Ольга Дашкевич

ШАМАН

Часть I

НЬЮ-ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

Глава 1

— Ну, и по какому поводу потоп?

Я вздрогнула и оторвалась от созерцания своих видавших виды кроссовок.

Было уже достаточно темно, на плазе между магазинами зажглись фонари, и все скамейки между публичной библиотекой и офисом фельдшерских курсов стояли пустыми, хотя днем здесь обычно отдыхали покупатели «Маршалла» с огромными пакетами, посетители итальянской закусочной и будущие фельдшеры в бледно-зеленой медицинской униформе. Сейчас, после закрытия большинства окрестных магазинов, плаза опустела, только ветер шуршал пакетиком от чипсов возле моей скамейки. Да высокая девица стояла рядом и смотрела на меня сверху вниз пронзительными синими глазами.

Я-то надеялась, что вокруг никого, и, следовательно, никто не видит, как я реву. И так увлеклась, что не заметила, как эта черноволосая дылда появилась возле меня. Она стояла, расслабленно опершись о выгнутую спинку скамьи, картинно держала в левой руке черную сигаретку с золотым фильтром и рассматривала меня совершенно бесцеремонно.

— Что молчишь? — девица округлила розовый рот и выпустила дым поверх моей головы.

Я скомкала насквозь промокший бумажный носовой платок и шмыгнула носом. Плакать мне больше не хотелось — я вообще не люблю предаваться отчаянию на глазах у посторонних. И разговаривать мне тоже не хотелось, на сегодня мне вполне хватило разговоров, поэтому я встала, подошла к урне и выкинула бумажный комок.

Девица не тронулась с места. Она продолжала меня изучать, как будто я была экспонатом кунсткамеры. Собственно, ничего такого интересного во мне нет: джинсы не лучшей марки, дряхлые кеды и майка с надписью «DK». Поживиться нечем. Впрочем, на грабительницу девица была не очень похожа; к тому же, она обратилась ко мне по-русски, а среди моих бывших соотечественниц бандиток довольно мало. Дуры есть, это да. Например, я. Потому что я, если вы еще не поняли, истинная дура и неудачница.

— Слушай анекдот. Лежат помидоры в холодильнике, один другого спрашивает: «Вы не скажете, который час?» А второй, отшатнувшись: «А-а-а-а!… Говорящий помидор!!!.» Сигаретку хочешь? — Нежданная собеседница распахнула изящный рюкзачок и вытащила черную пачку «Собрания» с золотым двуглавым орлом: «Black Russian». Моя любимая марка. Их тут не продают, и я не смогла удержаться: кивнула и протянула руку за сигаретой. Но наглая девица чуть отвела пачку в сторону и произнесла, прищурясь:

— Скажи сначала, как тебя зовут?

От растерянности я ответила. Ну, не дура ли? Нормальный человек после такой выходки просто повернулся бы и ушел. Но я почему-то не ушла.

— Вера? Годится. Держи, — девица протянула мне замечательную пачку и щелкнула зажигалкой. — А я Аня. Можно Нюта. Можно даже Нэнси, если хочешь.

Я не хотела. Я и курить-то уже расхотела, честно говоря. По-моему, эта Нэнси была какая-то чокнутая.

Затягиваясь и не чувствуя вкуса сигареты, я топталась возле скамейки и не знала, что делать дальше. А Нэнси спокойно уселась, положила одну бесконечно длинную ногу на другую и кивком указала мне место рядом с собой. Проклиная себя за мягкотелость, я опустилась на краешек скамьи и попыталась принять независимый вид. Подозреваю, впрочем, что мне это не особенно удалось.

— Так чего ты ревела? — Спросила Нэнси, как ни в чем не бывало. — Любимый бросил или с работы поперли?

Я снова стала смотреть на свои кеды, давясь непривычно горьким дымом «Собрания»: я не пробовала «Black Russian» с самого Питера. Что я должна была отвечать? Меня действительно поперли с работы. И действительно бросил любимый. Одновременно. Так получилось, и, поверьте, ни в том, ни в другом не было ни капли моей вины.

— Любимого надо заменить, — авторитетно заметила Нэнси. — С работой сложнее, но при известном везении ее тоже можно заменить. Я, кстати, безработная.

«Ну, и чем ты хвастаешься?» — хотела сказать я. Но промолчала. Однако Нэнси мое молчание, похоже, не смущало.

— Я с сегодняшнего дня безработная, — она потянулась и ловким щелчком отправила окурок в урну. — Манекеном работала. Занятие — хуже некуда. Даже за бабульками престарелыми ухаживать легче.

— Манекенщицей? — Уточнила я с уважением.

Ясно, кем же еще может работать такая синеглазая дылда с ногами от ушей — только ходить по подиуму, заставляя всех остальных корчиться от бессильной зависти…

Дылда усмехнулась.

— Да нет. Манекеном. В витрине стояла. Один придурок решил, что будет прикольно поставить в витрину живых девок. А ты думаешь, это просто? Все время считаешь про себя: раз, два, три, четрые, пять, шесть… до пятнадцати досчитала — повернуться. Руку согнуть. Ногу отставить. В витрине два окна. В одном мы с Наташкой, она блондинка, я брюнетка, а в другом — Триша, негритянка. Ей было легче: она в кресле сидела. А мы с Наташкой целый день на ногах. Раз, два, три… пятнадцать, блин. И делаешь ма-а-аленький шажочек. Раз, два, три — голову вверх, руку вниз… Балет. К вечеру после такого балета круги перед глазами и хочется сдохнуть прямо там. Я сегодня утром не выспалась, что ли: голова закружилась, блин, чувствую — сейчас упаду. Повернулась и вышла из витрины в зал. Менеджер разорался. А я не выношу, когда на меня орут: взяла с вешалки трусики, розовенькие такие, и засунула ему в пасть. Поэтому я теперь безработная. Ну, а у тебя что?

И я неожиданно для себя рассказала ей про себя абсолютно все, начиная с детского сада. И про манную кашу с комками рассказала. И про Валерку. И про комплексы. И про то, что мой квартирный хозяин — придурок, а босс норовил залезть под юбку. В общем, все подряд. Самое смешное, что она меня ни разу не перебила, так что я замолчала только тогда, когда рассказывать стало нечего. И сразу устыдилась, потому что нагружать постороннего человека своими проблемами просто неприлично.

Нэнси окинула плазу взглядом и встала.

— Ну, ладно. Поедешь со мной в Нью-Орлеан? У меня там один любимый кантуется во Французском квартале, барменом. Можно попробовать на работу устроиться. Не получится — вернемся. Что мы теряем?

Ее синие глаза смотрели на меня пристально и спокойно. Я аккуратно потушила окурок, выбросила его в урну и сказала.

— Поехали. Когда?

Глава 2

— Анюта! — высокий блондин спешил к нам со всех ног по кондиционированному залу аэропорта.

Нэнси восторженно завизжала, бросила сумку и с разбегу кинулась ему на шею.

— Иваааан!..

Блондин качнулся, но устоял. Нэнси, не стесняясь публики, целовала его прямо в улыбающиеся губы. Ее черные волосы растрепались, и это ей невероятно шло, маленький розовый топик задрался, совсем обнажив загорелый живот. Рука Ивана сама собой соскользнула с ее талии на оттопыренную попку, обтянутую джинсами. Бесстыжая Нэнси тут же издала громкий и откровенный стон. Я украдкой огляделась по сторонам и, кажется, покраснела. Стоявший поодаль темноволосый парень с очень короткой стрижкой усмехнулся и отвел глаза. Эти глаза за стеклами очков были черные и узкие, почти как у китайца или японца, на подбородке ложбинка. Я на него загляделась. Не знаю, почему мне так нравятся полукровки. Наверное, где-то в моих генах прячется и изредка напоминает о себе татаро-монгольское иго.

— Эй!.. — Нэнси, смеясь, схватила меня за руку. Я и не заметила, когда и как они с Иваном оторвались, наконец, друг от друга и подошли ко мне.

— Это Верочка, — отрекомендовала меня Нэнси. — А это Иван. Можете поцеловаться, но не взасос, предупреждаю!

Она сияла, и смотреть на нее было приятно — некоторые из спешащих мимо пассажиров с удовольствием задерживали взгляд на ее длинных ногах и роскошной груди, так и норовившей выпрыгнуть из крохотного топика.

Иван вежливо пожал мне руку и сказал, делая шаг в сторону:

— А это мой друг Антон. Тошка, познакомься с девочками.

Из-за его спины выдвинулся давешний брюнет, улыбнулся и кивнул сразу и мне, и Нэнси.

— Вы не смотрите, что он очкарик и сухой, как веревка, — доверительно произнес Иван, обнимая Нэнси за плечи и притягивая к себе. — Он, между прочим, в Ираке служит. Черный пояс по карате, то-се…

— Ладно врать-то, — голос у этого Антона был какой-то опасный: мне сразу пришла на ум поговорка «мягко стелет — жестко спать». — Нет у меня никаких поясов, барышни, я в штабе служу.

— В Ира-а-аке?.. — Нэнси протянула руку и заинтересованно ощупала бицепс Антона. — Ух… а Брюс Ли тебе не родственник?

Иван тут же нахмурился и шутливо шлепнул ее по заднице.

— Тебе меня мало, бэби?..

— Не называй меня бэби, — синие глаза Нэнси вспыхнули. — Тоже мне, американец выискался! Называй, как все: любимая.

— Как все? — возмутился Иван. — И что это означает? Кто это — все? Ты что, была мне неверна?!

Они играли на публику. Нэнси явно задумала произвести впечатление на Антона, и мне почему-то это было неприятно. Я даже на миг пожалела, что приехала. Но тут Антон, не спрашивая, подхватил мой рюкзак и сказал:

— Пойдемте, а? В пробке застрянем, уже шесть часов.

Иван подобрал дорожную сумку, которая так и валялась на полу, и они с Нэнси, обнявшись, смеясь и переругиваясь, пошли к выходу. Роскошная парочка, надо сказать: оба высокие, длинноногие, им бы в рекламе сниматься. Длинные волосы Ивана сильно выгорели на солнце, стриженые бахромой волосы Нэнси, напротив, отливали вороной синевой. Я шла позади и любовалась — я вообще люблю все красивое, а они были объективно красивы.

На парковке Иван небрежно указал нам на вишневый «крайслер» с откидным верхом, закинул сумки в багажник и лихо запрыгнул на водительское место — как в кино, не открывая дверцы. Нэнси радостно зааплодировала, быстро уселась с ним рядом и сразу закурила, сверкая своими синими глазами по сторонам, как ребенок, предвкушающий парк аттракционов. Мы с Антоном скромно разместились позади. Было довольно тесно: эти двое длинноногих отодвинули свои сиденья до предела, не подумав о том, куда нам девать конечности. Ну, ладно, я всего метр шестьдесят ростом, а вот Антону должно было прийтись несладко. Однако он нашел выход: подобрал ноги и сел по-турецки. Его обтянутое черными джинсами колено улеглось на мое бедро. Он отнесся к этому совершенно спокойно, зато я замерла, как птичка, и сидела, боясь пошевелиться. От волнения у меня, кажется, участилось дыхание, и к концу пути я уже готова была провалиться сквозь землю вместе со всеми своими комплексами и дурацким румянцем на щеках. Да еще, когда мы подъезжали к городу, Нэнси, все время щебетавшая с Иваном, обернулась, окинула меня взглядом и, оценив обстановку, фыркнула:

— Иван, посмотри, что твой дружок сделал с Верочкой!

Иван покосился в зеркальце заднего вида. Не знаю, что он там высмотрел, но его белые зубы сверкнули в широкой улыбке.

— Тошка, не обижай девушку! У нее такой вид, как будто ты ее под шумок невинности лишил.

Антон, до этого спокойно куривший, откинувшись на сиденье, перевел на меня взгляд своих черных глаз и молча улыбнулся. И не убрал колено. И продолжал курить, как ни в чем не бывало. Я от смущения забилась в самый угол сиденья и вжалась в дверцу. Бедро, нагретое теплым коленом Антона, горело огнем. Мы уже въехали в город и двигались по улицам на восток. Иван ловко маневрировал, обгоняя неспешно трюхающие машины домохозяек, завершивших вечерний шоппинг.

— Вывалишься, — сказала Нэнси, внимательно изучая мои манипуляции на сиденье. — Иван, у тебя дверь заблокирована?

— Что?.. Нет… А, черт!..

Дверца вдруг подалась и распахнулась. Я качнулась в сторону, не успев ничего понять, — и тут правая рука Антона взметнулась, как кобра, схватила меня за плечо и рванула к себе. Левой он вцепился в подголовник водительского кресла — я машинально отметила побелевшие на обивке длинные сильные пальцы. Иван лихорадочно работал рулем, подавая к обочине, сзади сигналили, кучка негров свистела с тротуара, а я полулежала, ни жива ни мертва, прижатая к груди Антона неожиданно сильно, и слышала, как бьется его сердце. Он был очень теплый, как печка. Иван затормозил. Нэнси, перегнувшись через спинку сиденья, силилась захлопнуть дверцу, у нее не получалось, она ругалась по-русски и по-английски, а я не решалась пошевелиться.

— Да Вера же! Очнись! Помоги мне!

Антон осторожно выпустил меня из рук, и я села, совершенно оглушенная, потянулась к двери и захлопнула ее. Мне кажется, я даже не успела испугаться. Во всяком случае, Нэнси испугалась сильнее. Всю оставшуюся дорогу она поэтому ругала меня на разные лады.

— Гимназистка, блин!.. — ворчала она, нервно стряхивая пепел. — Не может рядом с мужчиной сидеть! Девственница нашлась!

— Нью-Орлеанская дева, — негромко подсказал Антон, не поворачивая головы.

— Что-то знакомое, — Иван подъехал к парковке во дворе многоквартирного дома. — Жанна Д’Арк, кажется? Только она была Орлеанская. Вольтер, что ли, про нее писал?

— Шиллер, — Антон потянулся. — И Чайковский потом. Ну, у Веры героические приключения еще впереди. Ее, может быть, тоже воспоют. Какой-нибудь местный Шиллер.

В его голосе я услышала насмешку и страшно обиделась. Подумаешь, супермен. Спаситель. Его никто не просил меня спасать. Лучше бы я вывалилась на дорогу. Все равно все плохо… Ну, почему я всегда выгляжу особенной дурой именно тогда, когда мне хочется выглядеть принцессой?!

Мне стало так жалко себя, что слезы выступили на глазах, и мне пришлось задрать нос повыше, чтобы они, чего доброго, не выкатились — вот смеху-то было бы… Но Антон заметил. Даже не знаю, как, — он на меня совсем не смотрел. Однако в ту секунду, когда задирать голову выше было уже некуда, а слезы предательски стремились вылиться на щеки, он нагнулся к моему уху и шепнул:

— Дурочка.

Его губы скользнули по моему виску, и это было очень похоже на поцелуй.

Глава 3

— Иван! — Нэнси щелкала пультом телевизора, валяясь на диване в живописной позе: одна нога закинута на спинку, голова покоится на подлокотнике, коротенькие белые шорты демонстрируют загорелые нижние конечности во всей красе. Иван возился на кухне с миксером, добавляя во фруктовый сок мартини и лед. — Иван, ты меня слышишь?.. По телеку говорят, на нас движется ураган Катрина.

— Да ладно, — Иван принес два бокала, поставил на журнальный столик и ушел на кухню за новой порцией. — Тут вечно то Катрина, то Жизель… Тропики, что ты хочешь. Вот месяц, что ли, назад, был ураган Иван. Но он, в основном, по Флориде прошелся. Ну, польет… погремит. Пару вывесок снимет… Пару пальмочек повалит… Тошка, бери бокал, что ты сидишь, как неродной?

Антон сидел на ковре, опять по-турецки, уткнувшись в газету. Он, не глядя, протянул руку, взял свой коктейль, отхлебнул хороший глоток и сказал:

— Вообще-то, эта Катрина помощнее будет. Вывесками не ограничится, похоже. Тут пишут, ожидается до пяти баллов. Это моя везуха: пришел в отпуск, ага.

Иван опустился на ковер у дивана и по-хозяйски положил руку на шоколадное бедро Нэнси.

— Ну и отлично, — сказал он беспечно. — На работу не пойду, посачкуем, отдохнем, расслабимся. Правда, Анютка? Вот джазовый фестиваль отменят, жалко. Но они у нас идут нон-стопом, ураган пройдет, джаз останется.

Его рука машинально поглаживала ногу Нэнси. Нэнси пила маленькими глотками коктейль и курила, стряхивая пепел в стоящую на полу пепельницу. Я свернулась в кресле и смотрела в окно. С шестого этажа была видна золотистая блямба вдали: знаменитый стадион Супердом, одна из местных достопримечательностей. На его крыше играли лучи заходящего солнца.

— Верочка, что ты там рассматриваешь?.. — Нэнси легко вскочила с дивана и бросила пульт от телевизора на стол. — Ничего хорошего по телеку нет. Сплошные штормовые предупреждения. Поэтому я предлагаю устроить оргию. Для начала давайте смотаемся во Французский квартал и оторвемся во всю прыть. А потом… ну, решим по ходу, да?

Иван потянулся и поймал ее за щиколотку.

— А я предлагаю, — пробормотал он, утыкаясь носом куда-то выше колена, — никуда не ходить, а предаться безудержному разврату прямо здесь и сейчас!

— Вот уж нет! — Нэнси попыталась высвободиться и чуть не упала. — Иван! Отпусти меня немедленно! Эгоист. У тебя один разврат на уме. А мне хочется праздника жизни.

Мне тоже хотелось праздника жизни, но я не знала, что мне надеть. То есть, у меня было одно такое специальное платьице, но, вы поймите меня правильно, с Нэнси очень трудно конкурировать. Рядом с нею остается только из принципа появиться в мешке из-под картошки — чтобы сохранить если не самолюбие, так хотя бы независимость.

Потом я покосилась на Антона и решила, что мешок из-под картошки будет все-таки слишком экстремальным жестом. И пошла в ванную переодеваться. К этому времени Нэнси договорилась с Иваном, что мы отправляемся в его бар во Французском квартале, и уже потрошила свою сумку в поисках блеска для тела и водостойкой туши.

В ванной я долго пристально рассматривала себя в зеркале. Ну, да, — ничего. Объективно, я хорошенькая. Даже, можно сказать, запоминающаяся. Но не броская, увы. У меня прозрачные глаза, темно-русые кудряшки и очень, очень бледное лицо, которое без румян выглядит просто болезненным и, из-за очень тонкой кожи, имеет нехорошее обыкновение вспыхивать по каждому пустяку или бледнеть до синевы. Поэтому я натянула свое специальное платьице лавандового цвета с бахромой по подолу, кокетливо прикрывающей коленки, и начала процесс превращения бабочки-капустницы в… ну, не в махаона, но в бабочку-крапивницу, по крайней мере. Глаза от теней цвета увядшей розы сделались аквамариновыми и засияли. На щеках появился нежный чахоточный румянец. Свои кудельки я смочила гелем, чтобы они выглядели чуть намокшими, а губы тронула темно-розовым блеском. В целом мой облик меня удовлетворил: он напоминал о начале прошлого века и Вере Холодной в роли жертвы роковых страстей. Только без лишнего надрыва. Можно сказать, я себе очень нравилась — до тех пор, пока не увидела Нэнси. Нэнси была вся в белом и вся сверкала. Большего разглядеть как-то не удавалось: зритель сразу слеп и терял сознание. Иван гарцевал возле нее, как горячий арабский скакун. Он надел белую рубаху, расстегнутую до пупа, и кожаные штаны. Антон не пожелал изменить любимому цвету и остался все в тех же угольно-черных джинсах, только вместо черной майки с эмблемой GAP на нем была черная майка с иероглифом в районе пупка. Увидев меня, он встал, скользнул вперед, как пустынная змея, и сразу оказался рядом. Его очки блестели, за чуть подтемненными стеклами было не видно выражения глаз, и это меня смущало и беспокоило. Ну да, признаюсь: мне хотелось бы лицезреть в его глазах восхищение. Но не было там ничего — только отблеск заходящего солнца в линзах, и простая металлическая оправа, и ложбинка на подбородке, от которой я не могла оторвать глаз, и твердые губы, и высокий лоб.

Он нагнулся к моему уху и шепнул:

— Успокойся, ты красивая.

Потом медленно поднял руку и тронул кудряшку, упавшую мне на глаза. Только тронул — а мне сразу захотелось остаться в квартире и никуда не ездить, ни в какой бар. Что я, баров не видела?..

— Эй! — Сказала Нэнси. — И чего вы там замерли? Труба зовет. Мы должны до прихода урагана успеть оторваться по полной программе! Вперед!

И мы пошли вперед, конечно, и снова погрузились в «крайслер», и колено Антона опять легло на мое бедро, и я не знала, куда девать руки: держала их перед грудью, как пай-девочка, и, разумеется, это было смешно и нелепо.

— Тошка, ты последи, чтобы она не выпала, — сказал Иван с непроницаемым видом.

Нэнси хихикнула, а я рассердилась и опустила руки. Мой левый локоть теперь лежал на бедре Антона, и Антон повернул голову и посмотрел на меня с легкой понимающей улыбкой. Его спокойствие уже начинало меня бесить, я достала сигареты, закурила и отвернулась. Тогда он поднял руку и небрежно положил ее на спинку сиденья за моей спиной. Его горячее предплечье касалось моих голых лопаток, горячее колено согревало бедро, и я чувствовала себя в ловушке, как несчастный кролик, угодивший в кольца анаконды. Очень глупый кролик. Странный кролик, почему-то мечтающий, чтобы его немедленно съели.

Глава 4

До бара мы добирались долго — на дорогах были пробки, и Иван, все время озабоченно поглядывающий по сторонам, включил радио.

— Хм, — сказал он, немного послушав бормотание приемника, на которое я лично не обращала внимания, слишком занятая неожиданно захлестнувшей меня волной непонятных, приятных и немного пугающих эмоций. — А ведь это эвакуация, братцы. Пипл валит из города стройными рядами. Может статься, что никакой бар нам сегодня не светит.

— Ну, не возвращаться же теперь! — Нэнси завертелась на сиденье, по пояс высовываясь из кабины. — Эти американцы такие паникеры… Насмотрелись телека — и пошли, как стадо, куда их послали. Неужели же хозяева баров дураки, что из-за дурацкой угрозы дурацкого урагана станут терять прибыль?.. Давайте все-таки попробуем пробиться. Я на сто процентов уверена, что во Френч Квотере все заведения открыты!

Она оказалась права. Большинство баров, ресторанчиков, кафе, джазовых клубов работало. Кучки народу двигались по булыжной мостовой Французского квартала туда и сюда, как ни в чем не бывало, ветерок доносил запах каких-то экзотических цветов, шевелил салфетки на столиках под открытым небом. В этом влажном и теплом ветерке не чувствовалось никакой угрозы. Вот, правда, небо заметно потемнело и в нем совсем не было видно звезд. Но их отсутствие с лихвой возмещали многочисленные фонарики и огни вывесок. Музыка слышалась отовсюду, по мостовой, цокая копытами, неспешно трусила белая лошадь, запряженная в открытую коляску с алым откидным верхом — в коляске сидела кучка развеселых студиозусов, что-то горланящих и машущих руками. Плющ и цветущие стебли пассифлоры увивали стены чудесных викторианских домиков — архитектурный облик Французского квартала сохранялся в неприкосновенности с восемнадцатого века. Кованые кружевные балкончики сказочной красоты в некоторых местах нависали над головой, темные балки стиля тюдор оттеняли фасады, названия улиц были выложены мозаикой на тротуарах у перекрестков. Французский квартал был так прелестен, что дух захватывало. Хотя, возможно, дух у меня захватывало просто потому, что Антон держал меня за руку всю дорогу до бара, заботливо свел вниз по каменным ступенькам, и только внутри выпустил мою ладонь.

В симпатичном подвальчике играл, разумеется, джаз. Мы забрались на высокие табуреты у стойки, и Иван помахал рукой бармену, который тут же расплылся в широчайшей улыбке, помахал в ответ, и, обозрев нас с Нэнси, довольно заметно показал Ивану большой палец. Пока мы оглядывались по сторонам, он закончил обслуживать очередного посетителя и подошел, черный, как начищенный сапог, и такой же сияющий.

— Хай, бро!..

— Вассап, бадди, — сказал Иван. — Знакомьтесь, девушки, это мой напарник, Малик. Малик, это Аня, это Вера. А это мой друг Антон. Нальешь нам чего-нибудь горячительного?

— Пива? — Малик смешно поднял брови.

— Никакого пива, — отрезала Нэнси. — Мы будем пить виски, правда, Верочка? И надеремся в стельку.

Последнюю фразу она сказала по-русски, и Малик тут же повторил вполне сносно и почти без акцента:

— В стельку!

— Гуд! — Нэнси энергично кивнула и закинула ногу на ногу. — Это ты у Ивана нахватался? Молодец. Тащи вискарь. Будем оттопыриваться.

— О, кажется, соотечественники!

Я обернулась. За нашими спинами стоял тип из тех, что в огне не горят, в воде не тонут: такой, знаете, Брэд Питт с отблеском костров в ореховых глазах, в синих потертых «рэнглерах» на сухощавой заднице, ширинка на пуговицах, никаких зипперов, полотняная рубаха навыпуск и что-то такое на ногах, то ли индейские мокасины, то ли гуцульские сапожки.

— Позвольте вас угостить! — сказал тип галантно, посмотрел на голую шоколадную ногу Нэнси, покачивающуюся у него перед носом, и отблески костров в его глазах стали ярче.

Иван набычился и агрессивно выпятил подбородок.

— Любезный, это моя девушка, — сказал он без обиняков. Малик с бутылкой в руках с интересом наблюдал за ними. Антон даже не повернул головы, но я заметила, что бицепс на его правой руке чуть напрягся.

Брэд Питт успокаивающе поднял ладонь.

— Эй, говоря «угостить», я имел в виду всех, а не только эту мисс Вселенная! Сам я, фигурально выражаясь, неместный. Приехал на джазовый фест — ну, и обрадовался, услышав родные… ээээ… слова.

— Так выражайся менее фигурально — и не будешь неправильно понят! — Нэнси хихикнула и отсалютовала ему квадратным бокалом, в котором на толстом донышке уже плескалась коричневая маслянистая жидкость. — Иван, не парься. Мы же собирались устроить оргию! А для оргии чем больше народу, тем лучше. Как тебя там? Присоединяйся.

— Глеб, — охотно представился соотечественник и протянул Ивану руку, которую тот мрачно пожал. — Только я не один… с другом. Не возражаете?

Он приподнялся на цыпочки, обозревая зал, и помахал рукой кому-то у входа.

— Жека! Подгребай сюда!..

И Жека подгреб.

Знаете, таких жек крайне редко рожают земные женщины — все больше какая-нибудь трепетная нимфа, приглянувшаяся Зевсу. Рядом с ним даже Иван несколько поблек. Длинные вьющиеся волосы нового персонажа, собранные в хвост на затылке, живописно растрепались, одна непослушная прядь упала на лицо и свешивалась вдоль загорелой щеки. Светлая тонкая рубаха и такие же штаны, почти босые ноги — так, какие-то веревочки над плоской подметкой, только подчеркивающие классическую красоту стопы. Прекрасные породистые руки с благородными длинными пальцами. Прямые широкие брови над сумрачными зелеными глазами. Ему бы пошли виноградная гроздь, полуразрушенная кладка, ленивый солнечный полдень и римские каникулы. Ничего этого не наблюдалось, зато у него на плече за спиной висела гитара в чехле.

Нэнси, увидев его, мгновенно расправила плечи, томно опустила ресницы и выпятила одновременно грудь и колени. Глеб взглянул на нее и покачнулся. Иван, кажется, на глазах начал седеть. Антон с интересом прищурился. А этот странный Жека отреагировал довольно вяло, я даже подумала, не гей ли он. Но тут его прекрасные сумрачные глаза, рассеянно скользнув по слепящему великолепию, остановились на мне. И больше не покидали моего лица. Сначала я в панике решила, что у меня размазалась тушь, порвалось платье или внезапно отросли какие-нибудь крылья. Потом я заподозрила, что новый знакомый подвержен припадкам безумия. Поймите меня правильно: ну, не может нормальный человек рядом с Нэнси разглядеть даже Клаудию Шиффер, потому что Нэнси гораздо круче!..

— Вера? — сказал он, услышав мое имя, снял с плеча гитару и осторожно прислонил ее к стойке. — Я так и подумал. Вам очень идет быть Верой. Сейчас редко называют девочек этим именем. Где вы родились, Вера?

— В Сибири, — растерянно ответила я и от неловкости выпила виски залпом. Чуть не захлебнулась, зато мне сразу стало жарко и почти весело.

— Виски, пожалуйста, — негромко обратился новый знакомый к Малику. — А вам, Вера? Повторить?..

Почему бы и нет, — подумала я. — Напьюсь. Мы же ради этого сюда пришли. Может, перестану так отчаянно стесняться.

И кивнула.

Малик плеснул всем по новой порции спиртного в подставленные бокалы, и Жека, не обращая внимания на сидящего рядом со мной Антона, осторожно прикоснулся краешком своего бокала к моему. Этот жест почему-то выглядел интимным, но мне уже было море по колено, поэтому я чуть улыбнулась, пригубила виски и поверх бокала посмотрела Жеке прямо в искусительные глаза.

— Ваше здоровье, Вера.

— Ваше.

— Эй! — сказала Нэнси ревниво. — Иван, посмотри, эта маленькая Вера, кажется, соблазняет мужиков на счет раз. Антон, а ты куда смотришь?

Антон не ответил. Я украдкой взглянула — у него было странно застывшее лицо, но он улыбался.

Глава 5

— Такие дела, — тихо говорил Малик, перетирая бокалы, — они в этот раз устроили настоящую панику с этой Катриной… Я своих отправил из города. Ты же знаешь, плотины. Мы ниже уровня океана, а наши писаки уже три года талдычат мэру, что плотины не выдержат. Но денег на их укрепление все равно нет — все деньги пошли в Ирак. Может залить, Иван. Понимаешь?

— Ты уверен, что твои уехали? — язык у Ивана слегка заплетался: к этому времени все выпили уже не помню сколько, и пространство бара передо мной колыхалось, как в тумане. — Там такие пробки, что из города выбраться… про… проблематично.

— Эй, я хочу танцевать! — объявила Нэнси и начала слезать с табурета. Ее короткое белое платье немедленно задралось, но она этого даже не заметила. Глеб галантно подал ей руку, и Нэнси тяжело оперлась на нее. На каблуках она была выше него почти на голову.

Танцевать в баре было абсолютно негде, но Нэнси подняла над головой загорелые руки и закружилась на месте, едва не падая с высоких каблуков. Глеб толокся рядом, держась наготове во время особо рискованных пируэтов. По нему не было видно, что он пьян, и я позавидовала его стойкости к алкоголю. Сама я, испугавшись последствий, только пригубливала из бокала, и все равно умудрилась напиться. Жека не отходил от меня ни на шаг, он то пытался меня разговорить, то наигрывал на гитаре, — кстати, очень профессионально, — а вот Антон куда-то пропал, я поискала его глазами и неожиданно заметила, что толпа в баре значительно поредела: у стойки сидели только мы и еще какой-то черный, да в уголке на красном кожаном диване нежно ворковала парочка. Заметив мой взгляд, черный неожиданно подмигнул, сполз с табурета и развязно подошел к нам. Его длинные войлочные дреды занавешивали пол-лица, из-под них хитро посверкивали глаза.

— Травки?.. — спросил он приглушенным голосом. — У меня хорошая трава, вам понравится. И недорого.

Я помотала головой. Никогда не пробовала наркотиков, даже самых легких. По-моему, лучше уж алкоголь. Однако Жека кивнул и достал деньги.

— Давай.

— Эй, Керим! — Малик предостерегающе поднял руку. — Босс не терпит тут пушеров.

— Малик, — Керим заискивающе улыбнулся, — босса тут сейчас нет, а бизнес из бизнес…

— Не на нашей территории. Вали отсюда.

— Ухожу, ухожу, — глаза Керима на миг стали свинцовыми, как пули, но он тут же опять заулыбался и шепнул Жеке: — Выйдем.

Жека еле заметно кивнул. Керим развинченной походкой продефилировал к выходу, взлетел по ступеням и исчез. Следом за ним с дивана поднялась парочка и тоже выползла наверх, обнявшись и чуть пошатываясь. Наша компания осталась в одиночестве. Я хотела посмотреть, который час, но стрелки расплывались, и я плюнула на это дело. Наверное, было уже очень поздно. Окон в подвале не было, снаружи не доносилось никаких звуков, так что понять, наступила ли ночь, или, может, вообще утро, было невозможно.

— Я сейчас вернусь, — Жека склонился к моему уху, его пахнущее виски дыхание щекотало мне щеку. — Никуда не уходи.

Я и не собиралась. Вряд ли я смогла бы сейчас самостоятельно дойти даже до двери, не говоря уже о том, чтобы подняться по ступенькам. Нэнси устала кружиться и пьяно хихикала, положив голову на плечо Глеба. Для этого ей пришлось сильно нагнуться, но ее это, кажется, не смущало.

— Вер-р-рочка!.. Мы надра… лись! — сообщила она, на мгновение подняв голову и пытаясь отыскать меня глазами.

Я и без нее знала, что мы надрались. Иван клевал носом. Антона по-прежнему не было видно. Меня это беспокоило. Поэтому я сползла с табурета и сделала несколько неуверенных шагов вдоль стойки.

— Ты куда?.. — спросила Нэнси и икнула.

— В туалет.

— Я с то…бой.

Она поднялась, чуть не упала, дрыгнула одной ногой, потом другой, сбрасывая туфли, и пошлепала за мной босиком, не забыв, впрочем, прихватить сумочку.

— Барышни, вас проводить? — окликнул Глеб. Он по-прежнему выглядел трезвым, как стеклышко.

— Справимся… блин!.. — Нэнси качнуло, но она удержалась на ногах.

Туалеты прятались в дальнем конце бара, в маленьком тамбуре. Я посмотрела по сторонам — Антона не было.

Мы умылись, Нэнси поплескала водой на шею и грудь, задумчиво уставилась на себя в зеркало и сказала почти трезвым голосом:

— Вер, ты не знаешь, зачем я так наклюкалась?..

Я пожала плечами.

— А я зачем?.. Мы же хотели оторваться. Вот… отрываемся. Слушай, куда Антон подевался?

Нэнси хихикнула:

— А тебе этого красавчика Жеки мало, да? Надо же — он на меня вооб… вообще не смотрит. Ты заметила? Только на тебя.

Я поморщилась: у меня начинала болеть голова.

— Да ну его… У тебя таблетки от головы нет?

— Лучше коньяку. Пойдем, а то Иван попрется нас искать.

Она провела помадой по губам и взлохматила свои короткие волосы.

— Да не кисни ты, Вер… Никуда твой Тошка не ушел, здесь где-нибудь… Ему идти некуда — он сирота. Мне Иван сказал. С пятнадцати лет тут один выживает, мать умерла, а отца он никогда и не знал.

Сердце мое забилось, в горле возник сухой комок. У меня хорошее воображение, и я ясно представила одинокого мальчишку в Америке, пацана, которому некуда идти в чужой стране. Совсем-совсем одного, никому не нужного. Как же он жил?.. Мне внезапно стало очень важно узнать это: как он жил, кто ему помог, как он сумел удержаться на плаву — со своей ориентальной внешностью, со своим плохим зрением, со своей молчаливостью… Наверное, я действительно напилась.

Нэнси проницательно посмотрела на меня.

— Жалко детку?.. А сама Жеке глазки строила.

Мы вернулись в зал, и я сразу увидела Антона. Он стоял с Иваном и Маликом у дверей.

— Иди, Малик, — Иван похлопал напарника по плечу. — До утра еще времени куча, народу никого, чего тебе тут торчать? Езжай, проверь, уехали твои или нет. А мы запремся и покурим… проветрим потом, не бойся. Считай, я тебя подменил. Потом когда-нибудь ты меня подменишь. Если босс позвонит, я скажу, что я сегодня дежурю. Какая ему разница?

— Спасибо, Иван, — Малик хлопнул своей широкой крепкой ладонью по его подставленной руке. — Я волнуюсь, как там мои… У Бет могут схватки начаться. Ты только тут поосторожней с травкой. Мало ли, копы заглянут…

— Не волнуйся, бро, — Иван широко улыбнулся. — Все будет о’кей.

Малик махнул нам на прощанье и ушел, на ходу доставая ключи от машины. Его блестящее черное лицо выглядело озабоченным и усталым.

— Девчонки! — Иван распахнул объятия и поймал нас с Нэнси в охапку. — Вот сейчас самое время оторваться на полную катушку. Мы одни! И вряд ли сюда кто-нибудь заявится — на улице дождище и ветер, вон Тошка выходил, весь промок.

Я украдкой покосилась на Антона. Его вымокшая майка прилипла к телу, загорелая кожа покрылась мурашками от кондиционера, и, на мой не слишком искушенный взгляд, это было очень сексуально.

— Там задувает, ага, — сказал он и поежился. — Стекла дребезжат. Пальмы гнутся. А тут морозильник. Я замерз. Надо выпить.

Он потер руками предплечья и, не обращая на меня никакого внимания, мягким кошачьим шагом направился к стойке. Я беспомощно посмотрела ему вслед.

— Вера?..

Жека, которого я даже не заметила, маячил рядом с нами, изящный, как Аполлон, слегка сдвинув прямые брови.

Я неловко высвободилась из объятий Ивана и молча села на красный кожаный диванчик под пальмой в кадке. Жека тут же опустился рядом и положил ладонь на мои пальцы. Мне стало невыносимо тоскливо. Я убрала руку и чуть отодвинулась. Если бы только могла, я немедленно ушла бы отсюда. Мне надоел этот бар до смерти. У стойки Глеб загадочно усмехался и прихлебывал виски, Иван нажимал кнопки джукбокса, выискивая подходящую мелодию, Нэнси лениво крутилась на вертящемся табурете. На Антона я старалась не смотреть.

— Я предлагаю всем выпить! — провозгласил Глеб, подгребая к себе поближе квадратную бутыль. — Жека, Верочка, что вы там уединились? Еще не время откалываться от коллектива…

— А я предлагаю всем покурить, — решительно объявил Иван. — Конечно, алкоголь с травой мешают только лохи, но мы-то кто? Лохи и есть. Идите все сюда: Тошка травку принес.

— Я тоже, — Жека похлопал себя по карману.

— У Керима покупал? — Иван покачал головой. — Можешь засунуть ее себе в известное место. У Керима дрянь, а не трава.

— Да нет, — Жека пожал плечами. — Он мне дал попробовать. У нас точно хуже — из Афгана везут.

— Ну, правильно. Он тебе дал попробовать нормальный джойнт. А продал потом дерьмо. Бизнес из бизнес… А Тошка к Баклажану смотался, он с ним вместе в школу ходил, Баклажан его не обманет.

— Ладно, — Жека упрямо сдвинул брови. — Сам буду курить. Вера, тебе свернуть?

Не знаю, зачем я согласилась. Я никогда раньше не пробовала травку. Самокрутка странно пахла, и вначале я ничего не почувствовала, кроме этого запаха. А потом… Жека вдруг начал расти, расти и вырос до неба. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть где-то там, вверху его лицо, окутанное дымом. Длинная-предлинная рука потянулась ко мне, медленно, точно под водой, опустилась на мой затылок и стала вращать меня вместе с диваном…

Глава 6

Я проснулась от того, что моим пальцам было мокро. Не открывая глаз, я пошевелила пальцами. Вода. Вода плеснулась, когда я отдернула руку.

«Я уснула в ванне!» — пронеслась паническая мысль. Всю жизнь страшно боялась уснуть в ванной: когда я была маленькой, у нас пьяный сосед захлебнулся во сне. Кроме того, я вообще боюсь воды и совершенно не умею плавать. Слава богу, в ванне плавать не обязательно. С этой мыслью я резко села и открыла глаза.

Кругом была полная тьма.

Я зашарила руками, стараясь нащупать края ванны, но краев не было, под пальцами скользила гладкая кожа диванной обивки. Вспомнила: это диван. Я на нем сидела, когда… Все ясно. Мы все еще в баре, я покурила и отключилась, и меня оставили спать там же, где я сидела. Вода мне просто приснилась. Но кто выключил свет? И зачем?.. Я моргала, пытаясь различить хоть что-то в кромешной тьме, глаза должны были рано или поздно привыкнуть к ней, но они все не привыкали и не привыкали. В голове мелькнула дикая мысль, что я ослепла — мало ли, что за травку подсунул Жеке этот Керим… Перестань, — одернула я себя. — Просто в баре нет окон, поэтому сюда ниоткуда не проникает ни одного лучика света. Вот и все. Нужно включить свет. И нечего себя пугать. Решив встать и наощупь добраться до выключателя, я спустила с дивана ноги, и… ушла в воду по колено.

