел Ковригин, за ним ринулись курильщики. Начальник цеха чуть не столкнулся с Олегом, но сделал вид, что не знаком с ним, и, пройдя на сцену, сел, как хозяин, за стол. Дюралевой расческой махнул по остаткам волос, обдунул ее, сунул в нагрудный карман френча. Спросил потерянно стоявшего за столом паренька — ремесленника, видимо, Надиного заместителя:

— Ну? Чего не начинаете? Что у них там за заявление?

Ковригин вальяжно откинулся к спинке стула и тяжелым взглядом повел по рядам. Я не заметил, когда появился Хаперский. Он стоял в простенке и, поигрывая цепочкой, кому-то улыбался.

— Можно начинать, товарищ Пролеткин, — робко пригласил Олега паренек из-за стола.

— А ты избери президиум, — подсказал Олег, присев в сторонке. — Собрание важное, нужен протокол.

И тут заработало окружение мастера Гремячкина:

— Зачем протокол?! — выкрикнул кто-то. — Начинай!..

— Это на него протокол надо! Да в милицию… Чтоб девчонок не портил! — выкрикнул и сам Гремячкин, прячась за чьей-то широкой спиной.

Олег поднялся, насупясь, посмотрел вокруг, на скулах вздулись желваки. Он, может, думал, что остепенит крикунов, но из стана Гремячкина снова раздалось:

— Учить нас пришел, а с самого бы портки снять да высечь!

Олег будто дара речи лишился. Только перевел взгляд с Хаперского, который в ответ лишь передернул плечами, на начальника цеха — не поможет ли?.. А Ковригин отвалился на стуле, как за веселым застольем, и улыбнулся Гремячкину:

— Это ты про историю с комсоргом нашим Топорковой?.. Некрасивая история!..

Зал притих. Олег промокнул рукавом выступившую на лбу испарину, негромко проговорил:

— Да, меня предупреждали, что тут вроде бы не коллектив, а толпа, что могут выкинуть и такое… Я не поверил… — И вдруг он возвысил голос: — Я и сейчас не верю, чтобы кто-нибудь принял эту сплетню всерьез… Даже мастер Гремячкин! И вы, — Олег круто повернулся к Ковригину, — товарищ начальник цеха!.. Значит, это…

— Подлость это, Олег! Провокация! — раздался отчаянный девчоночий вскрик, и в рядах поднялась высокая девушка со знакомыми светлыми кудряшками. — Я вот что скажу!.. Последнее это занятие лезть в чужие сердца! Да, мне обидно за Надю, знаю, как всю войну ждала Олега, то есть товарища Пролеткина. Но я и его знаю — по пионерлагерю, по школе — как комсомольского секретаря… Что их разлучило, не знаю, но и спрашивать не смею. Это их личное дело.

— Нет, почему же, Катя? — Олег махом вскочил на сцену. — Я готов! Пусть спрашивают, у кого стыда нет… Ну? Пожалуйста…

Наклонясь к залу, Олег выждал с минуту, потом еще раз промокнул лоб и, словно вспомнив прощание с Надей, сказал:

— Счастье — каждому свое. И почему людей то магнитом тянет друг к другу, то разлучает, объяснить не берусь, разум тут не подсказчик. Одно лишь могу заявить, как на духу: Надю я никогда и ни в чем не обманывал… Слышите, мастер Гремячкин? — крикнул он через зал. — Не прячьтесь!.. Я даже вас обманывать не могу!..

Раздался резкий скрежет стула — Ковригин поднялся, бросил оробевшему пареньку:

— Кончится эта лекция… про любовь, кликни меня…

— Про любовь?! Постойте! — спохватился Олег. — Если бы про любовь! А тут как раз про нелюбовь — к людям! К порядочности!.. И потом, меня спросили, я объяснил. Теперь начнем собрание. — И он повернулся к пареньку у стола: — Избирай президиум!

— Пролеткина! — резануло в зале.

— Правильно!

Назвали еще две-три фамилии. Ковригин из центра стола пересел на краешек — в зале прозвучал смешок. Но тишина загустела вновь, когда встал Олег, не спеша разложил бумаги на столе и на миг задумался. Мне даже показалось, будто мы с ним вдвоем в целом зале и будто это мне Олег, совсем по-домашнему, говорит:

— Тут дело такое… Тут как посмотреть… Или факты — только частность. Или отражают заведенные в цехе порядки. В общем, поступило к нам в комитет заявление большой группы молодых рабочих с участка мастера Гремячкина… Нет, — поправился Олег, — сами они ничего не писали… И вот что худо, наверно, и до сих пор терпели бы такое положение, сокрушаясь втихомолку, если бы не инспектор отдела кадров Петр Щербатый — он здесь присутствует. Щербатый подробно поговорил с каждым из новичков и с их слов написал докладную, которая при нашей проверке полностью подтвердилась. Вот и выходит — хотели того или нет, но заявление новобранцы сделали… Так или нет?

Олег перекинул взгляд с Петра, привставшего при упоминании о нем, на дальний угол зала, где, как цыплята в лукошке, сбились в плотную группу девчурки с косичками и безусые парни в форме ремесленников.

— Молчат? Значит, верно! — улыбнулся Олег. — На что же они жалуются? На Советскую власть? Ничего подобного! На начальника цеха и мастера Гремячкина: не доверяют настоящей работы, держат на уборке стружки и на подвозке деталей; наряды закрывают неправильно, за вынужденные простои не платят, завели в цеху нахлебников, всю выгодную работу — только дружкам, за это от них изрядные деньги получают; день работаешь, два стоишь, а потом концы в воду…

— А что? Разве не так? — хлестко выкрикнул кто-то.

— Правильно! — аукнулось на этот раз в дальнем углу.

— К сожалению, верно! — подтвердил Олег. — Но дело не только в этом. С помощью кадровых рабочих мы установили, что участок работает по давно устаревшей технологии. Те же детали до войны обрабатывали вдвое быстрее и дешевле. Почему? Сейчас станочник, чтобы изготовить деталь, все пять-шесть операций делает в одиночку, а значит, пять-шесть раз останавливает станок, меняет инструмент и так далее. А до войны станочники работали пооперационно, передавая деталь от одного к другому. Поэтому и делом все были заняты равномерно, и «ножниц» в зарплате не получалось, как сейчас, а значит, и лазеек для стяжателей. Ведь так?..

На этот раз Олег повернулся к Ковригину, но тот, будто не слыша, со скучающим видом водил взглядом под потолком.

— Значит, так! — вновь решил Олег. — Но вот что получается. В комитете комсомола три освобожденных работника, а цехов на заводе пятьдесят, и что ни цех, то целый завод. А участков, подобных этому, не сосчитать. Вот я и задумался: что будет, если с каждого участка жаловаться побегут в комитет? Или к тому же Петру Щербатому? Мы же — хоть разорвись! — ничего одни не добьемся… И кем мы станем в ваших глазах? Бюрократами?

— А так и есть! — под ехидный смешок подбросил кто-то.

Но смех не поддержали. Собрание ожидало, куда Олег выгребет.

— В том и беда, что привыкли мы уповать на старинку: вот приедет барин — барин нас рассудит. Но бар-то давно нет!! Спрашиваем на участке Гремячкина: «Почему же так долго беспорядки терпели?» Говорят: «Нам жить надо, а голос поднимешь, за Можай загонят — или срежут зарплату, или из цеха с кандибобером выставят». — «Кто же посмеет, если правы?» — «А есть, — говорят, — у нас для этого зашибалы и вышибалы…»

— Вот как? — не выдержал Ковригин. — Интересно! Кто же они?

— «Есть такие!» — говорят, — повторил Олег и четко перечислил: — Мастера Гремячкин, Цимбалов и главный их покровитель — начальник цеха.

— Та-ак! — только и протянул побагровевший Ковригин.

Зал замер, и Олег замолчал, пошелестел лежащими перед ним бумагами. Лицо его сразу сделалось усталым.

— «Но в цехе, — говорим, — есть партийная организация…» — продолжал он. — «А парторг, — отвечают, — давний приятель начальника, к тому же сидит на ставке мастера и потому от начальника зависим: премии не даст». — «Профорг есть», — говорим. «То же самое», — отвечают. «А комсорг?» У комсорга… — Олег помедлил, видимо, искал о Наде слова помягче. — В общем, и у комсорга свой интерес: в институте учится… Так и выходит, все от начальника в прямой зависимости!..

— Та-ак! — тяжело задышав, снова протянул Ковригин и, глядя в стол, спросил: — А вам не кажется, товарищ секретарь, что о таком заявлении надо сообщать куда следует, а не разносить его по белу свету? Или, по-вашему, враждебные элементы перевелись?

— Враждебные? — Олег усмехнулся. — Бросьте! Это и фронтовики говорили, вон в зале сидят! А у них и ордена и медали.

— И более знаменитые личности по другую сторону баррикад оказывались… — угрожающе протянул Ковригин и поднялся, резанув в воздухе рукой. — Ну, хватит! Пора все поставить на свои места! Никто вам, товарищ Пролеткин, руководство цеха и весь наш коллектив чернить не позволит! Оглянитесь! — Он кивнул на переходящее Красное знамя. — Полгода за нами! Это лучший мандат коллектива. И я советую вам, товарищ комсомольский секретарь, поосторожней словами кидаться!.. Виновников клеветы разоблачим тут же. Что бы мы были за руководители, если б не знали своих людей? Нет! — Он погрозил залу пальцем. — Мы знаем каждого! И знаем, кого вы на беседу приглашали, кому поверили! А вот кому! Миронову… Так он же склочник! От него жена ушла!

Парень в солдатской гимнастерке в третьем ряду, вспыхнув, понурил голову.

— Кондакову! — Ковригин загнул второй палец. — Так он же пьяница! Потому у него и денег нет!.. Зазнобину?! Да он… — Ковригин, задыхаясь от возмущения, махнул рукой: — Хватит! Это все вредная болтовня, и вы за нее ответите! Думаете, не знаем, кто всю эту кашу заварил да нашу чудесную молодежь взбаламутил, на чью удочку и ты, Пролеткин, попался? Да вот он! — Федор ткнул пальцем в задние ряды, где сидел бледный Петр Щербатый. — Инспектор отдела кадров называется!.. — И Ковригин уточнил: — Пока называется!.. А ты, Пролеткин, забыл, кто отца твоего, коммуниста из коммунистов, погубил?!

— Не сме-еть!.. — Олег даже ладонью пристукнул по столу. — Наших отцов, товарищ Ковригин, лучше не задевайте! А перед Петром Щербатым вам извиниться придется, иначе…

— Вот что, Федор! — неожиданно раскатился по залу басовитый голос, и над рядами поднялась лысая голова Захара Оглоблина. — Ты Петьку Щербатого не замай. Мы все за него в ответе, вся наша улица… И чего, мать честная, плохого, что Петька за всех стал болеть?.. А ты, Федор, правильно тут говорят, зачерствел, осатанел — людей, мать честная, в упор перестал замечать… Вот вспомнил ты об ихних отцах. А ты бы лучше вспоминал почаще про своего сына — героя, на фронте сраженного, чтоб перед ним не срамиться да не краснеть…

Вскочил Петька Щербатый, нервно заправляя выскочивший из-под ремня пустой рукав; прося слова, подняли руки какие-то парни. Ковригин, взглянув в сторону Гремячкина, пробормотал:

— Разве это собрание?.. Сходка какая-то… Так и есть — уличная сходка! — И прокричал Олегу: — Партизанщина! Твой отец из-за нее погиб, да и мать тем же отличается… Да-да! Не стреляй глазами-то! Эх ты! Секретарь, называется! В общем, кто хочет, пусть его слушает, а я управу на эту партизанщину не тут буду искать. Такого безобразия еще не видел…

Продолжая бормотать себе под нос, Ковригин стал спускаться со сцены в зал, и тут от окна, где стоял Хаперский, раздались громкие, как выстрел, слова:

— Не-ет!.. Вы будете отвечать, Федор Иванович! Отвечать перед всеми нами!

Машинально расстегивая «молнию» щегольской куртки, Хаперский проталкивался к сцене.

— Аркадий Григорьевич! — Ковригин где остановился, там и сел в общие ряды.

— Я буду говорить только фактами и цифрами. — Хаперский, тяжело дыша, выложил на стол свою статью, разгладил странички и вдруг резко дернулся: — Да как вы смеете, товарищ Ковригин, так разговаривать с Олегом Пролеткиным?! Я уже не говорю о том, что он комсорг ЦК, сын коммуниста, известного всему городу. Он еще и фронтовик. И просто — Олег Пролеткин, которого все мы уважаем с детства. Спросите молодежь, кто знает Олега? Поднимите руку, товарищи! Прошу! Видите? Почти полза́ла.

— К чему это?.. Прекрати, Аркадий, — поморщась, негромко попросил Олег.

— Ты знаешь что? — тот легко переключился на приятельский тон. — Ты сиди и не перебивай, как Ковригин, оратора. Ведь знаешь, фимиама я тебе никогда не курил. Даже недругом твоим считался… Верно?

В зале возникли шепотки, переглядывания, кто-то закурил под шумок. И тут неожиданно к сцене выскочил моторист Найденыш.

— Братцы! — Виктор хитрющими, совершено спокойными глазами обвел зал, схватившись за живот, согнулся — вот-вот расхохочется, — и тут же выпрямился, посерьезнел. — Братцы! Вы знаете, кто такой Олег? Да если свистнуть, за него вся первая нержавеющая эскадрилья двадцатого гвардейского истребительного авиаполка в атаку пойдет! Клянусь! Когда мы из окружения выходили и меня ранило, так он и сам ужом, и меня за собой на брюхе через болото волок. Клянусь! — Помахав рукой, чтобы зал затих, добавил: — А когда один зловредный майор, кое на кого из сидящих похожий, ни за что упек Олега на губу, так — клянусь! — ему братва туда бачками кашу с борщом таскала. Ага! — И, видно, посчитав, что и этот веский довод еще недостаточен, Виктор вдруг закачался маятником из стороны в сторону, и будто лишь для себя промурлыкал:

Вечно грязный, вечно сонный

Моторист авиационный,

Моторяги — это будем мы…

Зал простонал от удивления. Многие сорвались с места, чтобы увидеть, куда, как подкошенный смехом, исчез Найденыш. Хохотали все. Олег, пряча улыбку облегчения, закрылся рукой, а Хаперский успел в эту паузу перелистать свою статью и, когда смех улегся, заговорил весомо, как опытный специалист.

— Докладчик спрашивал, случайны ли названные факты неправильной организации и оплаты труда в нашем цехе или это система? Как заместитель начальника цеха, ответственно заявляю: не случайны, их бесконечные множества. Уверен, мало кто из сидящих доволен порядками в цехе и получает от труда не только должную зарплату, но и радость.

— Аркадий Григорьевич! — Ковригин потерянно привстал в рядах, но голос Хаперского зазвучал совсем по-прокурорски:

— Все эти частные факты лишь производное от порочной системы организации труда в нашем цехе! От негодных, кустарных методов руководства со стороны начальника цеха и послушных ему мастеров!

Тут Аркадий отодвинул бумаги в сторону и заговорил с залом совершенно по-свойски:

— Сообщу присутствующим одну интересную новость, ее пока почему-то скрывают от рабочих… Завод получил задание удвоить продукцию механообработки. Каким путем? Министерство просило нас найти внутренние резервы. Но руководство завода, введенное в заблуждение Ковригиным и иже с ним, старается доказать в Москве, что таких резервов якобы нет. Но продукция нужна! Значит, что делать? Увеличивать производственные площади. Иначе — возводить новый цех. А это — время и миллионы рублей. Завтра к нам прибывает заместитель министра, чтобы окончательно все затвердить. И, будьте уверены, ему сумеют втереть очки…

— Аркадий Григорьевич! — слабо взмолился Ковригин.