Вот тут мне стало так страшно, как не было никогда в жизни. Рывком вскинув ноги обратно на диван, я в ужасе замерла, прислушиваясь к собственному колотящемуся где-то в горле сердцу. Тьма и вода. Вода. Где все? Что произошло? Они меня бросили тут одну, в темноте!

Я заметалась. Вода была кругом, и она… прибывала. Заплескивалась на диван, подбираясь ко мне. Я встала на колени, давясь слезами и ужасом, и, собравшись с духом, отчаянно крикнула:

— Антон!.. Где ты?..

Сначала никто не откликнулся. Потом откуда-то послышалась возня, какое-то шевеление, плеск, бормотание, чертыхание, кто-то ахнул, я услышала, как тоненько вскрикнула Нэнси… Слава Богу, я не одна, они меня не бросили! Вода плеснула опять, громко, как будто в нее упало что-то тяжелое.

— Вера, я здесь. Я иду к тебе, не бойся.

Плеск приближался к дивану, кто-то брел ко мне.

— Вера, подай голос, я ничего не вижу…

— Свет! Включите кто-нибудь свет! — голос Нэнси звенел от страха. — Какой идиот вырубил электричество?

— Само вырубилось, — я узнала голос Глеба, он был странно спокоен, даже весел. — Во оторвались, да?.. Нас же затопило!.. Прикольно, братцы. Будет, что вспомнить. Иван, тут какие-нибудь свечи есть? Надо зажечь и осмотреться.

— Сейчас поищу, — пропыхтел Иван. — Ох, головааааа моя…

— А духотища… кондиционер сдох, что ли? А, ну да, электричество-то…

— Вода прибывает, — напряженно сказал Антон. Он был уже совсем близко от меня. — Вера, ты где?

— Я здесь, — я протянула руку и наткнулась на его горячее плечо. — Я на диване.

Он сразу обнял меня.

— Ты цела? Все в порядке? А где… Жека?

— Не знаю, — ответила я растерянно. — Я же ничего не помню!

— Совсем?

— Совсем.

Он легонько отстранил меня, продолжая держать одной рукой за плечи.

— Пипл, где Жека?

— Жека! Эй!..

— Может… он утонул?

— Он что, на полу спал?

— Кто его знает… Жека!.. Не видно же ничего… Иван, ты свечи нашел?

— Да что вы, с ума сошли! — Нэнси нервно засмеялась. — Неужели можно так обкуриться, чтоб не проснуться, когда вода заливает!..

— Запросто. У нас тут был одни… Так… свечи нашел, кажется. Эй, у кого зажигалка есть?

— У меня есть, — сказал Антон. — Сейчас, погоди.

— Не уходи, — пробормотала я жалобно. — Я боюсь.

Вода уже покрыла поверхность дивана, подол платья у меня промок, хотя я стояла на коленях.

— Пойдешь со мной? Не бойся. Держись за руку.

— Погоди, я разуюсь.

— Нет, не разувайся. Мало ли что тут на полу. Спускай ноги. Вот так. Не бойся, я тебя держу…

Я не видела Антона в темноте, не могла различить даже силуэта, но зато его рука была такой теплой, такой крепкой. Я боялась выпустить эту жесткую мокрую ладонь даже на мгновение. Мы побрели уже по бедра в воде — то есть, это мне было по бедра, Антону, наверное, все еще немного выше колена. Кажется, он все-таки что-то видел в этой тьме, потому что мы ни на что не наткнулись и благополучно добрались до стойки. Я стала шарить вокруг, нащупывая табурет, но Антон молча подхватил меня подмышки и посадил прямо на стойку. Теперь мои ноги не касались воды, и я вздохнула с некоторым облегчением, продолжая, однако, цепляться за руку своего спасителя.

— Вера, я хочу поискать Жеку, — сказал он твердо и осторожно высвободил пальцы. — Сиди тут и не двигайся, я найду его и вернусь. Иван, где ты?.. Вот зажигалка, возьми. Надеюсь, не отсырела.

Судя по легкому плеску, он отошел от стойки, и мне сразу стало невыносимо одиноко.

— Нэнси, — позвала я дрожащим голосом.

— Здесь я, — откликнулась Нэнси совсем близко. — Я на кушетке спала, в подсобке, но там теперь мокро… ты тут? Я на табурете, возле стойки. Протяни руку.

В нескольких шагах от меня вдруг вспыхнул огонек, осветив лицо Ивана. После кромешного мрака он показался таким ярким, что я на мгновение зажмурилась. Иван зажег толстую свечу, потом вторую, и к запаху воды, отдающей болтом, тут же примешался душный аромат каких-то благовоний.

— О, господи, — простонала Нэнси, — меня и так тошнит, а тут еще эта вонь…

— Кстати, да, — поддержал Глеб. — Надо отсюда выбираться, а то задохнемся. Кондиционер-то… ку-ку.

Я огляделась. В пламени свечей полузатопленный бар походил на кошмарный сон. Черная маслянистая вода угрожающе колыхалась. Мне показалось, что я вижу, как она поднимается — очень заметно, прямо на глазах. Посреди потопа чуть покачивалась жекина гитара без чехла. Глеб внимательно поглядел на воду и хмыкнул:

— Впрочем, я погорячился. Задохнуться мы не успеем… Иван, видишь?.. Поднимается, зараза. Черт, куда Жека-то подевался, все-таки? Жека!.. Эй! Ты где, подай голос!

— Мммм… — раздалось откуда-то из угла за кадушкой с пальмой. — Вы что, с ума посходили?.. Это что?.. Вода?.. Я же вам не клумба!..

— Во спать здоров, — восхищенно произнес Глеб. — Ирония судьбы, или с легким паром. Каждый год мы с друзьями ходим в баню… Жека, вставай, нас затопило.

— Свет включите, — мрачно произнес Жека, воздымаясь над волнами из полузатопленного кресла, в котором спал. — Что это вы при свечах? Романтика?.. А это… Вот блин! Моя гитара!..

Его лицо страдальчески исказилось, он бросился к своей драгоценной гитаре, не разбирая дороги.

— Антон, — позвала я, оглядываясь. — Тошка!.. Тош!.. Жека нашелся! Где ты?

— Антон! — звонко поддержала меня Нэнси. — Возвращайся!

Он появился из тамбура, где туалеты, и я невольно отметила, как сильно поднялась вода: он почти плыл.

— Как ты меня назвала? — он уселся на стойку рядом со мной, вода с него текла, и его черные глаза были очень близко, но стекла очков с отблеском горящей свечи все равно мешали видеть их выражение.

— Тебя так Иван зовет, — сказала я виновато. — Тебе не нравится?.. Я не буду…

— Мне нравится, — ответил он и чуть-чуть улыбнулся.

— Эй, нашли время, — раздраженно сказала Нэнси. — Иван, где ключи? Надо попробовать дверь открыть. Нас залило, но мы-то в подвале, а улица выше. Там столько воды не должно быть… Ливень, что ли? Ну, у вас и климат… Иван, твой босс теперь страховку получит?

— Если прорвало дамбу, — сказал Иван, хмурясь, — то…

Они с Антоном обменялись взглядами.

— То что? — Нэнси машинально подобрала ноги, которые заливала вода, и настороженно перевела глаза с одного на другого. — Иван, не дури, доставай ключи! И налей мне водички, я пить хочу.

— Кстати, о водичке, — Антон спрыгнул со стойки, оказался почти по грудь в воде, взял одну из свечей и побрел к подсобке. — Иван, у тебя тут минералка есть? Содовая, тоник, что угодно?..

— Есть, конечно. А ты думаешь…

— Думаю, — ответил Антон, не оборачиваясь. — Свет-то отключили. Могли и воду отключить. А если дамбу прорвало, воду из крана все равно пить нельзя.

Он скрылся в полузатопленной подсобке и вскоре вернулся с целой гроздью пластиковых бутылок с водой, выставил их на стойку и ушел назад.

Иван вертел в руке ключи от подвала. Я не понимала, почему он медлит. Вода прибыла уже настолько, что доходила до края стойки. Нэнси перелезла с табурета ко мне, и мы прижались друг к другу.

— Иван, — жалобно сказала Нэнси. — Ну, что такое? Иди открой, сколько можно тут в духоте сидеть? Ждешь, пока совсем затопит, поплавать захотел?

Иван нехотя спрыгнул в воду. Антон появился в дверях подсобки, в руках у него был пожарный топорик.

— Иван, — окликнул он друга. — Дверь.

— Ну да, — Иван кивнул.

— Ого, — сказал Глеб. — И что теперь?..

— Что — дверь?! — закричала Нэнси. — Что вы тут загадками разговаривате?..

— Дверь открывается внутрь, — Иван не смотрел на нас. — Если там потоп, нас смоет и по стенке размажет. Надо попробовать разобрать потолок — я знаю, где. Там раньше была лестница в верхний этаж, в магазин. Но, если потопа нет, а мы раскурочим пол в магазине, нас сразу заметут в полицию.

— Радио, — сказал вдруг Жека. — Здесь же должен быть какой-то приемник. На батарейках. Давайте включим и послушаем. И неплохо бы узнать, который час.

Иван поднес к свечке руку с часами.

— Стоят, — сказал он безнадежно. — А приемника тут нет. Кому он тут нужен…

— Вода прибывает, — напомнил Антон. Он стоял с топором в руке и смотрел на Ивана.

Жека бережно положил свою гитару на стойку и решительно сказал:

— Давай мне ключи, Иван. Я хорошо плаваю, если что. А вы пока начните на всякий случай разбирать потолок. Девочек… подстрахуйте.

— Эй, погоди! — Глеб легко спрыгнул со стойки, вода плеснула вокруг него, как оливковое масло. — Если что, ты один дверь не удержишь.

— И вдвоем не удержите, — хмуро сказал Антон. — Погодите, я попробую разобраться с потолком. Иван, покажи, где. Начнем стучать, если снаружи все нормально, сверху из магазина сразу орать начнут…

Иван положил на стойку ключи от подвала, они с Антоном скрылись в подсобке, и через пару минут оттуда донесся глухой стук: подвесной пластиковый потолок ломать было нетрудно.

Глава 7

Вода прибывала и прибывала. Мы с Нэнси уже стояли на стойке по щиколотку в воде, и я с ужасом думала, что, если придется спрыгнуть, меня скроет с головой. А я не умею плавать. К тому же, было невыносимо душно. У Нэнси на лбу блестели капли пота. Свечку она держала в руках, и та постепенно оплывала, догорая. Жека сидел на стойке, вертя на пальце кольцо с ключами, Глеб хмурился и поглядывал по сторонам.

— Курить хочется невыносимо. Что они там возятся? Пойти помочь?..

Иван с Антоном все еще стучали в подсобке, разбирая потолок. Над пластиком были, наверное, доски, которыми когда-то загородили проем, а выше должен был быть еще пол магазина… Хоть бы не ковролин, — подумала я. — Как его отдирать, он же приклеен, и еще гвоздиками пробит…

— Иван, — в голосе Нэнси явственно слышалась истерика. — Свечка гаснет!..

— Сейчас, — глухо ответил Иван. — Мы тут… Еще немного, Тошка… вон тот край… она сейчас оторвется, давай!..

Послышался треск отрываемых досок, но Нэнси уже пошла в разнос.

— Я больше не могу! — хрипло сказала она. Ее глаза блестели. — Я сейчас в обморок упаду.

Я и сама из последних сил боролась с волнами обморочного ужаса — подступающая вода, тьма, подвал, гроб, гроб!.. Потолок подвала, казалось, опускается нам на головы. Приступы клаустрофобии. Паника, отнимающая остатки разума и, главное, пожирающая воздух, которого становилось все меньше. Еще немного — и мы захлебнемся…

— Эй, — медленно сказал Глеб. — А ведь сегодня суббота. В магазине выходной. Так что, даже если снаружи все нормально, нашу возню никто не услышит…

— Я пошел, — Жека решительно спрыгнул в воду и сразу поплыл к выходу из подвала, держа ключи в зубах. Мы с проснувшейся надеждой следили, как он добрался до затопленных ступенек и уперся руками в потолок.

— Погоди!.. — Иван выглянул из подсобки, весь грязный и мокрый, присыпанный каким-то мелким мусором. — Тут не бывает выходных! Нас бы услышали! Не открывай! Дай я хоть девчонок…

Но было поздно. Жеке пришлось нырнуть, чтобы вставить ключ в замочную скважину, и он не слышал Ивана. Видимо, ему удалось повернуть ключ. Вода хлынула разом, так стремительно, что никто из нас не успел даже крикнуть. Нас с Нэнси швырнуло со стойки, посыпалось стекло, прямо на нас летели диван, кресло, пальма в кадке… Меня накрыло с головой, ударило о стенку, я лихорадочно барахталась, как попавший в водоворот жучок, пытаясь вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха, но воздуха больше не было, нигде, кругом была тьма, подвал затопило до потолка, и я поняла, что сейчас утону… Нэнси меня спасла. Ее рука вцепилась в мои волосы и потащила куда-то. Я думаю, нам обеим просто повезло: вода, стремящаяся заполнить пространство, сама вынесла нас в открытую дверь подсобки и подтолкнула к пролому в потолке. Антон, стоявший на стремянке, был просто выбит водой наверх, как пробка, Ивана отбросило от двери, и он сумел выскочить следом за ним.

Когда поток принес нас к пролому, парни схватили сначала меня, потом Нэнси, и выволкли наверх. Там грязной воды было по пояс. Но зато светло — в широкие окна, не прикрытые жалюзи, просачивался дневной свет, хоть и сумрачный, но мне после мрака подвала он показался немыслимо ярким. Нэнси кашляла рядом. Мы обе дрожали, хотя было тепло, даже жарко, и очень душно, как в бане. Антон крепко держал меня, прижимая к себе. Я не видела его лица. Иван стоял у скрытого теперь водой пролома, и чего-то ждал.

— Ж-жека… — прокашляла Нэнси, стуча зубами. — И Глеб…

В это время в воде мелькнула голова. Иван стремительно нагнулся, вцепился в мокрые волосы и стал тянуть. Из воды показалось очумевшее лицо Глеба с вытаращенными глазами. Он сразу стал хватать воздух широко открытым ртом, почти не помогая Ивану вытянуть себя из пролома на твердый пол.

— Где Жека? — закричал Иван. — Ты его видел?..

Вопрос был глупый — там не было видно ничего, там был мрак, мрак, потеря ориентации, волна, поток, полная беспомощность и слепота…

Иван отпустил Глеба и горестно выругался.

Меня трясло все сильнее. Нэнси жалко скривила рот. Губы у нее были совсем белые. Глеб обвел нас глазами, зажмурился, несколько раз сильно вдохнул и выдохнул, потер лицо руками и хрипло произнес:

— Что же я его матери-то… что же я ей скажу…

Антон выпустил меня из рук, снял очки и сунул мне. Я увидела его глаза без очков — темные и без блеска, какие-то беззащитные, как глаза наказанного ребенка.

— Я нырну, — сказал он тихо. — Его еще можно…

— Нет! — закричала я так громко, что сама испугалась своего пронзительного голоса.

— Вера! — Нэнси схватила меня за руки.

Антон сделал два шага, глубоко вздохнул и ушел в пролом «солдатиком».

Я зарыдала. Всё, я больше не могла сдерживаться. Сил и так не было, только ужас, но теперь во мне вообще не осталось ничего человеческого. Мне хотелось выть и метаться. И я стала выть и метаться. Зачем он туда полез?! В том подвале невозможно было выжить! Невозможно кого-нибудь найти! Там было темно, темно, темно! Там страшная вода крутила обломки, там не было воздуха, там уже не было Жеки, только его труп!.. Труп.

Я внезапно замолчала и засунула в рот мокрый кулак. Жека погиб. Красавчик, гитарист, чья-то безумная любовь, гордость родителей, — умер вот так бездарно, в затопленном подвале, захлебнулся, как крыса. И Тошка сейчас тоже захлебнется. Потому что невозможно найти дорогу назад в этой страшной тьме. Невозможно. Невозможно. Невозможно.

Новая волна истерики неумолимо надвигалась на меня. Я набрала в легкие воздуха, чтобы закричать, завопить изо всех сил, но тут Нэнси размахнулась и так ударила меня по щеке, что я чуть не упала.

— Заткнись, — вымолвила она тихо. В ее синих глазах стояли слезы. — Заткнись, он вернется.

И он вернулся.

Глава 8

— Нам надо сматываться отсюда, — мрачно сказал Иван, глядя в окно. — Вода продолжает прибывать, тут скоро все зальет. И все равно здесь нет ни воды, ни жрачки. И сигарет нет. Не знаю, как вы, а я подохну без сигарет… Вот черт!.. — он вгляделся в затопленную улицу. — Вера, отойди от окна! Не смотри!..

Но я уже увидела. По реке, в которую превратилась чудесная улочка Французского квартала, плыл труп. Сначала я подумала, что это огромная кукла. Но это был человек — старая негритянка, очень толстая, голая и в памперсах, как невероятных размеров младенец. Труп медленно вертелся в воде, среди каких-то обломков, обрывков, дохлой рыбы, плывущей кверху брюхом, рядом с еле видной из-под воды алой крышей кареты с мертвой лошадью в постромках, всплывшей на боку, с переломанными ногами. Я оцепенела и молча разглядывала лошадь, карету, негритянку, и не могла оторвать глаз от этого зрелища.

Мокрый Антон шагнул ко мне и быстро прижал мое лицо к груди.

— Не смотри, — сказал он угрюмо. — Не надо.

Я молча прижалась к нему. С тех пор, как он появился из пролома, полузахлебнувшийся и обессиленный, я старалась не отходить от него ни на шаг. Едва отдышавшись, он первым делом надел очки, точно отгородившись от меня притемненными стеклами, но я помнила, помнила тот беспомощный взгляд одинокого мальчика, и упрямо повторяла себе, что никуда и никогда его больше не отпущу. И это, как ни странно, придавало мне сил.

— Ты сам не смотри, — пробормотала я, протянула руку и отвернула его лицо от окна.

Женщины, вроде бы, более чувствительны и хрупки, но они быстрее привыкают к смерти. Может быть, потому что в муках дают жизнь.

Я не хотела, чтобы Тошка задумывался о смерти, чтобы он ужасался, печалился, мучался ледяным страхом могилы. Я могу это сделать за двоих. Потому что я — женщина. А для женщины ее мужчина всегда дитя.

Вокруг нас в грязной воде с запахом болота покачивались розовые медвежата и бисерные сумки в виде сердец, бейсбольные кепки с вышитой эмблемой джазового фестиваля, плавали палочки для чесания спины с выжженной надписью «Луизиана», внутри треснувшего стеклянного прилавка сиротливо валялись фарфоровые фигурки саксофонистов и викторианских красоток. Катрина, которой мы не успели испугаться, внезапно ворвалась сюда, в эти уютные улочки, и учинила разгром, как женщина в квартире неверного любовника. Нам же оставалось только ужасаться — или пытаться спастись.

— Глеб! Что ты делаешь?

Глеб, копавшийся в углу у прилавка, поднял голову.

— Касса, — коротко ответил он. — Хоть сколько-то тут должно быть…

— Ты с ума сошел, — брезгливо сказала Нэнси. — На фига тебе эти бабки? Особенно сейчас.

Глеб неприятно оскалился.

— Все равно все пропадет — вода-то прибывает. А хозяин магазина получит компенсацию, ты за него не беспокойся… Мне эти бабки пригодятся. Это вы тут, в Америке, зажрались со своими буржуями, не знаете, как люди в России живут.

— Что-то по тебе не заметно, чтоб ты с голоду пух, — бросила Нэнси. — На поездку в Америку у тебя деньги нашлись. А я вот не могу себе позволить поехать не то что в Россию — даже просто в наши пенсильванские горы, до которых два часа на машине, отдохнуть недельку, блин. Зажрались мы, ага. Тебе, случаем, не приходилось днем с подносом в кафешке бегать, а по ночам дерьмо из-под стариков выгребать, чтобы не оказаться под мостом?

Глеб пожал плечами.

— А кто тебя заставляет? Вернулась бы в Россию. Но ведь ты предпочитаешь из-под тутошних стариков дерьмо выгребать. Потому что тут за это лучше платят.

— Хватит, — Антон резко отвернулся от окна. — Что мы тут сидим, тары-бары разводим? Надо куда-то двигать.

— Как двигать-то? — Нэнси хмуро посмотрела на него. — Тебе не терпится поплавать? Вон там, рядом с той черной… — ее передернуло.

— Я плавать не умею, — призналась я тихо. — Может… может, поднимемся на следующий этаж?

— А там что? — Глеб задрал голову. — Еще один магазин? Не ювелирный, случаем? — В его глазах что-то блеснуло знакомым отсветом костра, он подмигнул, и Нэнси скривилась.

— Нет, там квартира хозяина этой лавки, по-моему, — Иван с сомнением посмотрел на полузатопленную входную дверь. — Если наружу открывается, мы ее не сдвинем. Разве только через окно попробовать… тут где-то пожарная лестница есть. Но она выше. Не знаю, удастся ли дотянуться из окна.

Он начал обходить магазин, выглядывая изо всех окон, и вскоре кивнул:

— Есть! Вот она, лестница. Попробуем подсадить девчонок?

Антон, разрезая туловищем воду, подошел к нему, взглянул в окно и покачал головой:

— Не дотянемся, высоко. Если только вода еще поднимется, тогда да. Слушай! — Он посмотрел на Ивана. — А ведь, если там квартира хозяина, то оттуда, по идее, должен быть вход сюда прямо изнутри.

— Точно! — Нэнси даже подпрыгнула. — В домах старой постройки всегда внутренние лестницы! Это все раньше одному хозяину принадлежало. И теперь хозяин лавки мог эту лестницу для себя сохранить, чтобы всегда можно было прийти и проверить, как тут идут дела… Давайте поищем!

Мы разбрелись по магазину, обшаривая помещение. До этого мы инстинктивно старались держаться вместе, как напуганные дети, и не успели осмотреть лавку. Теперь стало понятно, что в ней два небольших торговых зала и комната для продавцов с крохотным туалетом и кухонькой, в которой стояли затопленный холодильник, обшарпанный прилавок, на нем микроволновка и кофеварка с остатками кофе. В шкафчике над микроволновкой Иван нашел начатую пачку «Мальборо» и одноразовую пластиковую зажигалку, и издал такой дикий индейский вопль, что мы сбежались к нему, уверенные, что на него напал выплывший из Миссисипи крокодил.

От первой затяжки у меня закружилась голова. Я вспомнила, что мы не ели больше суток, и в желудке сразу засосало. Но есть мне, честно говоря, совсем не хотелось. Вы будете удивлены, но мне хотелось выпить. И чего-нибудь покрепче. Наверное, это желание овладело не только мной, потому что Глеб, грустно хмыкнув, сказал:

— Сплавать, что ли, в бар? Может, не все бутылки побились…

Мы переглянулись. Видно было, что все сразу вспомнили об оставшемся там Жеке, и это так явственно отразилось на лицах, что мне захотелось уже не просто выпить, а напиться, причем, незамедлительно.

— Хватит отдыхать, — хмуро сказал Антон. — Перекурили? Пошли. Дверь к хозяину там, я видел, — он кивнул в сторону зала поменьше. — Попробуем выбить, что ли… Я стучал — там явно никого нет, эвакуировались, наверное. Может, в квартире найдутся какая-то еда, вода и шмотки, обувь там — хотя бы девчонок переобуть и переодеть. И надо подумать, самим выгребать или ждать спасателей. Судя по тому, что на улице трупы плавают, сюда должны спасателей пригнать со всей страны.

Как-то незаметно он взял на себя обязанности командира нашего маленького отряда, и мы охотно подчинились. Ну, я-то — понятно, но и Иван, и Глеб, и даже строптивая Нэнси молча признали первенство Антона в предлагаемых обстоятельствах. Может, потому, что он был военным. Не знаю.

Глава 9

Выбить дверь не удалось — мешала вода. Тогда парни еще раз обшарили лавку и нашли латунную копию Статуи Свободы. Используя ее воздетый факел, как рычаг, им удалось отжать замок, и мы оказались на лестнице, ведущей наверх, в апартаменты хозяина.

— Эй! Кто-нибудь дома? — Поднимаясь, на всякий случай окликнула Нэнси по-английски, хотя ясно было, что, останься тут кто-то, он давно бы вышел на грохот, который мы подняли.

Дверь в квартиру с лестницы была незаперта, и мы вошли, озираясь, точно преступники. Одно дело — вломиться, спасая свою жизнь, в без того уже разрушенный ураганом и наводнением магазин, и совсем другое — войти в чужую квартиру, в которой еще чувствуется присутствие хозяев, где вещи хранят их тепло и запахи, куда вас не звали и вовсе не хотели бы видеть. Так что, с одной стороны, мы испытывали стыд и неловкость, заставлявшие передвигаться на цыпочках и разговаривать вполголоса, а с другой — невыразимое облегчение: там было сухо.

Нэнси опустилась прямо на ковролин посреди гостиной, с отвращением разглядывая свои сморщенные от воды ладони и пятки.

— Больше никогда в жизни не захочу купаться, — объявила она мрачно. — Даже ванну, блин, принимать буду только раз в неделю. А лучше — раз в месяц.

Я разулась и молча ушла искать ванную: мне надо было отжать мокрое платье. У меня болели ноги и спина: несмотря на жару, вода, в которой мы бродили все это время, была довольно холодной, от нее мышцы сводило судорогой и колотил противный мелкий озноб. К тому же, все тело у меня было в синяках, видимо, от ударов о стенку в подвале и столкновений с обломками. Поколебавшись, я взяла из шкафчика чистое полотенце и растерлась с ног до головы.

— Вера, ты в порядке?.. — Антон легонько постучал в дверь ванной.

— Да, — ответила я, помедлив, и быстро завернулась в полотенце. — Входи.

Он вошел, посмотрел мне в лицо, потом молча снял очки и, не глядя, положил их на край умывальника.

Он был мокрый, горячий, и, когда он обнял меня, мне захотелось то ли заплакать, то ли засмеяться. Я целовала его и, вроде бы, смеялась, но скорее, все-таки, плакала. И не верила, что все это происходит со мной — этот затопленный город, эта чужая квартира, этот чужой мальчик, воевавший в Ираке и едва не погибший в мирное время в мирной стране. Я так целовала его, как никогда в жизни никого не целовала. По-моему, он испугался, что я, наконец, рехнулась от выпавших на нашу долю испытаний. Его рот был на вкус как горячее молоко с медом, которым меня поили в детстве во время бесконечных простуд. И дрожал он так же, как я в детском температурном ознобе.

Я целовала его и не могла оторваться.

— Верочка! — Нэнси нетерпеливо распахнула дверь и остановилась на пороге. — Тьфу на вас!.. Нашли время. Иди сюда, я тут обнаружила некоторое количество разных шмоток, нам же надо на себя что-нибудь надеть!..

Она была в одних трусиках, а свою роскошную грудь стыдливо прикрывала какой-то розовой тряпкой. Впрочем, это выглядело не более целомудренно, чем картинки в «Плейбое». Если бы тут каким-то чудом оказался тамошний фотограф, он бы душу продал за снимки мокрой, измученной, бледной Нэнси в прозрачных беленьких трусиках.

Я подняла с пола упавшее полотенце и замоталась в него. Антон надел очки и прислонился плечом к стене. Наверное, мы выглядели, как нашкодившие подростки. Нэнси подняла бровь, хотела что-то сказать, но удержалась. Я выскользнула из ванной, точно гимназистка, которую директриса застукала в классе с учителем музыки. Нэнси фыркнула, но снова ничего не сказала, и затолкала меня в спальню, где в стенном шкафу висело на плечиках разное хозяйское барахло. Иван уже переоделся во фланелевый спортивный костюм — штаны были ему коротки, а толстовка широка. Он сидел в кресле в гостиной и выглядел бледновато. Глеб тоже, ворча, облачился в трикотажные шаровары и майку с изображением Луи Армстронга и теперь старательно развешивал на стульях свои джинсы и рубаху в надежде, что они просохнут. Мы с Нэнси, стыдливо порывшись в шкафу, выбрали себе майки и лосины — Нэнси ее лосины были коротки, мне мои пришлось слегка подвернуть. А размер бесформенных длинных маек не имел значеиия.

— Ну, ты красотка, — съязвила Нэнси, критически оглядев меня. — Надеюсь, хозяйка не обидится, что мы разорили ее парадный гардеробчик.

— На себя посмотри, — устало огрызнулась я и села на пол, на мягкий сухой ковролин. — Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу?..

— Спать, — уверенно ответила она. — Я и сама просто с ног валюсь…

В дверях спальни появился Антон. Он снял майку и разулся, но оставался в своих насквозь промокших джинсах. В руках у него была непочатая бутылка виски, а на шее на серебряной цепочке висело что-то вроде ключика. Я сначала подумала, что это крест, но это и был ключик. Как у Буратино. Не знаю, какую дверцу он отпирал.

— Надо выпить, — пояснил Антон. — А то заболеем.

— Мы уже один раз выпили, — напомнила Нэнси. — И чем это кончилось?.. — Потом она горестно вздохнула, опустилась на пол рядом со мной и сказала: — Ну, надо так надо. Наливай.

— Иван, — негромко позвал Антон. — Глеб!.. Принесите стаканы, там, на кухне я видел.

— Ты бы переоделся, — посоветовала я. — В сухое… вон там, в шкафу…

Он не шевельнулся. Я встала, подошла к шкафу и, не глядя, вытащила еще один дурацкий спортивный костюм.

— Иди в ванную, Тош, — сказала я тихо, не глядя на него. — Нельзя сидеть в мокрых джинсах. Высохнут — наденешь.

— Я знаю, — произнес он рассеянно, явно думая о другом. — Девчонки… Сейчас мы отдохнем… а потом нам надо будет уходить отсюда.

— Почему? — Нэнси приподнялась на локте. Иван и Глеб со стаканами в руках молча стояли в дверях и смотрели на нас. — Почему мы не можем подождать спасателей здесь?

— Потому что тут нет воды, — с трудом сказал Антон, глядя в пол. — Я смотрел. В холодильнике только одна бутылка сельтерской. Начатая… А без воды мы долго не протянем.

— Тошка, не тупи, — Иван нахмурился. — Спасатели с минуты на минуту появятся. Куда двигаться, да еще с девчонками? Ты в окна выглядывал? Я выглянул. Там не только дохлые собаки плавают, но и дохлые ниггеры. В количестве больше трех. И змеи, ты же знаешь. Миссисипи пришла в город. На чем ты будешь выгребаться отсюда? Вплавь?

— Плавсредство можно соорудить, это не проблема, — сказал Антон твердо. — На, открой виски… У меня резон один: спасатели могут не прибыть или прибыть слишком поздно. Пока у нас есть силы, надо пытаться спасать себя самим. Это азбука выживания.

Иван привычным жестом бармена откупорил бутылку и плеснул в каждый стакан по одинаковой порции.

— Не знаю я, как насчет азбуки, но, кроме надувного матраца в качестве плотика, мне в голову ничего не приходит. А надувной матрац нас пятерых не выдержит. Вот разве что кому-то из нас поплавать на нем по окрестностям, поискать воды…

— Кстати, да! — оживился Глеб. — Вообще, надо оглядеться, пошарить тут вокруг…

— Помародерствовать не терпится? — съехидничала Нэнси, которая не могла простить Глебу сцену у кассы сувенирной лавки.

— Анютка, не заводись, — Иван обнял ее за плечи. — Пей вот лучше. И молчи, пока джигиты разговаривают.

Нэнси фыркнула и стряхнула его руку, но затихла.

Мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— Эй, — сказала я нерешительно, — скажите… этот дом, в котором мы сейчас находимся… это же роу-хаус?..

Все замолчали и уставились на меня.

— А ведь точно… — протянул Иван.

— Не понял, — Глеб переводил глаза с одного на другого. — Что такое роу-хаус?

— Когда мы сюда шли… в бар… я смотрела на эти домики, — пояснила я с некоторой неловкостью, — и вспомнила иллюстрацию к первой сказке про Нарнию. Там девочка и мальчик проходят целый квартал по чердакам — потому что дома прилеплены друг к другу, каждый имеет общую стену с другим. Это и называется роу-хаус.

— Чердаки тут вряд ли есть, хоть дома и старые, — усомнился Иван. — Но вообще, ты молодец. Тошка, что скажешь?

— Да, Вера молодец, — сказал Антон, и я чуть не растаяла от радости, что он меня похвалил. — Можно попробовать по крышам. Здесь ведь, в основном, магазины, Иван?..

— Квартиры, если есть, только наверху, — кивнул Иван. — Здесь не всякому по карману поселиться. Можем проверить, остался ли где-нибудь в них народ, и заодно воду поищем. Магазины нам в этом смысле без пользы — они тут специфические: сувениры, модные тряпки, серебро, музыкальные инструменты… А нам нужна вода. Это — только в супермаркетах, аптеках и гросери. Не помню, есть ли что-то такое в нашем квартале. Но сдается мне, что нет. В любом случае, я сейчас с места точно не двинусь. Сил нет.

— Интересно, начались уже спасательные работы? — задумчиво спросила Нэнси, вытягиваясь на ковре. — Вот Бушу задачка! Наводнение, да еще такое… — Она зевнула. — Анекдот вспомнила. Рамсфильд докладывает Бушу: вчера в Ираке были убиты три бразилиан солджерс…

Я покосилась на Антона — он и бровью не повел.

— Буш хватается за голову, — продолжала Нэнси. — Кошмар!.. Катастрофа!.. весь кабинет смотрит на него во все глаза… тут он поднимает голову и спрашивает: «Кто-нибудь скажет мне, бразиллион — это сколько?»

Глеб хохотнул, у остальных, кажется, не было сил. Хотя анекдот был смешной.

Хлебнув по паре глотков виски, не только мы с Нэнси, но и парни начали откровенно клевать носами. Дело кончилось тем, что Глеб, сидевший на диване, так на нем и уснул: вот только что разговаривал — и пожалуйста, уже похрапывает, приоткрыв рот. Нэнси со стоном переползла с ковра на хозяйскую кровать, Иван побрел за ней. Лично мне никуда двигаться не хотелось — на ковролине было не жестко, да и сил встать у меня не было. Я свернулась клубочком и подложила под голову локоть.

— Приподнимись чуть-чуть, Вера.

Антон подсунул мне под щеку маленькую диванную подушку, я благодарно вздохнула и закрыла глаза. Его рука обняла меня совершенно по-братски, теплое дыхание согревало затылок, и я уснула почти мгновенно, как будто меня выключили.

Глава 10

Нас разбудил какой-то знакомый звук. Гудение и стрекот, как будто где-то недалеко в небе строчили на швейной машинке. Антон шевельнулся рядом со мной и приподнялся на локте.

— Тош, — прошептала я. — Это что… вертолет?

— Да. Патрульный. — Он сразу сел. — Надо ему посигналить.

Он вскочил, бросился к окну, поднял фрамугу и высунулся наружу. Я топталась за его спиной, пытаясь разглядеть в вечернем небе вертолет. Над мутными водами Миссисипи расстилался кровавый закат. Обломки веток, куски деревянной обшивки, мусор, какие-то непонятные предметы плавали на поверхности воды — я старалась не присматриваться, чтобы опять не наткнуться глазами на труп. Вертолет кружил не слишком высоко над нами.

— Эй!.. — Антон махал руками, стараясь привлечь внимание патруля.

Из спальни выскочила встрепанная Нэнси, мгновенно поняла, что происходит, стремительно унеслась назад и вернулась с наволочкой, сдернутой с подушки.

— Пусти! — она оттолкнула меня с дороги, подняла раму на соседнем окне, тоже высунулась и начала размахивать белой тряпкой, пронзительно крича: — Эй, мы тут!.. Тут!.. Посмотри же сюда, мать твою, слепая тетеря!.. Э-э-эй!..Алё!.. Ослепли вы там, что ли?! Мы же тут, сюда смотри!..

Иван и Глеб уже стояли рядом с нами, толкаясь плечами у окна в попытках увидеть вестника спасения. Гул вертолета начал удаляться. Он становился все тише, потом совсем растаял. Антон молча влез обратно в комнату и отошел от окна. Нэнси еще немного поорала русские и английские проклятия вперемешку со страстными мольбами и тоже утихла.

Наверное, на нас было жалко смотреть в эту минуту. Вот только что надежда выбраться кружила прямо тут, над нашими головами, а потом исчезла вместе с вертолетом. Мы даже не знали, заметили нас или нет… И все же событие вернуло нам некоторое присутствие духа: мы теперь были уверены, что город патрулируют, и спасатели, вероятно, уже начали свою работу. Однако невеселые мысли все же крутились в головах. Мы не представляли себе ни масштаба разрушений, ни степени затопления города. Мы не могли также знать, какое количество жителей успело эвакуироваться. А что, если город пуст?..

Я села рядом с Антоном и потихоньку сжала его пальцы.

— Иван, поищи-ка приемник, — сказал он, сдвинув брови. — Вдруг есть. Неплохо бы послушать, что вообще происходит. А я на крышу — посмотрю, что там и как. Глеб, пойдешь со мной?

— Погодите, я кофе сделаю, — сказала Нэнси мрачно. — Я тут на кухне видела растворимый…

— А воду ты горящим сердцем нагреешь? — вздохнул Иван. — Электричества-то нет. И газа. Водички попьем, не буржуи.

— Воду можно на свечке нагреть! — Нэнси не хотела расставаться с мыслью о кофе. — Там и надо-то один стакан, просто заварю покрепче, всем по глотку хватит…

— Давай, — кивнул Антон. — И надо что-то перекусить, а то долго не продержимся.

Мы с Нэнси отправились на кухню. Еды там было, прямо скажем, не густо. Замороженная пицца в холодильнике превратилась в раскисшее месиво, яйца и молоко в откупоренной пластиковой бутылке протухли, но в шкафчиках нашлись два початых пакета с хлопьями «Келлогс», несколько сухих хлебцев, печенье, банка консервированной кукурузы и банка тунца. Это, конечно, были кошкины слезы для пятерых взрослых людей, но хоть что-то… Тем более, что есть — то ли от жары, то ли от потрясения — пока не особенно хотелось. Нэнси нашла маленькую кастрюльку и зажгла толстенную подарочную свечу, которую хозяева держали, видимо, для красоты и ни разу не зажигали. Вода на свечке отказывалась нагреваться, но Нэнси терпеливо держала кастрюльку над огнем и добилась-таки успеха: вода не закипела, но достаточно нагрелась для того, чтобы мы могли растворить в ней кофейные гранулы.

Разлив крохотные порции кофе по маленьким чашечкам, найденным в буфете, мы триумфально внесли его в гостиную вместе с подносом, на котором стояли пять пластиковых мисок с хлопьями. Особого энтузиазма этот завтрак ни у кого не вызвал, но был съеден весь, кофе вообще прошел на ура. После завтрака мы выкурили оставшиеся в найденной пачке сигареты, и Иван отправился по квартире на поиски приемника, а Глеб с Антоном вылезли в окно, выходящее на задний двор — там была железная пожарная лестница на крышу. Мы же с Нэнси уселись на полу в гостиной, как две бесполезные никчемные идиотки, и стали коротать время, прислушиваясь к шагам над головой. Шаги были не очень громкие, раньше дома строились на совесть, так что прислушиваться приходилось изо всех сил. Потом они совсем затихли, и я немедленно начала умирать от беспокойства. Проницательная Нэнси посмотрела на меня и закатила глаза:

— Ну, почему ты такая?..

— Какая?

— За-ви-си-ма-я, — произнесла Нэнси по слогам и наставительно добавила: — Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. К мужчинам это тоже относится. Если ты будешь этак по нему убиваться, ему быстро надоест, и он тебя бросит. Каждому человеку требуется личное пространство. А ты постоянно за него цепляешься.

Я подумала, что она права, и расстроилась.

— Что же мне делать?

— Вести себя как испанская принцесса! — отрезала Нэнси. — Или как современная француженка. Знаешь, — она таинственно понизила голос, — я где-то читала, что француженки потому такие, блин, свободные, независимые и сексуальные, что не носят нижнего белья. Вот прикинь, она идет по улице и знает про себя, что на ней под платьем ничего нет. От этого у нее и походка меняется, и взгляд становится не таким, как у нас, лапотных, а насмешливым и загадочным. Они смотрят с превосходством, Вера! Мужики на это клюют.