— А я, товарищи, заявляю, — Аркадий прибавил в голос металла, — что цех не только не перегружен, но, как и на участке мастера Гремячкина, способен в два — два с половиной раза увеличить съем продукции с тех же производственных площадей.

— Об этом не раз говорили Ковригину! — выкрикнули из зала. — Да он только отмахивается.

— Вы сознательно скрываете резервы цеха, товарищ Ковригин, держитесь за устарелую технологию! — напирал Хаперский. — Иначе не будет перевыполнения, переходящего знамени, славы и вас как начальника. Ответьте: разве я не приходил к вам с расчетами о перестройке цеха?

— Но… — Ковригин, ища поддержки, оглянулся вокруг.

— Но вам это невыгодно, товарищ Ковригин! — гремел голос Хаперского. — Меня тоже есть за что осуждать! За малую настойчивость! Да, я виноват, три года все это терпел. У меня не хватило сил переубедить Ковригина, даже пропала охота работать с ним! Может, заметили? В последнее время я и в цех почти не спускался. Я инженер! Я хочу дела, а не махинаций Ковригина! И повторяю: в цехе много скрытых резервов. Вот они… Коэффициент использования оборудования у нас следующий…

Хаперский привел цифру, потом рассказал о потерях рабочего времени из-за неполадок с инструментом, с оснасткой, со снабжением, но главный упор сделал на проблеме перехода к поточной технологии, овладения новым режущим инструментом, передовыми приемами труда. Даже мне, не сведущему в производстве, его доводы были понятны и убедительны. Олег воскликнул на весь зал:

— Замечательно!

Он, оказалось, хорошо подготовился к собранию, многое предусмотрел. На смену Хаперскому уже поднимался Щербатый с результатами своего многодневного обследования, в разных уголках зала тянули руки, бумажки с заготовленными выступлениями. Но Олег, наверное, уловил и другое: не следует разбавлять достигнутое многословием. Попросил:

— Петя, ты передай свои материалы нам, комитет разберется. — Обратился к залу: — Нужно ли, товарищи, еще говорить, все устали или положение ясно?

— А что еще говорить? — раздалось в ответ. — Действовать надо, написать в министерство!

— Зачем же писать, если завтра сам замминистра приедет? — усмехнулся кто-то.

— Тогда в цех его к нам пригласить, — посыпались предложения. — Нет, избрать для встречи с ним делегацию!..

— Зачем она, чудак? Поручить комитету доложить о собрании замминистру!..

— Комитет это сделает! — прервал шум Олег. — А еще предлагает: о результатах проверки и этого собрания доложить парткому и дирекции завода и в ближайшие дни выбрать в цехе новое, боеспособное комсомольское бюро…

Он перечислил еще несколько предложений, и они были приняты собранием.

Я не заметил, когда ушел Ковригин, а с ним и все цеховое начальство, кроме Хаперского. Но молодежь расходиться не торопилась. Ремесленники обступили Щербатого. В кругу других что-то темпераментно изображал Найденыш, но еще большая толпа окружила Олега.

— Выручать его надо, — озабоченно пробормотал Аркадий, подойдя ко мне. — Время не терпит, Оборотов ждет. — И он крикнул: — Олег! Прости! Тебя к телефону! У меня в кабинете!..

В небольшой комнате с графиками на стенах Хаперский налил нам по стакану нарзана и поднял телефонную трубку.

— Это Таня? — улыбнулся невидимой телефонистке. — Танюша, мне срочно городскую газету. Да, редактора… Да, Оборотова… Целую ручку… — Он подмигнул нам и деловито выпрямился. — Илья? Это я… Все вышло лучше, чем ожидалось. Олег — молодец! Сумел разжечь всех и даже меня. А собрание все возвело в квадрат! Да, мы едем… Место в газете оставил?.. Едем! Это будет бомба!

Положив трубку, Хаперский улыбнулся Олегу.

— Оборотов — человек понимающий, да все побаивался мою статью печатать, а после такого собрания — иной коленкор! Едем в редакцию, Олег! Ковригин уже наверняка у директора завода. К приезду замминистра они все так обставят, что нас и слушать не захотят! У них одна цель — новый цех получить!

— На Прохорова это непохоже, — задумчиво сказал Олег.

— Как знать! — возразил Хаперский. — А потом, тут дело не в личностях. Дело в миллионных сбережениях государству. А ради этого хоть голова с плеч!

— Согласен! — Олег поднялся.

— Я так и знал! — Аркадий раскрыл руки для объятий, но, встретив задумчивый взгляд Олега, опустил их. — Олег! Как я рад, что ты снова в городе! Нам с тобой все по плечу!.. Спячка тут! На Ковригина насмотрелся? Он же актер! Громы-молнии мечет, а душа как лед. — И Аркадий опять снял трубку: — Танюша? Спасибо за газету… Теперь по-быстрому секретаршу директора. Если сам генерал ответит, разъедини. Ладно? Умница… — Он чмокнул трубку, а услышав ответ, вполголоса спросил: — Мария Антоновна? Хозяин у себя? А Ковригин не там? — Он покивал и, прикрыв трубку ладонью, шепнул нам: — Уже там! Видите? — И снова в трубку: — Мария Антоновна, а машина хозяину пока не нужна? Мне только на десять минут, подъехать к редакции. Да, да, сразу отпущу… Позвоните в гараж, пусть выезжает…

3

— Значит, выстрел был? — спросил Оборотов вместо приветствия. — Ну а канонаду мы сейчас создадим! — Он поднял за уголок свой экземпляр статьи Хаперского. — Это пока в сторону. Правильно? Начнем с собрания. Леночка, сюда! — Он пригласил машинистку, скинул пиджак и заходил по комнате. — Значит, так… «В комитет комсомола завода поступило заявление…» Не в сам комитет? Хорошо, Пролеткин… Просто: «От группы рабочих поступило заявление…» Ведь у вас и повестка дня такая была! Заявителей не указываем — так? О чем заявление?.. Наряды, простои? Сейчас не до мелочей!.. Леночка, пиши: «…о плохой организации труда в механическом цехе». Написала? Дальше. «Это заявление стало темой вчерашнего цехового комсомольского собрания». Теперь все как по маслу… «С сообщением об итогах проверки этого заявления, проведенной заводским комитетом комсомола, выступил его секретарь Олег Иванович Пролеткин…» Так?

— Лучше без отчества, — заметил Олег.

— Хорошо! Пишем дальше!..

«В результате деловой критики, показавшей высокую сознательность и государственную зрелость рабочих… собрание сумело за отдельными частными фактами разглядеть неприглядную картину, создавшуюся в результате порочного руководства цехом со стороны его начальника товарища Ковригина… Ковригина…» Дальше: «Особенно принципиальным, деловым и глубоким было выступление молодого инженера Аркадия Хаперского».

— Это правильно! — поддержал Олег.

— Тогда все в порядке! — обрадовался Оборотов. — Прикладываем, Аркаша, твое выступление. Ты же по статье шпарил? Так… И теперь в двух-трех словах концовочку.

— Минутку! — Олег, что-то черкавший на подоконнике в своих бумагах, выпрямился. — Пишите, Лена: «Большую работу по подготовке собрания провел инспектор отдела кадров Петр Щербатый». — Заметив, что Лена вопросительно смотрит на Оборотова, Олег подал ему подчеркнутые страницы, объяснил: — Это очень нужно. Тут данные по молодым рабочим. Всего два абзаца…

— Пойдет! — мельком проглядев их, воскликнул редактор и тут же продиктовал Олегову вставку и свою концовку: обкатанные фразы примыкали друг к другу как кирпичи.

Кончив диктовать, редактор устало бросился в кресла.

— Славно поработали! И наборщиков не задержим… Леночка, стрелой в типографию!.. Да! А подпись-то? — спохватился он. — Хаперского? Нельзя… О нем в статье говорится. Пролеткина — тоже… Эх! Рискну подписать сам! Нет возражений, Олег?

— А Протасов?

— Протасов пока стажер, — небрежно перечеркнул редактор все наши прежние с ним разговоры. — На такую статью его подпись не тянет… Ему надо еще имя завоевать.

— Вам виднее, — Олег пожал плечами и вдруг нахмурился. — Все? Можно идти? А Василий вам нужен?

— Нет, может быть свободен.

Оборотов уже сбрасывал в корзину ненужные бумаги и не оглянулся на нас, но Хаперский вышел проводить.

— Ты вроде чем-то недоволен, Олег? — насторожился на лестнице. — Дело абсолютно чистое!

— Знаю, — Олег отвернулся. — Я просто устал и без обеда.

— Организовать машину? Только скажи!

— Мы лучше пройдемся.

— Поверь, Олег… Я очень высоко тебя ценю…

— Скотина! — с яростью сказал Олег на улице, когда мы остались вдвоем. Через несколько шагов он успокоился. — Я не про Хаперского, трудно его понять, очень уж вокруг меня нынче суетился. А на собрании был на коне — основательно выступил, вовремя… Я и не про Ковригина — мне его даже малость жаль… Сядет человек не в свои сани, трясет его, выбрасывает из них, он уже весь в синяках, а все равно за них держится. Что за радость? Я, Васька, про себя! Был момент — чуть не сдрейфил, — когда про Надю бузу затеяли. Врезали мне прямо под дыхало!… Даже выругаться захотелось. Оскомина от всех разговоров в этом цеху. Только и слышишь: «Правду не найдешь…», «У нас тот прав, у кого больше прав» и прочее — целая философийка. Откуда? В зале, я видел, фронтовики сидели. Под пули, под огонь смертный лезли, себя не жалели. А тут чего берегут? Свой покой? Но что за житуха, если не цех у них, а болото?.. Вот и выходит: как на войне, так и в мирной жизни без мужества не обойтись. Без гражданского мужества… Говорят, дурной пример заразителен, с этим трудно спорить. Но добрый, положительный, я уверен, сильнее! И Володька прав — в людях много хорошего. Только встать открыто, во весь рост порой не легче, чем в атаку первым подняться… В том-то и пироги!..

Когда Олег начинал «проговариваться», мой рот замыкался наглухо. Друг выкладывал передуманное, выстраданное, а меня заставал врасплох. И я едва успевал следить за скачками его мыслей.

— А ты мне что ляпал? — неожиданно оказал он. — Зачем, мол, эта комсомольская работа?.. Да затем прежде всего, чтобы не боялись или не ленились с хорошим против плохого встать, чтобы знали, что их поддержат! А в юности это ох как надо! И может быть, для всей жизни, чтобы не прокоротать весь свой век с этой паршивенькой философийкой…

Олег пропустил в молчании с десяток шагов, потом снова заговорил:

— Хаперский кто? Технарь, технократ. Но он прав: первое дело на заводе сейчас перестраивать на передовой лад производство. Но как это делать? Вот в чем вопрос! Чтоб не по приказу только дело шло, а и без приказов — от каждого, от души. Чтоб люди на этом духом крепли и богатели, жили поинтересней, поколлективней… «Выстрел был, создадим канонаду» — твой редактор про свое оказал. А я — про свое. Сегодняшний выстрел мы во всех цехах повторим, чтобы везде разбудить молодежь. Пока я лишь горстку нашел на заводе таких, кто готов быть, а не казаться, — из фронтовиков, из молодых специалистов, из тех, кто в нашей школе учился. Теперь задача посложнее. Как и в этом цехе, всех молодых рабочих надо обследовать, чем каждый дышит, как живет и трудится, кому чем помочь… А их ведь несколько тысяч, тут горсткой гвардейцев не обойтись, нужна целая гвардия… И она будет! Верю! Для того, друг Васька, и поход затеваем на Утюжок. Посмотрим, кто явится, как себя поведет, на кого и в других делах положиться можно. А потом, потом… Все! Молчим! Утро вечера мудренее!..

Олег повеселел. Оказалось, что и он может ходить так, как когда-то Зойка хаживала: подпрыгивать на ходу, крутиться во все стороны, выписывать зигзаги. Мы мигом долетели до нашей улицы с утонувшими в кромешной тьме домами. Пролеткинская терраса тускло светилась за старой вишней, а в палисаднике негромко разговаривали. Олег потянул меня с дороги к забору.

— Одна — Зойка! — шепнул. — А вторая кто? О чем это по ночам девчонки секретничают? Никогда не слыхал. Подкрадемся, а? Тряхнем стариной?

Подкрадываться в детстве мы умели мастерски. Обучились, играя в «красные» — «белые» и прочесывая чужие сады, хотя в своих росло то же самое. Дом Пролеткиных мы сначала, крадучись, обошли стороной, а потом с тыла по влажной мураве подползли к палисаднику и залегли как раз позади скамейки. Олег, укрощая дыхание, сжал мою руку.

— Да, ты отчаянная, Светка, — послышался Зойкин голос. — Может, потому, что без никого война тебя оставила. Я бы так не смогла — в одиночку по белому свету скитаться. К людям трудно привыкаю. Мне бы давно уехать к одному человеку или хотя бы его повидать, а я никак не могу от мамы оторваться, Олега бросить, свою поликлинику.

— И что меня по свету носит… сама не пойму, — помолчав, отозвалась Зыбина. — Ну ладно, пора мне… Ох и отосплюсь я сегодня у мамы Клары за все последние дни! А ты Олегу передай, что Володе лучше, что он ждет его, а про мой приход не проговорись, еще подумает, что в друзья набиваюсь. А Надю жалко. Такие письма ей Олег писал. Но он не виноват, что так вышло. И Надя не виновата. Мама Клара считает, что разные они, не пара… А ты как думаешь?

Олег давно уже подобрал под себя колени. Я думал, приготовился удирать, и тоже последовал его примеру. Но Олег вдруг молниеносно взметнулся, и тут же из-за ограды донесся его торжествующий вопль:

— Ага, попались! Будете знать, как чужие косточки перемывать!

Светлана вскрикнула, пометалась перед Олегом из стороны в сторону, потом с силой оттолкнула его и, хлопнув калиткой, помчалась в глухой конец улицы.

— Светка! Стой! Ты не в ту сторону! — запоздало встревожилась Зойка. — Там река!

Олег бросился за девушкой. Ее белая кофточка, мелькнув вдалеке, уже скрылась под горой. Когда мы с Зойкой подбежали к обрыву, по тропинке к реке катились сбитые их ногами камешки. Снизу долетел виноватый голос Олега:

— Не ушиблась, Света? Прости. Пошутил, не подумал. Хочешь, на колени встану? Ну? Я даже рад, что ты эти письма прочла.

— Ой!

Зашуршала галька. Смутно виделись силуэт Олега и белая кофточка сибирячки.

— Осторожно! Ногу подвернешь! Давай-ка провожу тебя.

Зойка вгляделась в заречную даль с редкими пока огоньками заводской стройки.

— Брр… Прохладненько. Ну, налетчик, пошли домой, они сами разберутся… Светка себя в обиду не даст. Кто из вас додумался подслушивать?

— Олег, конечно.

Она искоса взглянула на меня, словно пожалела, что это не я их напугал. И тут меня прорвало. Весь день я молчал, теперь вдруг потянуло выговориться.

— А мы в Надином цехе переворот сегодня учинили, — почти бездумно выпалил я, чтобы задержать подле себя Зойку.

— Да ну! — Она сразу потащила меня в палисадник.