Я с сомнением посмотрела на свои лосины и майку.

— Не хочу я ходить без нижнего белья, это негигиенично.

— А чего ты хочешь?

— Курить, — ответила я, не задумываясь. — Но сигарет все равно нет.

— Курить я тоже хочу, — Нэнси вздохнула. — Иван!.. Ты что-нибудь нашел?

— Ничего я не нашел, — Иван вошел в гостиную и обрушился на диван, далеко вытянув свои длинные ноги. — Нашел, правда, фонарик, может, пригодится. Еще спички для камина. Надеялся сигареты найти, но, похоже, эти хозяева вели исключительно здоровый образ жизни.

— Вдруг Тошка с Глебом отыщут там где-нибудь целый блок… — начала я мечтательно. — Мы бы тогда…

И тут вдали послышались выстрелы.

Мы вскочили.

— Мураками какой-то, блин, — растерянно сказала Нэнси. — «Когда в человека стреляют, из него течет кровь»…

Я молча бросилась к окну, выходящему на пожарную лестницу. Я боюсь не только воды, но и высоты, поэтому, честно, не помню, как оказалась на крыше. Что я ожидала там увидеть? Истекающего кровью Антона?.. Бандитов? Полицейских? Солдат?.. На крыше никого не было, но двумя пролетами дальше голова Глеба появилась в окне.

— Что там такое? — спросила голова. — А? Стреляют?.. Кто в кого?

— Где Тошка? — вместо ответа спросила я, боясь посмотреть вниз, уверенная, что сразу свалюсь.

Голова Глеба скрылась и вместо нее появилось озабоченное лицо Антона.

— Вера, какого черта ты вылезла на крышу?

— Я испугалась, — пробормотала я. — Нэнси сказала: когда в человека стреляют, из него течет кровь…

Моя нога скользнула по черепице, я покачнулась.

— Стоять! — крикнул Антон и стремительно, как змея, выбросил свое гибкое тело из окна на лестницу. — Не шевелись. Вера. Вера. Вера. Не шевелись. Я уже иду к тебе.

Я стиснула зубы изо всех сил, как будто это могло удержать меня от падения. Мне хотелось зажмуриться, но зажмуриться тоже было страшно. Антон был уже рядом, его руки обхватили меня надежно и крепко.

— Дурочка, — сказал он мне в ухо. — Чтобы кровь текла, мало стрельнуть. Надо еще попасть.

Глава 11

— Ну, я упаковку к окну подтащил. Пора Ивана позвать, — озабоченно сказал Глеб, высовываясь из окна. — Хватит целоваться. Свалитесь же. А тут высоко, и внизу всякая мерзость плавает. Иван!.. Давай наверх!.. Встанем по цепочке… А то мы замучаемся туда-сюда ползать.

— Я тут, — Иван уже лез по ржавым железным ступенькам.

— Мы нашли воду, — пояснил ему Антон. — И немного консервов. Надо перетаскать все это…

Унылый крик заставил нас вздрогнуть. Глеб чуть не вывалился из окна.

— Что там такое?..

Антон обернулся, всматриваясь в вереницу крыш. Там, на одной из них, в следующем ряду домов, отделенном от нашего провалом узенького переулка, метался силуэт.

— Вера, давай назад, в квартиру. Мне надо — туда. Он кричит, слышишь?

— Нет! Я с тобой.

— Я пойду быстро. Ты можешь свалиться.

— Я с тобой!

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Вера, не тормози. Я кому сказал? Не хочешь обратно — оставайся здесь. Только не двигайся, а лучше сядь. Не связывай мне руки, о’кей?

Он рассердился, и я испугалась его недовольства больше, чем высоты, потопа, выстрелов и перспективы остаться одной. Поэтому поспешно села, прислонившись к каминной трубе.

— Вот умница, — он кивнул и сразу побежал по крыше, легко, как кот, даже не глядя под ноги. Иван устремился следом, балансируя руками, точно канатоходец. Глеб, выбравшись из окна, пошел за ними, более осторожно, но тоже достаточно быстро.

В странной тишине затопленных кварталов звуки раздавались отчетливо, и я даже могла разобрать слова. Впрочем, мужчина, метавшийся по крыше, почти ничего не говорил — он просто выл, воздевая к небу руки.

— Ууууу!.. Оооооо!.. Пить! Воды!.. Помогите!.. Оу-оу-оу!.. Кто-нибуууудь!… На помоооощь!..

— Мы сейчас, — Антон успокаивающе помахал ему. — Держитесь, сэр. Все будет хорошо. Мы здесь. Глеб, принеси бутылку воды. Сэр, послушайте…

Глеб вернулся и снова полез в окно. Я слышала, как он чертыхается.

— Придурки… два дня прошло… чего метаться-то? Не помирает ведь пока…

Он появился меньше чем через минуту, держа за горлышко большую пластиковую бутылку с водой. Карабкаться по железной лестнице с этой бутылкой ему было неудобно, и я, превозмогая страх, встала на шатких ногах, скрючилась на краю и приняла у него ношу. Бутылка была скользкая, я ее чуть не уронила, но все же удержала, и отдала Глебу, когда он выбрался наверх.

— Вера! Что там у вас? — из «нашего» окна опасно высунулась Нэнси. — Кто это вопит?

Я махнула рукой в сторону соседних домов.

— Потерпевший. Такой же, как мы.

— А чего орет-то? Затопило?

— Пить хочет.

Нэнси вылезла на лестницу и теперь карабкалась ко мне, ловко, точно всю жизнь только этим и занималась. Вылезла, деловито отряхнулась, подала мне руку, и мы вместе осторожно пошли по крыше туда, где наши парни возились на краю, стараясь приспособить какую-то длинную и даже на вид ненадежную доску в качестве мостков с крыши на крышу. Не знаю, где они ее взяли.

— Эй, вы чего? — Нэнси подняла брови. — Да лучше веревку найти, привязать бутылку и кинуть ему. Или так перебросьте… Охота голову сломать, что ли?

— Оу-оу-оуууууу!.. Воды!.. На помощь! Люди!..

— Сэр, успокойтесь!.. Некогда веревку искать. Он свалится — совсем обалдел, кажется. И бутылку точно не поймает.

Антон с сомнением смотрел на заламывающего руки мужчину. Это был белый американец, рыхлый, в одних трусах. Ему было, наверное, около сорока лет. Его розовый живот трясся над спущенной резинкой красно-синих клетчатых «боксеров», белые от ужаса глаза красноречиво свидетельствовали о приступе паники, мешающей соображать и контролировать собственные действия. По его лицу тек пот, толстые щеки подергивались.

— Я пошел, — Антон взял в руки бутылку и ступил на колеблющуюся доску.

Страдалец внезапно замолчал и уставился на него.

— Вода, сэр, — Антон поднял бутылку повыше. — Я несу вам воду. Потерпите. Я сейчас. Я уже иду. Не волнуйтесь.

— Осторожно, Тошка, — вдруг сказал Иван. — Он мне не нравится…

Мужчина молча повернулся, нырнул в чердачное окно и через минуту появился с ружьем. Мы замерли.

— Эй! — негодующе закричала Нэнси. — Ты что, мать твою, охренел?!..

— Тошка, назад! — Иван, сильно побледнев, подался к другу. Но тот был уже почти на середине доски.

— Сэр, — держа бутылку с водой в правой руке, он выставил левую ладонью вперед. — Сэр, я не собираюсь вас трогать. Я только хочу передать вам воду.

— Убирайтесь! — завизжал спасаемый так, что у нас зазвенело в ушах. — Прочь с моей территории! Это частное владение! Частное владение! Полиция! Воры! — Он подбежал к краю крыши и в истерике пнул доску.

Я перестала дышать, когда Тошка покачнулся и взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Нэнси впилась ногтями в мое плечо. Бутылка с водой, точно в замедленной съемке, полетела вниз, в желтоватую жижу, полную мусора и обломков.

— Идиот!!! — Заорал Иван, бросаясь к краю. — Кому нужно твое владение, кретин! Убери пушку, сволочь!..

И тогда идиот начал стрелять.

Я даже не успела увидеть, что происходит. Доска сорвалась, но Антон каким-то несусветным чудом пролетел буквально по воздуху и упал грудью на край крыши прежде, чем опора исчезла из-под его ног. Я сразу бросилась к нему, шлепнулась на колени рядом и краем уха услышала, как тихо и удивленно ахнул Глеб, стоявший справа от меня. Когда я обернулась, он уже падал, спиной вперед, в мутные волны внизу. Я вскочила и в растерянности шагнула к краю крыши, как будто собиралась поймать Глеба за руки. На его лице застыло крайнее изумление. Он падал плашмя, раскинув руки и ноги. Прямо посреди груди на рубахе расплывалось кровавое пятно. Безумец прекратил стрельбу и скрылся в чердачном окне, трусливо волоча за собой свое ружье. Нэнси жутко закричала, и ее крик повторило эхо в пустых домах Французского квартала, некогда прекрасной архитектурной сказки, сохранявшейся в неприкосновенности с восемнадцатого века. Этот крик отдавался у меня в ушах, когда я смотрела вниз, тупо ожидая развязки. Вода сомкнулась над лицом Глеба, но через несколько страшных мгновений — а может, лет, — он снова появился на поверхности. Теперь его лицо было совершенно спокойно, глаза чуть приоткрыты. Он лежал на спине, слегка покачиваясь, как деревяшка, и потревоженные обломки вокруг него крутились и тыкались в раскинутые руки и ноги. Желтая вода медленно алела и снова становилась желтой, кровавые разводы появлялись и исчезали в ней… Он плавал там, как дохлая рыба, в окружении дохлой рыбы, пластиковых тазов, обрывков газет и пальмовых листьев. Зубы у меня неожиданно застучали. Я смотрела на Глеба, не в силах поверить своим глазам. Потом обернулась к Антону. Он уже выбрался на крышу и теперь стоял за моей спиной и молчал, на посеревших скулах ходуном ходили желваки.

— Тош, — сказала я и показала пальцем вниз, на Глеба. — Это… что такое?

— Мураками, — сказала Нэнси странным надтреснутым голосом и засмеялась. — Мураками-мураками-мураками-мураками…

Иван схватил ее в охапку и прижал к себе. Она вырывалась и продолжала смеяться, плечи у нее тряслись, она топала ногами, мотала головой и все выкрикивала имя модного японского писателя семидесятых годов, которого в наше время так полюбили читать в переводе Мити Коваленина хорошие московские девочки с претензией на интеллектуальность. Я даже вспомнила название книжки, которая принесла ему известность в России: «Охота на овец».

Глава 12

В эту ночь Антон любил меня так, точно хотел во мне укрыться от окружающего нас безысходного кошмара. И от чувства вины — я видела, что в смерти Глеба он винит себя. Я же ощущала себя гнездом и птицей одновременно, — это я-то, никчемная, не приносящая никакой объективной пользы в обстоятельствах, в которые мы попали, это я — зависимая, неумелая, трусливая обуза. Я гладила его волосы, его гладкую влажную спину, целовала пальцы, лоб, глаза, подбородок, грудь, то шептала нежности, то надолго замолкала, почти не дыша, а из хозяйской спальни неслись неистовые стоны Нэнси, рычание Ивана, стук кроватной спинки в стену. Иван и Нэнси тоже спасались от страшного затопленного города, вони разлагающихся трупов людей и животных, болотного смрада, тьмы и кладбищенской тишины, изредка прерываемой отдаленными выстрелами или звуком работающего мотора — где-то в затопленных улицах, похоже, плавали на лодках люди. Мы не знали, были это спасатели, полицейские или уцелевшие жители. Мы не пытались кричать и звать — после того, что случилось с Глебом, нам нужно было прийти в себя, чтобы на что-то решиться.

В принципе, немедленная смерть от жажды нам больше не грозила: в соседнем доме нашелся запас воды — целая упаковка пластиковых бутылок, и какие-то консервы. Днем мы молча и тихо, как муравьи, перетаскали все это в квартиру, потом парни надолго ушли и вернулись с несколькими блоками сигарет. Где они их взяли, мы не спрашивали.

Зато теперь мы могли курить.

Когда их не было, я хотела подняться на крышу, чтобы посмотреть, куда они подевались, но навстречу мне по лестнице спускался Антон, и он затолкал меня в окно так грубо, что я чуть не свалилась. Он поспешно поймал меня, прижал к себе и хрипло сказал в ухо:

— Прости… Тебе не надо туда. Там Глеб… мы его… вытащили. Положили на крышу — не гнить же ему в воде. Может, спасатели с вертолета заметят…

Я прижалась к нему и немножко помочила слезами его потную грязную майку. Но, когда мы вернулись в квартиру, я больше не плакала.

Нэнси после своей истерики наглухо замолчала и только мотала головой, когда Иван пытался заставить ее поесть. Они с Антоном влили в нее чуть ли не стакан виски, я тоже выпила довольно много, но совершенно ничего не почувствовала. Мы сидели на ковре в гостиной в кружок, дымили сигаретами и молчали, — отощавшие, немытые, со слипшимися волосами, в нелепой одежде. В глазах у Антона покачивался мрак. Иван смотрел в пол. Едкий дым, смешиваясь с запахом застоявшейся воды, плавал по комнате, и само это слово — «плавал» — вызывало у меня отвращение.

Ночью, когда Антон, наконец, заснул, я тихо встала и подошла к окну. Духота была невыносимой. Луна отражалась маслянистым блеском в темной воде. По этой воде, там, где в ней было меньше мусора, временами скользили, извиваясь, светящиеся узкие дорожки: это были змеи. Судьба, точно специально, подсовывала мне то, чего я всю жизнь боялась до одури: потоп, змей, крутые крыши, безлюдье и зловещую мертвую тишину. Было непонятно, как мне до сих пор удалось не свихнулась от ужаса. Передернув плечами, я отошла от окна и села на пол, машинально нашаривая на ковре пачку сигарет.

— Вера…

Я придвинулась к нему.

— Я тут. Ты что?.. У тебя что-нибудь болит?

Серебряный ключик рыбкой сверкнул в лунном луче у него на груди.

— Нет.

— Хочешь сигаретку?

— Нет.

Я дотронулась ладонью до его лба — лоб был влажный и холодный. Лицо в полумраке выглядело странно беззащитным и очень юным.

— Чшшшш, — прошептала я, захлебнувшись нежностью и жалостью, — я тут, тут. Спи.

— Вера, — он притянул меня к себе. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Что-то в его тоне заставило мое сердце рухнуть в желудок.

— Ты… женат? — пробормотала я ему в плечо.

— Что?.. Да ну, чушь какая. Не женат и не собираюсь, боже упаси.

— А тогда что?

Между прочим, я обиделась. «Боже упаси», видите ли. Можно подумать, что я напрашивалась ему в жены. Я сделала попытку освободиться, но его жесткая ладонь придавила мой затылок.

— Вера. Я в Ираке убивал людей.

Он продолжал держать меня, не давая поднять голову, точно боялся увидеть выражение моего лица. Я шевельнулась, и он сразу выпустил меня.

Перевернувшись на спину и глядя в потолок, я сказала:

— Мой отец проходил срочную службу в Афганистане. Мог бы откосить, наверное: я тогда уже родилась. Но не стал. Он тоже убивал людей. Но лучше него я человека не встречала.

Антон помолчал, потом сказал:

— Дай сигаретку.

Я дотянулась до пачки, прикурила себе и ему.

— Он… в России?

— Он умер.

— Прости.

— Да ну, что ты. Это давно было.

Я не стала ему говорить, что мой отец застрелился, когда мне исполнилось восемнадцать лет.

Мы докурили, повернулись друг к другу и начали целоваться — нежно, бережно, потом все более ожесточенно, точно хотели сломать, съесть, выпить друг друга. Мои пальцы впились в его спину, я застонала первой — жалобно, точно прося пощады, — и я ее получила: потолок улетел далеко-далеко, мы стали птицами и рыбами, наша кровь смешалась, наши кости сплавились, наши голоса…

— Тошка, вы спать сегодня дадите? — недовольный голос Ивана из спальни вернул меня с небес на землю. — Половой агрессор, блин. Сколько можно?..

Нэнси что-то сонно пробормотала.

— Стенки тонкие, — виновато сказал Антон.

— Нет, просто орете громко, — сварливо ответил Иван и заскрипел кроватью. — И так дышать нечем, еще вы тут… Прикройтесь, я выйду покурить.

— Подышать, ага, — Антон натянул на нас простыню и пожаловался: — Жарко. Пить хочется.

Он был весь мокрый, как мышь. Я нащупала на полу длинную хозяйкину майку, встала и пошла на кухню за водой. Когда я вернулась, они курили, Иван в одних трусах, Тошка в простыне. Серый гнилой рассвет сочился в окна. Сигаретный дым выползал наружу длинными космами. Я подала Антону бутылку и смотрела, как он пьет: аккуратно и совсем немного, как будто растягивая каждый глоток.

— Ну, чего ты? Попей нормально, — сказала я, когда он вернул мне бутылку.

— Мне хватит. Воду надо экономить.

— У нас же ее много!

— У нас ее не так уж много, Вера.

— Ты что, думаешь, мы век тут будем сидеть?

— Век — не век… давайте спать. Завтра подумаем, как выбраться. Не хотелось бы предстать перед спасателями в виде распухших трупов. Нам-то будет уже все равно, конечно…

— Куда выбираться? — Хмуро спросил Иван. — Тут нигде сухого места нет.

— Где-нибудь да есть. Ну, и потом… Мы с тобой — ладно. А девчонки? В туалет нормально сходить негде. Одичаем же. Не может быть, чтобы в городе почти никого не осталось. Я думаю, где-то все же пипл сконцентрирован, в каком-нибудь временном укрытии. И воду туда подвозят, и лекарства, и вообще… А здесь, ты же видишь, болото. Жара. Вода кругом. Еще день, и дохлятина начнет так вонять, что мы от одного запаха загнемся. Вон, у Веры синяки не проходят. Ей бы лёд приложить хотя бы.

Надо же, он помнил про мои синяки. Я тихо протянула руку и погладила его плечо. Он не обратил на это никакого внимания.

— Надо поискать надувной матрац, — твердо сказал Иван. — Девчонок на него посадим, а сами рядом, вплавь.

— С ума сошел? — Нэнси стояла на пороге спальни, ее лицо смутно белело в рассветном сумраке. — Там змеи, в воде, ты что — не видел? И рыба дохлая, собаки, кошки… люди. Вся вода отравлена, оцарапаешься о какой-нибудь обломок — и все, кранты, сепсис. Матрац, блин. Придумай что-нибудь поумнее, пожалуйста.

— Завтра, — Антон потянулся. — Надо поспать, все-таки. Поищем досок… дверь, в конце концов, снимем… Плот сделать несложно. Но сейчас я ни на что не годен, глаза слипаются.

— Еще бы, — проворчал Иван. — Ладно, Анютка, пошли.

Они вернулись в спальню, а мы снова улеглись на полу. Сон ко мне не шел, было слишком жарко, я думала о том, как завтра мы построим плот и поплывем на нем к людям. Они нас спасут, мы выберемся из Нового Орлеана, а потом… что потом, я не знала.

— Тош, — позвала я тихонько.

— Мм?..

— Вот у тебя ключик на цепочке… это талисман?

— У каждого человека есть своя дверь, — ответил он не слишком понятно. — А раз есть дверь, то есть и ключ. Спи.

Глава 13

С утра к болотной, уже привычной вони начал примешиваться запах дыма. Антон вылез на крышу и вернулся озабоченный, с известием, что дальше к северу что-то горит: видны не только клубы дыма, но и клочья пламени.

— Похоже, газ не везде отключили. Или кто-то неудачно развел костер.

— Пожар во время наводнения — это сильно, — Иван потряс головой. — Зарррраза… хоть бы транзистор какой найти, на батарейках… Когда ничего не знаешь, можно свихнуться.

Мы с Нэнси молча возились на кухне. Мне лично уже даже кофе не хотелось, но надо было чем-то себя занять. На кухонном прилавке лежали каминные спички, найденные Иваном. Я взяла их, повертела в руках…

— Тош, как ты думаешь, пожары тушат? Я имею в виду — если в городе пожары, спасатели же сразу туда… или нет?

— По идее — да, — он кивнул. — Ты предлагаешь поджечь тут все, и этим привлечь внимание?

— Нет. Я предлагаю разжечь камин.

— Камин?..

— Ну да. Дым пойдет, его заметят. Только надо в огонь какую-нибудь очень дымящую штуку положить. Типа пластмассы.

Нэнси бросила консервный нож и повернулась ко мне.

— Ты думаешь, в этом климате кто-нибудь пользуется каминами? Они тут только для проформы, чтобы было куда чулок на Рождество присобачить. И семейные фотки в рамочках выставить. А если так, то труба давно забита, дым пойдет не наружу, а внутрь, и мы задохнемся… — Она мрачно тряхнула головой, откидывая с глаз слипшиеся прядки волос. — Может, оно и к лучшему. Я слышала, от угарного газа просто засыпаешь, и все.

— Ерунду не говори! — Иван в два шага пересек кухню и обнял Нэнси за плечи. — Умирать собралась? Я — нет.

— А кто тебя спросит? — Нэнси вырвалась. — Глеб тоже не собирался. И Жека. И эти все, — она кивнула за окно, — которые там… плавают.

— Нэнси, — сказала я. — Если у хозяев в доме есть коробка каминных спичек, то зачем-то они им нужны, так?

— Давайте попробуем разжечь, — рассудительно сказал Антон. — Там видно будет.

Камин в гостиной выглядел как все камины в старых домах — солидный, обложенный кирпичом, с широкой полкой поверху, на которой действительно стояли фотографии в серебряных рамках — мужчина и женщина в обнимку, они же на поле для гольфа, двое смеющихся мальчиков-близнецов с металлическими пластинками-брекетами на зубах, еще эти же мальчики, но уже в мантиях бакалавров… Хорошо бы, — почему-то подумала я, — чтобы с ними все было в порядке.

Возле камина, как положено, в латунном ведерке пылились кочерга, каминные щипцы, еще что-то вроде совочка для углей… Рядом высилась аккуратная горка дровишек: одинаковые поленца, купленные, наверное, в специальном магазине. Когда я впервые увидела в какой-то лавочке красочные упаковки дров, я подумала, что это шутка. А теперь привыкла…

Антон взял нож и сноровисто нащипал лучины, сложил три поленца в каминный зев и поджег. Сначала мне показалось, что дрова не загорятся. Но они загорелись, и потом начали пылать довольно охотно — а главное, дым, как положено, уходил в трубу. Иван слазил на крышу, чтобы посмотреть, и вернулся недовольный: почти прозрачный дымок вряд ли мог быть замечен издалека.

— Резина нужна, — задумчиво произнес Антон. — Каучуковый уплотнитель для двери, например… Или хоть пляжные тапки, резиновый коврик для душа. Дым будет какой надо. Ну, правда, и запашок тоже появится…

Мы с Нэнси обшарили обувной шкаф и нашли старые мужские вьетнамки и разбитые кроссовки. Все это полетело в камин, и через несколько минут мы уже задыхались от резиновой вони. Пришлось выбираться на крышу подышать, хотя там было немногим лучше: жарило солнце, несло размытой канализацией, болотом, гнилостным смрадом. Парни загораживали от нас с Нэнси соседнюю крышу — но мы знали, что там лежит Глеб, бедный Бред Питт, который в огне не горит и в воде не тонет… Никто его не подобрал, никакие спасатели, и жаркий ветерок доносил до нас запах разложения и резкие крики чаек: парни прикрыли Глеба каким-то покрывалом, но птицы настырно клевали его через плотную ткань… Я старалась не дышать носом, Нэнси заткнула уши. Она была очень бледна, просто до синевы. Я, наверное, тоже. Однако скоро «резиновый» дым пошел черными клубами, и мы стали с надеждой оглядывать окрестности, каждую минуту ожидая вертолета или амфибии, на которых к нам прибудет спасение.

Но никто не спешил вызволять нас. Камин прогорел, дым иссяк, мы вернулись в квартиру, а помощь так и не пришла.

К ночи по всему кварталу начались перестрелки.

— Что происходит-то, а? — Иван стоял у окна, напряженно вглядываясь в темноту. — Война, что ли?.. Кто в кого стреляет?

— Отойди от окна, не отсвечивай! — нервно сказала Нэнси. — Какая тебе разница, кто в кого, если попадут в тебя?

— Там люди на плотиках, — Антон смотрел в другое окно, вжавшись в простенок. — Черные, ага. Скорее всего, это мародеры, квартал-то богатый… Могут и до нас добраться, пожалуй. А оружия у нас нет.

— А у них откуда оружие, интересно?

Антон пожал плечами.

— Если я правильно понимаю ситуацию, к прорыву дамб никто не подготовился, так что сразу после затопления начался беспредел… Оружейные магазины, например, взломали первым делом. Это элементарная схема любых бедствий. И дальше по нарастающей… Меня другое волнует: как нам отсюда убрать свои задницы. Это же Френч Квотер, здесь магазинов море, есть что грабить. Попадем под раздачу. Зря мы тут засиделись, надо было сразу уходить, как я и говорил тогда.

— Нам бы ночь простоять, да день продержаться, — невесело пошутил Иван.

Антон шутку не принял.

— Только ночь, — твердо сказал он. — Завтра уходим любым способом, хоть вплавь. Девчонки, ложитесь спать. Мы с Иваном покараулим. Если что… если сюда полезут… разбудим, по крышам попробуем незаметно проскользнуть. В нашем положении самое лучшее — не привлекать к себе внимания. Пока мы их видим, а они нас — нет, у нас есть преимущество.

— Не будем мы спать, — угрюмо отказалась Нэнси. — Если что, надо быть наготове, а мы тут станем, как клуши, глаза продирать… Нет уж. Мы лучше пока вещи соберем.

И мы стали собирать вещи. Впрочем, собирать было особенно нечего. Мы упаковали в двойной целлофановый мусорный мешок свои платья и еще по паре маек для каждого — на всякий случай, тренировочные штаны для всех четверых, воду и консервы, каминные спички, сигареты, а также початую бутылку виски. Упаковывая платья, мы обе, наверное, с трудом верили, что всего пару суток назад надевали их, эти нежнейшие лоскутки, чтобы выглядеть красивыми, очаровательными и желанными. Сейчас я лично предпочла бы что-нибудь попроще и где-нибудь подальше отсюда, скажем, в осточертевшей Филадельфии, которую мы с Нэнси совсем недавно покидали, преисполненные надежд.

Пока мы возились с вещами, Антон не отходил от окна, наблюдая за перемещениями бандитов, а Иван осторожно потрошил хозяйский чулан в поисках помпы для надувного спального матраца, который обнаружил свернутым на антресолях. Он старался светить фонариком аккуратно, чтобы свет не заметили снаружи. Там все еще слышались выстрелы, которые, правда, сделались реже.

— Слушай анекдот, — сказала Нэнси. — Сидят две мыши в мышеловке…

— Да ну тебя.

— Нашел! — Иван победно потряс маленьким ножным насосом. — Хороши мы были бы, если бы у этих буржуев помпа была электрической… Ну, что, я матрац надую пока? Мало ли, вдруг дырявый.

— Надувай, ага, — Антон не отрывался от окна. — Кажется, они поделили территорию, выяснили отношения и теперь сматываются. Наши шансы дожить до утра возросли, поздравляю. Девчонки, вы бы все-таки легли, а?

— Все равно ведь спать невозможно в такой духоте, — я помахала подолом майки, пытаясь хоть немного освежить разгоряченное тело. Лосины мы с Нэнси давно сняли, благо, майки были достаточно длинными, чтобы прикрыть трусики. — Мне кажется, если я сейчас лягу и усну, я просто не проснусь утром.

— И я, — со стоном поддержала Нэнси. — Сейчас бы прохладный душ…

— Кто-то, кажется, собирался мыться раз в месяц, — съехидничала я. — Радуйся — твои стенания были услышаны.

— Никогда ничего не просите, — с невеселой ухмылкой сказал Иван, — потому что вам могут это дать.

— Намочите салфетки и оботритесь, — посоветовал Антон. — Станет легче.

Я с сомнением посмотрела на две неупакованных бутылки с водой. Обтереться очень хотелось, но вдруг нам потом не хватит именно этих нескольких глотков воды, которые мы сейчас истратим?..

Антон молча скрылся в ванной и вернулся с двумя маленькими махровыми салфетками, которые американцы используют в качестве мочалки. Он сам отвинтил пробку на бутылке, смочил мягкую ткань и сунул мне в руки.

— Давай. Ты измученная вся. Оботрешься — сможешь уснуть.

— Отвернись.

Мы с Нэнси скинули майки и обтерлись, помогая друг другу. Вода приятно остудила потные тела, и я спохватилась:

— Тош, а вы с Иваном?..

— Мы перебьемся.

— Ничего не перебьетесь! — Нэнси уже снова смачивала свою салфетку. — А ну, идите сюда. Если вы свалитесь от духоты, нам с Верочкой вода уже не понадобится. Потому что останется только лечь и умереть. Вы — наша единственная надежда. Вера, стяни с него майку!

Я подошла к Антону, и он уступил — слегка улыбнулся и поднял руки, чтобы я могла стащить с него его черную майку. Он помедлил и снял очки, я осторожно приложила мокрую салфетку к его лицу, и он сразу закрыл глаза.

— Повернись… подними руку… теперь левую… теперь лицом ко мне…

Обтирая его, как маленького, я не удержалась — поцеловала темный сосок. Он вздрогнул и покачал головой:

— Веди себя прилично — мы не одни.

— Ты имеешь в виду тех черных на улице?..

— Нет, Аню с Иваном.

— Они ушли в спальню.

— Тогда… поцелуй меня еще раз.

И я поцеловала его еще раз.

Глава 14

— Иван! Осторожно — там змея!..

— Это провод, не кричи.

Длинные волосы Ивана слиплись от воды и пота. Он пытался сдуть их с лица, но у него ничего не получалось. Иван с Антоном подталкивали наш матрац, с трудом огибая многочисленные обломки, покачивающиеся в воде. Мы с Нэнси сидели тихо, как мыши: каждое наше движение могло перевернуть ненадежное плавсредство. Парни сильно устали, но впереди виднелась суша: часть дороги, выступающая над поверхностью воды, и на этой дороге — люди, довольно много, преимущественно черные. Отсюда уже можно было разглядеть грязные лохмотья, всклокоченные волосы, кое у кого — окровавленные повязки. Некоторые лежали на земле — то ли мертвые, то ли больные, то ли просто спящие. Апокалиптическая картина. Те, что на ногах, не стояли спокойно — одни плакали, другие быстро ходили из стороны в сторону, размахивая руками, третьи ссорились и даже дрались. Непонятно было, что ими движет — как будто мы смотрели со стороны на пациентов психиатрической клиники. Присоединяться к ним было страшно, но они, по крайней мере, находились на твердой земле. Все остальное пока не имело значения.

Парни уже не плыли — брели по грудь, с трудом переставляя ноги в грязи, засасывающей не хуже болота.

— Девчонки, — сказал Антон хрипло. — Как только доберемся, возьмитесь за руки. И не отходите друг от друга. Что бы ни случилось. Будут отбирать мешок — отдавайте. Поняли? Ни в какие пререкания не вступайте. Сейчас аккуратно достаньте бутылку с водой и напейтесь заранее. На случай, если останемся с пустыми руками.

Я смотрела на его осунувшееся серое лицо с заострившимися скулами и понимала, что он держится только на силе воли. Иван выглядел не лучше. Нэнси встала на колени, быстро развязала мешок, вытащила пластиковую бутылку и скрутила пробку.

— Сначала вы! Иван, пей.

— Почему это мы сначала? — Вяло возмутился Иван.

— Я где-то читала: сначала поят лошадей, потому что они не могут сами достать воду. Потом мужчин, потому что они не умеют терпеть. Женщины пьют последними.

— Не может не подковыривать… — Иван жадно глотнул из бутылки, поскользнулся, ухватился за матрац. Мешок пополз к краю и лениво соскользнул в воду.

— Черт!.. — Антон сделал движение поймать наше имущество, но я вцепилась ему в плечо.

— Брось, не надо. Еще проще — хоть не убьют из-за трех бутылок воды. Куда мы там с мешком?..

Похоже было, что он слишком устал, чтобы спорить. Пот стекал по его лицу, оставляя на щеках грязные дорожки. Плечо, за которое я держалась, было очень горячим.

— Тош, ты заболел.

— Нет, это от жары. Не бойся.

Но я все равно боялась. Я вообще чемпион по трусости, и от нытья меня удерживает только гордость. Поэтому, пока Антон пил, припав к бутылке, я не причитала от страха, а молча оглядывалась через плечо на приближающийся берег, откуда на нас смотрело множество не слишком дружелюбных глаз.

— Допивайте, девчонки. Допивайте и выкидывайте бутылку.

Мы так и сделали. Берег был уже в паре десятков метров, стало мелко, мы хотели сползти с матраца в воду, но Антон не разрешил.

— Тут обломки, грязь, болото. Напоретесь на что-нибудь. Дотянем до сухого места.

Но у них не хватило сил. Громоздкий матрац застрял посреди кучи мусора и не желал двигаться. Последние несколько метров мы с Нэнси брели по колено в жидкой грязи, каждую минуту ожидая змеиного укуса, острого осколка стекла или ржавого листа жести под босой ступней.

— Прости, — сказал Антон мне в ухо. — Мы, по идее, должны были бы вас на руки… но я боюсь уронить, понимаешь? Устал. Иван тоже… Прости, ладно?

— Ты ненормальный, — сказала я горько. — Совершенно сумасшедший. У кого язык повернется вас укорять? Вы что, железные?..

Языки, надо сказать, у нас не ворочались в прямом смысле слова: жара, духота и напряжение отняли остатки сил. Поэтому, едва ступив на сушу, мы рухнули, не пройдя и нескольких шагов.

— Красавчик, — буркнул Иван, оглядев друга.

— Ага. Ты тоже.

Оба они были мокрыми и грязными с головы до ног. Кроссовки хлюпали и расползались, у Ивана в волосах запутался подгнивший стебель пассифлоры, джинсы и майки выглядели плачевно. Я вспомнила путь, который парни проделали, без отдыха толкая матрац и удерживаясь на плаву среди мусора, разлагающихся останков и дерьма, и запоздало содрогнулась. Всю дорогу над нами кружили вертолеты, один раз в отдалении прошла амфибия с гвардейцами на борту, но никто не спешил нас спасать. В одном, впрочем, вертолеты помогли — мы видели, куда они летят, и заключили, что там должна быть земля. И сейчас высоко над нами слышался гул. Толпа на острове забеспокоилась. Люди задирали головы, топтались в нетерпении, громко и горестно заплакал ребенок.

— Вертолет, — напряженно сказала Нэнси. — Интересно, сколько народу он может взять за один раз?

— Немного. Но он тут не один. Всех вывезут. Я полежу пока, ладно?..

Антон лег, пристроив голову у меня на коленях, и закрыл глаза.

В этот момент перед моим носом появились босые черные ноги, я подняла лицо к их обладателю и узнала Керима. Его длинные дреды, и раньше не отличавшиеся особой опрятностью, теперь выглядели так, точно он нарочно мазал их глиной и мазутом. Глаза опухли, толстые губы потрескались, правая рука была перевязана какой-то тряпкой.

— А, белоснежки, — сказал он неприятным голосом. — Добро пожаловать. Только травки нет. И вообще ни хрена нет, прикиньте — фокус!.. Но ничего, бэйби, сейчас прилетят вертолеты и спасут ваши белые задницы. Только наши черные задницы пойдут первыми. Это закон. Усекли?

В его голосе послышалась неприкрытая угроза.

— Да не парься, Керим, — устало сказал Иван. Он разулся и рассматривал свои посиневшие грязные ноги. — Никто и не претендует на первую очередь. Тем более, у вас там детишки…

— Пожалел, значит? — Керим нехорошо оскалил белоснежные зубы. — Благородный белый брат. Весь в дерьме, не хуже нас, грешных. Ваши белые собаки оставили нас тут подыхать…

Он все повышал голос, но его последнюю фразу перекрыл шум двигателя — вертолет снижался. Керим задрал голову, замолчал и бросился к пятачку, служившему посадочной площадкой, куда уже со всех сторон бежали люди. Какой-то подросток запнулся и упал, по нему тут же прошлись, не обращая внимания, словно на мусор под ногами.

— Тош, вставай, — сказала я испуганно.

— Не торопись, — Антон даже не открыл глаз. — Лучше уйти отсюда последними, чем покалеченными. Там сейчас давка начнется. Это закон.

Толпа неистовствовала у вертолета, люди в форме пытались удержать лезущих по головам, крики оттуда уже ничем не напоминали человеческие. Гвардейцам, наконец, удалось навести порядок, и перегруженный вертолет поднялся в воздух. Оставшиеся смотрели ему вслед в бессильной ярости и что-то кричали, потрясая кулаками, ветер, поднятый винтами гигантской стрекозы, раздувал их лохмотья, трепал волосы.

— Кино, — сказала Нэнси сквозь зубы. — У Голливуда есть любимая темка — какой-нибудь локальный апокалипсис. Вот, пожалуйста: предсказывали? Получите и распишитесь. Я слышала, «Discovery Channel» недавно как раз показывал фильм про затопление Нового Орлеана…

— Ань, ты сигареты не сберегла? — Иван потер глаза руками. — Я просто до невозможности курить хочу.

— Угу. Брат помирает, ухи просит, — сварливо ответила Нэнси. — Кто мешок утопил?.. Ну, ладно, радуйся, что у тебя есть я. Вот не было бы меня — ты бы сейчас помер от недостатка никотина.

Она задрала майку, и на свет появилась нераспечатанная пачка «Мальборо», засунутая за резинку трусиков.

Антон открыл глаза и повернулся на бок.

— Иван, потерпи. Пусть большинство народу отсюда увезут, тогда покуришь. Из-за этих сигарет у нас сейчас могут неприятности начаться… Вон, полюбуйся, уже идут.

Я обернулась. К нам неторопливо приближались трое — Керим и еще двое негров. Нэнси стремительно разорвала упаковку, не глядя, вытянула несколько сигарет и спрятала в трусики. Одернула майку и, как ни в чем не бывало, протянула Ивану пачку с остатками «Мальборо». Иван вынул сигарету и закурил, делая вид, что не замечает наших гостей. Троица подошла поближе.

— О-о-о!.. — Сладким голосом протянул Керим. — У наших белоснежек сигаретки имеются?.. Не поделитесь?

Иван, не поднимаясь, спокойно протянул ему пачку.

— А ну-ка встань, белая собака, когда с тобой разговаривает коренной американец, — вдруг лениво произнес один из черных, не повышая голоса.

Я почувствовала, как Антон напрягся. Они с Иваном быстро глянули друг на друга, и Антон чуть качнул головой.

Но тут Нэнси вскочила на ноги и подбоченилась:

— Это кто тут коренной американец, ты?.. Да когда твоего прадедушку сюда в трюме из Африки привезли, Калифорния и Аляска уже принадлежали России! Раскомандовался. Давно с дерева слез, обезъяна? Попросили сигаретку? Вам дали?.. Оказали любезность? Ну и уматывайте, чего встали?

Негры переглянулись.

— А она ничего так, — сказал тот, что повыше и пошире в плечах. — У меня на белых леди не стоит, но у этой титьки зашибись.

Он лениво шагнул вперед, к Нэнси. Та попятилась.

Иван подтянул ноги и оперся рукой о землю, готовясь встать.

— Сидеть, — сказал Керим и наступил ему на руку. Он был босиком, так что сломать Ивану кисть ему не удалось, но боль, видимо, была сильной, потому что Иван зашипел и дернулся. Негры осклабились, один из них издевательски присвистнул. Дальше я не очень поняла, что произошло: кажется, свободная рука Ивана взметнулась в воздух и резко ударила Керима под колено. Колено у пушера подломилась, он потерял равновесие и повалился, издав неразборчивый вопль. В следующую секунду Иван и Антон уже стояли на ногах, спинами друг к другу, а мы с Нэнси каким-то образом оказались между ними.

— Фак! — высоким голосом сказал коротышка в некогда белой майке. — Фак, фак, фак!.. Ты тронул моего брата, да? Ты, белая задница, тронул моего брата, да?.. Ты сейчас умрешь, белая задница, да, понял, да?

Высокий негр молчал, со спокойствием крупного зверя следя за каждым движением наших парней. Нэнси, дрожа то ли от страха, то ли от ярости, вцепилась мне в руку.