— Завтра в газете прочтешь…

И я начал рассказывать. Говорил об Олеге, о цехе, о собрании. И о том, что так не хочется возвращаться домой, а завтра идти в редакцию, где все сложно и суетно. Уйти бы, как Горький, бродить по белому свету. И не от лени бродить меня тянет или чтоб бежать от людей. И не от страха перед жизнью. Я теперь ничего не боюсь. И сумел бы, пожалуй, как Олег, сразиться с целым собранием. Если бы видел смысл… Я много чего могу: сил нерастраченных вагон… Но не хочу их тратить только ради себя, ради своей карьеры. Или ради людей вообще, как Зойка однажды подумала. Хотя, конечно, добросовестно выполню свой гражданский долг. Но сверх того, до предела сил я бы, наверно, раскрылся только ради одного-единственного человека, который — увы! — меня в людской толпе не разглядит, а сам искать не могу, да и не умею. Стеснителен, что ли? Закрепощен — сам собою?..

Я витийствовал долго, а Зойка, округлив глаза, не мигая, заглядывала мне в лицо. Потом вдруг встала и пошла в дом, оставив мне на прощание горькие слова:

— Эх ты, мне бы твои заботы!.. А я вот встретила одного человека, а между нами до сих пор такое стоит…

По-моему, она ушла плакать. А я побрел к себе, ворочался без сна на соломенном матраце и все слышал эти слова.

Олег возвратился за полночь. Я увидел, как ярко вспыхнул свет на их террасе. Натянув брюки, босиком, я пошел на огонь. Постояв у калитки, услышал скрип стула, шелест страниц, даже как бьются о голую лампочку ночные мотыльки. И тут свет ударил мне в лицо: в дверях вырос Олег — в сатиновых штанах и в майке, босой, как и я, с всклокоченной, как после сна, головой. Прищурясь, он оглядел меня, потом нахмурился и будто нехотя разлепил пухлые губы.

— Что случилось, лунатик?.. — Он выпялился на меня во все глаза и вдруг прошипел: — К черту! Понял? К черту! Развелось вас — трагиков! Зойка ревет, ты по ночам шляешься.

— Чего ты орешь? Я за папиросой…

Олег притих, протянул пачку «Норда», хотя знал, что я не курю.

— Притащился, — ворчал он. — И так башка трещит, вымотался. А тут еще эта Светка… Я к Зарницыной ее проводил, а Цыпа на улице дежурила, ее поджидала, пришлось зайти. А им, что той, что другой, только души из людей вытягивать! Цыпа, та глазищами ест, без слов понимает. А Светка час битый расспросами донимала — как, мол, смотрю на жизнь, к чему стремлюсь, то да се… Ушел бы, да совесть не позволила. Спасибо ей надо сказать за Володьку. На поправку пошло. Просит, чтобы мы организовали выставку репродукций и лекцию его на заводе: не терпится на людях силы свои проверить. А знаешь, он ведь додиктовал Светлане. И знаешь, что в том рассказе…

Мы посидели с Олегом в палисаднике, я вернулся, снова улегся, но не мог уснуть: все представлял себе тот миг, когда в дверях госпитальной палаты Володька увидел вдруг немца, вскинутый автомат, ударивший смертью в дальний угол и уже заглянувший в его лицо, когда в порыве последних сил, все раздирающей боли, отчаяния, дикого крика Владимир бросился к распахнутому окну…

Заснул я под утро и опоздал бы в редакцию, не разбуди меня мать:

— Васятка… Тебе не пора?

В руках у матери была газета. Я вскочил, удивленный.

— На базаре купила… — объяснила она. — Не знаю, правду или нет бабы толкуют?.. Вроде бы Олег Ковригину за отца своего отомстил. Прямо с грязью смешал. Почитал бы мне…

— Потом… Потом…

Я выхватил у матери газету и поспешил в редакцию. На этот раз все сотрудники были уже там — в комнате Оборотова. Редактор восседал в строгом костюме, при галстуке, словно приготовился к парадному визиту, но был бледен, с восковыми наплывами под глазами.

— Ну как отклики? — сразу атаковал он меня. — Что-нибудь слышал? Пролеткин на заводе?

— Не знаю.

— Зловещее молчание! — Оборотов усмехнулся. — Обычно, если кого критикнем, звонки спозаранку. И начальство спешит мнение высказать. А сегодня все как водой захлебнулись. Ладно, старики! Разбегайтесь кто куда! Нечего без дела торчать в редакции. Сегодня гости могут быть самые неожиданные.

В редакции остались лишь мы с Оборотовым. Каждые полчаса он заглядывал ко мне и справлялся:

— Никто не звонил? Новостей никаких?

Их не было до обеда. Потом Оборотов появился таким загнанным, словно не коридор перешел, а пробежал стометровку.

— Так! Закрутилось! Каретов, заместитель министра, приехал, он у директора завода. Туда и все городское начальство съехалось. Синицын, секретарь горкома, уже оправлялся, почему нет газетчиков. Ты окажи, если спросят, что я где-то уединился и пишу статью. Бери мою машину и дуй! Но обо всем оперативно меня информируй. Тебя Хаперский у директорского подъезда встретит. Езжай! Эх!.. Вот она, судьба журналистская, — расстрел в рассрочку!

Старенький «газик» быстро домчал меня до завода. Хаперский встретил меня перламутровым блеском в прозрачных глазах.

— Сам не поехал? Трусит? Ладно! Авось все по-нашему повернется. Каретов повеселел, как статью прочел. У него с нашим генералом контры. Прохоров его выскочкой считает… Пошли! Пролеткин уже там!

Директорским подъездом, видимо, пользовались реже, чем другими. Перила лестницы не были замаслены, стены сверкали свежей краской. По коридорчику, устланному ковром, мы попали в приемную, где все, вплоть до множества телефонов, тоже поблескивало, отдавало государственной строгостью.

При виде меня секретарша насторожилась, но Аркадий улыбнулся:

— Он со мной, Мария Антоновна. Из газеты.

Директорский кабинет и на этот раз показался мне высоким и просторным, а люди в нем и стол хозяина на возвышении перед окном во всю стену будто уменьшились в размерах. На темных, до блеска отполированных панелях играл свет, сукно на длинном столе заседаний лежало зеленой лужайкой.

Хаперский подвел меня к коренастому плотному человеку в темном френче, тот широко улыбнулся:

— А… Пресса! Закрутили дело — и в кусты? Опаздываете?

Упрека в его тоне не было, и ответа он не потребовал. Я тоже улыбнулся, узнав в крепыше Тимошу — любимца Ивана Сергеевича и всей нашей школы, и отошел к Олегу. Тот строго кивнул мне и подвинулся в сторону, освобождая мне местечко у стены.

В торце стола заседаний тесной кучкой сидело цеховое начальство с поникшим Ковригиным в центре. Хаперского среди них недоставало. Он расположился напротив Олега, у другой стены — видный, вытянувшийся в струнку, с чутким, все на лету засекающим взглядом.

За директорским столом возвышался мой сосед по купе — генерал Прохоров. Перед ним сидели, стояли, прохаживались незнакомые мне солидные люди. В глубоком кожаном кресле тонул еще один генерал — сухопарый, с острым, словно царапающим взглядом, который мимолетна задел и меня.

— Замминистра? — шепнул я Олегу.

Он кивнул и отодвинулся еще дальше.

Я думал, Прохоров не заметил меня. Но он вдруг скосил глаза в мою сторону и вполголоса спросил:

— Что ж ты, Протасов, к нам не зашел? Жена ждала. — И повернулся к приезжему генералу: — Галя-то все тоскует о Толе, а этот молодой человек с ним аэроклуб оканчивал.

— Анатолия Прохорова знал и я, — вместо меня отозвался Олег.

— Да?.. И тоже по аэроклубу?.. — Генерал окинул Олега рассеянным взглядом и тут же выпрямился, вгляделся в глубину кабинета.

— Что, Федя-бредя, съел медведя?! — властно крикнул со своего возвышения Ковригину. — Иди переваривай! Оформляй пока отпуск! А мы подумаем, как с тобой поступить. Мастера тоже свободны, разберемся после. Вам они не нужны, Дмитрий Михеевич?

— Нет, нет! Спасибо! — сухопарый генерал вскинул птичью голову и вновь склонился над какими-то бумагами, разложенными перед ним на полированном столике.

Цеховой комсостав — при этом каждый норовил спрятаться за другого — удалился из кабинета.

Директор окинул тяжелым взглядом всех, кто остался, особенно нас с Олегом: будто засомневался в нашем праве присутствовать на столь высоком собрании, но, ничего не сказав, отвернулся к окну.

— Что ж, Игнатий Дмитриевич, давай теперь начистоту! — оторвался от бумаг замминистра. — Не все козыри, выходит, раскрыл? Вот тут, в его схеме, — он кивнул на Аркадия, — все, как надо, рассчитано. Даже с резервами. — Каретов встал из-за столика, подошел к Хаперскому. — Какой институт окончили?

— Сразу не скажешь, товарищ заместитель министра, — ответил Аркадий, по-девичьи нежно зарозовев лицом и заморгав глазами, — начал в Сибири, окончил здесь.

Прохоров вышел из-за стола.

— Козыри! — грустно усмехнулся он. — Разве мои это козыри? Министерству приспичило, вы и стали добрыми. Новое оборудование даже сулите. Дмитрий Михеич, дорогой! Так-то я в каждом цехе план вдвое увеличу! Только позвольте модернизировать станочный парк. А то собрали здесь за войну черт-те что! Не завод, а музей!

— Не греши, Игнатий Дмитриевич! Не греши! — заместитель министра погрозил Прохорову тонким пальцем. — В проекте Хаперского только треть станков предусмотрено новых. А главное — поточная технология, организация труда… Молодец, инженер! Готовьте материал для технического бюллетеня. По всей отрасли разошлем.

Прохоров неслышно, как по лесному мху, вышагивал по мягкому ковру.

— А ты бы вот что у Хаперского спросил, дорогой Дмитрий Михеич, — директор снова усмехнулся. — Чего же раньше-то не мекал? А? Чего ж Ковригину подпевал?

— Это верно! Надо было раньше! — вскинулся Хаперский. — Тут моя вина! Но я заочно учился, был занят…

— А спросите еще: давно ли у него этот проект появился? — настаивал Прохоров.

— Недавно! — Хаперский прижал руку к сердцу. — И я все не решался вам его показать, не было случая. А вчера такое бурное собрание развернулось… Это Пролеткин, наш комсорг ЦК, так всех разжег, что и я осмелел…

Заместитель министра царапнул по Олегу быстрым взглядом.

— Что ж! С этим ясно! Теперь о руководстве цехом. Я изучил проект Хаперского, его личное дело. Он почти всю войну на производстве. Мне кажется…

— Я против! — Прохоров круто повернулся к Хаперскому. — Я категорически против! — с нажимом повторил он, в упор разглядывая Аркадия. — И пока я директор, прошу со мной считаться!

— Странно! — заместитель министра поджал сухие губы.

— Дмитрий Михеич, дорогой, я знаю, о чем ты подумал: Хаперский, мол, уязвил мое самолюбие, поставил в неловкое положение перед министерством. Чепуха все это! Не во мне суть!

— А в чем же? — строго спросил Каретов. — Давайте говорить откровенно. То, что начал Хаперский, мы поддержим всячески, распропагандируем. И не раз скажем ему спасибо.

— Ваше дело, — вяло процедил Прохоров.

— Позволь, Игнатий Дмитриевич! Позволь! — загорячился Каретов. — Дело государственное! И самое правомерное доверить судьбу проекта его автору.

— Не в данном случае, — нахмурясь, возразил директор. — Повторяю: я против! И с этим назначением не соглашусь!

— Но почему, Игнатий Дмитриевич? Откуда такая запальчивость?

— Я не могу тебе это объяснить. Просто чутье. Но я категорически против! — повторил директор и неожиданно раскричался: — Никто не заставит меня согласиться! Понимаете? Я сорок лет на производстве, двадцать из них директором. Могу я наконец иметь свое суждение?! Свою волю?! Или все в коротких штанишках ходить?!

Приезжий генерал слегка пожал плечами, но промолчал.

И тут бледный как полотно Хаперский шагнул от полированной стены.

— Я объясню, в чем дело, товарищ замминистра, — ослабевшим голосом выговорил он. — Трудно поверить, но Игнатий Дмитриевич, наверно, мешает личное с общественным. Он очень любит свою дочь. Мы с ней хотели пожениться. И вдруг все разладилось. Причину называть не буду. Это… это неделикатно.

Лицо директора, до тех пор усталое, суровое, вдруг расплылось от широкой улыбки. Он погасил ее, облокотился о стол, сказал, глядя на Хаперского:

— А я вас считал умнее, молодой человек, порядочнее. И, признаться, очень рад, если у моей дочери с вами, как вы утверждаете, что-то разладилось. Слышу об этом впервые. — И он отвернулся к замминистра. — Думаю, Дмитрий Михеевич, вопрос о руководстве цехом сейчас не главный. К решению его подключится все руководство завода. Ответственность беру на себя. Цех переналадим в кратчайший срок. К тому, что здесь написано, — он помахал газетой, — у нас найдутся и свои предложения, не менее интересные. Наш план и заявку на оборудование получите через три дня… Что ж, а Хаперского я благодарю за встряску, как и Пролеткина. Мы, наверное, еще не вышли из военного состояния. Каждый день — одно: план, программа. О перспективах разучились думать. Теперь возьмемся. Но речь, наверно, не тут надо произносить. Так? Мы соберем партийный актив.

— Да-да! А сегодня, кстати, бюро горкома, и мы примем первые решения, — поддержал его Синицын. — Кто тут из газеты? Вы? — Он повернулся ко мне. — Передайте Оборотову, чтобы готовил передовую по этому поводу.

— Теперь… — замминистра прихлопнул по столу ладонью, — пусть со мной отправится в Москву ваш ответственный человек — доложить на коллегии, обеспечить заказ нужного оборудования.

— Пусть Хаперский и едет! — воскликнул директор. — Я не возражаю.

— Я тоже не возражаю, — сухо ответил Каретов и поднялся. — Ну что ж, товарищи! Спасибо! Помогли министерству. Успеем, я думаю, до моего отъезда походить по цеху.

— Успеете даже пообедать! — усмехнулся директор и, нажав кнопку, вызвал секретаршу. — Прикажите подать обед… Хаперский, проводите! Я сейчас подойду…

Олег дернул меня за руку, словно испугался, что и я покушусь на генеральский обед, а пока мы мешкали, раздался властный голос директора:

— Пролеткин! Протасов! Прошу задержаться!

Кабинет опустел. Мы сели в кресла у приставного столика, а Прохоров расстегнул ворот кителя, запустив под него руку, потер грудь и подошел к огромному окну за своим столом. И перед прозрачной стеклянной пространностью сразу потерялись и генеральская грузность, и важность. Виделся заводской двор с веером подъездных путей, с неутомимо снующими по ним маневровыми паровозами, с гигантской трубой над центральной котельной, по басовитому гудку которой горожане вот уже почти столетие сверяли свои часы. И сам генерал казался частью этого заводского пейзажа.

Я уже путался мысленно в оправдательных словах. Казалось, генерал нас только затем и задержал, что напомнили собой о сыне. И Прохоров, видимо, подумал о нем и о море студеном, его поглотившем. Недаром, кивнув за окно, он вдруг глухо сказал:

— Трясет наш линкор… Никак нужного хода не наберем для дальнего плавания… Все сменилось — и двигатели и команда. Суеты стало много — от неслаженности, от неумелости, от непонимания друг друга. Ну и от заскорузлости главных командиров — так, что ли, Олег? Или нет? Говори! Чего же в себя уткнулся? — Сев в кресло, генерал будто навис над нами, насупленный и снова грузный.