Краем глаза я увидела Керима. Пушер поднимался с земли, его глаза были налиты кровью, а в руке он держал нож.

— Ты сейчас умрешь, да, ты умрешь, белая свинья, да, мы вас порвем, да, — скороговоркой верещал коротышка, приплясывая вокруг. — Мы вас порвем, да, тебя и китайца, да, а ваших девок трахнем и скормим рыбкам…

Рука Керима с зажатым в ней ножом была нацелена в бок Антону. Ему нужно было только сделать шаг… Перед глазами у меня поплыли черные круги. Почти не осознавая, что делаю, я метнулась вперед и преградила Кериму дорогу.

— Мы вас порвем, да, порвем ваши белые задницы, да, фак ю, фак, фак, фак, иди сюда, беленький…

Керим взмахнул рукой. Время странно замедлилось, и я, кажется, целую вечность смотрела, как остро заточенное лезвие летит мне в живот. В ту же секунду Антон сшиб меня на землю и мгновенно ударил пушера ребром ладони по горлу. Тот упал, даже не вскрикнув, нож выпал из его руки, Нэнси кинулась к нему, точно кошка, и выпрямилась, зажав в кулаке широкую рукоятку.

— Ну, давай! — завизжала она. — Кому первому яйца отрезать?..

— Джи Ай? — вдруг сказал высокий негр медленно, переведя глаза с распростертого на земле Керима на Антона, заслоняющего меня плечом. — Ты его убил.

— Да, — коротко ответил Антон. Его лицо было совершенно застывшим, как маска.

Я вздрогнула.

— Фак, — нерешительно проблеял коротышка, — ты убил моего брата, да, ты его…

Над нами послышался гул вертолета.

Высокий негр взглянул вверх, повернулся и, не оборачиваясь, пошел быстрым шагом к посадочной площадке. Коротышка задержался на миг, поводя растерянными глазами, потом рванулся с места и бегом бросился догонять приятеля.

Антон сел на землю и опустил голову в колени.

Нэнси выронила нож.

Бледный до синевы Иван молча подошел к телу Керима, взял пушера за ноги и поволок к воде. Нэнси отвернулась, и ее вырвало. А у меня внутри ничего не шелохнулось. Может, это был шок. Но мне было все равно: для меня Керим перестал быть человеком как только вытащил нож и нацелил его в теплый бок Антона.

— Дай сигарету, — сказала я Нэнси.

Нэнси с ужасом посмотрела на меня. Ее руки тряслись, она вытаскивала сломанные сигареты, а по щекам у нее текли слезы. Я выбрала два длинных обломка и прикурила оба, для себя и для Тошки, подошла и присела рядом.

— Тош… посмотри на меня.

Он поднял ко мне лицо, и я не увидела его глаз — заходящее солнце отражалось в стеклах очков. И тогда я, глядя в эти отражения, — два небольших пожара, — тихо сказала:

— Я — тебя — люблю.

Глава 15

Нас забрали последними, в два часа ночи. Вертолет доставил нас на какой-то крохотный частный аэродром, где ждали своей участи не меньше тысячи человек. Я никогда не видела столько народу на одном небольшом пятачке. Усталые гвардейцы стояли в оцеплении, Иван стрельнул у них несколько сигарет, и мы покурили. Шел дождь. Толстая негритянка рядом с нами держала на весу пластиковый стаканчик в надежде набрать дождевой воды: она хотела пить. Я тоже хотела пить, но стаканчика у меня не было, поэтому я задрала голову и стала ловить открытым ртом тепловатые капли. Нэнси толкнула меня локтем.

— Должны же они раздавать воду? Посмотри, сколько народу! И дети…

— Раздают, наверное… когда-нибудь, — устало сказал Иван. — Просто не хватает ее, воды этой. Анекдот, мать его… Во время наводнения умереть от жажды. Да еще под дождем.

Он сидел на мокром асфальте, обняв колени. Вокруг сидели, лежали, осторожно бродили, перешагивая через других лежащих, сотни оборванных, голодных, измученных людей. Кто-то нараспев повторял ругательства, точно длинную молитву, монотонно и безнадежно. Нэнси прижалась к Ивану и положила голову на его плечо.

— Я хочу домой, — прошептала она, и впервые в ее голосе прозвучали интонации маленькой обессиленной девочки.

— Потерпи, — Иван нежно погладил ее короткие растрепанные волосы. — Потерпи, бэби, все это скоро закончится.

Нэнси тихонько покачала головой и закрыла глаза.

— Мне уже не верится, что это когда-нибудь кончится. Мне все время хочется проснуться, но у меня никак не получается…

— Куда вы поедете, Иван? — Спросила я. — Отпуск у Антона когда кончается?

Иван бросил на Антона короткий взгляд. Тот за все это время не произнес ни единого слова, сидел, уткнув подбородок в колени и смотрел на мокрый асфальт, как будто что-то там видел.

— Через две недели, — сказал Иван. — Правильно?

Антон не ответил, даже не поднял головы. Я вспомнила, как мы сидели там, на островке, и ждали, и негры больше не подходили к нам, даже не приближались; как Иван отводил глаза; как прилетел последний вертолет, и мы пошли к нему по полосе грязной суши: впереди мы с Антоном, за нами Иван и Нэнси; как Антон посторонился у вертолета, пропуская Нэнси вперед, и как она непроизвольно шарахнулась от него, точно от прокаженного. Я знала, что никогда не забуду мучительную усмешку, на миг появившуюся на его губах.

— Ты поедешь ко мне, — пробормотала Нэнси и поцеловала Ивана в плечо. — Господи, неужели мы отсюда выберемся?.. Помоемся, наконец, ляжем в нормальную кровать, на чистое белье…

«А ты поедешь ко мне?» — хотела я спросить Антона, но побоялась. Побоялась, что он не ответит или ответит «нет». Мне сделалось так тоскливо и одиноко, как будто я оказалась далеко-далеко от него, за много тысяч километров. Чтобы уничтожить эту невыносимую дистанцию, я придвинулась к нему и нерешительно спросила:

— Тош… ты хочешь пить?

Он покачал головой. Я подумала, что он так и не откроет рта, что я больше никогда в жизни не услышу его голоса, но он вдруг сказал:

— Спать хочу.

Лечь было негде, только прямо на асфальт.

— Ложись, — сказала я.

Антон лег, — естественно, точно уставшее животное, положив голову на мои колени. Я наклонилась, чтобы дождь не попадал ему в лицо, и он повернулся на бок, уткнувшись мне в живот и обхватив рукой мои бедра. Иван и Нэнси, чуть помедлив, подсели к нам — Иван сел спиной ко мне, подпирая меня своими широкими плечами, а Нэнси свернулась клубочком у него на коленях.

Близился рассвет, дождь все шел, а утром по одному начали прилетать военные вертолеты, которые забирали людей и отвозили в аэропорт Луизианы, откуда спасенных отправляли дальше, в Техас.

В Луизиане мы, грязные, помятые, невыспавшиеся и голодные, провели несколько ужасных часов — мы старались не отходить далеко друг от друга, чтобы не потеряться и не стать объектом ненависти таких же горемык, свихнувшихся от лишений. Здесь, чуть что, вспыхивал такой яростный шквал агрессии, с которым с трудом справлялись даже национальные гвардейцы. В туалет мы с Нэнси ходили, буквально взявшись за руки. В очереди за стаканчиками с горячим супом стояли, сцепившись локтями. Народу было столько, что сложно казалось сделать шаг, не наступив на чью-нибудь ногу или руку. Мы каким-то чудом заняли место у стены, где все-таки поменьше толкали. Но за супом пришлось ходить по очереди — сначала мы с Нэнси, потом парни.

— Всё молчит? — спросила Нэнси, когда мы со своими стаканчиками вернулись на наше место, а Иван с Антоном пошли стоять в очереди.

— Молчит, — я отхлебнула супу и поморщилась: отвыкшее горло сжалось, не давая глотать. На глазах выступили слезы.

— Не реви, — Нэнси сочувственно погладила меня по плечу. — Все пройдет. Вот доберемся до дому, и ты забудешь его, как страшный сон.

— Ты с ума сошла, — я уставилась на нее, не веря своим ушам. — Как это — забудешь?.. Нэнси, ты что, не поняла? Я его люблю. Я хочу быть с ним. Я хочу, чтоб он из своего чертова Ирака вернулся ко мне. Все равно ему некуда идти. Но я хочу, чтобы он приехал ко мне не поэтому, а потому…

— А потому-у-у!.. — передразнила Нэнси. — Надеешься на ответные чувства? Какие могут быть чувства у убийцы? Ты что, не понимаешь, что у него сломана психика? Ты что, ветеранов-«афганцев» никогда не видела?..

— Видела, — тихо ответила я.

В тот первый день нашего знакомства я рассказала Нэнси о себе все, начиная с детского сада. Не рассказала только о своем отце.

— Девчонки, вы как тут, в порядке?.. — Иван, похлебав горячего, оживился, его глаза блестели. Нэнси прижалась к нему почти прежним грациозным жестом и потерлась о его плечо, как кошка. Антон молча протиснулся мимо меня и сел у стены. Я смотрела на него. Он сделал маленький глоток, опустил стакан, прислонился к стене и закрыл глаза.

— Тош, — я скользнула к нему и присела рядом. — Что с тобой?

— Все хорошо, — ответил он, не открывая глаз.

— Да не приставай ты к нему! — раздраженно сказала Нэнси. — Пусть сидит…

— На Техас!.. Отправляют… вставайте…

Толпа вокруг нас заколыхалась, люди устремились к выходу.

— Вера! — Нэнси схватила меня за руку. — Пойдем!

Я беспомощно оглянулась. Антон успел подняться и был совсем рядом, за моим плечом. Оставленный стаканчик с супом сиротливо стоял у стены.

— Держитесь за руки. Не отпускайте друг друга! — Его голос звучал хрипло, как будто он успел отвыкнуть разговаривать, но сильные руки крепко схватили нас с Нэнси, Иван обхватил нас с другой стороны, и они сцепились вместе, не давая толпе разделить нашу маленькую группу.

В самолете Антон сразу откинулся в кресле и закрыл глаза. Спал?.. Не знаю. Я нащупала его горячие пальцы и не выпускала их до самого конца полета. Он не отвечал на мое пожатие, но мне было вполне достаточно того, что я держу его за руку. Как будто он мог исчезнуть. И как будто я могла его удержать.

Замотанные стюардессы разносили воду и какие-то сэндвичи. Люди вокруг тяжело молчали, некоторые храпели, кто-то стонал и всхлипывал во сне. Тихонько и монотонно плакал ребенок. Этот безнадежный тоненький плач заставлял мое сердце тоскливо сжиматься. Иван и Нэнси, кажется, поели, я выпила воды, вытянула гудящие ноги и подумала, что, наверное, надо поспать. Но уснуть мне не удалось.

Все когда-либо виденные голливудские фильмы о героических личностях, не теряющих присутствия духа и благородства побуждений в любых экстремальных ситуациях, отсюда, из этого самолета, заполненного усталыми, озлобленными, оборванными беженцами, казались мне идиотской глянцевой пародией на жизнь. Жизнь была проще, грязнее и отвратительней. Она неприятно пахла падалью, потом и дерьмом и имела обыкновение делать из людей агрессивных животных. А благородный герой, бедный мой мальчик, сидел рядом со мной в кресле, закрыв глаза, — и, слегка повернув голову, я могла видеть его осунувшееся, совсем не героическое лицо.

Глава 16

— А этот мальчик болен, — пожилая седовласая негритянка с добрыми глазами стояла рядом с нами и внимательно разглядывала Антона. Мы вторые сутки сидели в аэропорту Техаса, и все это время он ничего не ел, только изредка пил воду, которую разносили добровольцы из местных. — Пойдемте-ка со мной, дети. У нас при церкви есть миссия, мы даем там приют наркоманам…

— Мы не наркоманы! — Нэнси исподлобья посмотрела на нее сухими, лихорадочно блестящими глазами и нервно облизнула потрескавшиеся губы. — Мы…

— Я знаю, — негритянка успокаивающе улыбнулась. — В миссии есть кровати, вы сможете помыться и поспать. И вас там покормят. Сынок, ты можешь идти?

— Могу, — Антон почти не разжимал губ. — Я здоров. Просто устал. Мы все устали.

— Ну-ну, — она с сомнением посмотрела на него и покачала головой. — Идите за мной. У меня на стоянке машина.

Ее машина была старой развалиной — дряхлый голубенький мини-вэн, оклеенный со всех сторон христианскими воззваниями о любви Иисуса к Его пастве. Внутри пахло чем-то сладким и смутно знакомым — может быть, ладаном. Когда мы забирались в салон, Антона качнуло, и я невольно подалась к нему — поддержать, что не укрылось от зорких глаз старушки. Пока мы ехали к миссии, она несколько раз поглядывала на меня в зеркальце заднего вида. Потом спросила:

— Простите мое любопытство, дети… что у вас за акцент? Вы славяне? Поляки? У нас тут есть некоторое количество поляков…

— Мы русские, — лаконично ответила Нэнси, и старушка понимающе закивала.

В миссии первым делом нас проводили в душевую, и мы с Нэнси, раздевшись и стоя под теплыми струями воды, намыливая волосы душистым шампунем, — не поверите! — разревелись от счастья.

— Ну, ничего, — сказала Нэнси, смеясь сквозь слезы и надраивая мочалкой провалившийся живот. — Зато посмотри на нас — хоть сейчас на подиум, блин, все тощие модельки повесятся от зависти к нашей прозрачности!

Нам принесли какие-то майки и тренировочные фланелевые штаны, все это было страшно велико нам обеим, но зато чистое, пахнущее прачечной, и это было настолько прекрасно, что я на несколько минут даже забыла об Антоне. После душа нас отвели в столовую, где уже сидел расслабленный, благостный и сияющий чистотой, как приютская спальня, Иван.

— А где Тошка? — спросила я, оглядываясь.

— Он сказал, что не хочет есть, — Иван отвел глаза. — Спать пошел.

Он быстро принялся за еду, набил рот, как будто боялся, что я спрошу его еще о чем-нибудь.

— Вера, ты меня поражаешь, — сказала Нэнси с отвращением. — Что тебе нужно, скажи? Ладно бы, он тебя любил. Но ведь не любит! Пара трахов совершенно ни о чем не говорит, ты же не маленькая девочка, должна понимать… Ну, экстремальная ситуация. Потоп. Кошмар. Надо сбросить напряжение…

— Анютка, — осуждающе произнес Иван. — Ты себя со стороны слышишь? Выходит, у нас с тобой тоже… сбросить напряжение?

— При чем тут мы? — раздраженно ответила Нэнси. — Есть же разница! К тому же, твой Тошка — хладнокровный убийца.

— Сдурела, — Иван положил вилку. — Что значит — хладнокровный?.. Что значит — убийца? Если бы не он… Керим бы зарезал Веру.

— Да Керим трус! — закричала Нэнси. — Он бы не посмел…

— Еще как посмел бы, — твердо сказал Иван. — Ты не знаешь эту публику. Замолчи и ешь.

Нэнси, как ни странно, подчинилась. Она замолчала и откусила от сэндвича, отвернувшись к окну, за которым опять накрапывал дождь.

Кусок, конечно, не полез мне в горло после этого. Я сидела рядом с Нэнси, вяло ковыряя вилкой в тарелке, но не могла заставить себя проглотить даже листок салата. Если бы я не подставилась под нож, Тошка не убил бы Керима, и ему не пришлось бы в течение нескольких последних суток мучаться, испытывая на себе ужас и отвращение Нэнси. Если бы я не подставилась под нож, Керим, вполне вероятно, зарезал бы Тошку, и мы бы сейчас оплакивали его — если бы было кому оплакивать, конечно, потому что нет у нас никаких оснований считать, что пушер с дружками не тронули бы нас после Тошкиной смерти… Да нет, все правильно. Я правильно подставилась под нож. Антон правильно убил Керима. Справедливость и равновесие. Другое дело, что нормальный человек не может убивать спокойно, как терминатор. Я это слишком хорошо знала на примере своего отца. Если бы я могла, я взяла бы сейчас на себя это убийство, не задумываясь, — не по закону, а по-настоящему: то есть, убила бы Керима сама, своими руками, чтобы снять часть груза с Тошкиной души…

— Деточка, — старая негритянка, которая привезла нас сюда, неслышно подошла и остановилась за моей спиной. — Почему ты не ешь? Невкусно?..

— Я ем, — ответила я едва слышно и в доказательство подцепила на вилку кусочек огурца. — Спасибо. Я просто не очень голодна.

— Это бывает, — она понимающе кивнула. — Вы мало ели в последнее время, желудок отвык. Выпей хотя бы кофе. А где этот мальчик, который был с вами?

Я глотнула кофе, обожглась и закашлялась. Нэнси ответила вместо меня.

— Он ушел спать. Сказал, что не голоден.

— Так нельзя, — старушка укоризненно покачала головой. — Он обязательно должен поесть. Хотя бы немного. Знаешь что, детка, отнеси-ка ты ему в спальню сэндвичи и кофе. И проследи, чтобы он поел. Я попрошу доктора посмотреть его, но, думаю, с ним все будет в порядке. У него просто тяжело на душе. Вы много пережили, правда? То, что творится в Новом Орлеане… — Она вздохнула и перекрестилась. — Гнев Господень… Пойдем, деточка, я дам тебе кофе и сэндвичи для твоего… он тебе кто?

Я не знала, что ей ответить и промолчала. Негритянка скользнула взглядом по моей руке без кольца и не стала настаивать на ответе. Просто дала мне тарелку сэндвичей с ветчиной и салатом и стаканчик кофе и показала, где спальня. На пороге она легонько погладила меня по плечу и сказала:

— Ему, может быть, нужна будет сейчас твоя ласка… Но помни, пожалуйста, что здесь миссия. Дом Господень.

— Я помню, — ответила я, не поднимая головы. — Спасибо вам.

— Ну, Господь с тобой.

Она открыла мне дверь и придержала ее за мной, а потом осторожно прикрыла и удалилась — я слышала ее шаркающие шаги по унылому приютскому коридору.

Антон лежал на койке у окна, вытянувшись под простыней. Он не спал — смотрел в потолок, закинув руки за голову.

— Тош, — сказала я, осторожно приближаясь к его кровати. — Поешь, пожалуйста… Или хотя бы кофе выпей.

Я была готова к тому, что он промолчит, откажется и выгонит меня. Но он протянул руку и взял стаканчик. Я поставила тарелку на тумбочку и робко присела рядом с ним на кровать. Он ничего не сказал, но слегка подвинулся и сел, опершись спиной о старомодную железную спинку. Я смотрела, как он пьет кофе и ни о чем не думала, кроме того, как же я буду жить без него дальше. Он поставил стакан и снова лег.

— Тош, — начала я.

— Вера! — Он резко повернул голову и посмотрел на меня. — Ты что, не понимаешь, с кем связалась? Завтра, или сегодня к вечеру, я думаю, вас с Нэнси отправят домой. И всё. И забудь.

— Ты что — дурак? — спросила я безнадежно. — Я же тебе сказала — я люблю тебя…

— Ну, что ты заладила: люблю-люблю! — он раздраженно отвернулся. — Какой-то детский сад.

Я молча смотрела на него. Мне было странно, как он выглядит — чистый, не облепленный грязью, какой-то беззащитный, со слегка отросшими волосами. Может быть, я ненормальная идиотка, но в данный момент мне больше всего хотелось его поцеловать. И мне было все равно, что он скажет, и даже, пожалуй, все равно, как на это посмотрит Иисус и все обитатели миссии, вместе взятые. Поэтому я наклонилась, вздохнула и поцеловала его в ложбинку на подбородке.

— Вера, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Я через две недели вернусь в Ирак. И буду там делать все то же, что делал до этого. Неизвестно сколько. Я обязан. Я…

— Помолчи, пожалуйста.

Я слегка отогнула простыню и поцеловала его ключицы, потом грудь, потом живот. Он так страшно отощал, что больше всего походил на пособие по анатомии для студентов медицинских школ.

— Вера, что ты делаешь?

— Целую тебя.

— Прекрати.

— Тош! — Я подняла голову. — Ты можешь мне, по крайней мере, не мешать?

— Ты ненормальная.

— На себя посмотри.

— Вера…

— Я люблю тебя, — сказала я упрямо. — Если ты тупой, я могу это повторить еще несколько раз — специально для тупых. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой, я все равно тебя не отпущу.

И в доказательство своих слов я наклонилась и скользнула губами по его груди. Мои губы наткнулись на серебряный ключик, я поймала его зубами, подняла голову и улыбнулась:

— Наследник Тутти! Хочешь, я посвищу тебе песенку? Или посвящу тебе жизнь?..

— Не хочу, — твердо сказал Антон, отбирая у меня ключ.

Но он хотел, я же видела. Поэтому продолжила начатое, и он закрыл глаза и стиснул зубы, и его пальцы впились в край приютской кровати, и он больше не сопротивлялся, и все ангелы, охранявшие эту миссию, наверное, в тот момент стыдливо отвернулись, но не осудили меня.

Глава 17

— Иван! Обещай, что ты прилетишь! Обещай мне, что ты сразу прилетишь!.. — лицо Нэнси жалко исказилось, нижняя губа оттопырилась, из сапфировых глаз брызнули слезы. Нас толкали, оттесняя к выходу на поле, все дальше от наших парней. Мы двигались в длинной очереди таких же, как мы, выцветших, кое-как одетых, растерянных беженцев потопа, и Нэнси была на себя не похожа, да и я, наверное, тоже. Гвардейцы мелькали в толпе тут и там, сдерживая напор усталых, издерганных людей, и лица у них были такаие же серые, как у всех вокруг.

— Анечка… Анечка… Анютка… я прилечу, — повторял бледный Иван, перекрикивая гомон толпы. Он стоял, вцепившись в железную перекладину барьера, и его лицо было странным и тоже почти незнакомым. Длинные светлые волосы мешали ему смотреть, и он все время откидывал их с глаз резким движением головы, напоминающим нервный тик. Нэнси уже откровенно плакала, все время оглядываясь, ее розовый рот припух, как у обиженного ребенка, слезы текли по щекам, и она их слизывала, как маленькая. А я не плакала. Я просто шла спиной вперед, пятилась, со всех сторон толкаемая чужими плечами, но и поддерживаемая ими же, шла и смотрела на Тошку. Он молча стоял у барьера, и я не видела выражения его глаз за темными стеклами очков.

Нас относило все дальше, разносило по разным полюсам, по разным материкам, между нами вставали воды, города, памятники, школы, музеи, корабли, цветущие сады, могилы, джазовые оркестры, галереи, поля, океаны, моря и реки. Ниточка натягивалась, натягивалась, потом совсем натянулась и порвалась.

Внезапно он легко, как кошка, перепрыгнул барьер и протолкался сквозь толпу ко мне. Серебряная цепочка скользнула по моим волосам, ключик рыбкой юркнул за ворот растянутой майки и улегся между грудей.

— Эй! — предостерегающе крикнул охранник.

— Ты приедешь? — спросила я одними губами. — Да?..

— Нет, — он покачал головой, повернулся и скрылся в толпе, заполнявшей аэропорт Техаса. Чужие спины и плечи скрыли его от меня, и мне стало нечем дышать и незачем жить.

— Вера!..

Я оглянулась, смаргивая слезы. Из очереди, движущейся к соседнему выходу, на меня смотрело незнакомое лицо со страшными черными синяками вокруг заплывших глаз. Повязка на голове мешала увидеть волосы, лицо было чужим, опухшим и неприятным, с разбитыми губами, но голос показался мне смутно знакомым.

— Вера… Вера! Это я! Ты жива! Вера!..

— Жека! — пронзительно закричала Нэнси и рванулась к разделительному заборчику, потом оглянулась, подпрыгнула, замахала рукой: — Иван!.. Жека тут! Жека жив!.. Мамочка моя дорогая, он жив!.. Господи, он жив!

Иван махал нам, силясь рассмотреть Жеку через головы толпы, и улыбался широко и радостно, как до потопа.

— Жека, — сказала я, прижимась к барьеру. — Какой же ты молодец, что живой… Какое же это счастье, что ты живой!.. Как ты?..

— Меня дверью… — он торопился рассказать, отталкивая чужие локти и плечи, точно так же, как и мы, уносимый движущейся очередью. — Я даже не помню, как вынырнул… голова разбита… кровь… один там черный меня подобрал, на лодке… Помнишь бармена? Малик… Перевязал… хороший мужик. Он на своей лодке плавал, сам, добровольно, питьевую воду развозил, с крыш людей снимал… Вера, вас куда? В Филадельфию? А меня в Нью-Йорк, и оттуда уже домой. Скажи свой телефон, Вера!..

Я назвала цифры, и он несколько раз повторил номер, запоминая.

— Вера! Я тебе позвоню… Я тебя обязательно найду! А ты Глеба не видела? Глеба… не видела? Он с вами?..

Нас вынесло на поле, и я вздохнула с облегчением от того, что мне не нужно ничего говорить ему про Глеба. Я больше не видела Жеку в толпе, но все еще слышала его голос: «Вера!.. Я позвоню!.. Завтра же! Вера!»

Мы с Нэнси поднялись в самолет, и я, пробравшись в конец ряда сидений, к иллюминатору, долго бездумно смотрела на уходящий вниз Техас, постепенно превращающийся в карту, потом на облака, потом закрыла глаза и до самой Филадельфии видела только Антона, как он говорит мне «нет» — и поворачивается спиной, и уходит, уходит, скрывается в толпе. Я сунула руку за ворот, достала ключик и зажала его в кулаке.

— Дура ты, Вера, — сказала Нэнси, вздыхая. — Такой парень этот Жека. Лапочка. Загляденье. Надо же — выжил. Выплыл. Настоящий мужик.

Я промолчала. Я очень хорошо знала, что такое «настоящий мужик». Настоящим мужиком был, например, мой отец.

Жека был хороший парень. Красавчик, гитарист, чья-то безумная любовь, гордость родителей. И то, что он остался жив, было справедливо и прекрасно. Но в нашем неправедном мире «настоящий мужик» был худой мальчишка, ныряющий в затопленный подвал за тонущим соперником; несущий, балансируя на шаткой доске, питьевую воду сумасшедшему ублюдку с ружьем; вытаскивающий из кишащей змеями и заразой отравленной воды труп товарища; ломающий ударом ладони шею бандиту и говорящий «нет» женщине, которая его любит.

Глава 18

— Ураган Рита, приближающийся к побережью США, достиг четвертой степени силы. Эксперты опасаются, что ураган будет усиливаться и к концу недели обрушится на Техас. По прогнозам властей штата, стихийное бедствие затронет около 5,2 миллиона человек, а примерно шесть тысяч домов будут разрушены. Метеорологи предсказывают, что на юго-востоке штата ураганный ветер будет дуть непрерывно на протяжении шестнадцати часов…

Я сидела в пиццерии и смотрела на экран подвесного телевизора, слушая, как холеный, причесанный волосок к волоску комментатор рассказывает последние новости.

— У тебя пицца стынет.

Я подняла голову — Нэнси с Иваном стояли возле моего столика, их глаза тоже были прикованы к экрану, но Нэнси, тем не менее, не глядя, протянула руку и схватила мой кусок с бумажной тарелки.

— Отвратительная тут пицца, — сообщила она с набитым ртом. — А Техас, судя по всему, эта Рита разрушит до основания. Жалко. Помнишь бабульку в приюте для наркоманов? «Деточка, надо поесть…». У них еще там такой смешной баннер висел на стене в коридоре: «We'd love to introduce you to our best friend, Jesus Christ». Бест френд, надо же! Рехнуться можно.

— Может, пронесет как-нибудь, — с сомнением сказал Иван. — Впрочем, народ эвакуируют. Я представляю, что там сейчас творится, с этой эвакуацией… Хорошо, что Тошка успел оттуда убраться. — Иван кинул на меня острый взгляд: — Он тебе не звонил?

— Нет, — я покачала головой.

— С тех самых пор? Вообще ни разу?

— Нет.

— И не писал?

— Откуда у него адрес…

— Иван, что ты к ней пристал, — одернула его Нэнси. Она доела мою пиццу и поцеловала меня в щеку розовыми губами, измазанными в кетчупе. — Мы, кстати, по дороге сюда заехали в мэрию и расписались. Свидетелем позвали какого-то придурка с улицы. Он рекламки раздавал: «Чизус лавз ю». Так что можешь нас поздравлять, носить на руках и осыпать ценными подарками — мы теперь муж и жена. По этому случаю мы сейчас все дружно едем домой и напьемся, наконец, по-человечески!

Не могу сказать, что новость, сообщенная таким будничным тоном, меня потрясла — в общем, к этому все шло, — но все-таки скоропалительность женитьбы наводила на определенные размышления. Я внимательно посмотрела на подругу и проницательно спросила:

— А ты уверена, дорогая, что тебе можно пить?

Нэнси покрутила пальцем у виска.

— Ненормальная? Считать-то умеешь? Даже если мы… — она посмотрела на Ивана и засмеялась, — даже если мы каким-то чудом зачали дитя во время локального апокалипсиса, все равно это будет ясно не раньше, чем через пару недель. А пока можно отрываться по полной программе!

— Только не так, как в прошлый раз, — Иван шутливо щелкнул ее по носу. — Ты уже в прошлый раз призывала всех оторваться по полной программе, и это закончилось потопом…

— Но, поскольку Чизус Крайст — наш бест френд, — подхватила Нэнси, — мы спаслись, выжили, выплыли и вернулись домой!.. Как там у Щербакова? «На всякий случай все прощайте, но если выплывем — то выпьем!»

Мы вышли из пиццерии на улицу и пошли к паркингу. Иван достал ключи от арендованного «крайслера», правда, не вишневого, а темно-синего, «под цвет Анютиных глазок», как он горделиво объяснил нам, пригнав в первый день машину к нашему дому. Мы с Нэнси съехались, взяв в рент половину дуплекса на Томлинсон авеню, и там было достаточно просторно, чтобы Иван смог поселиться вместе с нами, прилетев, наконец, из Техаса после нескольких дней мытарств.

Сейчас они, наверное, решат отделиться, — с грустью подумала я, — и я опять останусь одна…

— А представляешь, — Нэнси обернулась ко мне с переднего сиденья, — если я все-таки залетела… Что за детеныш у меня родится, и что из него вырастет, зачатого в таких обстоятельствах?.. Я думаю, гений. Нобелевский лауреат, не меньше!

Я улыбнулась и кивнула. У меня побаливал живот, но месячные все не начинались. Я успокаивала себя тем, что застудилась в воде.

Мы свернули на Томлинсон. Быстро темнело, но в воздухе по-прежнему висела влажная духота. Сентябрь в Филадельфии — это еще лето, надоевшее до колик, жаркое, душное, полное насекомых, гудения кондиционеров и запредельных счетов за электричество.

Иван припарковался возле гаражных дверей и заглушил мотор.

— Доставай виски, — скомандовала Нэнси, выпрыгивая из машины, как кузнечик, на своих длинных ногах. На ней были белые джинсики-капри на три размера меньше, чем до потопа и на размер меньше, чем следовало бы. Коротенький алый топик, державшийся неизвестно на чем, не прикрывал ни живот, ни спину; ни капли не пострадавшая от худобы грудь задорно торчала под блестящим шелком. Красные босоножки на шпильке, состоящие из одних тоненьких ремешков, алый лак на ногтях, растрепанная короткая стрижка, сияющие глаза — в целом, это была прежняя Нэнси, богинька-герцогинька, циркуль света. Я ее ужасно любила.

Иван достал из салона коричневый бумажный пакет с бутылками и несколько пластиковых пакетов с едой.

— Пошли, — он посмотрел на Нэнси с плохо скрываемым обожанием. — Я буду вас кормить. И поить.

— А мы будем валяться на диване и лениться, — подхватила Нэнси. — А утром ты, как законный муж, принесешь нам кофе в постель.

Я усмехнулась. По-моему, Ивану предстояло носить кофе в постель всю оставшуюся жизнь. Впрочем, он, кажется, не возражал.

— Знаешь, — Нэнси плюхнулась на диван и потрясла поочередно правой и левой ногой, скидывая босоножки, — все-таки, жизнь прекрасна. Иди переоденься. И подкрась, наконец, свое бледное личико! Мы же собираемся праздновать свадьбу, а на своей свадьбе я не потреплю никаких унылых рож.

Я покорно отправилась в маленькую спальню и открыла стенной шкаф. Мое лавандовое платьице покоилось на дне озера, в которое превратился Новый Орлеан, я мысленно провела пальцами по мягкой нежной ткани, сразу вспомнила руки Антона на своих бедрах, и тут же запретила себе об этом думать. Вместо этого я надела новое, купленное вчера по настоянию Нэнси, платье странного жемчужно-зеленого цвета, очень подходящего к моим глазам. Краситься мне не хотелось, и я через силу провела кисточкой с румянами по щекам, чуть-чуть оттенила глаза, вяло накрасила ресницы и мазнула темно-розовым блеском по губам. В целом вышло приемлемо, по крайней мере, Нэнси не могла бы меня упрекнуть, что я выгляжу на ее свадьбе как бледная спирохета. Я обулась, потому что платье требовало туфелек, но потом передумала и вышла в гостиную босиком. В конце концов, я имела право на определенный комфорт, ведь Нэнси тоже скинула свои шпильки.

Иван уже накрыл длинный журнальный столик перед диваном — корзинка с фруктами, сыр, зелень, виски в квадратной бутылке, сухое вино двух сортов, шоколад и сочные отбивные, украшенные салатом — когда только успел!..

Я села в кресло и поджала босые ноги.

— Еще будет курица в чесночном соусе, торт и мороженое, — объявил Иван, которому, как ни странно, очень шел кухонный передник.

— Хочу суши! — капризно сказала Нэнси, отпивая из бокала.

— Съездить? — с готовностью предложил Иван.

— Не надо, по телефону закажи.

Иван прошел за кухонную перегородку и начал листать справочник.

— Ага, нашел… японский ресторан… так… суши… Двести пятнадцать… четыре, три, семь… ага… Алло!..

— Верочка, ты такая хорошенькая, — мурлыкнула Нэнси и взяла сигарету. — Просто куколка в этом платье. А ты отказывалась его покупать! А я говорила! Ты, блин, никогда меня не слушаешь.

— Вы теперь съедете на другую квартиру, да? — я тоже взяла сигарету и закурила, стараясь не смотреть на подругу, чтобы она не поняла по глазам, как мне не хочется оставаться одной.

— Еще чего, — Нэнси фыркнула. — Пусть Иван сначала работу приличную найдет. И вообще. Не бойся, мы тебя не бросим.

Она стряхнула пепел и добавила:

— А Тошку своего ты забудь. Просто забудь, Вера. Вон Жека тебе уже дважды звонил из Москвы. Только позови.

— Не позову. — Я покачала головой и взяла бокал. — И перестань об этом говорить.

— Вера, ты глупая, безответственная особа.

Я пожала плечами.

— Ты мазохистка, Вера! — Нэнси обвиняюще ткнула в меня сигаретой.

— Нэнси, — сказала я. — Ты любишь Ивана?

— Конечно, люблю. Но при чем тут Иван? Иван работает барменом, а не…

— Девчонки, в дверь звонят! — крикнул Иван из кухни. — Откройте, у меня тут курица в духовке…

— Что, уже суши? — Нэнси удивленно приподнялась. — Так быстро? Вот это сервис! Иван, деньги давай!

— Сиди, я сама открою.

Я взяла из сумочки кошелек и пошла к двери.

Нэнси включила телевизор, до меня донесся голос диктора: «В Техасе в связи с угрозой урагана остановлены два ядерных реактора…»

Я открыла дверь.

Антон стоял, прислонившись плечом к косяку, в черных джинсах и черной майке, его очки поблескивали в свете уличного фонаря. Я отшатнулась, выронила кошелек, оступилась. Он поддержал меня за локоть и сразу отпустил, смотрел безо всякой улыбки, молча, и ждал неизвестно чего.

— Тош, — у меня сел голос, горло пересохло. — Это ты?.. Ты приехал… на свадьбу?

У него мгновенно застыло лицо, на глазах превращаясь в маску.

— На свадьбу? Ты вышла замуж?

— Ты что, дурак? — спросила я, раздумывая, что сделать сначала: заплакать или засмеяться. — Как я могла выйти замуж, когда я люблю только тебя?

Его рот был на вкус как горячее молоко с медом, которым меня поили в детстве во время простуд. И дрожал он так же, как я в детском температурном бреду.

— Я люблю тебя, — прошептала я, с трудом отлепившись от него. — Люблю-люблю…

— Я тебя больше, — ответил он тоже шепотом. Его дыхание щекотало мою шею. — Люблю-люблю…

— Верочка! — крикнула Нэнси из гостиной. — Где мои суши?.. Ты что там — целуешься с японцем?

— Почти, — ответила я, прижимаясь щекой к черной майке с иероглифом. — Тош, как ты меня нашел? И ведь ты давно должен был быть в Ираке?..

— Я же отдал тебе свой ключ, — тихо сказал он мне в макушку. — А без него у меня… ни одна дверь не открывается.

Часть II

ПОСЛЕДНИЙ ЗААРИН

«Шаман — это человек, который способен передвигать силу из одной реальности в другую, и это явление люди называют чудом. Однако, это чудо, как показывает опыт работы с шаманскими технологиями, вполне реально и, по большому счету, доступно каждому. Шаман способен переходить в другое состояние сознания по своей воле и, действуя в обычно скрытой от нас реальности для обретения новых знаний и внутренней силы, оказывать людям помощь».

Майкл Хармер

Все описанные события являются вымыслом автора и никогда не происходили в действительности. Случайные совпадения имен и названий, если таковые имеют место, не более чем случайные совпадения, и автор не несет за них никакой ответственности.

Глава 1

— Тош?..

— Ммм?..

— Ты проснулся?

— Почти.

— Кофе хочешь?

— Угу.

Я поцеловала его в теплое плечо и вылезла из нагретой постели в утренний холодок кондиционера. Пол был ледяной — хоть шерстяные носки надевай, честное слово. Вот всегда здесь так: летом от кондиционера зуб на зуб не попадает, а зимой изнемогаешь в духоте из-за газовой колонки. И регулировать температуру бесполезно, дома так построены, что совсем не дышат. Отсюда, кстати, все простуды: я знала, что, стоит мне ближе к полудню выйти на улицу, и я уже через пять минут почувствую себя как в сауне. А потом вернусь в кондиционированное помещение — и пожалуйста, ангина. Однако утром на улице еще можно было дышать, и я подумала, что кофе лучше всего выпить на терраске: к нашей квартире примыкала небольшая дощатая терраса со столиком и белыми плетеными креслами под полосатым тентом. Впрочем, вряд ли мой ленивый мальчик захочет вылезать из кровати ради сомнительного удовольствия послушать птичек на свежем воздухе. Он не любит воздух Филадельфии, потому что родился в России, а вырос в Луизиане. Я тоже родилась в России, да и выросла там же, но кого это интересует?..

Я сварила кофе и принесла его в спальню. Мой мальчик уже не спал — валялся, заложив руки за голову, и смотрел в потолок.

— Где ты вчера был? — спросила я, пристраивая чашку с горячим черным кофе на тумбочке и забираясь с ногами на кровать.

— Нигде.

То, что он был, по его словам, «нигде», меня не утешало. Нигде — это где угодно. Не со мной. А мне бы хотелось, чтобы он был со мной.

— Тош, Нэнси звонила.

— Ммм?.. — он отпил глоток кофе и зажмурился.

— Они с Иваном зовут нас вечером в Нью Хоуп поехать. Поедем, а, Тош? Там хорошо… Там, знаешь, так по-европейски. Улочки. Мостовая. Кафешки. И галерей всяких много, тебе будет интересно, ты же рисуешь… рисовал… а, Тош?

Он рисовал, это правда. И у него был талант, настоящий талант. Если бы в мире существовала хоть какая-то справедливость, Антон должен был бы пойти в арт-колледж, но попал в military school — военизированную школу, что-то вроде колонии для трудных подростков. Потому что сироте, не умеющему ужиться ни с одними приемными родителями, туда прямая дорожка.

Он мне никогда ничего не рассказывал. Даже про то, что он умеет рисовать, я узнала случайно: сидел, о чем-то думал, машинально чертил на подвернувшемся под руку конверте со счетом за газ, покрывая бумагу беспорядочными, на первый взгляд, линиями — и вдруг я увидела табун лошадей, сильные шеи, изящные копыта, стремительные тела, напряженные мускулы… Я потом спрятала конверт, а Антон про него и не вспомнил. Он терпеть не может разбираться со счетами, приходящими в немыслимых количествах. Раньше, когда мы жили все вчетвером, с моей подругой Нэнси и ее мужем Иваном, счетами занимался Иван, как самый здравомыслящий из нас, но полгода назад мы разъехались, и мне пришлось осваивать ежемесячную бухгалтерию. Потому что мой непрактичный мальчик этого просто не может — его раздражают цифры. Его вообще многое раздражает, к сожалению.