— Не знаю, — насупился и Олег. — У меня пока одна забота… — Глаза Олега вспыхнули. — Чтобы на этом, как вы оказали, линкоре юнги не клевали носами, не спали на ходу, а были сплоченной командой…

— Значит, перчатку нам бросили, комсомол? — Генерал взглянул на часы. — Что ж, поднимаем! Над вашей статьей, — он кивнул на знакомую газету, — я уже малость подумал. В масштабах завода… Вот возьми! — Прохоров протянул Олегу мелко исписанный листок. — Это мои предложения. Обсудите в комитете, добавьте свои и подготовьте проект приказа директора. Допустим: «Об организации труда и быта молодых рабочих». И обязательно запишите: начальникам цехов раз в неделю в особо выделенные часы принимать молодежь по личным вопросам, а директору систематически приглашать к себе комсоргов для разрешения назревших молодежных проблем; найти средства для срочного ремонта вечерней школы, строительства нового молодежного общежития, но… — он поднял палец, — только, чур, методом народной стройки, а тут ваша скрипка первая, иначе не вытянем, я подсчитал… Ну и так далее… Идет?

Олег смущенно разглядывал листок. Генерал одобряюще улыбнулся ему:

— Чудак!.. Разве я не понимаю?.. Я давно усвоил: если коренная не везет, то и пристяжные не скачут! А коренная — это наши кадры, весь комсостав. И пока он лицом к молодежи не повернут, твоя самодеятельность почти пустые хлопоты. Кстати, что это у тебя за поход? И мне повестку прислали… Развлекательный? В туман? От производства подальше?

— Наоборот! — Олег вспыхнул. — Силы хотим собрать в кулак… На себя посмотреть.

— Говорят, компанийку поведешь? Человек в десять, пятнадцать?.. — прищурился генерал. — Для приятного времяпрепровождения?

— Кто говорит?! — Олег сразу вскинулся, но, покусав губы, ответил сдержанно: — На пятьсот человек твердо надеемся… Может, и восемьсот откликнутся. А может, и тысяча… Посмотрим… Мы еще и сил своих толком не знаем…

— Ну а там, куда придете, что? — весело прищурился на него генерал. — Танцы? Амуры?

— Почему? У нас программа на целый день… Мы…

— Значит, так! — властно перебил его генерал, застегивая китель. — Созвонись с фабрикой-кухней, я им прикажу, чтобы привезли туда хороший горячий обед за счет завода. Чтоб оркестр был! Чтоб артистов выделил Дворец культуры! И не стесняйся, проси, что еще надо. Праздник всем нужен! Отучились от них за войну, уныло пока живем… — Генерал поднялся. — Мы с парторгом туда с вами, конечно, не потопаем, — усмехнулся он, — но в программе своей и для нас предусмотри окошко, на привал приедем… Надо, — он посмотрел на окно, — о линкоре нашем поговорить: в каком состоянии, куда поплывет, чего от юнг ожидаем. Так?..

Он вышел из-за стола и уже готовился протянуть нам руку, как вдруг словно бы обмяк.

— Стыдно, ребята! — сказал придушенно, с хрипотцой. — За завод наш стыдно! Раньше мы Москву подпирали — и делами, и кадрами… А вам спасибо, ребята! Напомнили молодость. — И он крепко пожал руку Олегу. — Смотрел на тебя и вспоминал, как мы с Иваном Сергеевичем и с незабвенным товарищем Першиным стояли вот тут, перед господином Мануйловым, сколько штормов с тех пор наш линкор перенес!..

Протянул руку и мне:

— И твоего отца я вспомнил. Слово прощальное говорил о нем как о безвестном, но честном рабочем. Только зачем ты к Оборотову подался, а не на завод?.. А жене что передать? Зайдешь к нам? Или меня стесняешься?.. Так я дома почти не бываю…

Ответов на свои вопросы генерал ждать не стал — проводил нас до двери.

— Все, ребята, а то начальство московское обидится…

— Я в комитет! — сказал мне Олег, когда мы спустились по лестнице директорского подъезда. — Передай Зойке, буду поздно.

Я махнул ему рукой и пошел звонить в редакцию.

— В шесть бюро райкома, — мрачно доложил я Оборотову. — Синицын справлялся о вас.

— Да? Значит, дело худо.

— Наоборот. Он просил вас поскорее дать передовую… Чтоб начатое поддержать.

В трубке слышалось сначала только сопение Оборотова. Затем он радостно воскликнул:

— Старик! Дорогой! Поздравляю! Считай, прошел испытательный срок. И того… Иди отдыхай, настал мой час!.. Директор один?

— Пошли обедать, потом в цех.

— Чудесно! Мчусь на завод!

Захотелось уединиться, остынуть от пестроты пережитого. Домой я возвращался уже в сумерках, изрядно вымотав себя ходьбой по нашему городу, и голодный. Но все забылось, когда еще издали я увидел у калитки Пролеткиных Зойку.

— Вася! — тревожно окликнула она. — А где Олег?

От радости, что она снова со мной разговаривает, я столбом застыл на дороге, но Зойка сама подбежала ко мне.

— Иди же! У нас такие гости, что мне одной с ними трудно. Побудь до Олега…

Признаться, и я был озадачен, увидев в палисаднике Петра Кузьмича Елагина в белом полотняном костюме и соломенной шляпе и Надю в простеньком цветастом сарафане. Они сидели рядышком, не то нахохлясь, не то сгорбясь, а за ними высился какой-то хмурый коренастый незнакомец с пышными кудрями и с двумя рядами орденских планок на груди. Мелькнула мысль о беде с Володькой, но, увидев сибирячку Светлану — она стояла в сторонке, покусывая травинку и весело улыбаясь, — я успокоился.

— Это Вася, — сказала Зойка, словно меня впервые видели. — Может, он в курсе. Он в газете работает.

— Скажите, где Олег? — немедля подступил ко мне Петр Кузьмич.

— Или в комитете, или в горкоме партии. Там заседание по поводу статьи в газете о механическом цехе. Вы читали?

— Если бы не читали! — Петр Кузьмич с усмешкой покачал головой. — И что же там обсуждают? Не плагиат ли Хаперского и Пролеткина?

— Петр Кузьмич! — Надя умоляюще взглянула на Елагина. — Прошу вас, не надо…

— Как не надо? — обычно уравновешенный, Елагин был неузнаваем. — Терпеть бесчинства и дикость? Не в моих правилах! Довольно того, как обошлись с Лизой.

— Прошу! Ради Володи! Успокойтесь! — умоляла Надя. — Еще неизвестно, почему все так вышло.

— Хорошо. — Петр Кузьмич снова подступился ко мне: — Скажите, если не редакционная тайна, как это попало в газету?

Мой подробный рассказ о собрании, о статье одна Светка слушала спокойно. Петр Кузьмич перебивал, уточнял детали, Зойка мелькала от дома к калитке, кудрявый парень застыл стражем за спиной Нади, а у нее заметно подрагивали губы, отчего и слова показались дрожащими:

— Олег, Олег… Доверчивый, увлекающийся… Им просто воспользовались…

— Но ты ведь писала Олегу о своей дипломной работе? Он о ней знал? — допытывался Петр Кузьмич.

— Если знал обо мне вообще, — чуть слышно возразила Надя.

— Прости! — Петр Кузьмич притронулся к ее плечику. — Но тут важна каждая мелочь. Ты говорила, что он тебе даже какие-то идеи подсказывал. И прости, но я привык рассуждать логично: не перемена ли в ваших отношениях толкнула его на такой шаг?

— Ой, не могу!.. — Света маетно покачнулась под окнами дома. — Уже темнеет, пора идти. Володя, наверное, беспокоится… — И вдруг заговорила сердито: — Мне все равно, но дождались бы вы Олега! Нельзя по одной логике такие выводы делать… Невероятно!..

— Логика — первый помощник, — быстро возразил Петр Кузьмич. — Вот вы, Света, с самого начала в штыки восприняли Олега, я это заметил. А почему?

— Ой, не могу!.. Духота тут! Не то что в Сибири. — Света снова покачнулась. — Зоя, не найдется попить?

— Пойдем! — Зойка с радостью толкнула калитку.

— Вот как, Вася, получается. — Петр Кузьмич заходил по палисаднику. — Надя над проектом билась полгода, на днях должна была защищать диплом. И защитилась бы, не выбей из колеи Олег. Гм… вкупе с Хаперским… Надин проект позволял цеху увидеть скрытые возможности. Она хронометрировала рабочий день станочников, воспроизвела точную картину производственных потерь, доказала, что даже простой перестановкой оборудования, улучшением технологии можно добиться, чтобы с тех же площадей получали в два — два с половиной раза больше продукции. С проектом Надя познакомила Хаперского. Думала, он, как заместитель начальника цеха, что-нибудь еще ей подскажет. Он продержал проект с неделю — видите ли, недосуг ему было — и вернул… Что он, Надя, при этом сказал?

— Посмеялся… — Надя перешла на Светкино место под окном. — Назвал наивным человеком. Сказал, что для защиты проект сойдет, а для цеха сущая безделица… Ему тогда не до цеха было. Томился, думал, как бы в Москву перебраться. Сам признавался.

— Вот видите! — воскликнул Петр Кузьмич. — Хаперский украл чужой проект! А в Олеге нашел ретивого союзника. И оставьте, Надя!.. Я уважаю ваше благородство, но от правды не уйти. Когда человек непостоянен в личных чувствах, он непостоянен во всем!..

— А где логика, Петр Кузьмич! — донесся с крылечка посвежевший голос Светланы. — Мне безразличен Пролеткин, но по отдельным фактам, даже будь их много, все же правила не выводят. Индукция и дедукция — забыли?..

— Правда, Петр Кузьмич! — Надя зябко прикрыла голые плечи руками. — Пойдемте! А? Володя-то один…

— Нет, Надя, надо докопаться до истины. К тому же мне Олег небезразличен. Дождемся. Я лишь в глаза его посмотрю, и все станет ясно.

— Вот вам и логика! — рассмеялась Света, обнимая Надю. — Невероятно!

И тут Зойка, дежурившая у калитки, распахнула ее настежь.

— Олег мчится! По шагам слышу.

— Зойка? Ты? — налетел он на сестру. — Пожрать найдется? Пуще собаки голодный!.. Что случилось? Володька?! — было и его первой мыслью при виде нежданных гостей.

— Нет, нет! — Света откликнулась первой. — Володя даже просился сегодня на улицу, пробовал играть на пианино. Правда, Петр Кузьмич?

— Да. Мы кажется, выкарабкиваемся из всех бед. — Елагин встал со скамьи. — У Володи был серьезный душевный срыв… Лечили тело, а о душе забыли. Теперь должно пойти на поправку. А я был в горкоме. Синицын обещал положительно дело Лизы рассмотреть. Но речь сейчас не об этом… Мы пришли спросить тебя Олег, напрямую… Скажи, как случилось, что Хаперский украл Надин дипломный проект, а с твоей помощью воровство возвел чуть ли не в подвиг?

— Так-ак! — Олег сгорбился и, будто собираясь ударить, остановил тяжелый взгляд на Наде.

— Петр Кузьмич! Лева! — Надя шагнула к кудрявому парню. — Я же говорила! Все против меня! За что?..

— Нет, нет, Олег! — энергично запротестовал Петр Кузьмич. — Надю оставь! С нее и впрямь довольно. Да и я бы к тебе не пошел, не уважай твоих родителей, не попроси Володька…

— Та-ак! — Олег достал папиросу, постучал ею об ноготь. — Значит, это вы додумались, Петр Кузьмич?.. Говорите!

— Хорошо! — поддернув брюки, Петр Кузьмич присел на край скамьи. — Ты тему Надиного диплома знал?

Олег еще с вызовом покосился на Елагина, зажег спичку, но так и не прикурил.

— Диплома?! Постойте! «О резервах… О резервах производства в механическом цехе…» Так, Надя?.. О резервах… Бог ты мой! Из головы вон!.. Значит, Хаперский… Ха! — И Олег грубовато рассмеялся. Присев на скамью рядом с Елагиным, он крепко провел по лицу ладонями.

— Виновен, трижды виновен! — горько воскликнул он, открывая лицо. — А вы?.. Вы, Петр Кузьмич, эталон добропорядочности и честности!.. Почему вы так долго Надины данные при себе держали и хода им не давали?.. Почему, скажите, все хорошие люди переминаются с ноги на ногу, а подлецы и авантюристы тем временем лезут из всех щелей вперед!.. Ведь это Хаперский, а не ты, Надя, отважился на дерзкий шаг!.. Ясно теперь, что только ради себя самого… Но как гениально использовал момент, как все рассчитал!.. Да он молодец, Хаперский! Блестящий урок преподнес!

— Опомнись, Олег! — возвысил голос Елагин и даже притопнул ногой. — По-твоему, все средства хороши для достижения цели?

— Да, урок! И все из-за нашей неповоротливости, трусости, из-за нашей ложной скромности… Лени, черт побери! Неужто вы не согласны?!

Олег обессиленно сник. Светка вдруг воскликнула:

— Невероятно! Как ты тут никого не съел или не отдубасил? Я бы…

Зойка деловито взяла брата за вихор:

— Пойдем, я лучше тебя покормлю. А то ты и взаправду людоедом станешь!

— Пойми, Олег, — тихо проговорила Надя, — дело не во мне. Из-за себя я бы ни за что не пришла. И я не думала, что ты…

— Я виноват, Надюша! — Олег порывисто рванулся к Наде. — Я здорово перед тобой виноват! И уже в который раз! Я больше всего хочу, чтоб ты была счастлива! И дай тебе этого бог!

— Пошли! — сердито дернула его за рукав Зойка. — С голодухи уже забожился!..

— Невероятно! — засмеялась Света.

— Да, Олег… Круто ты все повернул. — Петр Кузьмич словно очнулся от раздумий. — Но мы еще поспорим! Скажи только, чем окончилось заседание бюро горкома?

— Все хорошо! — утомленно сказал Олег. — Назначено собрание заводского партактива. Комитет готовит свой план и приказ директора…

— Олег, мы уходим! — донеслось от калитки, и только там Надя представила ему своего спутника. — Это Лева, я писала тебе о нем. Инженер в отделе главного технолога… Ты его знаешь, рекомендацию давал в комсомол.

— Да, знаю. — Олег протянул парню руку поздороваться, но тот отвернулся. Олег круто направился к дому и вдруг спохватился: — Постойте! Я с вами! Надя, ты должна мне дать свой диплом!.. Я не знаю еще, что предпринять… Но, думаешь, разговор о Хаперском на этом окончен? Нет! Нельзя, чтоб такие гады торжествовали!

— Действительно! — К ним подоспели Зойка и Петр Кузьмич со Светланой. — Может, и правда, все поправимо?

— Пойдем! — Зойка обняла Надю за плечи. — Попьем чайку, а потом мы вас проводим…

— Не стоит… — чуть слышно прошептала Надя.

— Стоит, Надя, — впервые подал голос и Лева — сочувственно, ласково. — Для тебя же лучше.

— Нет, Олег. Ты иди ужинай, а мы подождем тебя тут. — Надя взяла Леву под руку. Они опустились на скамейку.

Елагин со Светкой, попрощавшись, ушли, Зойка пропустила на террасу Олега и, словно извиняясь, что обо мне забыли, суховато сказала:

— Мать за тобой три раза приходила. Отдыхай, у тебя, наверно, тоже был трудный день.

4

Оборотов сам занимался в газете распространением «почина инженера Хаперского». Он пригласил в редакцию группу инженеров со всех городских предприятий. Оказалось, статью прочитали немногие и путного ничего не предложили, только туманно пообещали: «Посмотрим, изучим». Но в газете, несмотря на это, появился пространный отчет о встрече: «Почин инженера Хаперского обретает крылья».

После его публикации Оборотов ворвался в комнату корреспондентов именинником:

— Как дела?

Все одобрительно загудели.

— А ты почему скучный? — Оборотов заметил меня.

— Нет… Ничего. Просто так.

— Зайди ко мне!

В кабинете, предложив мне кресло, уселся за свой стол.

— Я еще не отдал приказ о твоем зачислении в штат… Знаешь почему? — Из-за очков на меня глянули умные, проницательные глаза. — Мне кажется, ты слишком мнительный. Пойми правильно… Я не против скрупулезной честности. В жизни, в личных отношениях сам не прощаю себе ни фальши, ни натяжки. По-человечески ты мне даже близок. Я не боюсь с тобой откровенных разговоров, А это по нынешним временам — редкость. Но как редактор я с тобой не в своей тарелке, будто связанный.

— Почему?!. Я и в газете-то еще ничего не сделал.

— Вот именно! И я не знаю, что тебе поручить! Взять эту историю с Хаперским. Ты вроде бы согласился подписать статью. Но в важный критический момент ты мог увильнуть, окажись даже пустяк несогласным с истиной. Ведь так?

— Возможно.

— Вот видишь? Отлично понимаю, сам таким был. А сейчас только взгляну на тебя, настроение портится. В твоих глазах я будто преступление совершил, опубликовав репортаж о том, чего еще нет на деле.

— Не преступление. Нет… Я удивился…

— Вот, вот… — перебил меня Оборотов. — Посиди молча. Дай высказаться. Больше таких душеспасительных бесед не жди. Ими некогда заниматься. И если ты не переломишь себя, лучше оставь редакцию. Я ведь не дружу с Хаперским. Он сам уцепился за меня. И… наверняка не без корысти. Но, скажи, разве то, что мы провернули, не плюс для завода? Для города? Так вот, Аркадий мне посоветовал стажером тебя взять, но, как только заваруха эта закончится, уволить.

— Хаперский?!

Кажется, только этого штриха мне не хватало для его полного портрета, хотя даже Олег в отношении Аркадия еще колебался. От Нади он возвратился поздно, но утром на минуту заглянул ко мне.

— Хаперский диплом Топорковой украл — это как пить дать. Но придраться трудно. Цифры использовал?.. А Надя их ни от кого и не прятала. Идея ее, предложения тоже… Но он, гад, все обработал по-своему, заострил, свои схемы вычертил. Прямого плагиата нет. И все-таки украл, подлец! Ладно!.. Ты пока молчок. Я диплом Прохорову и Тимоше Синицыну покажу…

Вечером Олег сообщил:

— Тимоша сказал: без разговора с Хаперским рано шум поднимать, из Москвы приедет — разберемся… А директор Надин диплом у себя оставил.

Они все еще колебались выносить ему окончательный приговор. А я вынес! Правда, пока лишь для себя, потому что прервать откровения шефа не решился.

— Да, Хаперского взбесил, по-моему, твой интерес к Ирине, — высказал редактор догадку, которая и мне приходила в голову. — Но с тобой ссориться ему не с руки, что-то связывает… А я, честно признаюсь, решил тебя проучить. За нахальство… И… за оскорбление журналистики… Да, да! В нее, как в магазин, с черного хода не входят! Нет! Это святое дело!.. Но ты хороший парень, — сказал он сожалеюще. — Вот я и говорю с тобой начистоту. Для газеты мало быть просто хорошим человеком! И нельзя быть настолько щепетильным. В природе нет руды без примесей. И среди людей чистых самородков раз-два и обчелся. Значит, что? Надо идти на уступки, искать компромисс, отбрасывать частности. Разве мне симпатична Олимпиада Чечулина? Ни капли! Но я отбросил то, что мне в ней не по душе, откопал соль, полезную всем. Кто Олимпиаду лично знает, поморщились, прочитав очерк. Но близко знает ее в городе все-таки меньшинство, а большинство извлечет из газеты полезное. Есть две правды — большая и маленькая. По маленькой — вот по твоей! — я подонок: и за очерк о Чечулиной, и за отчет о совещании инженеров. Но по большому счету я прав. Надо всячески пропагандировать тягу к знаниям, целеустремленность, как в очерке об Олимпиаде. И отклики на почин Хаперского очень нужны, пусть даже на деле ничего пока и не проклюнулось… Ты меня понял?

— Кажется, да.

— Согласен?

— Но…

— Скажешь, надо искать только святое, истинное, неподдельное? Оно, конечно, есть, но на поверхности не валяется. А сил и времени лезть в глубинный поиск в обрез. Строчки-то в газету гони каждый день! Вот порой и приходится выдавать желаемое за действительность.

— Зачем?

Редактор разбудил во мне интерес к своему образу мыслей, но терпение ему изменило, и он, презрительно поджав губы, поднялся.

— Ну, хватит! Катись отсюда! Я больше не в состоянии разжевывать тебе прописные истины. У меня не дискуссионный клуб! Газета!

— Нет! — Я вдруг испугался, что вылечу из редакции, так и не поняв, что к чему. — Я буду! Я хочу работать!

— Работать и не пищать? — Оборотов поколебался и сел. — И никаких детских штучек? Тогда так… Вот тебе план нашей кампании по почину Хаперского. Дня на три мы найдем что печатать об этом… гм… почине. Подновим старые материалы о рационализаторах, изобретателях, подадим их под иным соусом. А ты за это время подготовишь свежие. Первый секретарь горкома сказал: о почине писать в каждом номере! У Синицына, говорят, другое мнение. Но он-то пока не первый? Так что наше дело вертеться!..

Я взял план, не представляя, что с ним делать, а главное, как примирить в себе непримиримое. Долго сидел я над нумерованными пунктами, машинально, до черноты, затушевывал карандашом фамилию Хаперского в заголовке. Потом отправился на небольшой ремонтный заводик, откуда предполагалась статья директора. Я не верил ни в эту статью, ни даже в то, что существует такой заводик, настолько «две правды» Оборотова заморочили и словно раздвоили меня самого.

Но заводик стоял, и я возле него, оказывается, с Олегом бывал. До войны тут выпускали патефоны, и на заводской свалке мы выбирали узорчатые, из-под штамповки отходы цветного металла. Директор отсутствовал — был болен. Но мне так загорелось выполнить задание, что я решил навестить его дома, а в награду был вроде бы расколдован от гнетущего отупения, когда вместо безликого чиновника, каким маячил в моих мыслях директор, увидел человека средних лет, но уже с седыми висками, с протезом вместо левой руки. Он сам открыл мне дверь и не очень удивился, когда я представился, а только показал за спину.

— Что ж ты, друг, лучшего времени не нашел?

В квартире мыли полы. Но меня это лишь взбодрило: я почуял в директоре своего человека — оттуда, с войны! — без начальничьих замашек и должностной одеревенелости.

— Спешное дело — понимаете? О почине Хаперского слышали?

— О почине? — Директор добродушно усмехнулся. — Любите вы, газетчики, придумывать почины. А что Прохорова малость пропесочили — молодцы! Давно пора! Отяжелел он, заматерел чересчур. А у меня громких починов нет. Но могу рассказать, как мы в два раза сократили срок ремонта двигателей. И с людьми интересными познакомлю. Приходи на завод завтра. Часам к десяти… А сегодня у меня еще бюллетень и — видишь? — он опять показал за спину, — аврал!

Он проводил меня к калитке своего коттеджа, неспешно добавил:

— Только людей мне не порть. А то вы из всех одного выдернете — и на щит. Будто рядом с ним никого нет и никогда не было — пустое пространство. А на производстве успех одного без других невозможен. Так?

Я кивнул, на лету подхватив его мысль — она сражалась с Хаперским! — и решил поярче подчеркнуть ее в будущей статье.

Мне бы не заглядывать наутро в редакцию, а прямо отправиться к тому симпатичному директору, но я рано проснулся и, не находя других занятий, вздумал проведать своих новых коллег. А меня, оказалось, уже поджидал Оборотов. Рассеянно выслушав мой сумбурный рассказ об удаче с директором, редактор разложил на столе свежую центральную газету. Я обомлел. С ее полосы мне обаятельно улыбался мастерски сфотографированный Аркадий Хаперский.

— Видал? Читал? — Оборотов обвел красным карандашом и без того броские строчки. — «Инженер вскрывает резервы. Репортаж из министерства». Классически подано? И материал, что называется, густой, без туфты. Даже Прохорова ущипнули за консерватизм. Вот так! — Редактор отложил газету в сторону. — А мы зеваем! Мне уже нахлобучка была от первого! Из дома вытащили: в центральной газете портреты наших передовиков помещают, а мы не мычим, не телимся! Садись!

И редактор мелкими шажками закружился по кабинету.

— Значит, так… Завтра заводской партактив. Кстати, вот тебе приглашение, будешь писать отчет. Но соль пока не в том. Есть шикарная идея! В зале на стульях разложить нашу газету — целиком о заводе! В центре, с портретом, на три полные колонки — сочный очерк о Хаперском. Времени на подготовку кот наплакал. Но тебе и карты в руки! Ты с Хаперским с пеленок знаком!

— Мне? О Хаперском? — Я вскочил. — Ни за что! Понимаете?..

— Клади удостоверение!

Хаперский во все глаза смотрел на меня с газетного листа.

— Нет! — Я прижал рукой карман с корреспондентской книжечкой. — Не могу!

— Тогда не перебивай!.. Хаперский вчера вернулся, а на днях насовсем уедет в Москву. Его, наверно в пику Прохорову, замминистра берет к себе — референтом. Квартиру сулят московскую. В общем, Хаперский устроился как бог… — Оборотов лизнул пересохшие губы, прямо из графина глотнул воды. — Он мне звонил, а сейчас у Чечулиных. Там его и перехвати. Построй очерк на том, как и от чего Аркадий шел к своему проекту…

— Но он его украл! — вырвалось у меня.

— Украл?! — Оборотов опустился на стул, глаза его будто примерзли к очкам. — Есть доказательства?

— У меня? Доказательства?.. Н-не знаю…

— Впрочем, есть или нет — какая разница? Что теперь сделаешь? — Оборотов приподнял центральную газету. — На гарнирчик, чтоб очерк не был сухим, подай какой-нибудь эпизод — школьный или военный…

«Но он же трус!» — чуть не крикнул я, тут же услышав встречный вопрос: «Есть доказательства?»

Крыть было нечем. Я промолчал. А редактор, обойдя свой широкий стол, нажал на мое плечо костистой рукой.

— Считай, это первое тебе серьезное поручение, и лишь от тебя зависит, чтоб оно не стало последним. Конечно, не фунт изюма — выдать очерк за день. Но, кроме тебя, поручить некому.

Я вышел от Оборотова, уже не думая о Хаперском. Что-то сдвинулось во мне. Так, ныряя к земле сквозь непроницаемую облачность, теряешь из виду и небо и землю и будто слепнешь в сырой ватной мгле. Но выручают приборы — бесстрастные, точные, или включается спасительный автопилот. Вот, кажется, подобный «автопилот» и взял меня под опеку. И я подчинился ему, подсознательному стражу моих поступков.

И этот мой автопилот повел меня прямо к Чечулиным — без колебаний, механически. Знакомая арка, скользкая крышка гидранта, скрипучая лестница — приметы верного курса. За дверью Чечулиных громко смеялись. Я постучался. Открыла Ира и на этот раз не позвала мать. Только отступила на шаг и, склонив к плечу голову, осмотрела меня сквозь прищуренные веки, как нелепый посторонний предмет. В платье вишневого цвета, с модной прической, она стала еще красивее. Но голос прозвучал грубовато, как у Олимпиады:

— Зачем ты явился? Не будь мальчишкой.

Мой автопилот не ведал ни преград, ни стыда — с расчетом, чтобы слышали все, я громко сказал:

— Мне нужен Хаперский. Он здесь?

— Василий? — из комнаты, будто караулил, тотчас вышел Аркадий. — Быстро ты, однако!

Он заметно осунулся — видно, крепко выложился ради своей аферы, но все, начиная с ботинок, костюма, сорочки ослепительной белизны до дежурной улыбки на обостренном лице, было новеньким как с иголочки.

— Солдат всегда солдат! — Он снисходительно хлопнул меня по плечу. — Приказано — явился! — И уже домашним тоном объяснил Ире: — Он от Оборотова. Они, чудаки, решили очерк обо мне дать… Запоздало, провинциально, но… — И он повернулся ко мне: — Я скоро. Подожди, если хочешь. Олимпиада Власьевна Москвой интересуется.

— А что ей интересоваться? — раздался на всю квартиру голос нашей Липы Березовны, подоспевшей в прихожую. — Москва есть Москва! Не дыра какая-нибудь! И если Ира не возражает, то бог с вами, поезжайте. Авось и меня, старуху, не забудете. Только учтите, младенцев нянчить не буду. Хватит! Со своими намыкалась!

— Что вы, Олимпиада Власьевна! — Хаперский зарозовел. — Я очень вас уважаю…

— Не лебези. — Чечулина подалась от него в сторону. — Я сказала тебе: дочь сама все решает.

Ира, окрестив руки, охватила ладонями плечи, скользнула по мне невидящим, отчужденным взглядом и скрылась в комнате. Хаперский поспешил за ней.

— Ну что? — воинственно подбоченилась передо мной Олимпиада. — Яружкой устроился?

— Ярыжкой, мама! — послышался голос Раисы в соседней комнате, и крупная голова Олимпиады горделиво вздернулась.

— Небось вокруг Лизоньки своей хлопочете? Письмо-то в Москву подписал? Пишите куда хотите! Глупость-то свою выказывайте!

Уже потом я подумал: а хорошо бы было сообщить Липе Березовне и о подписи Хаперского — вот был бы скандал! Но я стоял намертво.

— Аркадий! Долго тебя ждать?

— Боже мой! — донеслось из гостиной. — Что за спешка?! Не хочешь, не жди, встретимся на заводе. Я к обеденному перерыву в цех приду, рассчитываться!

И мой автопилот повел меня на завод — в комитет комсомола.

Все три его комнаты были заполнены людьми, возле столов Олега и его заместителей царил гвалт, как на базаре. Тут сдавали ведомости с членскими взносами и листали подшивки газет или журналов; кто-то тихонько бренчал в уголке на гитаре, а один парень, присев на корточки, во все щеки надувал новенький волейбольный мяч. Олег обрадовался мне:

— Салют, Василий! Каким ветром к нам?

Он вывел меня в длинный коридор.

— У нас сегодня с утра учеба цеховых комсоргов, — объяснил он. — Я договорился с директором, чтобы их на целый день с производства отпустили. А сейчас перерыв. Прохоров и сам на семинаре толково выступил… А еще знаешь кто был? Ни за что не догадаешься… Цыпа! Зарницына!.. Да, да! Она под старость лет активной комсомолкой заделалась. Нам с тобой непременно надо ее навестить: знаешь, с какими светилами знакома?.. Так вот… А сюда я ее приглашал, чтобы всех насчет вечерней школы зарядить, обеспечить к осени полный набор… На большой спор всех она вызвала. Мол, необязательно себя навеки приковывать к одной профессии, если она выбрана впопыхах или по необходимости. Что это даже преступно и разорительно для общества — не давать волю мечте и задаткам, если они в человеке заложены. У каждого, кто молод, мол, все впереди. А что? Все правильно! Нечего только себе под нос смотреть! А некоторые засомневались: не слишком ли, мол, на личностные интересы напирает, не разбегутся ли все с завода?.. Полезный спор, пусть ребята думают. А то затыркали мы их тут текущими делами, душе не даем вздохнуть. А ведь она у каждого есть. И ей поддержка нужна. Для души — подожди! — мы и Лизоньку еще сюда пригласим, и Петра Кузьмича… Вот… Вечером главный конструктор будет — Полшков. Помнишь Деда нашего? Сын его. А сейчас Володьку Елагина ждем.

— Володьку?!

Я ахнул, а в коридор уже выглянула из комитета знакомая мне учетчица и отрапортовала:

— Олег Иванович, цветы приготовили, репродукции в парткабинете развесили!..