— Тош, поедем, а?

— Вера, не приставай. — Он протянул руку, взял с тумбочки очки и надел их, мгновенно отгородившись от меня притемненными стеклами.

Я печально отдвинулась, глядя, как он разворачивает давно прочитанную газету, которая валялась на тумбочке, наверное, с неделю, и начинает ее читать — лишь бы не смотреть на меня.

Нэнси ужасно злится, когда он говорил мне «Вера, не приставай».

— Да как он вообще смеет с тобой так разговаривать? — возмущается она. — Кто он такой?.. Привык, блин, в своей казарме… И вообще он псих!.. Ему человека убить — раз плюнуть. Он там, в Ираке, людей пачками убивал!

Я с Нэнси не спорю, потому что спорить с Нэнси совершенно бесполезно. Я могла бы ей сказать, конечно, про «афганский синдром» и тому подобное. Но я знаю, что она мне ответит.

— А ты-то здесь при чем, — ответит Нэнси, красиво выпустив дым своим круглым розовым ртом и стряхивая пепел мимо пепельницы. — Ты — то здесь с какого боку, Вера?.. Ты кто — психиатр? У тебя просто гипертрофированный материнский инстинкт, тебе надо родить ребенка, вот и все дела. Только уж не от него! — и она стрельнет яростным сапфировыми взглядом в сторону гаража, где Тошка с Иваном моют машину. — От него рожать нельзя, от психа. Найди себе красивого самца с правильными генами. Зачем тебе этот кошмар? Ты даже не знаешь его происхождения. Китаец? Монгол? Чукча?.. На что он годится? Только пиццу развозить.

В общем, да, он не годится даже пиццу развозить. Наверное, считает это унизительным для себя, не знаю. Развозит, конечно, куда деваться, но делает это, сцепив зубы. По вечерам, когда он возвращается с работы, его невозможно разговорить, он молчит, как пень, щелкает переключателем каналов телевизора — я думаю, только для того, чтобы не сидеть, уставясь в стенку. Новости он выключает сразу, боевики тоже, с ним невозможно посмотреть никакой фильм, слащавые романтические драмы вызывают у него оскомину, веселые комедии не смешат. Единственное, что он любит смотреть, это неигровые фильмы про подводный мир да про животных по каналу Discovery. Еще он любит суши, дыню и черную смородину. Но черная смородина у нас не растет.

— Тош…

— Ммм?..

— Ну, давай съездим в Нью Хоуп. Ну, пожалуйста. Мы совсем нигде не бываем, а мне очень хочется.

Он, наконец, поднял на меня свои темные глаза и снял очки. Каждый раз, когда он это делает, мне хочется его поцеловать. И в этот раз я, разумеется, не удержалась: наклонилась и поцеловала сначала один глаз, потом другой. Глаза закрылись, и тогда я поцеловала еще подбородок с ложбинкой и, для ровного счета, плотно сжатый рот. Антон взял меня за плечи и слегка отодвинул. Я смотрела на него сверху и видела тени от ресниц, блик солнца, падавшего из окна, на отросших черных волосах и серебряную цепочку. Когда мы выбирались из погибающего Нового Орлеана, Тошка отдал мне свой талисман — цепочку с ключиком, который носил на шее. Он и сейчас был на мне, а Тошке, уже здесь, в Филадельфии, я подарила другой — маленький замочек, специально заказала у ювелира, потому что не могла найти ничего подобного в лавках. Замочек, да. Очень символично. Нэнси обозвала меня романтической дурочкой, но что поделать, если я и вправду такая? Во всяком случае, Антон мой подарок носит, не снимая.

— Ты правда так хочешь поехать в этот Нью Хоуп?

— Угу. Правда. Я просто хочу поехать с тобой — куда-нибудь. С тобой. Только не говори, что я могу поехать с Иваном и Нэнси на их машине. Я хочу с тобой, Тош.

Он усмехнулся и притянул меня поближе к себе. Он всегда такой теплый, прямо как печка. Мой теплый мальчик. Я прижалась к нему и замерла, зажмурившись.

— Хорошо, — сказал он мне в волосы. — Поедем. Вечером, да?.. Машину возьмем, или они за нами заедут?

— А ты как хочешь? — я говорила невнятно, потому что уткнулась губами в его шею. — Тебе удобней самому вести, или пусть Иван?..

Он слегка пожал плечами.

— Я бы на нашей поехал. Нэнси меня терпеть не может, ты же знаешь. Потом, у них с Иваном ноги длинные, они вечно отодвигают сиденья до предела. Тебе-то ничего, ты же пигалица, а я куда должен свои мослы девать?.. Давай на нашей.

Наша старенькая серая «шеви-малибу», которую Иван сторговал для Тошки у своего босса буквально за копейки, бегала пока вполне достойно, а до Нью Хоупа от нас всего-то с полчаса езды по холмистой дороге, на которой то и дело попадаются, переходя друг в друга, маленькие городки графства Бак — предместья Филадельфии. Там много русских — Бакс Каунти модное место, и земля в нем дорогая, однако наших снобов это не останавливает. Глядя на их особняки с бассейнами, американцы только удивляются, откуда у этих людей с резким славянским акцентом деньги на такие хоромы. А вот меня эти хоромы не привлекают: уж очень помпезны. В Нью Хоупе таких практически нет — там старые дома, узкие улочки, да и русские почти не живут: даже успешным программистам это не по средствам, Нью Хоуп очень дорогой город, город-заповедник, вроде Манхэттенского Гринич Вилледжа.

Вообще-то, у меня есть мечта — купить старый викторианский особняк в Филадельфии возле парка. Мы однажды ездили гулять в парк, и я увидела этот дом, с высокими узкими окнами, с эркером и мансардой, старый-престарый дом из потемневшего от времени красного кирпича, увитый плющом и окруженный двором со столетними вязами и каменной скамьей под ними… Но у нас на это нет денег — и никогда не будет, я думаю.

— Тош…

— Ммм?..

— Ты бы хотел купить дом? Ну, чтобы жить в своем доме, а не на съемной квартире… чтобы двор… чтобы деревья…

— Ты про тот красный? С плющом?

Интересно, откуда он узнал? Я ему точно ничего не говорила. Тошке наплевать, где жить. Мне иногда кажется, что он способен жить в картонной коробке под мостом, настолько все это не имеет для него значения. А про тот дом я и Нэнси-то не сказала — она подняла бы меня на смех, ей нравятся белые виллы с огромными парадными окнами и бассейном на заднем дворе.

Но Тошка вот догадался. Я уверена, что мой рассеянный мальчик умеет читать мысли.

— Правда же, он сказочный?

— Правда же. Свари еще кофе, а?

Я оторвалась от него с трудом, как будто выбираясь из теплого уютного гнезда в ледяную ночь, и пошла варить кофе, потому что ему нравится мой кофе, и даже нравится смотреть, как я его варю: он однажды сказал, что это у меня получается очень красиво. «Ты так грациозно все это делаешь», — сказал он, и я с тех пор каждый раз, крутясь у плиты, думаю о том, что я, оказывается, делаю это «грациозно», и старюсь соизмерять каждый свой жест, чтобы он получался плавным, изящным и, по возможности, сексуальным.

Антон поднялся с кровати, пришел на кухню и встал, прислонившись плечом к притолоке и наблюдая за мной.

Я насыпала кофе в джезву, где уже слегка поплыл на огне тростниковый сахар со специями, чуть-чуть убавила огонь и сказала, не оборачиваясь:

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — ответил он серьезно.

— Я тебя больше.

Конечно, конечно, я ждала, что он будет спорить. Даже дыхание затаила.

Но он промолчал.

Глава 2

— А кабаре там сегодня нет?..

Нэнси нетерпеливо переступала с ноги на ногу рядом с Иваном, рассматривающим программку ресторана «Одиллия». В «Одиллии» несколько раз в месяц устраивалось кабаре-шоу, и склонная к неумеренной роскоши в быту Нэнси никак не хотела упустить возможность провести вечер шикарно и с размахом.

— Нет, — с сожалением сказал Иван, — сегодня только пиано-бар. Но это позже. Можем пока погулять.

На Мэйн-стрит было, как обычно, полно народу. Бледные готы в шнурованных ботинках и драных чулках, панки с трехцветным хайром, стареющие хиппи, свободные художники, байкеры в кожаных жилетках и разноцветных банданах, роскошные девки в джинсовых шортах, обрезанных по самое не могу, добропорядочные буржуа обоего пола, и обязательный символ викторианского туристического шика: лошадь с белой каретой, лениво цокающая по узкой мостовой.

В главном соборе Нью Хоупа был устроен отель с рестораном и танцзалом, столики в саду, помпезная провинциальная роскошь. Когда я впервые увидела превращенную в ресторан церковь, я была в шоке. Ну да, ну да, не мне, русской, говорить — коммунисты вообще устраивали в церквах общественные туалеты и склады с гнилой картошкой. Но ресторан… Я не могла бы, наверное, объяснить, почему мне кажется, что это еще хуже сортира. Может быть, из-за денег? Церковь и деньги кажутся мне еще более несовместимыми, чем церковь и дерьмо. Может быть, потому, что в случае с коммунистами налицо было страдание за веру. А в случае с капиталистами — извлечение прибыли из того, что когда-то было верой. А может быть, у меня действительно, как считает моя дорогая подруга, как-то неправильно устроены мозги. В любом случае, ресторан в соборе вызывает у меня отвращение. Нэнси потащила было нас туда, но я уперлась, как мул, — один из тех ушастых сереньких трудяг, что до сих пор таскали на веревках по древнему каналу не менее древний речной трамвайчик. Изображения мулов здесь попадались на каждом шагу — в виде фресок, статуй, садовых скульптур. Разрисованные всеми цветами радуги — в горошек, в полоску, в цветочек, — они очень украшали Мэйн-стрит и прилегающие к ней тихие улицы.

— По-моему, готических задниц стало заметно больше, — пробормотала Нэнси, рассеянно оглядываясь по сторонам. — Скажи, Верочка?.. Когда мы были здесь в последний раз, я что-то не видела такого засилья черных ногтей и бледных физиономий. И вон та лавка с горгульями, видишь? Мне кажется, в прошлый раз ее не было.

— Да брось ты, тут бизнесы должны появляться и исчезать со скоростью света, — отмахнулся Иван. — Золотое дно. Один прогорел — пять новых возникли… Пойдемте лучше кофе выпьем. Или еще можно пройтись через мост до Ламбертсвиля и там поужинать в какой-нибудь французской кафешке. Там есть одна, я помню…

— Нет, ужинать мы будем в «Одиллии», — твердо заявила Нэнси. — Я хочу пиано-бар и легкий флирт под звуки музыки. Для чего я красилась два часа, по-твоему? Мы так редко куда-нибудь выбираемся, имею я право оторваться на полную катушку?

— Ты уже отрывалась, — напомнила я. — В Нью-Орлеане. Помнишь, чем кончилось?..

В Нью-Орлеане все кончилось плохо, этого даже Нэнси с ее чувством противоречия не могла отрицать. С другой стороны, если бы не наша поездка туда прямо в канун урагана и наводнения, я никогда не встретилась бы с Антоном. А Нэнси с Иваном, вполне возможно, так и не пришло бы в голову пожениться.

— О, каамоон! — Нэнси беспечно махнула рукой. — Я теперь перед выходом из дома всегда смотрю прогноз погоды. И беру с собой зонтик.

Мы неторопливо двигались в толпе, иногда заглядывая в ярко освещенные лавки, полные экзотических вещиц, серебряных украшений, статуэток, стилизованного под старину оружия. Мой утонченный мальчик надолго застревал в крохотных арт-галереях, меня тянули к себе антикварные магазинчики с их древним барахлом, пахнущим пылью и временем. Нэнси с Иваном дружно западали на каждую лавку, торгующую кожей, неважно, что цены в Нью Хоупе кусались почище нью-йоркских, и мы все равно не могли позволить себе купить даже завалящий бумажник из лайки, даже нефритовую фигурку Будды величиной с мизинец, даже треснувшее китайское блюдце изумительного прозрачного фарфора. Денег у нас было в обрез, раз мы собирались провести вечер в таком респектабельном месте, как «Одиллия».

Быстро темнело, и городок стал еще нарядней от множества ярко освещенных витрин, свечек в стеклянных бокалах, горящих на столиках в каждом уличном кафе, от подсветки фонтанчиков на лужайках маленьких гостиниц. И толпа стала еще гуще, особенно у баров, где клубился дым коромыслом и стоял крепкий пивной дух. Все столики в открытых кафе по обе стороны улицы были заняты, и мы решили, что следует поспешить, если не хотим остаться без ужина.

— Смотри, какой роскошный кадр! — Нэнси подтолкнула меня локтем и быстрым движением сигареты, которую курила на ходу, указала направо. Там, на открытой веранде пивного бара, сидел действительно потрясающий парень: высокий поджарый блондин в калифорнийском стиле — ровный загар, широкие сильные плечи, выгоревшие пряди, белоснежные зубы, узкие бедра, синие глаза и мощная ширинка породистого жеребца, подчеркнутая классически потертыми джинсами.

— Голубой, конечно, — вздохнула Нэнси, с большим сожалением оглядываясь на этот идеальный образчик мужского шарма. — Вот беда. Что ни красавчик, то гей. Разбазаривание генетического материала…

— Ну, не обязательно, — вступилась я неуверенно, понимая, что Нэнси, скорее всего, права: так выпячивать свои достоинства позволяют себе в этой стране всеобщего ханжества и стерильной бюргерской морали только геи. Приличные отцы семейств носят мешковатые штаны, скрывающие скучные задницы клерков, и просторные майки, не скрывающие, увы, вопиющих пивных животов.

— На кого это вы там загляделись? — ревниво поинтересовался Иван, подхватывая Нэнси под руку. — Пошли, пошли! Надо Тошку вытаскивать, что-то он застрял в этом подвале!

Он толкнул дверь, и мы оказались в лавке, стилизованной под мрачное подземелье.

Здесь торговали якобы предметами искусства, но явно готической направленности: со стен пялились ужасные морды сатиров и горгулий, на специальных подставках висели амулеты разной степени мрачности. Уроборос во всех мыслимых вариантах — от браслетов до вышивки на шелке — непрерывно свивался в кольцо, пожирая собственный хвост. От благовоний, курящихся в каменных вазах, воздух казался плотным, тяжелым и приторно-сладким. Ритуальные ножи устрашающих форм лежали под стеклом прилавка, висели на стенах, и пламя светильников, искусно выполненных в виде факелов, оставляло на их лезвиях кровавые отблески. На отдельной полке у стены стояли книги — и новые, и довольно потрепанные. Я пробежалась глазами по корешкам: «Библия проклятых» Вендри де Савьери в двух томах, «Мистерия Темной Луны» Тимоти Родерика, Папюс, Ошо, «Записная книжка дьявола» Шандора Ла Вея, еще, разумеется, Алистер Кроули, несчастный сынок религиозных фанатиков-протестантов и папа сатанизма, почему-то скандинавские мифы и даже Гурджиев в переводе на английский. Там были еще какие-то книги, названия которых мне ни о чем не говорили, и огромное количество дешевых изданий в мягких обложках — похоже, пособия по оккультизму для начинающих.

— Ого, — со смешком сказал Иван, останавливаясь у полки. — А «Гримуар Папы Гонория» у вас имеется? Нет? Жаль, жаль!..

Он рассмеялся, а мне показалось, что темные глаза продавца, пауком притаившегося за прилавком, странно блеснули.

— А что это за «гримуар» такой? — рассеянно полюбопытствовала Нэнси, изучая кольца, покрытые замысловатым узором. — Смотри, Вера, шайтанский агат!.. Может, мемуар? Воспоминания?

— Гримуар — учебник черной магии, — тихо произнес Тошка за моей спиной. Я вздрогнула — он всегда ходил неслышно, как кот. — А «Гримуар Папы Гонория» до сих пор считается самым зловещим из них. Ты бы так не шутил, Иван. Или хотя бы, если уж болтаешь, болтай по-русски. Мне это место не нравится.

— Да ну, брось, — Иван пожал плечами. — Ты что, мало таких лавчонок видел? Все, что требуется для легкого щекотания нервов тупого обывателя. Сплошные подделки. Ничего страшного.

— А ты-то откуда знаешь? — Нэнси недоверчиво уставилась на него. — Тоже мне, продвинутый… магистр черных дел!

— Ну, не магистр, — Иван, кажется, слегка обиделся и даже убрал руку с плеча Нэнси, в то время как Антон незаметно, но решительно подталкивал нас к выходу из лавки. — Но я в колледже брал курс «История культов». Просто так, для общего развития. Один семестр только… Это, конечно, было давно, но кое-что помню.

— Пошли, пошли отсюда… образованный ты наш, — Тошка слегка двинул его плечом, и мы, наконец, выбрались на свежий воздух.

— Что тебя туда понесло? — упрекнула я Антона, машинально отряхиваясь, как будто стараясь смахнуть приторно-тяжелый запах неприятной лавки со своего светлого полотняного платья.

— Не знаю, — он неопределенно пожал плечами. — Понесло что-то… Иван, мы не опаздываем в вашу «Одиллию»?

Нэнси посмотрела на часы и ахнула:

— Опаздываем!.. Блин! Я так и знала. Там уже точно сейчас все забито под завязку. Если только чудо…

Чудо случилось: столик для нас нашелся, и, когда профессионально томный и профессионально рассеянный пианист уселся за рояль, мы как раз сделали заказ и попивали аперитивы, разглядывая публику. А там было на что посмотреть. Такого количества нарядных ухоженных женщин и лощеных мужчин я давно не видела в жизни — только на экране, в голливудских фильмах из жизни бомонда. Я украдкой оглядела нашу компанию и подивилась, как нас сюда пустили — ни я, ни Нэнси, привыкшие к тому, что американцы ходят в джинсах даже в оперу, не надели вечерних платьев и выглядели натуральными золушками на фоне блестящего общества, оккупировавшего столики в «Одиллии». Про наших парней я вообще молчу — тогда как добрая половина мужчин в зале красовались в смокингах, Тошка с Иваном ввалились в блестящий ресторан одетыми как лохи какие-то. Впрочем, на Иване была хотя бы его любимая белая рубаха в стиле латинского мачо, а вот мой раскованный мальчик так и поехал развлекаться в черной майке с иероглифом на пузе.

— Нэнси, — сказала я тихонько и показала глазами на роскошную публику: каждый официант выглядел как лорд, а гости напоминали приближенных к королевскому двору.

— Угу, — она угрюмо кивнула, потом вызывающе выпятила грудь и пожала плечами с нарочитой беспечностью. — Ну и плевать. Мы все равно здесь самые красивые.

Она-то, конечно, была самой красивой везде, где бы ни появилась. Ее черные волосы и ярко-синие глаза, не говоря уже о бесконечно длинных ногах и роскошных титьках, моментально привлекали к себе восхищенное и завистливое внимание. Для поездки в Нью Хоуп Нэнси выбрала белую юбку с нескромным разрезом, белые босоножки и ярко-синий шелковый топ, а на мне было простенькое платье из небеленого полотна и такие же эспадрильи. Правда, я надела коралловый браслет, который очень любила, но это жалкое украшение ни в какое сравнение не шло с бриллиантами здешних дам.

— Да нет, — я пугливо оглянулась по сторонам. — Меня беспокоит то, что нас вообще сюда… Нэнси! Ты посмотри, здесь же обязательно должен присутствовать фэйс-контроль: вон, видишь, парочку завернули!.. Нас не выставят, как ты думаешь? Спохватятся и…

— Не парься, — Иван пригубил свой бокал и одобрительно цокнул языком. — Если пустили, то уже не выставят. Все же солидное заведение.

— Сдается мне, что тут сегодня какая-то приватная вечеринка, — Антон нахмурился. — Могут и попросить на выход, Вера права.

— Ну, хватит каркать! — Нэнси с досадой хлопнула по столу, и на этот хлопок моментально подскочила девица, выглядящая как ожившая кукла Барби. В руках у куклы Барби был серебряный поднос, на котором россыпью лежали сигары, пачки сигарет и жестяные плоские коробочки с тонкими ароматизированными сигарильями для любителей изящного.

— Сигареты? — спросила она с ослепительной улыбкой. — Сигары? Сигарильи?..

— Сигарильи, — решительно произнесла Нэнси. — Попробуем, Верочка?

Она ухватила с подноса золотистую жестянку и мило улыбнулась официантке.

— Включите в счет, пожалуйста, — Иван небрежным жестом отослал куколку, и та тут же исчезла. — Хм… сервис на грани фантастики. И это во времена бескомпромиссной борьбы с курением в общественных местах. Тошка, что скажешь?

— Мне это не нравится, — тихо, но твердо сказал мой осторожный мальчик. — Как-то все это странновато выглядит, ага.

— Нет, вы посмотрите! — Нэнси подняла коробочку с сигарильями повыше, чтобы мы все могли рассмотреть надпись на ней. «Smoking kills», — было написано на золотистом фоне огромными буквами. — Это название у них такое, да? — Нэнси хлопнула ресницами и перевернула коробку. — А тут еще прекраснее, смотрите: «Smoking can cause a slow and painful death». Вот тебе твоя борьба с курением, Иван. Умилительная рекламка. Но пахнут приятно.

Она открыла коробочку и понюхала изящные коричневые сигарильи. Иван тут же выудил одну и щелкнул зажигалкой. Ароматный дым поплыл над столиком, смешиваясь с легким флером женских духов, дорогого одеколона и дразнящим запахом горячих блюд, разносимых официантами.

— Тошка, не тупи, — сказал Иван и выдохнул сизое облачко. — Вечер только начинается!

Глава 3

До конца вечера было еще далеко, когда Нэнси, подавшись вперед над своей тарелкой, сделала мне страшные глаза:

— Верочка! Ты только посмотри, кто пришел!..

Я проследила за ее взглядом и обнаружила в проходе между столиками воплощение наших девичьих мечтаний — давешнего блондина. Правда, теперь он был в смокинге, сидящем на нем идеально, как на манекене, но это был он, вне всякого сомнения. Выгоревшие золотые прядки поблескивали в свете ламп, синие глаза сияли на фоне загара, идеальные зубы сверкали — портрет киногероя в расцвете славы. Этот оживший символ о чем-то болтал с дамой за соседним столиком, пленительно улыбался и притягивал к себе взгляды всех окружающих почище любого магнита. Справедливости ради надо заметить, что наш Иван почти ничем не уступал ему во внешности, тем более, что тип у них был, в принципе, одинаковый — рост, фигура, только у Ивана волосы были чуть темнее и немного другого оттенка.

Тем временем пианист, вернувшийся в зал после небольшого перерыва, сел к роялю и заиграл нечто страстное и томное, как расплавленный тростниковый сахар с корицей и перцем. Блондин изящно склонился, приглашая даму за соседним столиком танцевать. Несколько пар тут же последовало их примеру. А танцпол в «Одиллии» был хорош — в сверкающем дубовом паркете отражались фигуры танцующих и огни хрустальной люстры. Похоже, нравы участников этой вечеринки были достаточно свободными, потому что дамы, не чинясь, сами выбирали себе кавалеров — мы с Нэнси в этом убедились, когда две роскошных девицы в умопомрачительных вечерних туалетах одна за другой продефилировали к нашему столику и увели у нас из-под носа Тошку с Иваном. Нэнси захлебнулась от возмущения, а я отставила тарелку — все равно уже наелась, — и, попивая из своего бокала ледяное белое вино, с ревнивым интересом наблюдала, как мой бессовестный мальчик скользит по натертому паркету. До этого мне ни разу не представилось возможности посмотреть, как он танцует, я не знала даже, умеет ли он танцевать вообще. Оказалось — умеет. Его движения завораживали, он походил одновременно на птицу и змею, ловящую птицу. Впрочем, долго наблюдать мне не пришлось: ровно через две минуты передо мной возник некто вполне симпатичный, гладко выбритый и хорошо пахнущий, и я тоже оказалась посреди танцпола, мгновенно отделенная от Нэнси, которую увел какой-то лощеный пожилой казанова. Машинально двигаясь под музыку, я снова подумала о том, что наша компания явно выглядит неуместной среди этих людей, похоже, хорошо знакомых друг с другом. Но долго задумываться мне не пришлось: вечеринка становилась все более оживленной, танцы продолжались, мой нестриженный, плохо одетый мальчик пользовался бешеным успехом у холеных сучек в бриллиантах — возможно, благодаря своей экзотической внешности. В этом зале он был единственный, в чьем лице откровенно присутствовала Азия с ее миндалевидными глазами и высокими скулами, с ее самурайской невозмутимостью и гладкой медовой кожей. Я не успевала следить за сменой его партнерш, и не могла понять, получает ли он удовольствие от всего этого — дамы не давали ему вернуться к столику, перехватывая друг у друга еще до окончания танца. Да и нас с Нэнси то и дело приглашали какие-то подчернуто вежливые улыбчивые типы, так что посидеть и отдохнуть было совершенно невозможно.

— Вера, — задыхаясь, окликнула меня Нэнси, когда мы случайно оказались рядом, — я больше не могу!.. Пойдем освежимся, они тут все какие-то, блин, заводные! Может, мы попали на вечеринку этих… лауреатов международных конкурсов бального танца?..

Мы дружно извинились перед нашими партнерами и упорхнули в прохладную мраморную пещеру дамской комнаты.

— С ума сойти, — Нэнси уселась на край умывальника и скинула босоножки. — Что это за дела, подруга, как ты думаешь?

— Понятия не имею, — я устало прислонилась к холодной стене, борясь с желанием разуться и постоять босиком на мраморной плитке. Ноги у меня гудели. Нэнси открыла кран, смочила вспотевший лоб, похлопала влажной ладонью по шее, задрала топик и освежила свою восхитительную грудь и не менее достойный животик.

— Если я еще полчаса потанцую, я упаду, — призналась она.

— Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? — я через силу оторвалась от стены и тоже склонилась над умывальником. — Мне и получаса не протянуть. Как парни выдерживают такой темп, не понимаю…

— Ну, Иван хитрый, он просто топчется и потихоньку тискает этих дур, — Нэнси придирчиво изучала в зеркале свои губы. — Танцевать-то практически не умеет, хотя музыку чувствует. Я за ним понаблюдала — он даже не вспотел. А вот Тошечка твой отрывается на полную катушку. Я даже не знала, что он такой… — Нэнси задумалась, подбирая слово, чтобы ненароком не признать за Тошкой хоть какое-то достоинство.

— Классный танцор, — подсказала я и горделиво улыбнулась. — Вообще-то, я тоже не знала. Но мне приятно.

— Приятно? Я бы его убила на твоем месте.

Нэнси поправила мизинцем идеальные брови.

— Ну, ты же Ивана не убиваешь, правда? За то, что он, как ты изящно выразилась, потихоньку тискает этих дур.

Нэнси фыркнула.

— Иван развлекается, его все это забавляет. А Тошка танцует страстно… ты присмотрись! Такое впечатление, что он или успел выкурить косячок, или его действительно так сильно заводит женское общество.

Я призадумалась. Заводит ли Тошку женское общество, я не знала. Выкурить косячок он бы не успел, да и не было у него никаких косячков… Но тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я немедленно ее озвучила:

— Слушай-ка… А с какой это стати мы-то с тобой ни разу не отказались от приглашения, а?.. Я устала, ты устала… устала ведь? А каждый раз улыбаемся и, как миленькие, идем плясать. Это что — гипноз какой-то?

Нэнси уставилась на меня.

— А и правда, мать, — протянула она и сдвинула брови. — Что нам мешает отказаться? Типа, сенкью, айм ту тайред?.. А? Вер?

Я пожала плечами. Меня хлебом не корми — дай порассуждать о психологии, я вечно читаю всякую околопсихологическую чушь для продвинутых домохозяек, поэтому ответ у меня уже был:

— Наверное, мы чувствуем себя среди этих людей какими-то парвенюшками с улицы, и поэтому подсознательно считаем, что должны исполнять их невинные прихоти?

Нэнси тряхнула головой.

— Ну уж нет! Пусть они задавятся со своими брюликами и исподним за двадцать тысяч! Лично я теперь исподнего не ношу вообще, — в доказательство своих слов она высоко задрала юбку, демонстрируя безупречно выбритый гладкий лобок с несколькими кокетливо-невинными черными завитками в самом низу, — и не считаю себя хуже них на том основании, что…

— Браво, — ленивый голос от входа в дамскую комнату заставил меня вздрогнуть, а Нэнси — резко обернуться.

Давешний блондин стоял в дверях и совершенно бесстыдно улыбался ослепительной улыбкой кинозвезды. В пальцах у него дымилась длинная сигара, каким-то непостижимым образом добавлявшая ему сексуальности и шарма. Возможно, он ожидал смущения, растерянности, гнева, однако не на ту напал. Смутить Нэнси было решительно невозможно.

— Ты извращенец? — спросила она, и не подумав опустить подол. — Какого черта ты вперся в женский даббл?

— Случайно, — блондин пожал плечами. — Простите, леди. Задумался. Но, пользуясь случаем, хочу пригласить вас на танец. Надеюсь, вы мне не откажете на том основании, что на мне трусы от Келвина Кляйна? Это вполне демократичная фирма.

Нэнси на мгновение задумалась и неохотно одернула юбку.

— Мне плевать, какие на тебе трусы, — сообщила она хмуро. — Важно то, что находится под ними. Ты не гей? Потому что с геями я не танцую принципиально.

— Нет, я не гей, — парень продолжал ослепительно улыбаться, и я должна была признать, что его улыбка может свести с ума кого угодно. — Если ваши спутники не будет возражать, я мог бы даже доказать это… но пока я прошу только потанцевать со мной.

— Ладно, — снизошла Нэнси. — Так и быть. Вера, пойдем.

Мы вернулись в зал, причем блондин пропустил вперед нас обеих и держался на безупречно-вежливой дистанции в один шаг, пока мы шли к нашему столику. Он отодвинул для меня стул, подождал, пока я усядусь, и только после этого предложил Нэнси руку и повел ее на середину зала. Я успела услышать, как Нэнси спросила:

— Скажи хотя бы, как тебя зовут.

Ответа я не расслышала, поискала глазами Тошку — он увлеченно танцевал с изящной дамой неопределенного возраста в умопомрачительном алом платье, — и только взяла свой бокал, как у столика возник Иван. Его глаза блестели, волосы слегка растрепались, по лицу блуждала дурацкая улыбка.

— Классно тут, да? — он рухнул на стул, вытянув длинные ноги, и залпом осушил бокал, стоявший возле его прибора. — Анюта пляшет? — он обвел глазами зал. — А ты чего сидишь? Устала?..

Ко мне действительно вот уже пять минут никто не подходил, это было довольно странно, если учесть, что предыдущие час-полтора мне не давали отдохнуть ни минуты. Я подумала о пианисте — за это время он должен был стереть пальцы о клавиши до костей, — и, точно в ответ на мои мысли, музыка стихла, стали слышны смех, голоса, легкое шарканье шагов по паркету, пары рассыпались и, переговариваясь, двинулись к своим столикам. Наблюдая за ними, я вдруг увидела, что многие, не задерживаясь, направляются к выходу из зала. Высокая фигура пианиста мелькнула в дверях, ведущих в глубь ресторана. Он оставил инструмент — следовательно, танцы кончились. Через несколько минут официант, подошедший к нашему столику, подтвердил мою догадку.

— Извините, господа, — сказал он, наклоняя идеально постриженую голову, — вечер окончен, мы закрываемся.

— Спасибо, — кивнул Иван, — принесите, пожалуйста, счет.

Бровь официанта чуть-чуть приподнялась.

— Сэр?

— Счет, пожалуйста, — повторил Иван, доставая бумажник и отодвигая опустевший бокал.

— Простите, но вечер полностью оплачен. Мы благодарим вас за посещение нашего ресторана.

Холодная вежливая фраза заставила нас с Иваном переглянуться в замешательстве.

— Это ошибка, — произнес Иван растерянно. — Мы…

— Никакой ошибки, — официант позволил себе перебить его. — Ваш столик был оплачен, следовательно, вы находились в числе приглашенных гостей. Еще раз спасибо за ваш визит, желаю вам доброй ночи.

Он опять наклонил голову заученным жестом и удалился.

— Иван… — Мне стало сильно не по себе, впрочем, Иван, кажется, чувствовал себя не лучше. Нэнси бы в этой ситуации, конечно, только расхохоталась: «Халява, сэр!». Но Нэнси не было видно. Куда, интересно, она пропала? Неужели действительно отправилась изучать содержимое трусов от Келвина Кляйна?.. От моей сумасшедшей подруги всего можно было ожидать.

— А где Анютка? — Иван точно подслушал мои мысли, и я невольно покраснела.

— Не знаю… может, в туалет зашла? Я сейчас ее поищу! — я вскочила, чтобы Иван не заметил моего смущения, и быстро пошла по направлению к дамской комнате. Чертова Нэнси… хорошо бы, она действительно оказалась в туалете, иначе Иван ужасно разозлится…

Но ее там не было.

Глава 4

Когда я вернулась, Иван стоял у столика с озабоченным видом, хмурился и оглядывал стремительно пустевший зал. Несколько официантов убирали со столов остатки ужина и грязные приборы.

— Что, ее там нет? — спросил он, увидев меня. — И Тошка куда-то подевался… Может, они на улицу вышли? Пойдем, ты же видишь, тут все уже закрывается. Они, наверное, нас у входа ждут. Анютка свою сумочку оставила, вот балда. А у нее тут мобильник.

Он пока не особенно беспокоился, а вот у меня внутри шевельнулся червячок тревоги. Тошка, конечно, не ангел, но с какой стати он оставил меня одну в ресторане и ушел?..

— Идем, — Иван решительно подхватил белую сумочку, которую Нэнси, растяпа, действительно забыла на столе, и мы вышли из ресторана на свежий воздух. Было уже очень поздно, и большинство заведений успело закрыться, только у нескольких пивных баров толпилась нечесаная публика — в основном, байкеры, — да по улицам еще слонялись отдельные кучки пестрых тинэйджеров и припозднившиеся парочки.

У входа в ресторан ни Нэнси, ни Тошки не было видно.

— Интересно, куда они усвистали? — Иван мрачно выбил сигарету из пачки. — Будешь?.. Давай покурим, может, они куда-то отошли и сейчас появятся.

— А может, они подумали, что мы ушли раньше, и отправились нас искать? — предположила я и взяла у него сигарету.

— И что теперь делать? — Иван раздраженно огляделся. — Ну, Анютка совершенно безбашенное создание, но Тошка мог бы и подумать, что проще всего встретиться у входа… И мобильник. Если бы она не забыла сумочку, мы бы сейчас просто позвонили ей и выяснили, где они находятся.

Я молча курила. В отличие от Ивана, у меня не было уверенности в том, что Антон и Нэнси где-то вместе. Но Иван же не знал, что в последний раз я видела Нэнси в обществе призового калифорнийского жеребца.

Я чувствовала себя странно. Голова слегка кружилась, и все краски выглядели немного более яркими, чем обычно. Если учесть, что я за весь вечер выпила неполный бокал сухого вина и при этом много танцевала и с аппетитом поужинала, это опьянение казалось загадочным. Да и у Ивана как-то необычно блестели глаза. Не могу сказать, что ощущение было неприятным, но…

Пока мы топтались у входа, в ресторане погасли все люстры, широкие окна теперь были темными и безжизненными, и только два кованых фонаря над крыльцом отбрасывали круги бледного света на широкие ступени. Персонал, видимо, покинул «Одиллию» через заднюю дверь, ведущую на паркинг.

— Может, они с той стороны, на парковке? — безнадежно предположила я, не глядя погасив окурок о край урны с песком.

— Мы же пешком пришли! Наши машины на муниципальной стоянке… — Иван пожал плечами. — Ну, пойдем, посмотрим, все равно тут торчать больше не имеет смысла…

Мы обошли здание по узкой дорожке, выложенной терракотовой плиткой, и вышли на широкий асфальтированный задний двор ресторана. Кроме мусорных баков, тусклого фонаря и парочки темных автомобилей, там ничего не было. И ни души.

— Вот блин, — Иван огляделся. — Пошли отсюда. Надо идти на стоянку — придут же они к машинам, никуда не денутся.

Это было разумно. Действительно, единственно место, куда Тошка с Нэнси, вместе или по отдельности, должны были прийти наверняка, это муниципальная стоянка, где остались наши автомобили. И мы пошли туда, невольно ускоряя и ускоряя шаги, но не решаясь признаться друг другу в том, что неизвестно почему все больше нервничаем.

Проходя мимо винтажной лавки с печальными манекенами, одетыми в нарочито безумные наряды, я поежилась: манекены выглядели как-то неожиданно зловеще в полуосвещенных витринах. Один из манекенов, — лысая красотка в полуспущенных чулках с широкими кружевными подвязками и сбившейся набок шляпе, — вдруг напомнил мне Нэнси. Я обернулась на нее, проходя, и мне показалось, что она мне подмигнула нарисованным синим глазом с криво приклеенными накладными ресницами.

Улица на другой стороне уходила на мост через реку Делавер. Мост вел в Ламбертсвиль, маленький викторианский городок на том берегу. По нему, несмотря на поздний час, довольно густо двигались автомобили и мотоциклы, и я услышала сердитые сигналы — видимо, какой-то подвыпивший идиот умудрился забрести с отгороженной пешеходной дорожки на проезжую часть. Разглядеть, что там происходит, я не могла, но Иван внезапно остановился, вглядываясь, и вдруг молча бросился через улицу к мосту, не обращая внимания на красный свет. Не успев сообразить, что к чему, я побежала следом. И, добежав до противоположного тротуара, увидела Антона. Он шел по мосту со стороны Ламбертсвиля навстречу движению, пошатываясь, как пьяный, и не замечая отчаянно гудящих автомобилей. Длинноногий Иван, далеко обогнав меня, выскочил на мост, схватил друга в охапку и поволок через ограждение на пешеходную дорожку. Группа людей на тротуаре с опаской наблюдала за происходящим.

— Наркоман, наверное, — равнодушно сказала высокая девушка в длинной майке и велосипедных шортах. — Развелось их тут…

Задыхаясь, я подбежала к Ивану, который тряс Тошку за плечи и яростно повторял:

— У тебя что — крыша поехала?!.. Куда ты вылез? Ты пьяный, что ли?..

— Не тряси его!.. Тош!.. Ты цел? — я схватила моего мальчика за руки и тут же отшатнулась. — Иван! У него кровь!..

Иван, чертыхаясь, подтолкнул друга к свету уличного фонаря, и я в ужасе увидела поперек Тошкиной правой ладони очень глубокий, длинный и сильно кровоточащий порез. Края раны вывернулись наружу, как сердцевина разрезанного плода.

— «Скорую» надо, — Иван, одной рукой поддерживая Антона, сунул другую в карман и достал мобильник.

— Не надо, — сказал Тошка глухо. — Нэнси… ищите Нэнси.

Он начал садиться прямо на тротуар, и я опустилась на колени вместе с ним.

— Тош, ты чего?..

— Я звоню 911, - Иван выпустил Тошкино плечо, и тот сразу откинулся на ограждение и закрыл глаза.

— Тош?..

— Да он отрубился, Вера, ты что, не видишь?.. Алло, алло!..

Иван быстро говорил что-то в трубку мобильника, а меня начало трясти, как в лихорадке, я тупо смотрела на кровь, тяжелыми каплями скатывающуюся на серый асфальт, и тщетно пыталась заставить себя прекратить панику.

«Скорая» подъехала минут через пять, впрочем, я не уверена — может быть, прошел год. Патрульная машина оказалась на месте еще раньше — видимо, кто-то из водителей успел позвонить. Полицейские задавали мне какие-то вопросы, но я не обращала на них внимания, и они переключились на Ивана. Иван был бледен до синевы, хотя и старался выглядеть спокойным. Мне было наплевать и на него, и на полицейских, и вообще на всех окружающих. Я даже забыла о Нэнси. Весь мир для меня сомкнулся на Тошкиных закрытых глазах, на его лице, на носилках, на прозрачном пластиковом пузыре капельницы, которую держал над его головой медбрат. Я не понимала, почему он потерял сознание. Ну, да, порез был глубокий, и крови было много, но ведь мой мальчик не институтка, валящаяся в обморок от вида крови, — он солдат, и не просто солдат, он Джи Ай… До приезда медиков я ощупала его со всех сторон, ища другую рану, более серьезную. Но ее не было. А Тошка так и не пришел в себя.