— Спасибо, Таня, — сказал Олег, а девушка улыбнулась мне и исчезла за дверью. — Объявление в комитете видел? «Встреча с художниками всех веков и народов» — Володька сам написал. Сейчас со Светкой приедут. Для него это первый выход в люди. Волнуется парень, но я уверен: все будет нормально… А ты-то к нам зачем? Писать о ком-нибудь?

— Писать! — И я, предвидя, что станется с Олегом, едва сдержал смех. — О… о Хаперском! Он к обеду явится в цех.

В глазах Олега колыхнулась зеленца, он нахмурился.

— Нет! — жестко, почти властно сказал он. — Хаперский придет сюда! Я предупредил парторга цеха, чтоб с партучета его без встречи со мной не снимал.

— Олег Иванович! Они приехали! — раздалось от дверей, и я вслед за Олегом поспешил к парадному крылечку. Туда под руку со Светланой уже поднялся Володя. Он был бледен и напряжен, на лбу выступила испарина.

— Салют, маэстро! — Олег подхватил его с другой стороны. — Рабочий класс заждался деятелей искусства!

— Тебе смешки… — Володька обмахнул пятерней влажный лоб. — А для меня все нынче на карте.

— А ты не думай об этом, и будет порядок!

Все и впрямь удалось на славу. Девчата преподнесли Елагину цветы. В парткабинете, где собралось с полсотни комсоргов, а на стендах висела выставка его репродукций, Володю встретили аплодисментами, но только он подковылял к своей выставке, наступила уважительная тишина.

— О воздействии искусства на человека можно говорить по-разному. Я расскажу о самом себе, — начал Володька еще очень слабым, неустойчивым голосом. — Извините, ежели… кхе!.. буду малость косноязычен… Не привык еще… кхе!.. к лекциям…

И Володя повторил уже знакомую нам историю. Несколько раз он замолкал. Тогда Светлана приподнималась за стаканом с водой. Но Елагин успокоительно улыбался ей и продолжал. И вот когда, к облегчению всех, Владимир уже отошел от пережитого в войну, заговорил о том, как искусство помогло ему встать на ноги, голос его вдруг прервался, а глаза уставились на входную дверь. Туда как по команде оглянулись все и увидели… Хаперского. Одетый в щегольской костюм, он строго покивал во все стороны и, проскрипев новехонькими ботинками, прошагал прямо в первый ряд — к Олегу. И весь зал услышал, как жарко Олег прошептал:

— Выйди сейчас же! — А в голос он добавил: — Володя, извини, мы скоро… Он с учета сниматься…

Я пошел следом за ними, вдруг пожалев, что на месте уже нет привычной кобуры. В парткомовском коридоре Олег, напирая грудью, пропустил в свой кабинет сначала Хаперского, а потом меня и повернул ключ в двери.

— Что это значит? — насторожился Аркадий.

Олег сел за свой просторный стол, рядом с которым стоял низенький, чемоданчиком, сейф и усмехнулся; тяжелые кулаки его легли на столешницу.

— Сымай штаны! Пороть тебя будем — жаль, Зажигина нет… И учти: с партийного учета тебя не снимут. Об этом попросил я. Твою подлость обсудит партийное собрание.

Аркадию стал тесен воротник сорочки. Он оттянул его пальцем.

— Шутить изволите? — спросил, побледнев. — Не время для шуток.

— Ты выдал за свой проект Топорковой, — глядя Хаперскому в глаза зло и отчетливо, словно диктуя, сказал Олег. — Ты думал, что сойдет? Улик не останется? Но ты еще неопытный вор. На Надином дипломе твои пометки…

— Не может быть! Я ничего не писал… — торопливо вскричал Хаперский. — Ты врешь! Это провокация! Я знать не знаю ни о каком дипломе! Ты за это ответишь!

— Эх, мразь! — Олег усмехнулся. — А про пальцы забыл? Там отпечатки твоей грязной лапы остались. Другой раз воруй в резиновых перчатках…

— Отпечатки? — пробормотал Аркадий, но тут же овладел собою. — И что же? Что ты этим докажешь? Да, припоминаю, я листал какой-то диплом… Да, и кажется, твоей Топорковой, она сама меня упросила. Но я даже его не читал…

— Гад! — выругался Олег. — На чужом горбу хочешь в рай попасть? А об аде забыл? Там давно для твоей белой… жаровня приготовлена!..

— Звони сейчас же в цех, чтобы сняли с учета! — побагровел Хаперский. — Я не потерплю оскорблений!

— А вот этого не хочешь? — Олег по-мальчишески показал ему кукиш. — Я оказал: будет партсобрание. Но сначала бюро. В понедельник. Я думал, человек в тебе проснулся. А ты сволочь! Вон отсюда! Чтобы духом твоим не пахло! Иначе…

— Ха! Напугал! — взвился Хаперский. — Прямо Наполеон! А может, я в понедельник представляюсь министру? А как посмотрит горком на твое хулиганство? А центральная газета?

— Вон, мразь! — холодно выжал из себя Олег. — Ты меня знаешь и министрами не пугай. Они тоже коммунисты и на твою подлость смотреть по-другому не могут!

— Вася! — Хаперский вдруг как на союзника воззрился на меня. — Слыхал? Грозит! Никто ему не указ! Ни министерство, ни горком, ни пресса… Ты сказал ему, что за статью прислан писать?

Я уже давно посматривал на телефон и теперь, словно боясь передумать, поспешно выпалил в трубку:

— Город! Редактора газеты!

— Оборотова? — уточнил чей-то нежный голосок.

Прошло несколько томительных секунд, и Оборотов угрюмо буркнул:

— Слушаю!

И я будто увидел острые глаза редактора.

— Слушаю! — раздраженно рявкнула трубка.

И тогда меня прорвало:

— Это Протасов. Предупреждаю: я не буду писать о Хаперском! Я ни слова не напишу о нем! Понимаете? И работать с вами не буду… Да-да! — Мне хотелось и еще что-то сказать, но я задыхался от потока слов. Выручил меня «автопилот»: — Правда одна! — обрадованно закричал я в трубку. — Одна для всех! А не две и не пять! Понимаете?

Я кричал бы и дальше. Оборотов положил трубку. Хаперский же шагнул к двери.

— Чистоплюи! Ханжи! В розовых очках хотите прожить? Но вы еще услышите о Хаперском! Вы ему завидовать будете! На коленях ползать! — Он повернул ключ и, резко открыв дверь, обернулся. — Привет тебе от Иры, Протасов, — вечная тень, адъютант, живой труп!

Дверь хлопнула так, что ключ вышибло на пол. Олег не шелохнулся. С минуту мы сидели молча. Потом он достал папиросу, ловко зажег спичку о настольное стекло, сощурясь от дыма, спросил:

— Не понравилось в газете?

Я поднял ключ, положил на стол.

— Газета — сложная вещь…

— Не по силам?

— Почему же? — Тугой клубок мыслей потихоньку начал разматываться.

— Так в чем дело? Из-за Хаперского?

— Нет… Пожалуй, из-за себя… Понимаешь, я точно вижу, где правда и где ложь. Но не знаю, как правильно поступить. Ты однажды толковал о гражданском мужестве. Пожалуй, ты прав — главное: быть, а не казаться!

Олег налег грудью на тяжелый стол, сдвинув его, и широко улыбнулся мне. И лицо его вдруг дрогнуло в моих глазах, заволоклось горячим туманом.

— Ты не знаешь, Олег, что ты для меня значишь, — сказал я, будто нырнул в густые облака. — Ты можешь ржать, смеяться — что угодно! — но ты… Ты правда — брат мой…

— Эх, Васька! Кончай травить баланду! Так и слезищу пустим! — Олег с силой потряс меня за плечо. — Слышишь? Нам с тобой еще придется крепко повоевать. Хаперские похитрее Ковригина… Слышишь? Пора к Володьке! Как там у него?

В коридоре Олег засмеялся:

— А Хаперский-то все-таки влип. Я про отпечатки пальцев-то наобум ляпнул. А теперь подумал: упрется — отправим диплом на экспертизу!

Володькина лекция прошла блестяще — он ведь с детства дышал всем, о чем рассказывал. А я уже убедился: дорогое в детстве — дорого на всю жизнь. За ними со Светланой увязался целый хвост провожатых, но Олег потихоньку спровадил всех обратно.

Володька устал. Он был еще очень слаб. Даже отвечал нам с трудом. А вот в глазах его что-то изменилось: они не пугали больше мертвенной стылостью.

У подъезда Володю и Светлану ждала директорская машина.

— Спасибо тебе! — Олег обнял Володьку.

— Это тебе спасибо, а мы еще и музыкальный вечер устроим, наподобие твоего, шопеновского — помнишь? — Володя, покряхтев, устроился на переднем сиденье.

— Олег… — Светлана подошла к нему близко-близко, — не забывай про Володю, ладно?

— Почему я должен забыть? — Он удивленно пожал плечами.

Мне не хотелось расставаться с Олегом, но его уже звали в комитет.

Я увидел Олега лишь на следующий день, в заводском театре. Раньше я ходил сюда смотреть кино, да и то, если в кинозал роскошного Дворца культуры не было билетов. Просторный Дворец с зеркалами до потолка в вестибюле, с мраморными лестницами, бильярдной, спортивным залом и множеством комнат, за дверями которых занимались самые разные кружки, нам нравился больше, чем этот деревянный театр, построенный еще до революции. Когда-то в нем были уютные ложи и мягкие кресла, но потом зал перестроили для массовых нужд — поставили тесными рядами сбитые стулья, над партером навесили вместительный балкон. Концерты, особенно гастрольные, давно шли во Дворце. Но собрания по-прежнему проводились в деревянном театре. И до завода близко — только железную дорогу перейти, и сам, как цех: тесный, непарадный, где пристало не развлекаться, а работать.

И я вошел в него, как в цех, где от одежды людей — они собрались сразу после смены — отдавало знакомыми заводскими запахами, а гул станков заменил гул людских голосов. Пришли все — станочники, литейщики, модельщики и кузнецы, конторщики и инженеры. Я оказался в самом центре «магнитного поля» завода, хотя и раньше хорошо знал, как оно влияет на город.

Ради этого собрания задержат отправку пригородных поездов, которые тут называют «рабочими» из-за привязки их расписания к заводским пересменкам. И никто не посетует на это: завод обсуждает важные дела! В чьих-то домах отложат поход в кино или встречу с гостями:

— Не знаешь, что ли? Нынче заводское собрание…

— А чего обсуждают-то?

— Придут — расскажут. Может, новые нормы, а может, про строительство, сколько в этом году жилья сдадут.

И в ожидании тех, кто в театре, пойдут разные пересуды на лавочках, у водоразборных колонок, на перекрестках — пожалуй, нет в жизни нашего города других событий, задевающих всех так, как заводские собрания. Назавтра всему городу будет известно в подробностях, кто что сказал, кого за что хвалили, а кого «крыли», как вел себя директор и как выглядел тот, кого вызвали на ковер. И я, войдя в этот старый театр, сразу проникся чувством причастности к жизни завода, вобравшего в себя судьбы тысяч людей и целых поколений, пережившего войны и революции, но не стареющего, а напротив, обретающего новую мощь, чтобы воистину линкором продолжить свое плавание.

Похоже, и Найденышем, впервые, как и я, попавшим в эпицентр заводских страстей, владело такое же чувство. Он стоял в углу фойе с группой заводчан, но, заметив меня, сразу подошел.

— Проберемся на балкон, капитан, пока места не заняли. Что-то неохота нынче ни с кем разговоры плести — будем смотреть и слушать. К Олегу-то все равно не подступиться!

И мы с Найденышем уселись в первом ряду балкона.

Зал быстро начал заполняться. У раковины оркестра мы увидели Олега. С ним поздоровались какие-то пожилые рабочие, что-то сказал ему, промелькнув, Тимофей Синицын, кивнули Лева с Надей, задержался возле него и главный конструктор завода Полшков, фигурой и седой головой напомнивший мне нашего школьного Деда.

А потом я потерял Олега из виду. Меня увлек зал. Нет, я не пытался отыскать в нем знакомых, хотя многие лица кого-то смутно напоминали. Наверняка узнал бы я в нем только жителей нашей окраинной улицы. Но, кроме Олега, их тут не было. Здесь собрались люди, пожалуй, другой, более высокой выделки и шлифовки, нежели наши уличные соседи, — милые мне, но все еще ограниченные и в образовании и в запросах. И я подумал, что завод — это что-то цельное, устойчивое и что города своего я, пожалуй, до всей глубины и не знаю. Кого бы я без колебаний посадил сюда на самое видное место, так это только Ивана Сергеевича, тетю Веру да Зойку, хотя она и стала медичкой. Их мне тут явно не хватало.

От размышлений меня отвлек, толкнув в бок, Найденыш:

— Смотри-ка, Прохоров! Вон уселся в первом ряду. Только он нынче в гражданском, а в цех к нам приходил генералом. — Затем резко отшатнулся от балконного барьера: — Хаперский… — процедил сквозь зубы. — Ну и гад! Посмел явиться! Тебе Олег рассказал, что он выкинул?

Аркадий с рукопожатиями, как равный, обходил первые ряды, где разместилось начальство. И тут я возликовал, утвердился в своем праве сидеть на этом собрании: газета-то с портретом и «житием» бесподобного Хаперского не вышла!.. По стульям, вопреки премудрому Оборотову, не разложена!.. Зал сразу показался мне родней. А сколько в нем френчей, кителей, гимнастерок! А орденских планочек? Свои же люди, недавние солдаты!

Но я вновь отвлекся от зала, когда назвали и выбрали президиум, весь приковался к сцене, к красному столу с цветами.

Первым поднялся директор Прохоров и, присев у трибуны, углубился в папку с докладом. Вместе с Синицыным устроился перед микрофоном в центре стола парторг ЦК, в темном морском кителе. Олег сел где-то сзади. Промелькнула в нарядом платьице Надя Топоркова, скрылась за чьими-то широкими спинами. И снова Найденыш толкнул меня в бок:

— Хаперского-то за что на КП? За сволочизм? А рядом с ним что за гусь?

Аркадий сел во второй ряд президиума, на виду, с Оборотовым. И оттого, что я напрасно тщился разглядеть их лица с чертами, смазанными расстоянием, директорский доклад дошел до меня урывками. Прохоров связал его с подготовкой к заводскому юбилею, с переходом на новую продукцию — тепловозы, а главный упор сделал на технологическом перевооружении завода. Проблема механического цеха, из-за которого и разгорелся наш сыр-бор, в общем масштабе выглядела частной. Отставала основа основ: литейное производство — брак особенно шел в зимние месяцы. Хромало внутризаводское планирование, снабжение, отчего страдала ритмичность производства. «Но есть пример, как следует расшивать узкие места. Это наш механический цех», — вдруг услышал я. Директор поднял над головой синюю Надину папку.

— Вот с чего все началось в этом цехе! — торжественно провозгласил он. — Вы знаете нашего кадровика, передового строгальщика Александра Алексеевича Топоркова. Вы не раз аплодировали ему в этом зале. А теперь давайте поаплодируем его славной дочери, молодому инженеру Надежде Александровне и будем считать ее диплом защищенным перед всем заводом!.. Топоркова, встаньте!

Надя приподнялась в президиуме, но, услышав аплодисменты, спряталась за чьи-то спины.

Прохоров рассказал о том, как долго и тщательно Надя изучала резервы цеха и к каким важным выводам пришла. Поблагодарил Олега за то, что познакомил его с этим дипломом. Подчеркнул: «Это прекрасно, что новый комсорг ЦК тоже сын кадровика, незабвенного Ивана Сергеевича Пролеткина».

А потом меня снова отвлек Найденыш, весело прошептав:

— А о Хаперском-то генерал ни гугу! Молодчага! Будто этого змея и не было!