Женщина в синей униформе подсадила меня в «скорую» следом за носилками и убрала выдвижную ступеньку.

— Вера! — крикнул Иван. — Возьми Анюткин мобильник! Позвонишь из госпиталя!

Я молча протянула руку и взяла телефон. Дверцы закрылись, «скорая» тронулась и почти сразу запела сиреной: фельдшер, нагнувшись к носилкам, приподнял Тошкино веко, вгляделся и что-то тихо сказал водителю.

Я стиснула зубы, чтобы они стучали не так сильно.

— Что он принимал? — хмуро спросил фельдшер, разматывая аппарат для измерения давления.

— В каком смысле? — я еле разжала рот.

— Какие наркотики?

— Какие наркотики?!.. — тупо повторила я. — Вы с ума сошли. Он не принимал никаких наркотиков.

Фельдшер неопределенно хмыкнул и до самого госпиталя больше не произнес ни слова. А в госпитале Тошку сразу укатили все на тех же носилках с колесиками в отделение интенсивной терапии, куда меня, естественно, не пустили, и я осталась в большом, ярко освещенном и почти пустом приемном покое с несколькими горемыками, у которых среди ночи неожиданно схватило живот, сердце, печень или что там еще. Вокруг них неспешно двигались медсестры в бледно-зеленых робах и белых кожаных сабо, измеряли температуру и давление, куда-то уводили и увозили страдальцев, на их место со «скорой» прибывали новые… ночь тянулась, близился рассвет. Я бездумно сидела на жестком пластиковом стуле, время от времени выходя на улицу, чтобы покурить. Один раз позвонил Иван, и я сказала ему название и адрес госпиталя. Он обещал подъехать, как только найдет Нэнси. Но время шло, а он не появлялся и больше не звонил. Под утро меня позвали к стойке, и со мной поговорил немолодой доктор-индус. Речь шла о наркотиках.

— Он ничего не употреблял, — твердо сказала я. — Мы весь вечер были вместе…

— Он был наполнен ими под завязку, — доктор устало повел затекшей шеей, не глядя на меня. — Мы его еле вытянули. Не понимаю вашего упрямства, мисс.

— Мы действительно были вместе весь вечер, — у меня на глаза навернулись слезы. — В ресторане с друзьями. И… мы пили только сухое вино! Он был в порядке. Танцевал. Только…

Доктор внимательно взглянул на меня.

— Да?..

— Понимаете, мы потеряли друг друга, когда вечер закончился. Мы… думали, что Антон с Нэнси… Нэнси — это моя подруга… что они ждут нас на улице. Но их там не было. Мы решили пойти на стоянку, где оставили автомобили. И на мосту увидели Антона. Он был в таком состоянии… Я думала, ему плохо.

— Ему плохо, — доктор серьезно кивнул. — Похоже, когда вы разделились, он где-то принял лошадиную дозу. Убийственную дозу, я бы сказал. Вы живете в Нью Хоупе?

— Нет. В Филадельфии. Мы приехали… просто погулять.

— Погуляли, — доктор позволил себе улыбнуться краешком рта. Улыбка вышла невеселой. — А что у него с рукой?

— Я не знаю, — сказала я безнадежно. — Этого не было…

— Наркотиков не было, пореза не было… — доктор вздохнул. — Впрочем, это не мое дело, мисс. Мое дело — поставить вашего друга на ноги.

Внезапно мне в голову пришла одна мысль.

— Доктор, — спросила я медленно. — А как он принял дозу? Я имею в виду — это был укол или…

Тот нахмурился.

— Еще одна странность, мисс. Вены у него чистые. Единственный след от укола… на шее.

— На шее?.. Так почему вы решили, что он сделал это… добровольно?

Доктор пожал плечами.

— Мы ничего не решили, мисс. Мы предположили самое простое — передозировку наркотиков. Согласитесь, она крайне редко случается у тех, кто наркотиков не употребляет.

— А если спросить у него самого?

Доктор как-то странно посмотрел на меня.

— Эээ… мисс… вы сами спросите у него, когда он придет в себя. Пока он… не в том состоянии, чтобы что-нибудь сказать.

— Я могу его увидеть?

— Если только через стекло.

У меня опять застучали зубы. Доктор бросил на меня сочувственный взгляд и мягко предложил:

— Может быть, вам стоит выпить кофе? Я попрошу сестру Вейнмар…

— Спасибо. Я хочу его увидеть.

— Хорошо. Вас проводят.

— Спасибо, доктор, — зубы у меня так стучали, что я начала заикаться. — Было очень приятно с вами познакомиться.

Эта вежливая формулировка отняла у меня последние остатки сил. Мне показалось, что я не смогу подняться с этого жесткого больничного стула и так и умру здесь, не увидев Тошку. В руку мне ткнулся теплый пластиковый стаканчик с кофе. Я подняла глаза и увидела над собой блеклое стертое лицо пожилой медсестры с профессионально-сочувственным выражением.

— Меня зовут сестра Вейнмар, мисс. Выпейте кофе, вы сразу согреетесь. Эти кондиционеры… мы тоже все время мерзнем. Выпейте, выпейте. И я провожу вас к вашему другу.

— Спасибо, сестра.

Я отхлебнула жидкий невкусный кофе, и в этот момент мобильник, висевший у меня на запястье, зазвонил. Чуть не расплескав содержимое стаканчика, я подхватила телефон, откинула крышечку и прижала мобильник к уху.

— Алло?..

— Уууу… — раздалось из мобильника. Казалось, воет какое-то смертельно испуганное животное: — Ууууу… Ве… Вееераа…

Я не сразу узнала голос Нэнси и не успела ничего сказать — она отключилась, телефон дзынькнул и погас.

— Секунду, — сказала я медсестре, холодея, и та, кивнув, отошла.

Я набрала номер мобильника Ивана, забитый в память, и кусала губы в ожидании его ответа. Про кофе я забыла. Жуткий голос Нэнси, незнакомый и дикий, продолжал звучать у меня в ушах.

— Иван! — я старалась говорить как можно тише. Горло у меня сжималось, и звуки получались какими-то рваными. — Иван, мне только что звонила Нэнси. Беги в полицию, пусть они определят, с какого номера она звонила. Сейчас же!..

— Погоди! Она звонила?.. Что она сказала? Где она?..

— Она ничего не сказала. Она… кричала и… выла. Скорее, Иван, миленький. Я тут с Тошкой. Мне сказали, что он принял убойную дозу наркотиков… Он в реанимации. Скорее, Иван. Ищи Нэнси.

Он отключился, я спрятала телефон и, стараясь твердо держаться на ногах, кивнула медсестре. Она молча повела меня к лифту, потом по длинному коридору вдоль остекленных отсеков с высокими кроватями, окруженными медицинской аппаратурой.

За стеклом одного из них — не знаю, которого по счету, — я увидела Тошку.

Я подошла поближе и прижалась к стеклу. Наверное, этого нельзя было делать. Наверное, медперсонал не одобрял таких жестов, потому что ладони оставляют на стекле следы, которые потом приходится вытирать салфетками. Но я прижалась к стеклу ладонями и лбом, потому что прижаться к Тошке не могла, — и сестра Вейнмар мне ничего не сказала. Я стояла там и смотрела на своего мальчика, наверное, год, или два, а он меня не видел. Потом я отняла ладони от стекла, к которому прилипла намертво, и ушла, хотя никогда бы не поверила, если бы мне сказали, что я смогу это сделать.

Глава 5

— Вера!

Иван просигналил мне из своего «крайслера», не заглушая мотора. Он только что подъехал к самому входу в госпиталь и уже открывал для меня переднюю дверцу. Лицо у него было бледное и измученное, волосы обвисли тусклыми прядями, но в глубине глаз горел злой огонек.

— Садись. Курить будешь?

Я кивнула. Сигареты у меня кончились два часа назад, и я вытащила одну из протянутой пачки, щелкнула зажигалкой и с жадностью затянулась.

— Ну, что?

Иван хмуро качнул головой и стал выруливать к воротам.

— Ничего. Телефон, с которого она звонила, принадлежит какому-то Кевину Томпсону из Ламбертсвиля. Копы с ним связались, и он заявил, что телефон забыл вчера в баре. Ну и все. У них нет к нему претензий. Они даже отказались дать мне его адрес. Адрес я все равно узнал… в телефонной книге Томпсонов в Ламбертсвиле аж восемь штук, но этого Кевина там нет, я проверял. Зато, отираясь в участке, я успел заглянуть в компьютер, когда они пробивали телефонный номер. Адрес там был, и я его запомнил. Копы даже не заметили — может, думали, что ничтожный иммигрантишка компьютера в глаза никогда не видел… В общем, адрес у меня есть, и я уже наведался в Ламбертсвиль к этому Кевину Томпсону.

— Ты с ним встретился? Кто он вообще такой? — я нервно стряхнула пепел.

Иван пожал плечами.

— Богатенький буратина. Самого Томпсона я не видел — ломиться в дверь в четыре часа утра все-таки не стал, побоялся, что он в полицию позвонит. А вокруг походил, пригляделся. Старый дом, ухоженный, большой участок, профессионально оформленный ландшафт. Подвал. Отдельный гараж. Все, как надо, короче. Не похоже, чтобы такой респектабельный придурок занимался похищениями красоток, но кто его знает…

— Едем туда. Сейчас уже не так рано. Не до церемоний. Я не знаю, что они там с ней делали… но голос у нее был такой, точно ее живьем расчленяют. И этот порез у Тошки на руке…

— Ты думаешь, это связано? — Иван мрачно смотрел на дорогу, его пальцы на руле побелели.

— Еще как думаю, — я с силой затушила окурок в пепельнице и отвернулась к окну, глядя на пролетающие мимо невинные усадебки и одинаковые жилищные комплексы.

Мы уже подъезжали к Ламбертсвилю. Иван притормозил на заправочной станции, и, пока он заливал бензин, я вошла в стеклянную коробку сервисного центра и купила два стаканчика относительно свежего, горячего, и даже довольно крепкого кофе. Было около семи утра, посетителей в центре почти не наблюдалось, только у стенда с картами для путешественников стояла тощенькая блондинка в розовых шортах и листала глянцевый атлас дорог. Она мельком взглянула на меня и отвернулась, а мне вдруг почудилось нечто неуловимо знакомое в ее лице, и я взглянула попристальней. Где я видела этот характерный поворот головы, эти сложенные сердечком губы, эту высушенную диетами и тренажерным залом фигуру не слишком молодой, но очень ухоженной женщины?.. У меня прекрасная память на лица, но после стресса и бессонной ночи, полной беспросветного отчаяния, я все-таки соображала довольно туго, поэтому так и не вспомнила.

Когда я расплатилась, получила сдачу и вышла на улицу, Иван уже сидел в машине. Я села рядом с ним и сунула его кофе в подставку для стаканов. Он молча вырулил на дорогу, и я краем глаза заметила, как давешняя блондинка торопится от сервисного центра к серебристой «ауди», за рулем которой тоже кто-то сидел. Водителя я не разглядела сквозь тонированные стекла. «Ауди» выехала со стоянки и двинулась за нами следом. Иван не обратил на это внимания, а я почему-то решила на всякий случай поглядывать, не увяжется ли за нами блондинка. Однако «ауди», ловко обогнав нас, унеслась вперед, и я подумала, что у меня, кажется, начинается паранойя.

Дом Томпсона царил в конце тенистой улицы, застроенной старинными особняками, — именно царил, потому что его участок был больше и красивее прочих, да и сам дом по размерам и архитектуре напоминал небольшой замок. К тому же, он был выстроен так, что на нем улица городка заканчивалась — позади не было никаких домов и виднелась зелень запущенного парка, а фасадом он был обращен к основанию улицы, так что остальные усадьбы находились от него на некотором отдалении, и дорога обрывалась как раз у старинных кованых ворот. На обочине было достаточно места для парковки, и Иван пристроил машину у тротуара, заглушил мотор, вышел и окинул взглядом дом, приветливо сиявший чисто промытыми окнами.

— Хорошо живут буржуи, — заметил он не слишком радостно и оглядел свою помятую и несвежую белую рубашку. — Хотелось бы, конечно, в дом попасть. Но, чует мое сердце, нас дальше порога не пустят.

— Посмотрим. — Я решительно направилась ко входу.

Невысокая каменная стена, обрамлявшая усадьбу, венчалась декоративным кованым ограждением, выполненным в том же стиле, что и въездные ворота, сбоку от ворот в стене виднелась изящная калитка. Калитка была заперта, и я нажала на кнопку звонка.

— Да?.. Чем могу быть полезен? — раздался из переговорного устройства приятный мужской голос, чуть искаженный техникой, и я, кашлянув, вежливо сказала:

— С добрым утром. Простите за беспокойство, но мы хотели бы поговорить с мистером Томпсоном. По очень важному делу.

— Входите, прошу вас, — голос был вполне любезен. В замке зажужжало, потом щелкнуло, я нажала ручку и, не раздумывая, шагнула на вымощенную красноватой плиткой дорожку к дому. Иван вошел следом за мной, и калитка за нами захлопнулась, точно вежливый капкан.

Дорожка вела вдоль подъездной аллеи, вкруговую огибавшей пышный цветник, прямо к центральному крыльцу. Дубовая дверь, обрамленная витражными стеклами, была чуть приоткрыта, и мы, не задерживаясь, вошли в просторный, изящно обставленный холл. В конце холла виднелась распахнутая французская дверь в залитую солнцем гостиную и угол белого рояля с откинутой крышкой.

— Доброе утро, — из боковой двери навстречу нам вышел невысокий сухощавый и подтянутый человек в летних бежевых брюках и легкой, по виду очень дорогой рубашке. Он стоял на сверкающем медовом паркете босиком, слегка шевелил пальцами ног и приветливо улыбался, держа в руке красивую керамическую чашку с дымящимся кофе. Его редеющие светлые волосы, еще влажные после душа, были тщательно причесаны, но чуть топорщились надо лбом, светло-голубые глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе смеялись. Он производил удивительно приятное впечатление, ему хотелось улыбаться в ответ и болтать о разных пустяках. Но нам было не до пустяков.

— Здравствуйте, — Иван чуть отодвинул меня в сторону легким успокаивающим движением. — Вы мистер Томпсон? Меня зовут Иван Латышев, а это Вера Воронцова. Можно просто Иван и просто Вера. Мы к вам по делу… — он запнулся, но взял себя в руки и продолжил: — Вчера вечером пропала моя жена Анна, а ночью она позвонила Вере на мобильный с вашего телефона…

— Да-да, — голубые глаза посерьезнели. — Мне звонили из полиции около трех часов утра. Я вам очень сочувствую. Но, видите ли… к сожалению, я ничем не смогу вам помочь. Как раз именно вчерашний вечер я провел в баре… Я иногда выбираюсь туда по выходным, и вчера был как раз такой случай. И, поскольку я невероятно рассеян, я, кажется, забыл там свой телефон. И даже ни разу не вспомнил о нем, можете себе представить? Только когда мне позвонили из полиции, я спохватился, осмотрел все карманы и пришел к выводу, что, скорее всего, оставил телефон еще вечером на стойке. Его мог взять кто угодно. Это невероятно прискорбный случай, и мне очень жаль. Может быть, я могу предложить вам чего-нибудь выпить? Для спиртного сейчас, конечно, еще рановато, но вы не спали всю ночь, так что, может быть, кофе?.. Я варю довольно приличный кофе, научился, когда был в экспедиции в Африке. Арабы готовят этот напиток совершенно изумительно, только нужно правильно поджарить зерна…

Он слишком много говорил. Но его глаза светились таким неподдельным сочувствием, что мы с Иваном как-то размякли и согласились выпить кофе. Просторная кухня, отделенная от столовой неширокой барной стойкой, вся пропахла этим кофе, и запах был действительно умопомрачительный. Томпсон усадил нас в уютные плетеные кресла у маленького круглого стола и вручил каждому по чашке. На стол были поставлены серебряная корзинка с кексами, такой же изящный молочник и сахарница. Хозяин устроился на высоком стуле у стойки и, слегка болтая, точно мальчишка, босой ногой, принялся участливо и деликатно расспрашивать нас о подробностях вчерашнего вечера. Его любопытство, как ни странно, не выглядело неуместным. Он явно искренне сопереживал Ивану, потерявшему жену, и старался его успокоить. Но, несмотря на симпатию, которую вызывал хозяин особняка, несмотря на кофе и кексы, мы с Иваном, не сговариваясь, помалкивали о подробностях. Мы ничего не рассказали, например, о странном случае с оплаченным столиком в ресторане, а о Тошке Иван упомянул вскользь, сказав только, что нашему другу внезапно стало плохо и его увезли в госпиталь.

— Может быть, вы хотите позвонить в госпиталь и узнать, как он себя чувствует? — участливо спросил Томпсон, машинально набивая ароматным табаком небольшую деревянную трубку. — Ах, да, вы можете курить, пепельницы справа на полке. У меня есть сигары и сигарильи, если вы предпочитаете их.

— Спасибо, — отказался Иван, — если вы не возражаете, мы покурим свои… знаете, так привычнее. А в госпиталь мы подъедем попозже, мы ведь только что оттуда, так что ничего нового нам не скажут.

Томпсон не стал выяснять, что именно нам сказали врачи, и я подумала, что он, возможно, вовсе не так любопытен, как мне показалось. Вообще-то, его неожиданное гостеприимство должно было бы нас насторожить, но оно почему-то не настораживало. Рассеянно оглядывая кухню и думая о том, как хозяину удается сочетать в ней безупречный стиль, уют и респектабельность, я бросила взгляд в наполовину занавешенное окно-фонарь за спиной Ивана. Это окно выходило на задний двор и там, за деревьями…

— Что это? — Я не удержалась от возгласа, увидев вдали над пышными кустами роз мраморную крышу чего-то, весьма напоминавшего склеп.

— Что, простите?.. — Хозяин удивленно приподнял бровь и перегнулся на своем стуле вперед, чтобы выглянуть в окно. — А, вы, должно быть, имеете в виду кладбище?.. Я давно привык, не замечаю… Оно очень старое, на нем уже давным-давно никого не хоронят.

— А вам не бывает неуютно от такого соседства? — спросила я, не отрывая глаз от мраморной крыши. — По ночам… Или осенью, когда тут все голое, и деревья не скрывают могил?

— Да нет, — Томпсон пожал плечами. — Я же говорю — я привык. Вы знаете, это даже поэтично выглядит, особенно при полной луне. Начинаешь чувствовать себя персонажем готического романа.

Он рассмеялся и подмигнул мне. Я улыбнулась в ответ и подумала, что наш хозяин, похоже, обладает легким бесстрашным характером и с ним, наверное, хорошо водить дружбу, лазать по горам и опасным ущельям и предпринимать рискованные путешествия в разные экзотические страны. Впрочем, он ведь и упоминал экспедицию в Африку… Наверное, он ученый.

— Вера, нам пора. — Иван поставил на стол опустевшую чашку и потушил сигарету в пепельнице, вырезанной из цельного куска какого-то темного камня. — Было очень приятно с вами познакомиться, — он пожал руку хозяину, легко спрыгнувшему со своего насеста. — Извините нас за беспокойство и большое спасибо за гостеприимство.

— Никакого беспокойства, — заверил Томпсон, провожая нас в холл. — Держите меня в курсе, вот моя визитная карточка, на ней есть телефон… если вдруг вам понадобится какая-нибудь помощь…

Иван взял плотный прямоугольничек черного картона, поблагодарил и засунул визитку в карман джинсов. Пока он это проделывал, я машинально взглянула в овальное зеркало, висящее у входной двери, чтобы поправить, наконец, свои кудряшки. В зеркале отражался кусок гостиной с роялем, а у рояля, вполоборота к нам, стоял с бокалом в руке вчерашний пианист из «Одиллии».

Глава 6

Я не завизжала от неожиданности. Наоборот, опустила глаза. А когда подняла их снова, пианиста в зеркале уже не было.

Мы, наконец, распрощались с мистером Томпсоном, который проводил нас до самых ворот и подождал, пока мы отъедем. Я смотрела в зеркальце заднего вида, как он удаляется по направлению к дому — легкий, стремительный и худощавый, просто Джереми Айронс, — и раздумывала, как лучше сказать Ивану о том, что я видела в холле. Я не сомневалась, что он немедленно повернет назад, чтобы потребовать у Томпсона объяснений, а этого, мне кажется, нельзя было делать вот так, с бухты-барахты. С другой стороны, Нэнси оставалась неизвестно где, и копы нам не звонили ни с какими вестями. Поэтому нужно было спешить, пока еще не поздно. Думать о том, что, возможно, уже поздно, я решительно не хотела.

И я еще должна обязательно сказать Ивану, что его жена ушла с этим киногероем, блондином, даже имени которого мы не знаем… впрочем, я совсем не уверена, что она ушла именно с ним. Когда я их видела в последний раз, они собирались танцевать. Что было дальше, неизвестно. Просто мы больше не видели Нэнси.

— Иван, мы в госпиталь?

— Да, — мы уже миновали окраины Ламбертсвиля и двигались в сторону Доллистауна. — Глянем на Тошку и будем думать, что делать дальше.

— Иван… Послушай.

Иван бросил на меня настороженный взгляд.

— Что?..

— Мне кажется, нам надо вернуться.

— Почему? Ты что-то заметила там, в этом доме?

— Да.

Я глубоко вдохнула, потом выдохнула и быстро рассказала ему и о пианисте, и о том, что в последний раз видела Нэнси рука об руку с блондином. Пока я рассказывала, он свернул, и теперь мы возвращались назад параллельным курсом. Иван даже не обругал меня за то, что я тянула с объяснением. Он молча смотрел на дорогу перед собой, и у меня сердце заныло от жалости.

— Иван…

— Помолчи, Вера. Я думаю.

На этот раз он припарковал машину на другой улице, у самого края кладбища, заглушил мотор и сказал:

— Значит, так. Ты сейчас пойдешь к Томпсону и отвлечешь его на некоторое время. Скажешь, что нам позвонили из полиции и… я не знаю, что-нибудь придумаешь. А я подберусь со стороны кладбища и осмотрю задний двор и сад. Попробую… попробую заглянуть в подвал. Нет, стоп. Это опасно. Сиди в машине. Я сам. Если ты не обозналась, и это был действительно пианист, тогда… слишком много совпадений.

— Иван, я пойду к Томпсону, — я решительно открыла дверцу. — Ты обязательно попадешься, если отправишься туда без прикрытия. А я его отвлеку.

— Сиди, я сказал! — Иван слегка повысил голос. — Если мы попадемся оба, будет лучше?

— Да что он мне сделает среди бела дня?..

— Не знаю. Что угодно. Дом далеко от других, кричи — не кричи, никто не услышит. Нет уж, сиди.

И я осталась. А Иван вышел из машины и, оглядевшись по сторонам, пропал между деревьями на кладбище.

Я сидела и ждала, машинально наблюдая за перекрестком, и мне показалось, что прошло уже больше часа, когда появилась серебристая «ауди». Законопослушно притормозив на перекрестке, водитель медленно тронулся по параллельной улице в сторону дома Томпсона. Я не сомневалась, что «ауди» направляется именно туда, потому что в том конце не было больше ни одной усадьбы. Всего пара минут у меня ушла на то, чтобы убедить себя в том, что мне просто необходимо подобраться к дому. Теперь я вспомнила блондинку из «ауди»: она была вчера в «Одиллии», именно там я ее и видела!..

Мне несказанно повезло: калитка оказалась закрытой неплотно. Видимо, уходя, мы с Иваном не защелкнули замок. А значит, я могла не звонить и не карабкаться через ограду, которая вполне могла быть снабжена сигнализацией, а проникнуть на территорию усадьбы без лишнего риска. Миновав калитку, я не пошла по дорожке вокруг цветника, а сразу свернула в сторону и, прячась за кустами ухоженных роз, подкралась к дому со стороны террасы. И тут мне повезло второй раз. Французская дверь, ведущая в дом, отворилась, и на террасу вышли все четверо: мистер Томпсон, пианист, блондинка и ее спутник — холеный парень лет двадцати пяти, похожий на итальянца. Блондинка нервно курила вонючую сигарилью. Итальянец показался мне знакомым. Не он ли торговал в лавке с горгульями?.. Но разглядеть его более внимательно я, конечно, не могла.

Я забралась под прикрытие роскошного рододендрона, чьи ветки опускались почти до земли, затаилась и стала вслушиваться.

— …в Доллистауне? — спросил Томпсон.

Итальянец что-то ответил, но я не разобрала.

— Мальчишка в коме, — вмешалась блондинка. У нее был резкий голос, и говорила она довольно громко.

— Это сегодня, — лениво заметил пианист и стряхнул пепел своей сигары через перила почти мне на голову. — Завтра он может прийти в себя.

Томпсон что-то сказал.

— Да клянусь тебе, — пианист мотнул длинными волосами и повернулся ко мне спиной. — Я видел собственными глазами. Дамасская сталь!.. — он понизил голос. — Щенок поймал кинжал голой рукой.

— И?

— И клинок сломался пополам.

— Не верю, — Томпсон подошел поближе — его стало лучше слышно. — Может, вы с Рыбаком купили кинжал по дешевке в какой-нибудь мусорной лавке?

— Да нет же, — блондинка обиженно взмахнула сигариллой. — Это папочкин кинжал. Родовой. Настоящий! И, к твоему сведению, Пасечник, это была не просто дамасская сталь…

— Отказываюсь верить, — голос Томпсона стал тяжелым, как грозовая туча. — Я отказываюсь в это верить, Плотник. Он же не… тьфу!.. Да что вы мне пытаетесь сказать?!

— Что было, то и говорим, — пианист пожал плечами. — Рыбак разложил девицу на алтаре. Она уже ничего не соображала. Рыбак поднял кинжал, и тут мальчонка подставил руку. Правую. Мы-то были уверены, что он… мммм… витает в облаках — им еще в ресторане понемногу капали в вино, а на последнем танце Магда заставила его выпить с нею на брудершафт. В бокале, ты сам понимаешь, была хорошая доза.

— Я не понимаю, зачем вы его вообще потащили с собой? Я велел вам взять девку. Вам что — было мало девки?

— Спроси у Магды. Это она его захотела. Парень экзотический, ты же его видел. Хотя можно было с тем же успехом любого другого китайчонка взять, их теперь развелось…

Томпсон задумчиво побарабанил тонкими пальцами по перилам.

— Да нет. У Магды настоящее чутье. Парень не китаец.

— А кто же? — я услышала, как недоверчиво хмыкнул пианист. — Ну, чарли. Или полукровка.

— Нет, и не японец… Ты не забывай, Плотник, я все-таки этнограф. Магда, ты была у него в госпитале?

— Была, — каркнула Магда.

— Ты его осматривала? — небрежно спросил Томпсон.

Я прикусила ладонь, чтобы не выдать себя.

— Да, — помедлив, ответила блондинка.

— Нет ли у него татуировок на теле? Узоров? Необычных родинок?

— Татуировок нет, — сразу ответила Магда. — А родинки — да. Под левым соском. Несколько… ммм… небольших темных родинок образуют правильный треугольник. Я сразу обратила внимание. Даже подумала сначала, что это тату. Но это не тату.

— Тэнгэрийн-тэмдэг? — непонятно сказал Томпсон. — Да нет, не может быть. Но, с другой стороны, дамасский клинок… Вот что… — он задумался, потом слегка хлопнул ладонью по перилам. — Магда, кто там у нас в госпитале?

— Дункан, он дежурит завтра. И сестра Вейнмар… но она…

— Я знаю, что она не посвященная, — перебил Томпсон. — Но завтра может быть поздно. Мальчишка должен умереть сегодня ночью. В другое время я бы не отказался получить его живьем. Но вы все испортили… Плотник, скажи Рыбаку, пусть придет. Я ему оборву… короче, пусть придет.

Пианист молча кивнул и скрылся в доме. Блондинка пошла было следом, итальянец поднялся с плетеного кресла и потянулся за ней, но хозяин остановил их властным жестом.

— Магда, ты меня поняла? Не будить, не шевелить, ничего. Пожалуйста, без твоих обычных штучек. Мальчик может оказаться очень опасен, и ты с ним не справишься.

Что ответила блондинка, я уже не слышала. Стараясь двигаться быстро и бесшумно, я выбралась из своего убежища и, прячась среди кустов гибискуса и роз, поспешила к калитке. Меня трясло. Эта белесая старая сука, видите ли, его осматривала!.. Они, видите ли, намерены его убить сегодня ночью!.. Я не знала, что такое тэнгэрийн-тэмдэг, и не поняла, что за история там у них произошла с кинжалом. Ну, сломал им Тошка какой-то там клинок. Так ведь он Джи Ай, служил в Ираке. Уж наверное, его там научили и не такому…

Ивана в машине не было. И возле машины не было. Я ждала его, ждала и ждала, одновременно поглядывая на перекресток, чтобы не пропустить серебристую «ауди» Магды. Ждала до тех пор, пока не поняла, что Иван не вернется.

Я осталась одна.

Глава 7

В госпитале меня долго держали у стойки, сестры делали вид, что не слышат моих вопросов, пока я не взбесилась окончательно и не потребовала немедленно проводить меня к Тошке. Белокурая сестра с вылинявшими, как белье старой девы, голубыми глазами, пряча взгляд, сказала мне, что его, кажется, увезли на сканирование.

— Кажется? — я не собиралась держать себя в руках. — Вы говорите — кажется?.. Это что у вас тут за порядки, интересно?

В висках у меня стучало. Когда я подъехала, на стоянке у госпиталя не было серебристой «ауди», и я могла бы поклясться, что она не обгоняла меня по дороге. Пока я ждала Ивана, я все время смотрела на перекресток — «ауди» не появлялась, и я сделала вывод, что Магда и ее итальянец еще у Томпсона. Но теперь мне стало казаться, что я каким-то образом упустила их из виду, или они уехали на другой машине, или просто выбрали другую дорогу и успели в госпиталь раньше меня. А это значит, что Антон…

Молоденькая санитарка в синей униформе, подбежав, зашептала что-то на ухо медсестре, поглядывая на меня с нескрываемым ужасом. Лицо сестры, и так не слишком румяное, совсем побелело.

— Я сейчас, — сказала она и быстро пошла, почти побежала к лифту. Я, не обращая внимания на протестующие крики персонала, бросилась за ней.

Отсек за стеклом, в середине длинного коридора на третьем этаже, был пуст. Я вошла туда следом за сестрой и безнадежно огляделась. Странного вида высокая кровать, вся опутанная проводами, сбитая простыня в мокрых пятнах — иглы капельниц были брошены как попало, и жидкость из них продолжала сочиться прямо на постель. Крови не было, и я слегка перевела дух.

— Сестра, — я повернулась к блондинке, бессмысленно щелкавшей переключателями приборов. Видно было, что она ничего не соображает от растерянности и страха за свое рабочее место. — Скажите, из вашего госпиталя можно… украсть больного?

— Нет, — она с трудом разлепила бескровные губы. — Что вы, нет. Это исключено.

— А не мог он сам уйти?

— Мисс, — она посмотрела на меня как на идиотку. — Он был в коме. Коматозники не ходят. Вы что, голливудских фильмов насмотрелись?..

— Тогда где он?..

— Я… не знаю, — призналась она еле слышно. — Я ничего не понимаю. Такого никогда не было. Мы еще до вашего приезда опросили весь персонал. Но там была пересмена… Многие успели уйти домой. Я осталась. Я подходила к нему около семи утра, перед сменой, проверить… и долить капельницу. Он выглядел как обычно… ну… как обычно выглядят… вы понимаете.

— Понимаю.

— Потом я сдала дежурство и пошла вниз. Задержалась, чтобы поговорить с приятельницей. И вот… Сестра Келли Шварц догнала меня уже на выходе, спросила, куда я отправила наркомана… простите… у нас так записано — передозировка наркотиков!.. Она спросила, почему в назначениях ничего нет… Мы стали выяснять. Ему должны были в десять делать томограмму. Но, я уже говорила, почти все, кто дежурил ночью, успели уйти, а из сменившихся его никто не видел. И тут появились вы.

— Его не могли рано утром куда-то перевести из реанимации? Может быть, он очнулся?

— Как перевести? — ее тонкие губы дернулись. — Куда? Без доктора никто никуда никого… это же госпиталь! А доктор Кемаль не отдавал никаких распоряжений…

Я уже поняла, что ничего здесь не добьюсь.

— Вы сообщили… кому-нибудь? — спросила я безнадежно. — В полицию?..

— Да, они уже здесь, — с готовностью ответила сестра. — Разговаривают с доктором. Доктор Кемаль еще не ушел, когда… когда это случилось. Я провожу вас, пойдемте. Вам, наверное, следует самой с ними поговорить…

Да, мне следовало.

Но разговор с полицейскими не принес ничего утешительного. После него я почувствовала себя как дохлая рыба, начавшая, к тому же, гнить с головы. Все время, пока я сбивчиво излагала известные мне факты, копы смотрели на меня плоскими глазами, и видно было, что все, что я говорю, звучит для них заведомым бредом. Полагаю, они для себя решили, что глупая необразованная иммигрантка, не зная броду, полезла в воду — не поняла ни слова в беседе известного ученого, уважаемого гражданина, профессора Кевина Томпсона с коллегами, и навоображала себе ни с чем не сообразных глупостей, основываясь на нелепых суевериях. Меня перебили единожды: толстый детектив подчеркнуто вежливо напомнил, что мой друг вовсе не умер, а каким-то образом исчез из госпиталя, возможно, просто сбежал.

— Вы же утверждали, что его намеревались убить сегодня ночью, мисс?..

В общем, когда они меня отпустили, я была в тупом отчаянье. Мне было совершенно ясно, что Тошку они не найдут, Ивана не найдут, и Нэнси не найдут подавно.

Я брела по больничному паркингу к машине, одной рукой нашаривая в сумке, висящей на плече, сигареты и еле волоча ноги: бессонная ночь и треволнения последних суток упали на меня сверху, точно пыльный мешок весом в тонну. Я представления не имела о том, что делать дальше и куда мне теперь податься.

— Мисс! — раздался за моей спиной незнакомый голос. — Вы уронили!

Я обернулась. Меня догонял, чуть прихрамывая, белобрысый парень в синей униформе санитара, на ходу размахивая какой-то бумажкой. Насколько я помнила, у меня в сумке из бумажного были только салфетки «Старбакса», но что-то в лице парня заставило меня притормозить и дождаться его.

— Вот, возьмите, может быть, это важное, — он протянул мне белый клочок.

Это действительно был обрывок салфетки, но пожать плечами и отвернуться я не успела — парень быстро проговорил, улыбаясь одними губами:

— Поблагодарите и уезжайте. Там мой телефон, я вечером сменяюсь, позвоните мне.

Я не стала пожимать плечами, а взяла салфетку, изобразила благодарность и пошла к машине. Что-то подсказывало мне, что это не идиотский способ знакомиться с девушками на улицах, а нечто действительно важное.

Когда я отъехала от госпиталя, белобрысый, прихрамывая, шел через паркинг к распахнутым дверям. Он ни разу не оглянулся.

Я не слишком уверенный водитель и всегда предпочитаю пассажирское сиденье месту за рулем. Но сейчас у меня не было выбора. Куда держать путь, я не представляла, поэтому поехала в ближайший мотель и, воспользовавшись кредиткой Нэнси, сняла маленький грязноватый номер. Мне просто необходимо было принять душ и поспать хотя бы пару часов. Ну, или просто полежать в тишине, чтобы привести в порядок мысли. Захватив стаканчик кофе из кофейного автомата в холле, я поднялась на второй этаж, заперлась в номере, легла и стала думать. Клочок салфетки лежал рядом на тумбочке. Я взяла его в руки и в который раз перечитала несколько криво нацарапанных слов. «Нам нужно поговорить. Чак». И номер телефона. Чак — это, надо полагать, имя моего белобрысого знакомца. Интересно, что он хочет мне сказать? Неужели он видел Тошку? Или… или тех, кто пришел за ним. Я нисколько не сомневалась, что его увезли «коллеги» мистера Томпсона. Видимо, Магда пренебрегла дружескими рекомендациями и решила напоследок поразвлечься с бесчувственным телом. Я почувствовала боль в челюсти и поняла, что так стиснула зубы, что они рискуют раскрошиться. Машинально потрогав занывшую скулу, я ощутила под ладонью влагу и поняла, что плачу, и, кажется, уже давно — все лицо у меня было мокрым от слез. Тогда я закрыла глаза руками и дала себе волю. А когда слезы кончились, как-то незаметно пришел сон.

Мне снились медицинские приборы с мерцающими экранами, виднеющиеся по ту сторону стекла. Светящиеся линии на экранах равномерно мерцали, вычерчивали график — я знала, что это бьется Тошкино сердце, хотя и не могла разглядеть того, кто лежал на высокой больничной койке. Внезапно один из экранов приблизился, и по нему вместо кардиограммы побежали светящиеся зеленоватые буквы: «мне больно мне больно мне больно мне больно мне». Буквы возникали на экране одна за другой, точно кто-то печатал их одним пальцем, без знаков препинания, они повторялись и повторялись… Я резко села и открыла глаза. Сердце колотилось, как сумасшедшее, волосы слиплись от пота. За окном были сумерки. Я проспала несколько часов, и пора было звонить Чаку.

Глава 8

Мы встретились в Нью Хоупе, в пиццерии неподалеку от Мэйн-стрит. Чак поздоровался со мной вежливо и дружелюбно, с его лица не сходила широкая улыбка, он вообще старался выглядеть молодцом и рубахой-парнем, но я видела тревогу в его круглых светло-карих глазах. Он поминутно оглядывался и, наконец, сказал, что пиццерия — слишком людное место, и лучше бы нам не светиться здесь, а погулять вдоль канала. Я не стала спорить, и мы отправились гулять.

Канал не освещался — фонари, горевшие на Мэйн-стрит и параллельной улице, были почти не видны из-за деревьев, которыми густо обросли берега. Тянуло тиной и сыростью. На темной, как мазут, воде в некоторых местах виднелись еще более темные пятна, какие-то островки; я сначала не поняла, что это такое, но потом один из островков захлопал крыльями и сонно гоготнул, и стало ясно, что это гуси, устроившиеся на ночь. Чак неожиданно быстро хромал впереди куда-то в темноту, и я запоздало подумала, что он вполне может меня прирезать тут и столкнуть в канал — и никто не услышит моего крика и не заметит исчезновения. Но Чак, кажется, не собирался меня резать, хотя и не торопился начать разговор. Он остановился в тени большого вяза и достал сигареты. Мы закурили, и я решила, что ждать, пока он соберется с духом, у меня нет времени.

— Чак, — сказала я, стараясь рассмотреть в темноте выражение его лица. — Вы хотели мне что-то сообщить?..

— Да… мисс… — он закашлялся, выбросил сигарету, но тут же достал новую и чиркнул зажигалкой.

— Можете звать меня Вера.

— О кей… Вера. Что вы знаете о сатанистах?

— О чем?..

— О сатанистах. О черной магии.

Нельзя сказать, что я ждала именно этого, но чего-то в этом роде — безусловно. Простые, бесхитростные маньяки, как правило, не сбиваются в стаи, а упоминание об алтаре, которое я запомнила из разговора на террасе, наводило на определенные размышления. Так же, как и клички, которыми называли друг друга Томпсон и его приятели. Рыбак, Пасечник, Плотник… Очень характерно, если верить популярной литературе.

— Почти ничего, — я пожала плечами в темноте. — Я, вообще-то, боюсь таких вещей и всегда избегала даже читать о них, чтобы не слишком углубляться в тему.

— Вы знаете Кевина Томпсона?

— Да, вчера познакомились.

— Он был моим профессором. В колледже. Читал у нас эти долбаные лекции по антропологии. Томпсон настоящий долбаный ученый и к тому же обаяшка, каких мало. Вы это, наверное, успели заметить.

— Успела, — моя рука с сигаретой слегка дрожала.

Чак глубоко вздохнул.

— Мы, студенты, его просто на руках носили. Я тогда страшно фанател на антропологии с этнографией. Так выслуживался, что профессор меня заметил и пригласил в свою экспедицию. Рабочим, простым рабочим, конечно. Он сказал, что мне будет это полезно. Поработать на каникулах, выбрать тему для диплома. Понимаете, да?.. Я ухватился за это, как бультерьер за кошку. Попасть в Африку!.. Да я готов был лизать ему его долбаные пятки. В общем… неважно, мисс…

— Вера.