Об Аркадии и другие ораторы не упоминали. Но Хаперский все-таки был. И ему даже предоставили слово.

— Мне, признаться, очень тяжело расставаться с родным заводом, — сказал он чуть слышно. — В нем юность моя, он меня воспитал… — Аркадий возвысил голос. — Но я, товарищи, очень огорчен, мне просто не по себе: волей обстоятельств меня превратили чуть ли не в героя — зачинателя важных дел. Это ошибка! Я официально заявляю, что почин — дело всех и даже не одной Топорковой, которую я очень высоко ценю! Попробую объяснить свою точку зрения…

— Хитер гусь! — шепнул мне Найденыш. Но тут раздался чей-то громкий возглас:

— Короче! О деле давай!

И зал яростно зааплодировал этому возгласу! Завод уже, видно, все знал, во всем разобрался и выслушивать хитроумные излияния не желал.

После Хаперского выходили и другие ораторы, но я их не запомнил. Зато будто сам взошел на трибуну, когда предоставили слово Олегу: все боялся, что он не удержится от разноса Хаперскому. Но Олег, к моему облегчению, был сдержан и краток.

— Сказать многого еще не могу, на заводе недавно, — начал он. — Но о том, что наболело у комсомольского комитета, не умолчу. Слышишь нередко от некоторых начальников цехов, от мастеров: молодежь, дескать, разболтанна, ленива, плохо подготовлена по специальности в училищах, оттого и зарабатывает неважно, перебивается с воды на хлеб. История с механическим цехом показала, что это не так. И даже наоборот! Руководство цеха виновато, что труд молодежи как следует не организован. Поэтому комитет решил проверить, как обстоит положение с молодежью во всех остальных цехах. По итогам проверки, мы уже договорились с директором, проведем общезаводское собрание. А с докладом взялся выступить Игнатий Дмитриевич Прохоров. Но… — Олег выдержал паузу и повернулся к Прохорову, — но просим не обижаться, если наш содоклад окажется критическим…

Олег переждал легкий шумок в зале и, улыбнувшись, добавил:

— Вот… А завтра у нас комсомольский поход — километров на двадцать… С полной выкладкой… Если кто желает себя испытать, милости просим в шесть часов вечера к главной конторе… Независимо от возраста…

Когда собрание завершилось, мы долго с Найденышем дрейфовали в плотной толпе, стекавшей по узкой лестнице с балкона, пока не выбрались на улицу. Смеркалось. Найденыш затянулся дешевенькой папироской, затер ногой окурок, сказал:

— Все, капитан! Я на свой курс! Сначала в общежитие, порубаю, потом к одной хозяйке — комнату обещала недорого сдать: королева моя на днях приезжает!.. А тут еще Олег пристал: «Изберем тебя в комсорги…» Меня и ребята в цеху на это подбивают… Наверно, придется… Как это?.. Тпру!.. Но-о!.. — И он будто вожжи натянул. — Впрягаться… Надька-то в отставку подала, в отдел технолога переходит.

Я и не думал, что, пропуская мимо себя людской поток, задержался у театра ради встречи с Олегом. Но он, наверное, это понял лучше меня — на миг выбился ко мне из толпы, успел сказать:

— Слушай, мне еще на завод надо. До завтра, у конторы. Надеюсь, идешь с нами? — И, закурив, заговорил о главном: — А Хаперский, Васька, на этот раз от нас, наверное, все-таки улизнет… Был я у Прохорова… А он: «Я свое сделал, начальником цеха этот прохиндей не стал, остальное от вас зависит, у меня и поважней забот полон рот: обратись к Синицыну». Тот: «С персональным делом ничего не получится, с учета придется снимать, не хватает весомых доказательств. Первому замминистра звонил. Сказал, что у Прохорова с Хаперским свои счеты, отпускайте парня, нечего тянуть…» Видишь, и в президиум посадили, и на трибуну выпустили… Тимоша еще пошутил: «Рожу Хаперскому набить можешь, но чтоб без улик, без свидетелей…» А мы с тобой вроде бы это и сделали… Может, поосторожней станет, если не почестней? А нет, все равно когда-нибудь свернет шею…

5

Выше по реке, в получасе ходьбы от знаменитого на всю нашу область пионерского лагеря «Лесная сказка», раскинулась ныне на плоской вершине Утюжка не менее знаменитая заводская турбаза «Белый лес».

Воистину белый! Высятся там вокруг огромной поляны с уютными домиками, стадионом, клубом, розарием вековые березы, лишь изредка подзелененные внизу кустами орешника и можжевельника.

Фуникулер от вершины горы до речного пляжа зимой служит лыжникам, любителям слалома. Во все стороны разбегаются от турбазы длинные пешеходные тропы, из города можно добраться сюда и по реке, и по асфальту — кружным путем.

Но турбазы еще и в помине не было, да и о поляне я не подозревал в то раннее утро, когда нас с матерью разбудил громким стуком Олег.

— Что случилось? — Испуганная мать поковыляла к калитке.

— А ничего! — Олег улыбался во весь рот. — Ваську проверяю, готов он двадцать пять верст по лесам да горам отшагать?

— Страсти какие! — ужаснулась мать.

— Ты рюкзаком-то тоже, наверное, не обзавелся? — встретил меня вопросом. — Я сделал просто: в углы наволочки — по картофелине и веревку узлом, потом петлей к верхушке мешка, затянул — и шагай на край света.

Олег крепко пожал мою руку, озабоченно заглянул в глаза:

— Значит, жду! Ровно в шесть. А я на завод. Тревожно что-то… Все вроде подготовлено. Но как-то соберутся? Не тяжелы ль на подъем?

Тревожиться было о чем. По субботам тогда работали, выходной в неделю был один, и не всегда по воскресеньям, а каждому заводу в свой назначенный день — из-за нехватки электроэнергии. Люди питались скудно. В цеховых столовых на второе, кроме перловой каши, «шрапнели», и соевого пюре с металлическим привкусом, иного выбора не было. Одна отрада — компот, да и то почти не подслащенный.

Рабочие — старожилы, владельцы частных домов — держались за счет садов, огородов, домашней живности. А у приезжей молодежи, кроме койки в переполненных общежитиях, поношенных училищных форм да пустых карманов, за душой ничего не было. Пожелают ли после целой рабочей недели снова тащиться к заводу, чтобы потом куда-то к черту на кулички вышагивать длинные версты? Не жестоко ли поступает Олег, всех измеряя своим аршином?

Душа поеживалась от всяких моих сквознячков, когда по короткой улице, уже пропустившей в вечернюю пересменку на завод и обратно густые толпы рабочих, шагал я к скверу у главной конторы. Памятник жертвам двух революций, воздвигнутый там, показался мне издали одиноким. Но, выйдя на главную аллею сквера, я увидел, что на всех скамьях, вокруг клумбы и памятника уже сидят или хлопотливо копошатся в своих мешках, авоськах, рюкзаках пестро одетые, шумные люди. А с одной из скамеек донесся веселый наигрыш баяна.

Я вгляделся в того, кто играл, — худого длинного парня с высоким зачесом светлых волос над узким угреватым лицом, — и ахнул: «Борька! Садков! Баянист школьного джаза!» А Борис уже встал с баяном, как родильница с младенцем, и, шагнув навстречу, рванул туш.

Все оглянулись, а он, окончив играть, сказал:

— Молодец, что явился, Васька! Баян-то кто понесет? — И, вместо объятий ткнув меня в грудь этим баяном, со смехом спросил: — Узнал? А меня все узнают! Говорят, не изменился. Только худею, хотя здоров, как бык, и ем, как лошадь. — Борис пожал узкими плечами и качнул баяном. — После войны техникум добил. Думал, шабаш самодеятельности. А Олег пристал: возьми да возьми с собой этот ящик… А кто его попрет двадцать верст? Олег заверил, что все по очереди… И велел играть, пока оркестр не появится, чтоб веселей собирались… — Борис поправил ремни на плечах. — Талон на обед получил? Кто живым до цели дойдет — горяченьким угостят. Директор расщедрился… Я два обеда от Олега потребовал… Дуй скорей вон к тому столику!..

У столика под липой белокурая Таня из комитета действительно выдавала по спискам эти талоны. Перед ней шумела толпа — ребят не оказалось в списках.

— Не знаю, не знаю, — оправдывалась Таня. — Если останутся, то и вам выдадим.

— Таня! Всем выдавать! — сказал подошедший Олег. — И тем, кто без повесток… Только записывай фамилию и цех.

В руках у него, как у капитана на палубе, был жестяной рупор. Мне объяснил:

— По цехам давно уже ропот идет: «Почему повестки только избранным? А мы хуже? Все равно пойдем!..» Боюсь, этих «избранных» и половина не явится, — сачки, им до лампочки все… Ну и к лучшему! Увидим, у кого действительно душа не омертвела.

Перед Садковым на асфальте танцевали фокстрот. Олег поглядел туда и тронул меня за плечо:

— Смотри-ка! Светка! К Зойке пристроилась!

На рукаве у Светланы, как и у Зойки, белела повязка с красным крестом. Заметив Олега, сибирячка устремилась к нему, совсем на себя непохожая — в больших глазах испуг или смятение, лицо похудевшее:

— Олег! — Она прямо уцепилась за него, тревожно захлопала ресницами. — Я с вами! Мне надо! Поверь! Потом все расскажу…

И, словно ей могли отказать, поспешила к Зойке, которая, тоже чем-то опечаленная, так и осталась в сторонке, лишь слегка кивнув нам. Олег посмотрел на девушек и покачал головой:

— Совсем другая у них психология, не знаешь, когда что накатит, отчего… Ну с Зойкой, кажется, все ясно! Она сегодня у меня попляшет! Дождалась своего праздничка! Вот, только что получил… — Олег достал из кармана телеграфный бланк. — В общем, я как узнал от нее все, сразу написал этому капитану. Кончай, мол, браток, в прятки играть, приезжай сюда, работу дадим, а как быть дальше, разберетесь сами… Адрес ему дал комитетский. И видишь? Одно слово — «Выезжаю»…

Прибыл на грузовике духовой оркестр, и Олег поспешил к Тане:

— Закрывай свою бухгалтерию! Беги в комитет, зови знаменосцев, разведчиков, дозорных, дежурных: хватит им секретничать… Предупреди партком и директора, что мы строимся — и шагом марш! Генерал хотел посмотреть наше войско. — На ходу бросил мне: — Зойке пока ни гугу! Я сам…

Торжественную церемонию ухода описывать не стану. Никого ею не удивить, нынче подобные ритуалы интересней и красочней. Но я и по сию пору вижу, как медленно, грузно движется вдоль нашего пестрого строя человек в шестьсот генерал Прохоров и, жадно вглядываясь в лица, поминутно говорит Олегу:

— Ты мне этого металлурга не искалечь. На ночь идете, еще ногу вывихнет. А он за внедрение металлических моделей для литья отвечает.

— А Садкова пополам не переломите? Он оснастку задерживает механическому…

— А ты, Протасов, тут кем? Газетным соглядатаем?..

И сам поход описывать не буду. Туристы знают теперь тропы и позатейливей. Скажу только, что до леса добрели уже в сумерках, а дальше и вовсе стало темно, хоть глаз коли. Помигивали впереди и на поворотах лесной дороги фонарики разведчиков, вспыхивали спички, мерцали огоньки папирос, взлетело несколько ракет при переходе болотистого местечка и — еще одна, когда в кромешной тьме вскарабкались мы на Утюжок, — сигнал, чтобы дежурные на поляне запалили для нас гигантский, будто взорвавший тьму костер.

Да, возможно, это был и заурядный маршрут. Но я до сих пор живу извивами, зигзагами, внезапными переходами тех неумолчных разговоров, которые на этом пути не смолкали вокруг Олега; вижу и его самого с туго набитым самодельным вещмешком за плечами, идущего то впереди, то в середине колонны, а то и поотставшего, к неудовольствию дозорных, но всегда с собеседниками, которых немало сменилось возле него за длинный путь.

Всех лиц не помню, но до сих пор слышу голоса. Может быть, потому, что моя слуховая память острее иной. Или просто хотелось слушать Олега — я предчувствовал нашу разлуку.

И я шагал в темноте, чуть поодаль от него и слышал — пусть и не в такой последовательности, за нее не ручаюсь, но почти все его разговоры.

— Олег! — Это Петр Щербатый. — А теперь мне в замполиты можно уйти? До сих пор зовут…

— Теперь — пожалуйста, рекомендацию напишем.

— Только в вечерний институт! — засмеялся Щербатый. — А с завода я и сам уже не хочу уходить.

— Тогда тебе и поручим содоклад на общезаводском собрании — после директора.

— Поможете — не откажусь…

А возле Олега уже другой спутник:

— Тебе анкету мою еще не показывали?.. Ну, ту, чтобы отправили на флот по комсомольскому призыву, ты сам велел заполнить, сказал, что комитет кандидатуры будет рассматривать…

— Еще не видел, соберемся в конце недели.

— Понимаешь, какой коленкор… В цехе меня все Пашей зовут. А в анкете-то я должен отчество указать? А оно знаешь какое?

— Какое?

— И-иудович!

— Что, что?!

— Иудович… Павел Иудович…

Историю, услышанную в ту ночь, я до сих пор вспоминаю со смехом и с грустью и будто вижу, как во времена, для нас допотопные, дед Павла хлебнул для храбрости чего покрепче и отправился к приходскому священнику, которого трезвым в том селе и вообще никогда не видели.

— Батюшка! — взмолился дед. — Пособи горю! Баба-то моя опять родила!

— Так возрадуйся, сын божий, подарку сему!

— Не могу, батюшка! Одни расходы терплю — на крестины да похороны. Семерых у тебя уже окрестил, а через месяц-другой схоронил. Все поумирали…

— На то воля божья… Бог дал, бог взял. А ты не ропщи, грех это тяжкий. — И поп уже руку за мздой протянул: — Давай на крестины!

А Павлов дед ни в какую:

— Не дам! И не на бога ропщу, на тебя… Может, дети мои оттого и помирают, что ты их только Петрами да Иванами нарекаешь. А этих Иванов, что грибов — сам знаешь… Вот бог лишних и не терпит. А ты бы не поскупился, дал бы сыну моему имечко, какого в деревне еще не бывало. Я бы вдвойне тебе заплатил.

Собрал поп бороду в кулак, раздумывает вслух:

— Я божеские имена даю… От Ивана, то бишь от Иоанна, Евангелие нам дадено… Такоже от Луки и Матвея… И имя Петра не хули: апостол он божий… Чего же ты хочешь? Чтоб я твое чадо Иудой окрестил?

И только он об это проклятое имя споткнулся, как глазищи его так и вытаращились:

— А что? Я могу! Давай мзду! Этого имени не токмо в деревне, а и во всей губернии не сыскать!

И дед возрадовался:

— Не врешь? Бери! А может, младенец мой взаправду выживет!

И он не только выжил, но с годами и силой налился отменной, молотобойцем на заводе сделался. После революции коммунистом стал. Но имя свое, как ему ни советовали, менять отказался: «Пусть, — говорит, — дети мои помнят, из какой тьмы да невежества нас Советская власть подняла».

— И я, Олег, не стану своего отчества менять, — сказал Павел. — Отца кулаки застрелили, когда от завода поехал колхоз создавать.

— Так зачем же менять?

— А не откажут, не подумают действительно, что я сын Иуды?

— А ты напиши все, что мне рассказал, да приложи к автобиографии. Уверен, без звука зачислят!

— Олег! — это уже кто-то другой придержал его за руку, чтобы поговорить наедине. — Можно задать тебе один вопрос?

— Хоть десять!

— Ты почему отпустил в Москву Хаперского?

— Я?! Отпустил?!

— Так у нас в цеху говорят. Говорят, что ты сперва позвонил парторгу, чтоб задержали Хаперского, обещал обсудить его на партбюро, а потом отбой сыграл, да еще в президиуме с ним сидел на собрании. Вот и болтают в цехе, мол, дружки вы с ним, одна шайка-лейка, а принципиального ты из себя только разыграл, за-ради авторитета…

— М-мда, — Олег то ли огорчился, то ли подавил обидное для себя. — Не я отпустил! Мы все отпустили… Вернее, упустили Хаперского!.. Чем он в цехе занимался почти три года?..

— Да балбесничал, можно сказать… Рабочим одно говорил, Ковригину — второе, директору — третье, тебе — четвертое: слышали, как он в цеху тебя превознес. На такой игре и держался…

— А ты хоть разок его осадил? Ну, пусть не на собрании… А с глазу на глаз?

— Что я?! Я свое уже отговорил! Эх, Олег!.. Думаешь, не понимаю, к чему клонишь? К своим же стишкам: «Быть, а не казаться!» Я ведь их когда-то даже из газетки вырезал, нравилось… А теперь… Горячо ты начал, а чем кончишь? Еще неизвестно. Думаешь, Прохоров простит тебе, что его перед министерством в таком свете выставили? Да ни в жизнь! По себе знаю… Я ведь, Олег, тоже был комсомольским работником, только в райкоме.

— Ушел?

— Ушли!.. Потому, что не хотел только «казаться», вхолостую шуршать бумажками…

— М-мда! — Олег задумался, но ненадолго. — Вот вспомнил ты этого Хаперского… А мы с одним другом выдали ему на дорогу такое, что век помнить будет. И знаешь чем он оправдывался? Что нельзя смотреть на жизнь сквозь розовые очки…

— В этом он прав!

— Был бы прав, не напяль вместо них сам черные!.. Зачем? Да чтобы скрыть от себя и других свои черные дела! Хватает еще таких, кто разок на чем-нибудь обожжется, а потом всю жизнь топчет, как «розовое», и честность, и правду, и верность идеям…

— Это ты обо мне? — явно насупился парень.

— Нет, что ты! — Олега отвлекли, и он успел лишь пожать ему руку. — Ты от нас не отбивайся! Загляни ко мне в комитет вечерком, попозже… Интересно с тобой разговаривать.

— Ладно, зайду…

А отвлекла Олега та самая девушка, что промурлыкала ему мелодию нехитрой песенки, когда-то исполненной школьным оркестром на вечере, и сказала:

— Олег! Я на всю жизнь запомнила, как ты часто объявлял на ваших концертах: «Музыка — наша! Слова — наши! Исполняем мы!» И сколько я тогда у вас ни допытывалась об авторах, один ответ получала: «Мы!» А сейчас можешь сказать, кто музыку сочинял?

— Могу. Володя Елагин!

— А слова — ты?

— Ну нет! — Олег рассмеялся. — Только — мы!

Засмеялась и девушка:

— Ой, как мне все это нравилось! И ваши песенки. И этот девиз. Все — наше, а не чье-нибудь! Но ведь так и было! Мы так и жили!.. И не только в школе. Веселая, красивая жизнь была перед войной — как эти ваши песенки!.. А не кажется тебе, Олег, что война ту жизнь будто топором обрубила? И все нынче вроде бы другое — будто солнца, тепла у людей поубавилось. Больше порознь держатся и чаще говорят «мое», чем «наше». Не кажется?

— Кажется! — серьезно ответил Олег и неожиданно по-дружески обнял девушку. — Но мы-то с тобой есть! Значит, и продолжение той жизни будет!.. Ты чем на заводе занимаешься? Зашла бы в комитет…

К себе на огонек пригласил он и парня, который угостил его папиросой, а потом от души сказал:

— Хорошее дело — этот наш поход. А я вообще за такую жизнь — бродячую, коллективную. Я одно время с геологами работал — красота!.. Все как одна семья, все общее, кроме зубных щеток и других мелочей. Вот это жизнь — простая, чистая!

— Это первобытный коммунизм, — буркнул Олег.

— Какой?! — парень изумился, но, подумав, спросил: — Надо, чтоб от каждого по способностям?.. Да? В политкружке проходил… А во мне вроде нет особых способностей… Ни к чему. А потребности есть — чтобы голодным не быть, не хуже других одеваться.

— Врешь! — наотрез возражает Олег. — Ты просто в себе не разобрался… Все мы, брат… гм!.. Иди-ка, на ушко лучше шепну, а то еще девчата услышат…

— Ну, ты даешь!.. — На миг к нему приклонясь, парень так и отскакивает.

— Не я! — фыркает Олег. — Платон — философ древнегреческий!.. Не веришь?.. Зайди ко мне в комитет, его книжку покажу.

И я невольно захожусь в улыбке, значит, Олег уже пустил в дело «Избранные диалоги». Когда-то мы втроем — Олег, Володька и я — увидели эту книгу на столе у Петра Кузьмича Елагина с закладкой: «О любви» и, сгорая от любопытства, прочитали:

«…все люди беременны, как телесно, так и духовно, и, когда они достигают известного возраста, природа наша требует разрешения от бремени… Те, у кого разрешиться от бремени стремится тело, обращаются больше к женщинам и служат Эроту именно так, надеясь деторождением приобрести бессмертие и счастье, оставить о себе память на веки вечные. Беременные же духовно, и притом в большей даже мере, чем телесно, беременны тем, что как раз душе и подобает вынашивать. А что ей подобает вынашивать? Разум и прочие добродетели».

Петр Кузьмич тогда высмеял Платона за идеалистическую односторонность. Но, видно, слова о «беременной душе» и привел парню Олег, потому что, отхохотавшись, парень сказал:

— А ведь ты прав, Олег!.. Есть, наверно, и во мне это самое… Бремя… Что-то душу сосет и сосет, иногда ничего не мило… Но когда мне было в себе разбираться, Олег?.. Учиться мало пришлось… Ты мне о Платоне, философе… А я, знаешь, только какого Платона знал?.. Забулдыгу в Сибири повстречал, здоровущий, в два метра ростом. Когда спьяну до смерти замерз под забором, так, поверь, Олег, пятеро мужиков с трудом его на сани взвалили…

— Обожди, — мягко перебил его Олег. — Ты мне про него как-нибудь в другой раз расскажешь. Позарез надо вон того технолога с гитарой перехватить… Раза два просил его зайти в комитет по важному делу, а он все увиливает…

По различным комитетским делам он всю дорогу, пожалуй, больше всего и разговаривал — то с одним, то с другим, то с третьим. Как будто спешил воспользоваться тем, что на природе люди и прямодушнее и податливее, чтобы они — если уж по Платону! — тоже делами его да заботами «забеременели».

От его деловых разговоров я отключался, да и отвлекали другие разговоры вокруг, — они ведь шли по всей колонне, уже тихие из-за усталости, очень пестрые, но как будто оплетали всех и Олега во что-то единое, целостное, как то самое «ур-ра-а!», с коим, достигнув наконец цели, рванулись мы как в атаку на вспыхнувший вдруг во тьме в честь нашего прибытия гигантский костер.

Вместе со всеми на его жаркий свет мчался и я, но уже подступало, брало за горло, чтобы наконец открыться мне, и мое неотвязное бремя.

У костра первым делом схватились за рюкзаки, «сидоры», авоськи — извлекать съестное. Располагались группами, большими и малыми, иногда даже цехами, как вокруг Найденыша. Олег, довольный, наблюдал, как устраивается на еду и ночлег его усталая дружина. Я подошел к нему, а за мной подсоединились и Света с Зойкой.

— Значит, так, — деловито сказала Зойка, развернув на траве прихваченное Олегом одеяло, доставая из его мешка хлеб, зеленый лук, вареную картошку и яйца. — Вы для нас мужи слишком серьезные, старые, лопайте одни, а Светочку я от вас уведу: девчонки просили… Пойдем, Свет, у нас очень хорошая компания…

— Ускакала… — сердито буркнул Олег, поглядев в спину сестры. — А я только настроился показать ей телеграмму… Ну, ничего, успеется! Главное, что ее капитан, наверно, уже в пути.

Поел Олег, как и все в их семье, быстро, по-птичьи и сразу встал, зевнув, размял плечи:

— По табору похожу — кто, что? Смотри-ка, уже рассветает… Красотища!

Костер догорал. Лагерь затих, хотя никто не спал. Может, дожидались солнца. Так и сидели, где кто поначалу устроился. Олег переходил от одной группы к другой — где присядет на корточки, где постоит.

Вернулся быстро:

— Не спят, черти, — проворчал, пряча в мешок остатки провизии. — Говорят, еще выспимся, день длинный.. А нам, Васька, надо вздремнуть… День-то, правда, большой, но программа наша еще больше — скоро ее начинать.

Он встряхнул одеяло, но только присел на него, как рядом, будто с ветки спорхнула, опустилась Светка.

— Ох и накормили меня — невероятно!.. Можно, посижу с вами? С девчонками скучно стало. А мне вообще с парнями интересней. Они пооткрытей и определенней… Хотя и не все! — Она мельком взглянула на Олега и коротко рассмеялась, потом спросила — жалостливо, как напроказившая девчонка: — Олег, ты, правда, на меня не сердишься?

— За что?! — изумился он.

— За то, что там, у Елагиных… Ну, насчет Нади… Что в поход навязалась, мешаю твоим стратегическим замыслам.

— Мешаешь? — Олег слегка покраснел.

— Не знаю… — вдруг тихо и совершенно потерянно сказала она. — Я, кажется, толком еще ничего о себе не знаю… Меня почему-то многие считают отчаянной, я раньше этим даже гордилась. Гордилась, что как одна осталась, не хныкала и не ныла… Невероятно!.. Мне бы слезу пустить, а я смеюсь или дерзости несу… Наверно, в детдоме к этому привыкла. Там ведь никто не плакал, как сговорились. А вчера, понимаешь… Вчера я разревелась, как дурочка… И при всех — при Володьке, при Петре Кузьмиче с Елизаветой Александровной…

— Лизонька вернулась?! — обрадовался Олег.

— Ну да! Мы с мамой Кларой из больницы ее и привезли.

— С кем?!

— С Цыпой, если угодно! — как за себя, обиделась Света. — Вы ж так ее кличете?.. Приехали мы к Елагиным. Чтобы поднять всем настроение, мама Клара стряпню затеяла. Самовар поставили. Хорошо так было вместе, тепло… Может, впервые после войны. Вот я и разревелась!.. Ты не знаешь, Олег! Володьку на днях московскому профессору показывали. Три врача их было… Стали они после осмотра в другой комнате совещаться и все твердят: тумор, тумор… Я профессора на лестнице догнала: «Значит, опухоль у него?!» Тот признался: есть все признаки, но, чтобы определить точно, нужна черепная операция. В Москве… Я не знаю… Может, я не права… — Света нервно передернула плечами. — Но Петру Кузьмичу я об этом пока ни слова. Только маме Кларе…

— М-мда! — Олег медленно, будто сам того не замечая, стянул с себя старенький, еще довоенный пиджачок, накинул на Светкины плечи. — Ты права — нельзя им пока ничего говорить. А в Москву, если надо, и без них свозим. — И вздохнул: — Эх, Володька, Володька…

Светлана затихла — видно, согрелась и задремала, а потом, как спросонья, проговорила:

— А все-таки хорошо было дома. Мы до войны в Ленинграде жили. У меня была бабушка. Она умерла в блокаду. И мама тоже… Из-за отца со мной не уехала. Он был в ополчении и иногда приходил домой… Пока не убили… А я… Я часто их всех живыми вижу. В нашей квартире, которой тоже нет — разбомбили… И голоса их слышу… И еще аптечный запах — от маминой одежды… Она в аптеке работала… У мамы Клары тоже хороший дом, только у нее все иное. А она хитрющая. Расстроилась я из-за Володи, а она и говорит: «Ступай-ка ты к Олегу! У них поход, проветришься; Олег скорей, чем я, твои мозги на место поставит. А я тебя из нашего города никуда больше не отпущу!» Я и послушалась…

— Невероятно! — усмехнулся Олег, задумчиво разглядывая девушку, и вдруг повернулся ко мне. — Давай-ка, Василий, прогуляемся, а ты устраивайся, Светлана. Глаза-то уже спят? — И он расправил край одеяла.

Светлана сонно кивнула, Олег положил ей мешок в изголовье, прикрыл ноги девушки пиджаком. Света свернулась калачиком и затихла. Отойдя вслед за мной в сторонку, Олег посмотрел на ее бледное, строгое лицо и перевел взгляд на меня:

— Цыпа права! Куда ж такую пускать? Видишь, как намаялась, набродяжничалась?.. До последней точки! — Он еще что-то хотел сказать, но у него подкосились ноги — опустился в траву: — Давай прямо тут и прикорнем, спина к спине, теплее будет…

Я не знаю, спал ли Олег и сколько, я проснулся, когда рядом его уже не было, а солнце сияло над вершинами берез и приятно пригревало. Лагерь, наверно, еще спал, но доносились и бодрые голоса: «Винтовки неси на стрельбище!», «У кого волейбольная сетка? Давайте натянем!», «Когда пароход-то придет с буфетом и оркестром? А то эту публику до морковкиного заговенья не поднять!»

Узнав среди других и звонкий голос Найденыша, я протер глаза. Виктор с ребятами натягивал волейбольную сетку на свежеотесанные столбы. Прошуршали за моей спиной чьи-то быстрые шаги, и вдруг кто-то прикрыл мои глаза ладошкой.

— Проснулся, Василек! — рассмеялась Зойка. — А я Олега провожала к реке. Хочешь, иди туда? Они там с ребятами купаются. И Светка с ними…

Голос Зойки был легким, как из детства. Значит, отдал ей Олег телеграмму!

Разгорался день. Начиналась их программа. Я не чувствовал себя в ней лишним. Но я ничего не сделал, чтобы она осуществилась. И я встал от острого желания сейчас же уйти.

Где-то рядом, на том берегу реки, стояла родная моя деревушка. Не березовый лес — она бы как на ладони открылась и с этой поляны. Еще ночью, когда мы брели сюда, в голове все время билась мысль, что она где-то тут, всего через речку, и теперь, вспомнив о ней, я без раздумий поспешил к Найденышу.

— Виктор! — сказал я твердо. — Передай Олегу, чтоб обо мне не беспокоился. Тут деревня моя недалече, ухожу проведать ее и не вернусь.

Найденыш сделал большие глаза, а потом что-то долго кричал мне вслед.

Я шагал, смотрел на белые березы и слышал, подобно Светке, дорогие голоса. Подчас они звучали издалека. Вот этот — отца моего… А этот — Ивана Сергеевича. Что-то втолковывает мне директор Прохоров. А это Володька… А вот это — мать, совсем неразборчиво, сдает старушка…

Иногда голоса обрывались — их заглушал надрывный вой самолета, на форсаже берущего высоту, или далекие пулеметные очереди, я шел, а за мной оставалась не лесная дорога, а, казалось, вся моя жизнь, очень длинная — от заброшенной деревеньки, где умирал с голоду дед, и от рабочей артели, что ставила мост на нашей реке и завод рядом. Я не устал от такой длинной и пестрой жизни, а будто затяжелел — так при заправке горючим набирается сил для дальнего полета недавно «на приколе» стоявший самолет.

Я уходил от Олега и знал, что надолго, но никогда, казалось, еще не был так близок к нему. А день, разгораясь, набирал высоту. И в жизни моей — душа чувствовала! — начинался новый круг, я выруливал на другую, более высокую орбиту…

Content

Пути и перепутья

Книга первая ШАГНИ ПЕРВЫМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

Книга вторая БЫТЬ ИЛИ КАЗАТЬСЯ?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5