— Да, Вера… Я там кое-что понял, в этой экспедиции. Томпсон ездит туда, как мы — в горы Поконо на дачу. Вы бы видели, как он болтает с тамошними неграми и арабами. Но главный его пунктик — это колдуны. Мы не пропустили ни одного хренова селения, где водился хоть самый завалящий колдун. Все эти колдовские ритуалы… поначалу это заводит, да. Но я, наверное, лох и плохой ученый, потому что мне очень быстро перестало все это нравиться. Он выбирал только эти долбаные кровавые обряды. Брюзжал, что его не пустили в Сибирь — он мечтал изучить хара-шажан, «черную веру» тамошних бурят. Он на шаманах просто помешан, это колдуны так называются, ну, вы, должно быть, слышали про шаманов, мисс… Томпсон мечтал найти последнего настоящего заарина — заарин-боо, высшая степень шаманского посвящения, их уже лет двести нет, зааринов… А когда мы вернулись, стало еще хуже. Профессор был злой, как собака, потому что поссорился с одним из колдунов, и, как я понял, не самым никчемным. Я тогда покалечился… повредил ногу. И колдун меня вылечил. Кстати, эти шаманские штучки — не выдумки. В нашем долбаном цивилизованном обществе мне бы оттяпали ногу по самые яйца. А так я отделался хромотой.

— Вы сказали, что Томпсон с ним поссорился, — напомнила я и бросила окурок в канал. Огонек прочертил пологую дугу и погас, канув в черной воде.

— Да. Я случайно подслушал… я тогда валялся с ногой, и не слишком разобрал, о чем они говорили… у меня был жар. Но я понял, что колдун недоволен. Он говорил профессору, что тот пошел неверным путем. Путем демонов. Он говорил: тебе только кажется, что ты можешь управлять ими. Это они управляют тобой. Или что-то в этом роде. Я тогда не особенно понял… но дома… дома я набрал книжек и довольно быстро разобрался, что к чему. И мне это совсем не понравилось. И я… перешел на медицинский факультет и пошел работать санитаром. Старался не попадаться Томпсону на глаза. Потому что… — Чак запнулся и покачал головой. — Потому что профессор… он обладает гипнотическим даром. Поверьте, это не просто долбаное обаяние. Томпсон и правда может убедить вас в том, что он Иисус Христос, или Будда, или святой Франциск, или ваша мамочка… Да кто хотите. Поэтому я и старался слинять, как только видел его поблизости. Ну, он, честно говоря, не особенно напрягался, чтобы меня вернуть, я же не был посвященным… правда, он пару раз встретился мне в кампусе, да, со своей хреновой участливой улыбкой. Но я сказал, что разочаровался… в антропологии. И они, кажется, оставили меня в покое.

— Они? — я сунула руки под мышки. Вечер был душный, как всегда в это время года, но мне сделалось зябко.

— Их много, — Чак понизил голос до шепота. — И в госпитале тоже. Не думайте, что у меня хренова паранойя. В госпитале есть родильное отделение, а им требуется… всякая всячина.

— Всякая всячина? — переспросила я машинально, дрожа все сильнее. Если честно, у меня уже зуб на зуб не попадал.

— Ну, плацента… фетусы… младенцы, умершие при родах…

— Умершие?

Он отвел глаза — я увидела в темноте, как блеснули его белки.

— Это все, что я знаю, мисс.

— А мой… друг? Вы ведь видели его, Чак?

Чак достал новую сигарету и долго не мог прикурить.

— Я видел, — выдавил он, наконец. — Я дежурил, когда его привезли. Очень характерный укол в шею. Я сразу понял… что без них не обошлось. А потом заявилась Магда. Я ее знаю, она работала ассистенткой у Томпсона. Хотя я, честно говоря, не знаю, зачем ей работать. Она из очень богатого семейства, со старыми деньгами, ну, вы понимаете, о чем я говорю. Сестра Вейнмар провела ее наверх. Конечно, это запрещено. Но у них все схвачено. Везде, понимаете?.. Когда сегодня утром парень пропал, я подумал, что должен предупредить вас… Но только боюсь, что…

Он не стал договаривать, и я не переспросила.

Мне было очень страшно, но что-то все-таки мешало мне поверить в то, что Тошки, возможно, больше нет в живых. Что-то внутри. Как будто между нами существовала ниточка — тонкая красная нитка, я так ее представляла, — и эта нитка сейчас натянулась, но не порвалась. «Он жив, — сказала я себе. — Он жив и вернется».

Большой гусь, спавший у берега, неожиданно поднялся, лениво захлопал крыльями и тяжело перелетел на другую сторону канала. Чак вздрогнул и прислушался.

— Вот и всё, мисс, — сказал он торопливо и выбросил окурок. — Это, конечно, не слишком-то вежливо, но нам с вами, я думаю, надо разойтись тут. Не хочу, чтобы кто-нибудь заметил нас вместе. Вы ведь в порядке?

— Да, конечно, — я была совсем не в порядке, но кого это касалось? — Последний вопрос, Чак. Сегодня утром… кто-нибудь из них приезжал в госпиталь?

— Не могу сказать точно. Я никого не видел. Но я ведь не сижу на одном месте, у меня работа.

Он кивнул мне на прощание и похромал прочь, но шагов через пять остановился и приглушенно окликнул:

— Мисс!..

— Да?

Я не успела уйти, продолжала стоять, глядя в темную воду канала, и Чак торопливо вернулся, наклонился к моему уху и зашептал:

— Я бы на вашем месте проверил долбаные склепы… ну, на старом кладбище. Они иногда держат там… Всё, мисс, я пошел. Желаю удачи. И будьте очень, очень осторожны. Не забывайте про этот долбаный гипноз. Лучше бы вам совсем не попадаться профессору на глаза. Он… может украсть душу, мисс. Да так, что вы и не заметите. А без души человек не живет больше трех лет, так говорят шаманы. Я читал об этом, мисс, и я в это верю.

Его синяя майка растаяла в темноте. Я повернулась и пошла в обратную сторону, к выходу на Мэйн-стрит, на тусклый свет фонарей муниципальной стоянки, где оставила машину.

Встреча с Чаком не принесла мне того, на что я расчитывала. Я и без него догадывалась, что вся эта цепочка — вечеринка в «Одиллии», наши безумные танцы, оплаченный столик, красавец-блондин, исчезновение Нэнси, Тошкина раненая рука, приветливый хозяин мобильного телефона, с которого был сделан странный звонок, и, наконец, исчезновение Ивана и Тошки, — сильно отдает дешевой мистикой. Колдуны, надо же. Шаманы. Гипноз. Вообще, весь мир, похоже, помешался на мистических заморочках. Кастанеда, Кроули, разглагольствования Ла Вея… Но размах и полное бесстрашие Томпсона с компанией приводили меня в отчаянье. Казалось, им и вправду сам черт не брат, как говорят у нас в России. И что я могла против них, уважаемых, респектабельных, великолепно обеспеченных граждан? Ясно было, что Чак в полицию не пойдет. А мне кто поверит? Утренний разговор с копами убедительно доказал — никто. А это значит, что проверять по совету Чака склепы на старом кладбище придется мне одной.

Глава 9

В полицейский участок я заехала по дороге. Перед этим в одной из лавок купила шпионский фонарик и зачем-то моток веревки. Не представляю, зачем бы мне могла понадобиться веревка, но в книгах и фильмах все осквернители гробниц и исследователи пещер таскали ее с собой.

Поздравляю, дорогая, — сказала я себе, разглядывая моток. Ты окончательно превратилась в персонаж идиотского комикса. Тебе не хватает обтягивающего костюмчика из черной лайки, большого пистолета и парочки магических символов, выбритых на затылке. Привет из Матрицы. «Нет, Нео, ты не Он».

Я нарочно думала о всякой ерунде, потому что не могла себе представить, как я буду пробираться по дорожкам среди могил, открывать двери склепов… При одной только мысли об этом меня начинало тошнить от страха.

В участке было довольно шумно: у ближайшего ко входу стола буянила молоденькая хрупкая негритянка в обтягивающем коротком платьице, не скрывающем ни одной из ее прелестей, и с огромными золотыми кольцами серег в ушах. Пышная грудь девицы так и выпрыгивала из низко вырезанного платья. Для такой крошки титьки были явно великоваты, хотя в наш век силикона…

Поначалу я приняла девчонку за проститутку, задержанную патрулем, но потом разобрала в истерических криках слово «бэби» и прислушалась.

— Вы все время только говорите, что ищете!.. Уже три дня!.. Три дня прошло!.. Мой маленький, мой сыночек…

— Успокойтесь, мисс, — увещевал пожилой одышливый коп, суя под нос рыдающей девушке пластиковый стаканчик. — Вот, выпейте воды…

— Пошел ты, толстая задница!.. Где мой ребенок?.. Он же грудной! Ему же…

Происхождение пышной груди стало мне понятно — негритянка была кормящей.

— Нечего было оставлять коляску без присмотра, — буркнул черноволосый полисмен помоложе. — Нарожают, а мы ищи…

— Ах ты, урод! — девушка вскинула над головой кулачки, как будто собираясь обрушить их на спину обидчика, но внезапно всхлипнула, закатила глаза и повалилась на пол. Я стояла довольно близко, и едва успела подскочить и поймать ее, чтобы не дать удариться головой о кафель. Сил удержать ее у меня не хватило, мы обе оказались на полу, но, по крайней мере, моя поддержка смягчила падение, и девчонка не ушиблась. Пока черноволосый полицейский и хмурая тетка в униформе совали ей под нос нашатырь, вонявший на весь участок, я поинтересовалась у одышливого, нет ли новостей о моих друзьях. Новостей не было. Коп долго рылся в каких-то бумажках, потом в компьютере, потом принялся нудно уточнять у меня мелкие незначительные детали, а в конце концов вздохнул и развел руками.

— Пока ничего не известно. Мы вам сразу позвоним, мисс, как только что-нибудь найдем.

— Не верьте им! — пришедшая в себя негритянка сидела на краешке казенной жесткой скамейки, жалкая, как встрепанная птичка. Платье на груди промокло то ли от нахлынувшего молока, то ли от воды, которой ее облили умники-копы, чтобы привести в чувство. — Они все время так говорят… А сами даже не ищут!..

Ее глаза блестели от слез. Мне было ее невыносимо жаль, а местные полицейские вызывали у меня только глухое раздражение и досаду. Надо же — пропал крохотный ребенок, а они сидят и бубнят, не двигаясь с места…

Несчастная мать была маленькая, не выше меня ростом, изящная, и не совсем черная, скорее — мулатка, или даже квартеронка. И очень, очень молоденькая. Пестрое платьице задралось, и видны были трогательные белые трусики. Девушка этого не замечала, она все еще дрожала и всхлипывала.

— Вас подвезти? — спросила я мягко. — Где вы живете?

— Тут недалеко, — она вытерла нос скомканной бумажной салфеткой. — В Ламбертсвиле. Я пришла пешком, не люблю водить машину, но как я пойду, я вся мокрая…

— Пойдемте, — я кивнула на дверь. — Мне как раз по пути, я подвезу вас.

— Спасибо, мисс, — она сгорбилась и тихо заплакала.

В машине я предложила ей сигарету, и она, чуть помедлив, взяла ее.

— Вообще-то, я бросила курить, когда родился Тими… Вы знаете, грудному ребенку это вредно… Но теперь… — она глубоко затянулась и сразу закашлялась. — Я оставила его в коляске возле магазина, моего бэби. С моей младшей сестрой. Лиззи одиннадцать лет, она очень ответственная, но она ничего не смогла сделать: этот подонок подлетел на мотоцикле, выхватил Тими из коляски и умчался… Никто ничего не мог сделать, хотя многие видели, как это произошло. Мы сразу вызвали полицию. Но… В Нью Хоупе очень много байкеров, они все одинаковые, никто не смог точно сказать, куда поехал тот… — она всхлипнула и полезла в свою крохотную сумочку за салфетками.

Мы были уже на мосту через Делавер. Было не слишком поздно — гуляющая публика еще бродила туда-сюда по тротуарам, из соседних машин слышалась музыка, у перил целовалась совсем молоденькая — лет по четырнадцать — парочка.

Оглянувшись на них, девчонка сказала:

— Школьные свит-хартс… Ну, вы знаете, Ромео и Джулия. Мы с Орландо тоже так целовались везде, где придется — на переменах, на мосту, в кинотеатре, в пиццерии… А потом и трахались где попало. Пока я не забеременела. Тогда Орландо перешел в одиннадцатый класс, а мне пришлось бросить школу. Мамочка была очень недовольна, просто поседела от горя. Меня зовут Таня, мисс. А вас?

Я не удивилась. Черные в Америке почему-то очень любят имена Таня и Наташа. Точно подслушав мои мысли, девушка добавила:

— А мою старшую сестру зовут Наташа. Наша мамочка наполовину русская: ее мама жила в Москве, а папа там учился. Вы ведь тоже русская, мисс? Я это сразу поняла. У вас с мамочкой похожий акцент.

Даже тут я не особенно удивилась. Я слишком сильно нервничала и слишком тряслась от страха, чтобы чему-то удивляться. Мы уже ехали по Ламбертсвилю, и то, что мне предстояло сделать, не лезло ни в какие представления о спокойном и дружелюбном мире — довольно тесном, как только что выяснилось.

— Да, я действительно русская, — сказала я, притормозив на светофоре и сворачивая на север. — Меня зовут Вера. Приятно познакомиться. Где вас высадить, Таня?

— Чуть подальше и направо. Я почти дома. Спасибо вам. Желаю удачи. — Она сделала паузу и нерешительно добавила: — У вас ведь тоже… кто-то пропал?

— Да. Подруга, ее муж и… и мой друг. Бой-френд. Любимый человек.

Огромные черные глаза недоверчиво уставились на меня.

— Сразу трое?.. Как это может быть?..

— Ну… Придется долго рассказывать, а вы уже приехали. До свидания, Таня. Желаю вам поскорее найти вашего малыша. Я уверена, что он найдется.

Я остановилась у кромки тротуара. Однако моя спутница не спешила покидать машину.

— Скажите, — произнесла она медленно. — Ваши друзья… пропали недавно?

— В минувшие двое суток, — ответила я устало и машинально посмотрела на часы на приборном щитке. Они не работали — электронные цифры беспорядочно мигали. Не знаю, с чего бы им испортиться. — Последним исчез мой бой-френд. Прямо из госпиталя.

— Из госпиталя? Он был болен?

— Он был… ранен. Я думаю, он пытался защитить мою подругу, но точно никто не знает. Он был в коме, в реанимации. И вот исчез.

Таня стиснула руки перед собой.

— Вера… — ее глаза впились в мои зрачки, губы подрагивали. — Вы знаете, какое завтра число?

— Первое августа, — машинально ответила я. — А что?..

— Вы разве не знаете, что это за дата?..

Я не знала. И, если честно, не собиралась вникать. Несчастная девчонка начинала меня раздражать. Она явно была не в себе — да кто бы мог оставаться в себе после потери ребенка?.. Я не могла ее осуждать. Но мне нужно было спешить.

— Извините, Таня, я поеду, — сказала я вежливо, но твердо. — Мне в самом деле пора.

— Вера! — Таня отчаянным жестом вцепилась в мою руку. — Завтра первое августа. Сегодняшняя ночь — ночь Черной мессы… Вы знаете, что такое Черная месса?

Да, я знала, что такое Черная месса. Все-таки мы живем в мире информации, а я всегда была начитанной девушкой. Я даже знала, что Церковь Сатаны официально зарегистрирована в Штатах, а в Филадельфии имеется даже семинария, где готовят ее служителей. Впрочем, не только в Филадельфии… Мои знания, конечно, были весьма поверхностны, и я не могла сказать точно, к каким именно датам привязываются шабаши. Новолуние?.. Смена сезонов?.. Кажется, так. Я знала только первое мая — Вальпургиеву ночь, да и то из художественной литературы.

— Они собираются на свои шабаши несколько раз в год. — Таня опустила глаза. — Мне рассказывала Перл, моя соседка. Ее бой-френд… он раньше был сатанистом. А потом захотел уйти. Перл говорит, он испугался. Но он пропал в прошлом году. В ночь на первое августа… Оттуда… от этих… от них нельзя просто так уйти. Его искали — и копы, и родители, и друзья. Но не нашли.

Я посмотрела в окно и машинально достала сигарету. Вот, значит, как. Первое августа. Таня умоляюще смотрела на меня, а я вспомнила, что для мессы нужны красивая молодая девушка и… младенец в возрасте до года. Девушка — для оргии. Младенец… младенец — для жертвы.

Это не укладывалось в голове. Это просто не могло быть правдой — сегодня, сейчас, в начале двадцать первого столетия от Рождества Христова. Но я откуда-то знала, что это правда.

Таня по-прежнему смотрела на меня и чего-то ждала, не делая попыток выйти из машины. Я вздохнула, прикурила для нее новую сигарету и рассказала ей все, что знала о последних событиях, — о Нэнси, Иване, Тошке, респектабельном ресторане «Одиллия» и уважаемом ученом-этнографе, профессоре Кевине Томпсоне по кличке Пасечник.

Глава 10

— Поехали! — Таня обшарила улицу перед автомобилем лихорадочно блестевшими глазами, нервно заталкивая бычок в переполненную пепельницу. — Что же ты стоишь, Вера?.. Надо торопиться! Поехали скорее!

Я недоверчиво взглянула на нее.

— Ты собираешься…

— Конечно! — Таня посмотрела на меня, как на идиотку. — А ты хочешь ждать, пока наша полиция раскачается? У них мой ребенок, Вера!.. Мой бэби!.. Да включи же ты зажигание!..

Я включила зажигание, и мы понеслись по уже знакомому мне маршруту в сторону дома Томпсона. Я не собиралась заглядывать в гости к этнографу и антропологу, я собиралась объехать его усадьбу, спрятать машину и прочесать кладбище. Теперь я была не одна. Конечно, Таня — это не Брюс Уиллис, но приходится, как говорится, брать что дают. Хотя Брюс Уиллис нам бы сейчас совсем не помешал. Или хоть Шварцнеггер. На нашей стороне, конечно.

— Который час? — нервно спросила Таня. Я не знала, который час. Электронные часы на панели не работали, а ручных я не ношу. Луны не было — я только сейчас сообразила, что сегодня новолуние. Улица за кладбищем была темна и тиха, как пустыня. Ни одно окно не светилось, да и домов тут, вблизи последнего пристанища мертвых, было раз-два и обчелся. Я отогнала Иванов «крайслер» подальше и запарковала в ряду таких же стандартных среднеклассовых машин в квартале достаточно скромных для Нью Хоупа среднеклассовых, без излишней роскоши, усадеб.

Назад к кладбищу мы с Таней вернулись пешком и сразу углубились в кусты одичавшей мальвы, шиповника и малины, окружающие заросшие могильные плиты. Пахло жасмином. Ледяная влажная Танина ладошка в моей руке слегка подрагивала. У полуразвалившейся каменной стены кто-то тихонько возился и шуршал листвой — то ли птица, то ли какой-нибудь мелкий лесной зверек. Больше ниоткуда не доносилось ни звука. Таня споткнулась о поваленную плиту и тихо зашипела от боли. На ее босоножках были слишком высокие каблуки, совсем не для таких прогулок.

Темные силуэты склепов возвышались ближе к центру кладбища, и было их не один и не два, а, по меньшей мере, пять. В котором из них могли держать предназначенных на заклание агнцев?.. Я сделала несколько осторожных шагов вперед, по направлению к ближайшему склепу. Под моей ногой треснула сухая ветка, и Таня, следовавшая за мной, резко остановилась и замерла.

— Тише!.. Слушай!

Показалось, или откуда-то из-под земли действительно донесся плач младенца?.. Таня зажала себе рот рукой. Ее глаза, и без того огромные, в темноте казались черными провалами. Мы вслушивались и вслушивались, время шло, но плач больше не повторился.

— Ты ведь тоже слышала? — лихорадочно прошептала Таня. — Мне ведь не почудилось?.. Это Тими. Я узнала его голос.

Не знаю, как можно отличить голоса грудных младенцев один от другого, но об этом не мне судить. Наверное, мать может узнать плач своего ребенка из тысячи других. Наверное. Таня, во всяком случае выглядела как человек, внезапно получивший надежду. Мы продвигались вперед, постоянно прислушиваясь, и я, кажется, даже забыла, что нахожусь на кладбище: что такое мертвецы, в конце концов? Похоже, в этих тихих благостных местах, поросших давно не кошеной травой, шиповником и жасмином, нам грозила гораздо большая опасность, чем мирные покойники, давно и бесповоротно сгнившие в своих могилах.

В первом склепе не было ничего, кроме паутины и пыли — я с трудом отворила приржавевшую дверцу, — скрип прозвучал в тишине так громко, что мы обе присели, — посветила по сторонам фонариком и внимательно оглядела тесное пространство, последний приют какого-то горемыки. Помещение было крохотным, спрятать тут можно было разве что кошку. Но даже и кошки в склепе не нашлось.

Два следующих были попросторнее, но и они тоже заросли внутри пылью и паутиной так, что становилось ясно: тут много лет никто не бывал. На каменном полу, правда, имелись многочисленные следы лапок — возможно, истлевшие кости посещались белками или другими грызунами.

В четвертом склепе в углу, скорчившись, лежал человек.

Я шарахнулась назад так, что чуть не сшибла с ног Таню, сунувшуюся было следом за мной, но тут же опомнилась и вернулась, светя перед собой фонариком. Собственно, я сразу поняла, кто это: мое подсознание узнало Ивана раньше, чем я сама. Иван лежал в углу в позе зародыша, подтянув колени к подбородку, и даже не был связан. Мне сразу стало понятно, почему: он пребывал в глубоком наркотическом сне и не реагировал ни на похлопывание по щекам, ни на мои лихорадочные просьбы очнуться и встать. Сунув фонарик Тане, я наспех осмотрела его: несколько синяков, рубаха разорвана, ссадины на косточках пальцев, с кем ты дрался, Иван?.. И характерный след от укола на шее. Я не знала, какую дозу в него влили, но не могла сейчас остаться с ним, ждать «скорую» и полицию, терять драгоценное время, — мы могли опоздать, и тогда Нэнси и малышу никто не поможет. Я старалась не думать о том, чем мы с Таней можем помочь, — разве что отвлечь на себя внимание этой чертовой своры сумасшедших хотя бы на некоторое время.

Я набрала номер полицейского участка.

— Здесь, на старом кладбище в Ламбертсвиле, в одном из склепов находится человек. Он без сознания. Пожалуйста, вызовите скорую помощь.

Я отключилась и сунула мобильник в карман Ивану. Его собственного мобильника при нем, конечно, не было. Оставалось надеяться, что Иван в ближайшее время очнется и позвонит копам сам, так что, даже если они не поверили моему звонку, им придется поднять задницы и приехать сюда.

— Пошли, — я поднялась с колен и кивнула Тане. — Надо спешить. Мы уже близко.

Пятый склеп, стоявший слегка наособицу, выглядел богаче, просторнее и выше прочих. Это был тот самый мраморный мавзолей, крышу которого я видела из окна кухни в доме Томпсона. Его дверь была хорошо смазана в петлях и, похоже, открывалась достаточно часто. Пыли внутри почти не было. Там вообще ничего не было — склеп был пуст. Не веря своим глазам, я осматривала мраморные стены с замурованными нишами, когда-то богато украшенными кладбищенскими резчиками по камню, узкое оконце, забранное красивой кованой решеткой, пол, выложенный из мраморных плит.

— Не может быть, — прошептала Таня за моей спиной. — Тут ничего нет!..

— Должно что-то быть, — ответила я тоже шепотом, продолжая обшаривать лучом фонарика стены. — Обязательно…

Внезапно я вздрогнула — со стороны сада Томпсона раздались голоса, приглушенные толстыми стенами склепа и расстоянием. Мы инстинктивно присели и затаили дыхание. Я поспешно выключила фонарик, и помещение погрузилось в абсолютную тьму… Абсолютную тьму? Нет, она не была абсолютной! Мы с Таней увидели это одновременно. Таня схватила меня за руку и крепко стиснула мои пальцы.

— Тссс!.. — прошептала я. — Я вижу, вижу.

Сквозь стык мраморных плит пробивался тоненький, как волосок, лучик света.

— Надо поискать, как это открывается, — я шептала, уткнувшись носом в Танины волосы над ухом. От нее пахло духами «Иден» — «Эдем». Райская птичка, перепуганная и дрожащая. Еще более перепуганная, чем я. — Это обязательно должно как-то открываться снаружи. Слышишь, Таня? Должны же они туда попадать…

Строго говоря, я могла ошибаться. Возможно, вход в подземелье находился где-нибудь в доме. Но тогда зачем смазывать двери и наводить чистоту?

Голоса в саду стихли, и я рискнула снова включить фонарик, направив его луч под ноги. Чтобы нас не услышали внизу и не заметили снаружи, мы с Таней опустились на четвереньки и, передвигаясь чуть ли не ползком, почти обнюхивали мраморный пол. Все оказалось напрасно — никакого рычага, никакой кнопки, вообще ничего похожего на механизм, приводящий в действие крышку люка, нигде не было. Сидя на полу, мы с отчаяньем уставились друг на друга.

— Ниши в стенах, — вдруг прошептала Таня. — На них орнамент… Розы. Я видела в каком-то фильме…

— Точно! Ты молодец, — я привстала и принялась ощупывать розетки — их было пять. На третьей по счету мраморная роза плавно сдвинулась в сторону, и люк начал открываться. Это случилось так неожиданно и бесшумно, что Таня, сидевшая как раз на крышке, чуть не свалилась вниз головой и только в последний момент удержалась на краю распахнувшегося квадратного отверстия. Отверстие не было колодцем, нет. Вполне цивилизованная каменная лестница вела куда-то вниз, откуда уже уверенно изливался колеблющийся свет — похоже, там было зажжено множество свечей. Или факелов. Сцена сильно напоминала декорации к третьесортному голливудскому ужастику, мне даже на миг показалось, что все это — какая-то несусветная глупость, и трусливый голосок внутри начал нашептывать, что сейчас все выснится, окажется, что над нами просто не слишком умно пошутили, и мы все вернемся по домам, не особенно довольные друг другом, но все-таки целые и невредимые. Но потом я вспомнила Тошку, его распластанную ладонь, иглы капельниц — и велела трусливому голоску заткнуться.

Мы начали спускаться на цыпочках. Таня разулась и несла свои золоченые босоножки в руках. Я запоздало подумала, что одеты мы совсем не для экспедиций в преисподнюю — мое светлое платье превратилось в пыльную тряпку, а Танин пестрый нейлоновый лоскутик, только по недоразумению названный платьем, вообще уже не напоминал предмет одежды.

Перед нами открылся ровный коридор. Свет шел откуда-то впереди, там, в конце коридора, маячил высокий дверной проем без створок, закругленный поверху и обрамленный мраморным орнаментом из розеток и змей. Таня, оторвавшаяся от меня на добрый десяток шагов, осторожно положила на пол туфли и заглянула. В следующую секунду она издала дикий, ни не что не похожий вопль и рванулась вперед, я поспешно бросилась за ней следом и влетела в просторный зал с возвышением посередине.

Горели свечи, сотни свечей. Их запах я почувствовала еще в коридоре: приторный и сладковато-пряный, как в той лавке, куда мы заходили вчера вечером. Одна стена зала была задрапирована пурпурным занавесом. Танин крик эхом отдавался в каменных стенах, а сама Таня визжала, брыкалась и царапалась в руках высокого мужчины с длинными, собранными в хвост волосами. Мужчина крепко держал ее, не давая вырваться. Больше в зале никого не было, кроме…

На украшенном мраморной резьбой возвышении, напоминающем широкую могильную плиту, — видимо, это и был алтарь, — лежала абсолютно голая Нэнси. Она не двигалась. Ее глаза были закрыты, ноги и руки раскинуты, как лучи морской звезды, и привязаны к железным крючьям, вбитым в мрамор. В ногах у нее стояла большая каменная чаша, а на животе лежал голенький шоколадный младенец. Он тоже был неподвижен. Маленькие ручки расслабленно раскинуты, ротик полуоткрыт. Я, вся дрожа, застыла на месте, пытаясь понять, живы ли Нэнси и ребенок.

Державший Таню человек повернул голову, и я встретилась глазами с пианистом из «Одиллии». Он окинул меня взглядом и усмехнулся. Его, кажется, нисколько не испугало и не озадачило наше появление. Крохотную Таню, которая продолжала кричать, не переставая, он легко удерживал, несмотря на отчаянные пинки, которыми она пыталась достать его.

— Вот и гости пожаловали, — сказал пианист. — Как мило. Только вас никто не приглашал, курочки. Вы сами заявились. Так что теперь пеняйте на себя.

В этот момент за алтарем бесшумно отворилась скрытая пурпурным занавесом дверь, и в зал один за другим начали входить люди. Видимо, какой-то вход в подземелье из дома все-таки существовал. Первым шел мистер Томпсон, профессор, хозяин и, по совместительству, главный герой пошлого мистического романчика, в который мы попали, решив прогуляться в чудесный городок Нью Хоуп, в переводе на русский — Новая Надежда. Ненавижу имя Надежда, с тех самых пор, как мой отец влюбился в женщину с таким именем и решил уйти от нас. Отец потом вернулся, но это ничему не помогло. И не спасло его. Он выстрелил себе в сердце из охотничьего ружья, когда мне едва исполнилось восемнадцать лет.

Не в силах сдвинуться с места, я смотрела на собравшихся, узнавая среди них тех, кого видела в «Одиллии». Только выглядели они теперь несколько иначе. Не было бриллиантов и смокингов, но не было и никаких мрачных балахонов, капюшонов, надвинутых на лица, и фанатичного огня в глазах — сподвижники Томпсона, скорее, походили на сборище сексуальных маньяков разной степени оголтелости. Их одежда просто кричала о самых разнузданных секс-шопах, коротенькие кожаные шорты считались здесь, кажется, пределом скромности, а макияж на женщинах и даже некоторых мужчинах был таким вызывающим, что напоминал уже разве что пародию на макияж.

— Посмотрите, кто пожаловал! — резкий голос Магды прозвучал во внезапно наступившей тишине: Таня перестала заходиться в крике и, потеряв сознание, обмякла в руках пианиста. — Черная богородица! Кто первый ее оприходует, а?..

— Не спеши, Магда, — в голосе мистера Томпсона слышалась теплая усмешка, он был приятен, этот голос, надо отдать ему должное, дружелюбен и мягок, в нем не было ничего угрожающего. — Ты все время торопишься. А у нас еще одна гостья. Маленькая русская леди. Тоже очень приятный сюрприз. Подойдите сюда, дорогая. Не бойтесь.

Профессор ласково улыбнулся мне. Среди всех этих людей он один выглядел почти обычно — светлая легкая рубаха из тончайшего индийского хлопка длиной почти до колен, такие же штаны. Этот костюм делал его похожим на мальчишку. К тому же, Томпсон был босиком — точно так же, как в утро нашего знакомства. Он смотрел на меня и улыбался, и манил меня рукой, и мне вдруг захотелось подойти к нему. Все остальные как-то отдалились, пряный запах свечей кружил голову. Голос обещал защиту и покой, теплая улыбка напоминала о давно потерянном отце. «Папа, — подумала я. — Папа, папочка…»

Знакомые до боли голубые глаза улыбались мне, светлые волосы вдруг сделались темными с проседью и слегка завились. С отчаянной надеждой в сердце я шагнула вперед, и Пасечник тоже сделал шаг мне навстречу, протягивая руки…

— Стоять, — вдруг раздался очень знакомый и очень ровный голос за моей спиной. — Вера. Вера. Вера. Остановись.

Я обернулась. Антон стоял там, в проеме двери, в нелепой больничной пижаме на завязочках и босиком. Бледные до желтизны щеки ввалились, правая рука перебинтована, — но в левой он держал пистолет. И эта рука не дрожала.

Глава 11

— А, это ты, щенок, — не меняя выражения лица, сказал Томпсон и едва уловимо переместился в сторону. — А я думал, ты подох.

— Размечтался, — Тошка слегка скривил рот, что должно было, видимо, обозначать презрительную усмешку. — Только подойди к ней, и я отстрелю тебе яйца.

— Тебя же сейчас порвут, дурачок, — с оттенком сожаления заметил Томпсон и переместился еще чуть-чуть. — Пискнуть не успеешь.

Он двигался настолько легко и грациозно, что глаз почти не успевал отметить этого. Однако я, скорее, почувствовала, чем догадалась, что профессор все время перемещается так, чтобы между ним и пистолетом находилась я.

Почему-то никто из пришедших не трогался с места. И все молчали. Это было похоже на дуэль, и я не была уверена, что в ней победит тот, кто вооружен.

Антон слегка повел плечом.

— Я хорошо стреляю, — ответил он лениво. — Здесь у меня семь пуль. Семь человек будут лежать. Даже если меня порвут. Семь. — Он вежливо улыбнулся, и я вдруг подумала, какой у него красивый голос. Его голос ничем не уступал голосу Пасечника, он обволакивал и дразнил, он обещал и устрашал, он туманил голову и вселял спокойствие и веру. Ему следовало бы принадлежать проповеднику, этому голосу.

— Врешь, — сказал Пасечник и тоже улыбнулся тихой торжествующей улыбкой. — Твой пистолет не заряжен.

— Кто-нибудь хочет попробовать?

— Для начала пальни в воздух, — посоветовал Томпсон. — Не бойся, здесь никто не услышит. Даже если бы ты приехал на танке.

— Я не буду палить в воздух, — произнес Антон. Он неподвижно стоял на том же месте, но мне вдруг показалось, что воздух вокруг него колеблется. — Вас здесь тринадцать, слуги Сатаны. У меня семь пуль. Семь — число ангельское, правда, слуги Сатаны?.. Можно считать, половина из вас уже мертва. Но я не стану стрелять, если кто-нибудь не сдвинется хоть на сантиметр и не попробует нам помешать.

Он никогда раньше так не разговаривал. Все эти слова… Этот странный пафос… Тошка ненавидел пафос во всех его проявлениях, патетика заставляла его морщиться, как будто он сжевал лимон без сахара целиком, ему никогда не хотелось говорить, например, о любви, любовью он предпочитал заниматься. Но сейчас в этом подземелье происходило что-то необъяснимое, и даже голос, знакомый до последней интонации Тошкин голос, был каким-то другим.

Его голос был как мед и вино, и я подумала, что, пожалуй, он победит, даже если его пистолет не заряжен.

— Тебе не на что надеяться, малыш, — мягко заметил Томпсон и склонил голову набок. Сейчас он напоминал искусно раскрашенную статую католического святого. Его глаза сияли, красивые губы изогнулись в нежной улыбке. Он медленно сложил руки перед грудью молитвенным жестом, и мне внезапно показалось, что его босые ноги плавно отрываются от пола. — Ты не сможешь никого убить, дитя мое. Твой пистолет не выстрелит.

Тошкины глаза потемнели так, что зрачков не стало видно. Рука, державшая пистолет, должна была бы дрогнуть хоть чуть-чуть от усталости, — все это продолжалось слишком долго, — но она не дрожала, Тошка словно превратился в каменное изваяние. Воздух вокруг него колебался все сильнее.

— А ты попробуй, — предложил он совершенно спокойно и мирно. — Подойди ко мне, слуга Сатаны.

В оцепенелой группе за алтарем внезапно раздался длинный стон.

— Я хочу его! — хрипло выдохнула Магда и протянула к Антону руки. — Дайте его мне!.. Дайте!..

Вот сука. Эта паскудная дрянь с губками сердечком, с мускулистой задницей, накачанной тренажерами в дорогих шейпинг-клубах, эта белесая тварь никак не успокоится, ей нужен мой мальчик, он нужен ей, чтобы присоединить к своей блядской коллекции еще и медовую кожу, высокие скулы, ленивый рот и узкие черные глаза, нервные пальцы, высокий лоб и чуть сутулые плечи, весь этот Запад и Восток, все эти родинки, весь этот запах, весь этот джаз, змею и птицу, Луизиану и Россию, вино и мед… Ненависть, вскипевшая в моем сердце, так обожгла меня, что я сама испугалась. И Тошкина рука чуть дрогнула.

— Вера, — сказал он напряженно. — Не надо.

— Ну что ты, мой мальчик, — Томпсон по-прежнему улыбался нежной улыбкой святого, а его ступни теперь уже явно не касались каменных плит. — Ненависть — прекрасное чувство. Не мешай ему излиться. Убей ее, маленькая русская леди. Убей эту суку. Ведь ты ревнуешь, правда?.. — он глубоко вздохнул, его губы сделались алыми, как лепестки роз, и раскрылись, глаза сияли уже нестерпимо. — Ревность. Ревность. Впусти ее в свое сердце. Убей эту тварь.

— Дайте мне его, дайте! — Магда стонала все громче, ее почти совершенное, выхоленное целой ротой молодых массажистов тело начало вибрировать от страсти, она сделала шаг вперед. — Иди ко мне, бэби!.. Я хочу тебя! Я хочу тебя!.. Дай мне тебя потрогать!

Я задрожала от ярости.

В сложенных, точно для молитвы, руках Томпсона, вдруг сверкнул неведомо откуда взявшийся ритуальный нож с длинным лезвием.

— Возьми нож, маленькая русская леди, — тихо и торжественно произнес он и простер руки. Я увидела слабое сияние вокруг его головы. Он протягивал мне нож, точно чашу с причастием. И я невольно сделала шаг вперед.

— Вера. Вера. Вера.

Я заколебалась. Сознание точно раздвоилось. Одна часть меня осознавала, что я стою на какой-то границе, невидимой глазу, и должна во что бы то ни стало оставаться на стороне Антона. Другая часть пылала и рвалась. Эта другая часть видела только Магду, ее непристойный наряд, ее перекошенный рот, ее горящие похотью глаза, устремленные на моего мальчика. Эта другая часть хотела убивать, резать, рвать на части. Красный туман застилал мне глаза. Магда издала томный кошачий стон, и я сделала еще один шаг навстречу Пасечнику.

— Вера!..

Что-то в Тошкином голосе остановило меня на секунду. Я чуть повернула голову, и сквозь кровавый морок увидела, как напряженно дрожит его рука с пистолетом, как с концов растрепанных черных волос срываются крохотные искры.

— Ты должна помочь мне, — сказал он по-русски, потом закрыл глаза, точно очень устал, и добавил несколько слов на непонятном языке. — Я не удержу тебя. Помоги мне. Помоги!..

Его рука дрожала все сильнее, черты лица заострились, из ноздрей стремительно потекли две тонкие струйки крови, и мое сердце мгновенно забыло о том, что такое ненависть и ревность. Бесконечная любовь и отчаянная жалость рванулись из него навстречу Тошке, и я вдруг увидела, как они выглядят: нестерпимо-синяя любовь и золотая жалость. Они окутали моего бедного мальчика прозрачным радужным коконом, и на мгновение его лицо исчезло в вихре крутящихся синих с золотом полос.

А потом что-то произошло. Тошка как будто стал выше ростом. Я растерянно следила, как отрываются от пола его босые ступни. Все выше, выше… Пасечник пронзительно вскрикнул. Я повернула голову и увидела, как мгновенная судорога изумления и ярости исказила его красивое лицо католического святого.

— Хорьботой-боо, — прошипел он. — Шестая ступень посвящения… Не может быть… я не верю!

— Отпусти девушку, — тихо сказал Антон, обращаясь к пианисту, и тот покорно выпустил из рук очнувшуюся Таню. Таня метнулась к алтарю, схватила Тими и судорожно прижала его к себе. По ее лицу градом текли слезы, но она молчала. Я с облегчением увидела, что неподвижный до того младенец завозился на ее руках и сразу, не открывая глаз, потянулся к материнской груди. Больше не обращая ни на кого внимания, Таня присела на сатанинский алтарь, скинула платьице с плеча и стала кормить своего сына. Тошка смотрел на них, и его лицо излучало бесконечный покой, несмотря на темную кровь, все еще струившуюся по подбородку.

— Развяжи Нэнси, — по-прежнему тихо произнес он, и пианист поспешно принялся распутывать узлы.

Мне это снится, — подумала я отстраненно. — Этого не может быть, мне все это снится. И свечи… Такой странный, тяжелый запах.

— Теперь уходите все.

Тошкин голос был как теплый мед и подогретое вино. В нем не было угрозы, только покой и утешение. Он не прогонял, а отпускал. Несколько согнутых фигур повиновались и покорно скользнули к двери за алтарем, спеша исполнить его волю, спеша покинуть подземелье…

— Стойте! — голос Пасечника прогремел под каменными сводами, как удар грома. — Дети мои, посмотрите на меня!

Я подняла голову. Томпсон висел под самым потолком, раскинув руки, точно распятый. Явственное сияние окружало его голову, такое же сияние струилось из глаз.

— Люцифер!.. — шепот пронесся по залу, отражаясь от стен, — Люцифер, Ангел Света!..

Адепты Сатаны повалились на колени.

— Дитя мое, — Пасечник обращался к Тошке, в его чудесном мелодичном голосе сквозили нежность и печаль. — Мое бедное дитя!.. Ты не можешь повелевать в моем доме. Твои руки в крови. Ты убивал невинных.

Убивал невинных. Эти слова отдались страшным холодом в моем сердце. Чем они отозвались в Тошкиной душе, мне было бы лучше не знать. Но я знала.

Тошка упал сверху с такой силой, что ударился сначала спиной о стену, и только потом рухнул на пол. Пистолет выпал из его руки. Я инстинктивно бросилась вперед, чтобы поднять оружие, пока им не воспользовался кто-нибудь из прислужников Томпсона, и… увидела, что это сухая ветка. Сухая ветка, подобранная на кладбище, всеми забытом кладбище, таком старом, что на нем давным-давно никого не хоронят.

Глава 12

— Ну, что, ольхонский щенок?.. Я же говорил, что твой пистолет не выстрелит, — Пасечник засмеялся мелодичным, дразнящим, торжествующим смехом и медленно опустился вниз. Он стоял теперь у своего алтаря, тонкий и светлый, его красота завораживала и усыпляла. Его паства ерзала на коленях, в экстазе протягивая к нему руки. Тошка лежал ничком и не шевелился.

— Теперь, пожалуй, я возьму не только твою жизнь, Хорьботой-боо, — задумчиво произнес Томпсон и бросил взгляд на каменную плиту, где по-прежнему лежала Нэнси, свободная от веревок, но так и не открывшая глаз. — Уберите девчонку с алтаря! Рыбак, я тебя прощаю. Ты можешь взять ее себе, раз она тебе так понравилась. Не знаю, правда, что ты теперь станешь с ней делать.

Из-за спин паствы выдвинулся понурый и жалкий красавец-блондин, которого я даже не заметила в зале, так он был не похож сам на себя. Кажется, наказание, которому Томпсон обещал его подвергнуть, было достаточно жестоким.

— Да, Пасечник, — покорно произнес он, подступил к алтарю и взял Нэнси на руки.

Маленький Тими вдруг оторвался от материнской груди и заплакал. Таня, прижимая к себе ребенка, скользнула к стене и вжалась в угол, сверкая глазами. На лице Томпсона появилась снисходительная усмешка. Он печально покачал головой, глядя на пепельно-серую Таню и повернулся ко мне.

— Мы потеряли так много времени, — ласково протянул он и обнял меня всю взглядом своих сияющих глаз. — Нам давно пора начинать… Иди ко мне, моя маленькая русская леди.

Я попятилась. Я уже поняла, что он задумал.

— Раздеть ее, Пасечник? — угодливо предложил пианист и повернулся ко мне, расставив руки, как будто собирался ловить перепелку.

— Она разденется сама, — Томпсон улыбался и улыбался, и меня скрутило изнутри чувство дикого детского стыда, как будто отец собирался снять с меня, маленькой, штанишки и выпороть. — Правда же, ты разденешься для меня, моя славная русская Вера?

— Нет, — прошептала я, не слыша своего голоса.

— Да, — из его глаз изливалось тепло, оно обволакивало меня со всех сторон, я видела его любовь… Она была прозрачной и алой, точно лепестки роз. Это была другая любовь. Другая. Она пахла пряностями и мускусом. Она пахла страстью.

Я беспомощно оглянулась. Тошка продолжал лежать неподвижно, уткнувшись лбом в каменный пол.

— Не надейся на него, дорогая моя, — Пасечник покачал головой, его глаза на мгновение стали холодными, как стол в морге. — Он тебе не поможет. Поверь мне, я ведь этнограф. Сибирские шаманы никогда не были близки русской вере. Даже в восемнадцатом веке они предпочли буддизм и ламаизм, а не вашего юродивого Христа. Хотя… славянское язычество, конечно… но это было так давно. Русь предала своих богов и крестилась, а сибирские шаманы остались верны духам предков. Поверь мне, дорогая, твой щенок гораздо ближе ко мне, чем к тебе.

— При чем тут шаманы? — прошептала я непослушными губами и попятилась. Пасечник не двигался с места, но каким-то непостижимым образом расстояние между нами сокращалось с каждой секундой.

— Мальчонка родом с Ольхона, острова на Байкале, — пояснил Томпсон небрежно. — Он обладает утха — шаманским корнем. Ты же видела, конечно, тэнгерийн-тэмдэг у него под левым соском.

Тэнгерийн-тэмдэг… На груди, под левым соском, у Тошки были родинки — множество родинок, составляющих почти правильный треугольник, или созвездие Стожары, или конскую голову. Издалека они походили на татуировку корчиневой хной.

— Он, конечно же, не осознает свой дар, — Пасечник брезгливо поморщился и поджал губы. — Дурачок. Он даже не прошел посвящения, а посмел… Хотя, надо признать, его полет меня впечатлил. И с этой палкой вместо пистолета неплохая выдумка… Но такое бывает даже с непосвященными, если утха проснется под влиянием потрясения или наркотиков. А в нашем случае, как ты, конечно, понимаешь, то и другое имело место… Просто так совпало. Ну, теперь он нам не помешает. Хотя это не отменяет наказания. Мальчонка наглец, и получит то, что заслужил. Магда, принеси нашатырь. Он должен видеть то, что произойдет… Хватит лекций. Ты готова, моя русская Вера?

Я хотела отшатнуться, но мои ноги точно приросли к полу. Магда молчаливой тенью выскользнула в дверь за занавесом, напоследок одарив меня змеиной улыбкой.

— Не бойся, дорогая, — голос Пасечника снова стал нежным, как шелк. — Тебе не будет больно. Мы посвятим тебя Сатане, а Сатана любит этот мир. Он единственный, пожалуй, кто его по-настоящему любит. Разве ты не знала? Человек всю жизнь терпит, терпит, терпит — и все равно постоянно подвергается наказаниям, как ребенок у не в меру строгого отца. И только Сатана снисходителен к нему. Только он, он единственный действительно любит людей и позволяет им все. Всё! Подумай, моя дорогая. Мы рабы страстей. Все наши грехи и страсти созданы одновременно с человеком, и кто же их создал?.. Правильно. Создатель — Он и есть создатель всего этого. Но в своем непонятном садизме Он наказывает людей за то, в чем они не виноваты. Это все равно, что наказывать хромого за его костыли! И только Сатана…

— Замолчи!.. — крохотная Таня, дрожа, стояла в своем углу, и ее огромные черные глаза сверкали не страхом, а негодованием. — Господь создал людей безгрешными! Это твой любимый Сатана в образе змея проник в Эдем и соблазнил Еву!.. Вера! Не слушай его! Не смотри на него! Вспомни: «змей в естестве человеческом, зело прекрасном…»

Пасечник повернулся к ней и улыбнулся так светло и лучисто, точно любовь, переполняющая его сердце, излилась из глаз и окропила негритянку с младенцем радужными брызгами света, тепла и счастья. Мне показалось, что несколько этих брызг долетели до меня, и там, где они коснулись моей кожи, расцвели розы и запели птицы. Я не знаю, как еще передать то, что я почувствовала в тот момент. А Таня… Таня сильно вздрогнула всем телом. Ее рот набух и приоткрылся, огромные черные глаза наполнились слезами изумления и благодарности.

— Боже мой, — прошептала она еле слышно.

— Да, — просто согласился Пасечник. — Я — Бог твой. Дай мне свое дитя, женщина.

Он простер руки, и Таня, двигаясь, как во сне, пошла к нему, медленно-медленно протягивая своего ребенка навстречу этим ласковым, нежным, бесконечно любящим рукам убийцы.

— Раздевайся, Вера, — бросил Томпсон через плечо, точно занятой доктор, готовящий к осмотру пациентку. — Нам нужно торопиться. Плотник, нож. Чашу. Ночь скоро кончится.

— Не торопись.

Я вздрогнула и обернулась. Пасечник тоже обернулся, как ужаленный, и грозно нахмурился: Антон сидел на полу, упираясь забинтованной правой рукой в каменные плиты, с выпачканным кровью разбитым лицом. Левую руку он протянул к Томпсону, раскрытой ладонью вперед.

— Не торопись, слуга Сатаны, — повторил он, и его голос не дрожал ни от боли, ни от страха. — Оставь ребенка в покое.

— А ты можешь мне помешать, щенок? — издевательски хмыкнул Пасечник. — Ты, не прошедший ни одной ступени посвящения, безбожный, бессильный, с руками, запятнанными кровью?

Я увидела, как страшно помертвело Тошкино лицо. Я знала это выражение, помнила его еще по Новому Орлеану. И больше никогда, никогда не хотела его видеть. Такое же лицо было у моего отца, когда он застрелился.

— Он убивал на войне! — закричала я и, упав на колени рядом с Тошкой, обхватила его за плечи. — Он убивал на войне, а ты убиваешь просто так, ты жалкий шакал, ты униженный слуга своего грязного господина, ты лижешь его копыта, покрытые навозом, ты червяк, червяк, червяк, могильный червяк!.. Ты питаешься трупами младенцев! Ты живешь на кладбище и командуешь сворой похотливых псов и течных сук, одуревших от безделья! На твоих поганых руках больше крови, чем Тошка видел за всю войну! Эту чертову войну и начали такие, как ты! Ты не смеешь даже говорить с ним, ты его ногтя не стоишь, падаль!

Пасечник расхохотался.

— Молодец, моя маленькая русская Вера, — сказал он одобрительно. — Ты так брызжешь ненавистью, что я ее просто чую, — он с наслаждением потянул носом и блаженно зажмурился. — Я в тебе не ошибся. Ты вполне готова к посвящению Сатане.

И он пошел к нам, широко улыбаясь и раскрыв объятья.

То, что произошло в следующий момент, я не смогу достаточно достоверно описать, даже если меня будет умолять об этом вся Академия наук вкупе с Нобелевским комитетом. Выстрел? Нет, выстрела не было. Просто с Тошкиной протянутой вперед ладони сорвалась бесшумная голубая молния и ударила Пасечника в грудь так, что он пролетел по воздуху несколько метров, сшиб парочку своих соратников, свалившихся, точно кегли, и упал спиной на алтарь.

Кто-то завопил — кажется, вернувшаяся Магда. Кто-то метнулся к выходу из подземелья. Таня внезапно оказалась рядом со мной, она прижимала к себе своего сына и что-то бормотала, не переставая, но не было слышно ни звука. Я, точно оглушенная взрывом, бездумно уставилась на ее губы. Наверное, я сошла с ума, потому что негритянка шептала по-старославянски.

«Отче наш, Иже Еси на небесех,

Да святится Имя Твое,

Да приидет Царствие Твое,

Да будет Воля Твоя,

Яко на небеси, и на земли…»

Крики ярости и страха перекрыл одышливый голос пожилого копа, возникшего в дверях:

— Это… ну… всем стоять. Полиция. Положите оружие на пол.

Я едва успела подхватить Тошку. Его голова упала на мое плечо. Во внезапно наступившей тишине раздался слабый голос Нэнси:

— Вот блин… Ущипните меня кто-нибудь поскорее!

Глава 13

— Знаешь, что? — Нэнси обернулась на сиденье и скорчила Тошке ужасную рожу. — Когда тебе в следующий раз взбредет на ум поизображать Гарри Поттера, ты хотя бы предупреждай. Я чуть Богу душу не отдала, между прочим. Открываю глаза — блин горелый, лежу на камне, задница мерзнет, ноги раздвинуты, как в кабинете у гинеколога — ну, думаю, видать, я на аборт пришла и после веселящего газа так забалдела… Интересно, думаю, выскребли уже, коновалы, или еще нет?.. Приподнимаю голову, гляжу — Антон висит под потолком и глазами сверкает, вылитый Дамблдор в гневе. Ну, я, от греха подальше, обратно в обморок — бульк!.. Открываю глаза второй раз, смотрю, меня на руках держит мужчина моей мечты, и ни один, блин, мускул у него не стоит… прости, Иван, — не дрожит. А возле дверей, вообразите, Тошка, весь в кровище, и Вера — кудряшки чуть ли не дыбом стоят, искрят, как у бешеной кошки, перед ними стоит такой светящийся… кто-то… с рогами, блин. В красном таком трико. Короче, Гёте, блин, Фауст. Мне скучно, бес, мне скучно без тебя, — как Игорь Петров по кличке Лабас однажды заметил. Ну, думаю, на хрен такие приколы, больше веселящий газ не употребляю, отдам врагу, ну его на хрен… И вообще, думаю, с абортами пора завязывать, лучше рожу кого-нибудь, самое время по пеленкам приколоться… Тем более, прямо перед глазами маячит черная мадонна с младенцем, и такая прелесть этот младенец, что мне прямо тут же захотелось его схватить и потискать. Но мадонна, вижу, потискать не даст, и вообще она вся в сиянии, как Дева Непорочная, куда там потискать… Разве что приложиться к пяточке розовой. У негров розовые пятки, умора, блин, может, они правда наши братья?.. И тут, смотрю, Антон руку поднимает, и, типа, производит такой бада-бум с фейерверком. Голой рукой! Этот, в красном, натурально, улетает к хренам, как Темный Лорд, сраженный Люком Скайвокером в честном поединке. Ясно, думаю, надо поменьше смотреть киношки и побольше умных книжек читать. А то уже мерещится. Жду, когда санитары прибудут, тут Тошка вырубается, а вместо санитаров возникает жирный коп с обалдевшей мордой и велит всем положить оружие. Никакого оружия ни у кого нет, главное. Но все падают на пол и лежат тихо. Тише Тошки. Только Вера, смотрю, сидит и что-то боромочет. Что ты там бормотала, Вера?

— Я тебя люблю, — пробормотала я Тошке в шею.

Он ничего не ответил, но его рука, лежащая у меня на плече, чуть заметно сжалась.

— А все почему? — Нэнси многозначительно поднимает палец и устраивается на сиденье поудобнее. — Все потому, что я забыла дома зонтик! — она торжествующе обводит нас глазами и смеется. — Ну, правда! Я хотела его взять, честно, хотела. И в последний момент прохлопала.

— Это все замечательно, — Иван рулит, как обычно, осторожно, но быстро, обгоняя несущиеся машины. — Но вот скажите мне, что там за история была с дамасским кинжалом. А, Тош?

— Я не знаю, — произносит Тошка неохотно, отворачивается и начинает смотреть в окно. За окном нет ничего интересного, обычные домики, обычный пейзаж Бакс Каунти, я знаю Тошку, он просто не хочет отвечать.

— И все-таки? — Нэнси с любопытством смотрит на него. За последнее время ее отношение к Антону сильно переменилось, это видно невооруженным глазом.

— Тошка, не тупи, — командует Иван. — Расскажи, интересно же, на самом деле!

Антон хмурит брови, потом убирает руку с моего плеча, снимает очки и начинает их протирать. Я улыбаюсь. Он косится в мою сторону и пожимает плечами.

— Да что рассказывать-то, я не понимаю… Они свалили меня там, как мешок, ага. Я еще в машине почувствовал, что улетаю. У меня, понятное дело, глюки несутся, ну… рога у них там растут, все дела. На ногах стоять не могу.

— А нечего пить на брудершафт с кем попало, — ехидно замечает Нэнси.

— Откуда ж он знал? — заступается Иван. — Выпил и выпил… если женщина просит… Да ты сама-то! Ты же тоже на брудершафт пила с этим Рыбаком, или как его там…

— Ну да, да, пила, и что?.. — Нэнси отмахивается, но в ее глазах все же проскальзывает виноватость, поэтому она опять вцепляется в Тошку: — Дальше-то расскажи, Кашпировский ты наш! Или кто там? Колдун Лонго?

— Это жулики, — возражает Иван, — а Тошка у нас истинный шаман. Рассказывай, Тош.

— Ну, я и рассказываю, — очки у Антона отсвечивают, я не вижу выражения его глаз. — В общем, летаю под потолком. Потом, смотрю, что-то не то. Какой-то неприятный трип получается. Вижу, этот жеребец разложил Нэнси на камне, типа, крутой сатанист, ага. И начал с ножом выпендриваться. Замахнулся. Я подставил руку… — Тошка морщится и отворачивается. — Клинок сломался. И все на этом.

— Угу, всё, — Иван снимает одну руку с руля и осторожно потирает шею. — Клинок-то был точно дамасский, слоеная сталь, мне копы потом сказали. Джиаевские приемчики, да?..

— Да ну, — Тошка уже снова смотрит в окно. — Я не знал, что он сломается. Просто хотел остановить. Дрянь какая-нибудь была, а не дамасская сталь. Надули тебя копы. Можно подумать, они такие специалисты по дамасским клинкам.

Его правая ладонь все еще туго забинтована. Я-то точно знаю, что клинок был дамасский. Но Тошка не хочет об этом говорить, и я молчу. Иван тоже замолкает, но Нэнси молчать не собирается.

— А как ты из госпиталя слинял, не расскажешь?

— Я не помню, — коротко отвечает Антон и замолкает наглухо. Он и правда не помнит, я уже спрашивала его об этом, Тошка не стал бы мне врать. Он говорит, что очнулся только у мраморного склепа, в больничной пижаме и босиком. Как он туда дошел от госпиталя, никто так и не смог понять.

Иван недоверчиво хмыкает, потом бросает взгляд в зеркало заднего вида и морщится.

— Между прочим, эти ваши сатанисты меня чуть на иглу не подсадили. До сих пор иногда такое ощущение, что у меня глюки… Кто-нибудь еще видит этого индейца у дороги?

Нэнси выглядывает в окно и с визгом подпрыгивает на сиденье.

— Бирюза!.. Бирюза!.. Останови, Иван! Индеец бирюзу продает! Обожаю!

Иван покорно паркует машину на обочине, и мы выходим. У самой дороги, разложив на широком тканом покрывале индейское серебро с бирюзовыми вставками, сидит старый, седой, точно лунь, индеец в холщовой рубахе и с такой же холщовой повязкой на лбу.

Мы с Нэнси кидаемся к браслетам и перстням, украшенным ярко-синими, как любовь, камнями. Иван равнодушно покуривает в стороне, а Тошка подходит поближе, руки в карманах, спокойный, как танк, спрятавший глаза за тонированными стеклами очков, мой загадочный мальчик, с которым вечно не поймешь, на каком ты свете. Старик индеец поднимает на него глаза и произносит несколько слов на неизвестном языке. Одно слово кажется мне знакомым. Заарин-боо. Да, точно, старик сказал именно это — заарин-боо.

— Не понимаю, — Тошка слегка пожимает плечами.

— Понимаешь, — индеец опускает морщинистые веки.

Солнце печет, как в преисподней. Август — самый неприятный месяц в Филадельфии, и без того не отличающейся хорошим климатом. Впрочем, может быть, для многочисленных растений этот климат достаточно хорош — не зря же вся терраса в нашем доме к концу лета бывает увита разной дикой флорой, которую никто не сажал.

Старик индеец подсматривает за нами сквозь сомкнутые веки, я чувствую это, и мне становится не по себе. Тошка задирает голову и вглядывается в выцветшие от жары небеса. Что он там видит?.. Я тоже смотрю вверх, и вижу темную точку, которая стремительно приближается. Интересно, что это может быть?.. Старик совершенно спокоен, а мне становится не по себе, я шарахаюсь к Тошке и вцепляюсь в его острый локоть. Нервы у меня в последнее время, конечно, ни к черту… Черная точка растет с каждой секундой, и я, наконец, вижу, что это такое. Белоголовый орел. Занесен, между прочим, в Красную книгу. Раритетная птица. Этот раритет пикирует прямо на нас. Если, конечно, мне не напекло голову, и я не галлюцинирую в результате банального сонечного удара.

— Тош!.. — отчаянно шепчу я и вжимаю голову в плечи.

— Ммм?.. — он совершенно спокоен, мой несусветный мальчик. А мне страшно.

— Ой, мама! — кричит Нэнси, и ее, точно порывом ветра, уносит к машине. Иван замирает, сигарета падает из его ослабевших пальцев. Слава Богу, мне не одной мерещится среди бела дня неизвестно что.

Огромная птица с клекотом описывает круг над нашими головами. Ее бесконечное крыло касается Тошкиной щеки. Нежно. Очень нежно. Порыв воздуха раздувает наши волосы. Я вижу лицо старого индейца. Его глаза закрыты, он улыбается. Орел взмывает ввысь и стремительно растворяется в бледном небе Бакс Каунти. Я с трудом разжимаю пальцы, стиснувшие Тошкин локоть и виновато смотрю на него. Не иначе, останутся синяки.

— Подойди, — говорит старик.

Никто из нас не двигается с места.

— Подойди, сынок.

Индеец открывает глаза, и черные зрачки впиваются в Тошкино лицо. Тошка зачем-то снимает очки и молча подходит поближе.

Старик, кряхтя, поднимается на ноги. Он маленького роста, пожалуй, чуть выше меня. Повинуясь непонятно чему, я отступаю в сторону. Торжественно, точно совершая некий ритуал, старый индеец поднимает руки, и Тошка покорно наклоняется. В руках у старика серебряный амулет с бирюзой, украшенный орлиными перьями. Старик вешает амулет на черном шнурке на шею Тошке и важно кивает.

— Спасибо, — растерянно говорит мой вежливый мальчик, и я слышу, что его голос слегка дрожит.

— Не надо спасибо. Просто помни.

Я не знаю, произнес ли старик это вслух. Но его глаза смотрят на Тошку в упор, и в них клокочет лава, заставляя зрачки светиться красноватым светом. Тошка тоже смотрит в глаза старому индейцу. Его руки висят вдоль тела, лицо бледнеет. И я вижу, отчетливо вижу, как медленно, медленно отрываются от пыльной обочины его ступни, обутые в потрепанные кроссовки.

— Ой, блин, — отчетливо говорит Нэнси и садится прямо на дорогу. — Ой, блин, ой, блин, ой, блин!..

Глава 14

— Тош?

— Ммм?..

— Ты проснулся?

— Почти.

— Хочешь кофе?

— Ага.

Я целую его в теплое плечо и собираюсь выскользнуть из-под одеяла. Но его рука удерживает меня, и мы еще некоторое время целуемся. А потом еще некоторое время просто валяемся, глядя в потолок.

Тошка слегка изменился за последние пару месяцев. Не то, чтобы стал чаще задумываться — куда уж чаще, и так не от мира сего, — но как-то немного помягчел, что ли. Я беру его правую руку, лежащую поверх моей груди, и целую тонкий белый шрам, пересекающий ладонь.

— Тош?

— Ммм?..

— А ты знаешь, что за всю историю был только один известный случай, когда человек остановил голой рукой дамасскую сталь? И не просто остановил, но и сломал ее?..

— И кто это был? — Антон не проявляет особого интереса, его глаза закрыты.

— Сергий Радонежский, — говорю я. — Святой Сергий.

— Я не понимаю вашей христианской веры, ты же знаешь, — говорит этот язычник чуть раздраженно, не открывая глаз.

Респектабельный ученый-этнограф и по совместительству глава Церкви Сатаны городка Нью Хоуп профессор Кевин Томпсон мог бы многое сказать по этому поводу. Я помню его слова: «Поверь, этот щенок гораздо ближе ко мне, чем к тебе». Но мистер Кевин Томпсон до сих пор, насколько мне известно, пролеживает казенные простыни в клинике для душевнобольных и вряд ли когда-нибудь вернется к профессорской деятельности. А я — я хорошо помню, как в Новом Орлеане Антон нес питьевую воду жирному ублюдку с ружьем, балансируя на гнилой доске, перекинутой с крыши на крышу. Потому что жирный ублюдок звал на помощь. И еще я помню, как он нырял в затопленный до потолка подвал, пытаясь спасти парня, который чуть не увел у него девушку.

— Ничего, — шепчу я и улыбаюсь. — Это ничего. Зато наша христианская вера тебя понимает.

Тошка не отвечает, но я знаю, что он меня прекрасно слышал.

Я потягиваюсь, как ни в чем не бывало, и говорю:

— Нэнси звонила.

— Что, она опять хочет оторваться на полную катушку? — язвительно спрашивает мой добрый мальчик.

— Ну, что-то вроде этого, — признаюсь я. — Она звонила узнать, собираемся ли мы на свадьбу к Тане. Ты знаешь, ее Ромео… то есть Орландо закончил школу и решил, что теперь уже может жениться.

— Я знаю, — неожиданно говорит Тошка, и я ошалело приподнимаюсь и смотрю на него во все глаза. Вот это новости! Мой нелюдимый мальчик общается с хорошенькой, как куколка, Таней, а я даже не подозреваю об этом?..

— Вера, прекрати, — предостерегает нелюдимый мальчик, не открывая глаз. — Я общался не с Таней, а с ее дедушкой.

Час от часу не легче. С дедушкой. И, кстати, прошу заметить, я не произнесла ни слова. Хотя мысли, конечно… Вот и поживи с таким.

— И что тебе нужно было от Таниного дедушки? — спрашиваю я с живым интересом и сажусь на постели, распихивая подушки.

— Не мне от него, — уточняет Тошка. — Ему от меня. Он прислал мне чек.

Чек?.. Я молча хлопаю глазами. Какой такой чек мог прислать Антону дедушка маленькой негритянки?.. Молчание затягивается, и, наконец, мой скрытный мальчик соизволит пояснить, когда я уже собираюсь стукнуть его чем-нибудь увесистым:

— Ну, ты сама рассказывала, — говорит он неохотно, — что Танина мама — дитя любви юной москвички и студента из «Лумумбы».

— Ну?

— Ну и вот. Студент из «Лумумбы». Танин дедушка. Зимбабвийский, что ли, принц. Не бедный, в общем, старичок. Ты и сама могла бы догадаться — жить в Нью Хоупе по карману немногим.

— И он прислал тебе чек?

— И он прислал мне чек.

— За чудесное спасение внучки и правнука?

— Ага.

— Офигеть.

— А то.

— Тошка, — требую я, — открой глаза!

Он открывает глаза, и я целую сначала один глаз, потом другой, а потом, для ровного счета, подбородок с ложбинкой и твердый рот.

— Теперь мы заплатим счета за газ и свет! — говорю я торжествующе. Но он качает головой.

— Нет.

— Как это нет?.. Ты что?.. Почему не заплатим?

Он снова лежит с закрытыми глазами, негодяй, и даже бровью не ведет.

— Потому что мы переезжаем.

Я люблю сюрпризы, но это уж слишком.

— Тош?

— Ммм?..

— Не мычи! Я тебя сейчас убью! Куда это мы переезжаем?

— Я купил дом, — сообщает он совершенно спокойно.

Я долго смотрю на него, потом тихонько ложусь рядом и молча пытаюсь собрать разбегающиеся мысли. Он купил дом. И когда только успел? Это же не в лавку за овощами съездить. И что это за дом?.. Мог бы, между прочим, со мной посоветоваться. Мне ведь, кажется, тоже там жить! Или у него другие планы?..

— Тош?

— Ну, что?

— Ты сказал «мы переезжаем»? — уточняю я осторожно.

— А что, у тебя другие планы?

— Нет… но я думала — вдруг у тебя другие…

Он, наконец, открывает глаза, поворачивается на бок и смотрит на меня с откровенным любопытством.

— Ты что, совсем дурочка?

— Ну да, — говорю я виновато, и уже собираюсь начать оправдываться, но тут он меня целует, и нам на какое-то время становится не до разговоров.

Когда мы отрываемся друг от друга, на часах уже полдень, и значит, половина воскресенья благополучно миновала.

— Тошка, не кури в постели.

— А где я должен курить?

— На террасе.

— Это кто сказал?

— Это я тебе говорю… Только не начинай про «кто в доме хозяин»!

— Ладно, не буду. Кстати, о хозяевах. Я хотел тебе сказать… Дом, который я купил. Он оказался на два хозяина. Ты не возражаешь, если Иван с Нэнси будут жить у нас за стенкой?

— А-а-а-а!..

Я вскакиваю и некоторое время восторженно прыгаю на жестком матрасе. Тошка наблюдает за мной с нескрываемым интересом.

— Что это было? — спрашивает он, когда я, наконец, плюхаюсь обратно.

— Танцы шаманов Сибири, — отвечаю я, с трудом ловя сбившееся дыхание.

— Отдышись, — советует Тошка и откидывается на подушку. — И подай мне пепельницу.

— Я же сказала, не кури в постели…

— Ты отдышалась? — он не обращает на мои слова ни малейшего внимания и все-таки закуривает. — Ну, теперь вставай и танцуй дальше.

— Почему? Тебе нравится, как я танцую?

Он некоторое время молча пускает дым в потолок, мой загадочный мальчик. Потом гасит сигарету, убирает пепельницу с живота на тумбочку и произносит:

— Это тот дом.

— Какой — тот? — спрашиваю я с замиранием сердца, хотя уже догадываюсь, какой.

— Ну, тот. Красный, с плющом.

Я молчу, потому что глотаю слезы, которые взялись неизвестно откуда.

Тошка тоже молчит, потом придвигается поближе и вежливо осведомляется, глядя в потолок:

— Ну, и где же вторая часть Марлезонского балета?.. С элементами шаманских плясок.

Я поворачиваюсь к нему и целую тэнгерийн-тэмдэг, похожий на созвездие Стожары, которое греки называли Плеядами. И спрашиваю шепотом:

— Тош, ты меня любишь?

— Вот только про «люблю-люблю» не начинай!.. — он сердито хмурится, мой начисто лишенный всякого романтического пафоса мальчик.

— Ну, правда! — настаиваю я с упорством трехлетнего ребенка, выпрашивающего игрушку. — Ну, скажи. Ну, скажи!..

— Вера, не приставай.

Нэнси бы на моем месте обиделась. Но я не обижаюсь, я привыкла. Хотя мне очень, очень хочется, чтобы он сказал мне, что любит. И говорил это почаще. Желательно — по пять раз в день. Желательно — всю оставшуюся жизнь.

— Тош, ну скажи, — шепчу я уже безнадежно. Он ведь не скажет, он ужасно, ужасно упрямый.

Мой упрямый мальчик молча встает и открывает окно. И говорит, стоя ко мне спиной:

— Я за тебя умру. Делов-то. И давай уже, наконец, сварим кофе.

Часть III

ДОМ В ПЛЮЩЕ

Глава 1

Если бы не поздняя осень, я бы так не маялась, я знаю. На меня ноябрь всегда действует странно. Инстинкт гуся — так это, кажется, называется. Когда к окну липнет потускневший коричневый лист, еще вчера бывший зеленым и шелковым, в сердце поселяется дикий гусь и начинает собираться в дальние страны. Казалось бы — зачем мне дальние страны, я и так в дальней стране, между мною и отчим домом океан и много километров суши. В какие же края меня, грешную, тянет, интересно?

И еще эти сны. Откуда они взялись, непонятно. Вязкие, странные, оставляющие ощущение запредельного ужаса, хотя никаких зрительных образов в них, кажется, не бывает. Только тяжкий туман, местами сгущающийся и таящий в себе угрозу.

Только неясные голоса, говорящие что-то, неразборчиво и тревожно.

— Вера! Ты кричишь.

— Да?.. Прости… мне что-то приснилось. Я тебя разбудила, Тош? Прости.

Этот дом был такой красивый, такой свой. Как будто я жила в нем когда-то в детстве и вот вернулась. Все эти длинные загадочные коридоры, высоченные потолки (в Америке потолки традиционно делают низкими; в крайнем случае, соорудят центральный холл с «оупен спэйс» высотой в два этажа), все эти высокие узкие окна и эркеры, подвал с винным погребом, крутые лестницы… И двор, боже мой, такой двор, с одной стороны отгороженный высокой увитой плющом каменной стеной, а с другой — живой изгородью. И с каменной скамейкой под столетними деревьями. И со львами, представляете? — с каменными львами. Мы с Антоном переехали сюда месяц назад, и я сразу выбрала себе будуарчик — комнату в эркере на втором этаже, окнами во двор. Она совсем маленькая, невероятно уютная, а из эркера виден декоративный мостик с фонарем, спрятанный меж кустами шиповника и жимолости. Комнат в доме достаточно, есть даже студия для гостей над остекленной верандой — вся, как и веранда, состоящая из окон.

А еще оставшиеся от бывших хозяев старинные фотографии в темных деревянных рамках. Они висят на стене в коридоре второго этажа, мы их не стали снимать, потому что они принадлежат этому дому — все эти пожелтевшие полковники и грустные дети, сонные блондинки и аккуратные клерки в новых макинтошах.

Дом разделен на две половины, за стеной живут моя подруга Нэнси с мужем Иваном. На их половину можно попасть с улицы, а можно прямо изнутри дома, и мы с Нэнси редко закрываем дверь, соединяющую наши апартаменты. Во-первых, моя кухня удобнее, и мы готовим на ней вместе, а во-вторых, сразу после переезда наши парни уехали на заработки в Монтану и вернулись только на днях, так что нам с подругой, девушкам смелым и решительным, было страшновато одним в огромном доме, и мы старались держаться поближе друг к другу. Зато, пока их не было, мы успели наклеить обои и побелить потолки. У нас красиво, просторно, хотя и пустовато, мы еще не обзавелись достаточным количеством мебели, и от этого шаги по комнатам кажутся особенно гулкими. Нэнси с Иваном, правда, приобрели огромную кровать, круглую, разумеется, — у моей подруги неослабевающая тяга к шикарной жизни. Кровать потребовала атласного постельного белья вызывающе-алого цвета. Как на нем спать, я не понимаю, — скользко же и холодно. Но Нэнси намерена докупить еще один комплект — черный. И атласные подушечки в виде сердец. С ума сойти. Тошка бы меня убил, если бы я притащила в нашу спальню что-нибудь подобное.

— Вера?

— Ммм?..

— Тебе часто снятся кошмары?

Я придвигаюсь к нему поближе и пристраиваю голову у него на плече.

— Ну… я не знаю. Наверное, да. Часто. Осень, Тош… это осень.

— А раньше, пока мы не переехали, часто снились?

Его серьезность меня удивляет.

— Нет, раньше — нет. Ты думаешь, это из-за переезда?.. Да нет, ну что ты!.. Мне безумно нравится этот дом, я его люблю, ты же знаешь.

— Это неважно.

— Нет, важно. Если я люблю этот дом — как он может меня обидеть?

— Да запросто. Это ведь ты его любишь, а не он тебя.

— Ты злой.

— Нет, я рассудительный. Давай спать.

Наша спальня на втором этаже, рядом с моим будуарчиком, и лунный свет просачивается сюда сквозь ветки старого вяза, растущего на заднем дворе. Электронный будильник у кровати добавляет минуту на дисплее: уже 2:01. Так поздно. И так тихо. Тошка теплый, как печка. Глаза у меня закрываются сами собой… Легкие шаги по коридору. Шаги?.. Да нет, это ветер швырнул горсть листьев на крышу. Они шуршат, шуршат… Я зарываюсь поглубже в одеяло и засыпаю блаженно и быстро. Как хорошо, что Тошка вернулся. Как хорошо, что у нас есть дом, настоящий, свой, такой красивый…

…Сдавленный крик.

Это я кричу? Мне опять что-то приснилось?

Нет, это Антон. Он сидит на постели, прижавшись спиной к спинке нашей старой кровати. Его лицо смутно белеет в темноте. Луна спряталась, и в комнате ничего не разглядишь. Только отчаянно мигают красные нули на дисплее будильника — электричество отключалось, что ли?..

— Тош, ты чего?..

Он не отвечает. Даже в темноте я вижу, что его глаза широко раскрыты, но он смотрит не на меня, а на что-то за моей спиной. Я непроизвольно оглядываюсь — там никого нет, и в спальне ничего не изменилось.

— Тош, все хорошо. Тебе просто кошмар приснился. Тошка… Я здесь, посмотри на меня!..

От него веет таким ужасом, что мне страшно к нему притронуться. Он странно дышит — часто и неровно. Грудь просто ходит ходуном. Может быть, это сердечный приступ?.. Стоя на коленях на скомканном одеяле, я беру его лицо в ладони и пытаюсь повернуть к себе, но он отшатывается. Ладони у меня становятся влажными — Тошкины волосы взмокли от пота. Я протягиваю руку к лампе и щелкаю выключателем, но свет не загорается. Наверное, лампочка перегорела.

— Ну что ты?.. Это просто сон, — бормочу я растерянно и вдруг замечаю слабое свечение на тумбочке с Тошкиной стороны кровати. Серебряный талисман, который в августе подарил Антону старик индеец, светится едва заметным голубоватым светом. Я никогда не видела, чтобы бирюза… Не знаю, что мною движет, но я перегибаюсь через постель, хватаю с тумбочки амулет и сую в руку Тошке. Ледяные пальцы инстинктивно сжимаются. И почти сразу его дыхание выравнивается, он на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает их снова, его взгляд уже не похож на высохший колодец, наполненный тьмой. Теперь он смотрит на меня, и видит меня, а не что-то страшное за моей спиной.

— Вера.

— Я тут, я тут. Ну что ты?.. Все хорошо.

— Что с часами?

Я вижу, что Тошка почти пришел в себя, но мне все еще жутко. Я изо всех сил делаю вид, что все в порядке, и даже улыбаюсь в темноте, а сама беру его за руку, пытаясь незаметно сосчитать пульс. Он не замечает моей хитрости, хотя обычно от него ничего невозможно скрыть. И от этого мне делается еще страшнее.

— Ну, свет, наверное, вырубился на секунду, — говорю я чересчур спокойным голосом. — Даже лампа перегорела. Слышишь, какой ветер? Ветка где-нибудь зацепилась за провода. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Хочешь, я сделаю чай? Или пойдем на веранду, покурим?.. Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя ничего не болит?

Он молча мотает головой. Слава Богу, у него ничего не болит.

Мы выбираемся из постели и шлепаем босиком вниз по лестнице. По пути я включаю на кухне чайник. На веранде светлее, чем в спальне, огромные окна освещены уличным фонарем. Тут пока почти совсем пусто — только маленький плетеный диванчик под одним из окон и такой же столик с пепельницей. Ветки китайской розы царапаются в стекло. На улице сильный ветер, из щелей сквозит.

— Я принесу плед.

— Не надо, сиди, — он пытается закурить, и я вижу, что сигарета дрожит в его пальцах.

— Дай мне, — я отбираю у него пачку и сама прикуриваю две сигареты. — Я сейчас чаю принесу. И все-таки возьму плед, у тебя руки совсем холодные…

— Вера, сиди. Не надо чаю. Ничего не надо. Не ходи.

— Тошка, это ветер. Это осень. Перемена погоды. Осенью часто снятся кошмары…

— Нет. Это дом, Вера. Это что-то в доме.

Глава 2

— Ты чокнулся!

Нэнси болтает ногой, сидя на табуретке в нашей просторной кухне с толстыми, потемневшими от времени балками на потолке. Вчерашний ветер утих, выглянуло солнце, и теплый свет падает на резные шкафчики темного дерева, согревает розоватый мраморный прилавок. Здесь два окна — одно над мойкой, а другое, огромное, высокое, фонарем, — на противоположной стене. Я влюбилась в эту кухню с первого взгляда. Несмотря на свои впечатляющие размеры, она кажется очень уютной, и по утрам мы собираемся тут все вместе. Запах кофе и подогретого хлеба, солнечный блик на боку синего керамического кувшина… если бы не Тошкин хмурый вид, я чувствовала бы себя абсолютно счастливой. Нэнси прихлебывает кофе и жует бублик, поэтому ее «чокнулся» звучит невнятно.

— «Фокнувся»! — передразнивает Иван и ласково щелкает жену по носу. — Вера, подвинь сюда масленку, пожалуйста… Кто из вас, девушки, купил этот китайский ужас? Это же надо придумать: масленка в виде коровы! Что за китч, а?

— Да ладно, прикольно же… — Нэнси, уличенная в отсутствии вкуса, слегка краснеет, и от этого становится еще красивее. Даже рано утром, едва проснувшись, она не выглядит ни заспанной, ни опухшей. Сапфировые глаза сияют, белая кожа точно светится изнутри, черные волосы, еще влажные после душа, падают на лоб изящными рваными прядками — готовая картинка для дамского журнала, реклама дорогой косметики или духов. У меня очень красивая подруга, смотреть на нее одно удовольствие.

Что касается меня, то я с утра даже побоялась взглянуть на себя в зеркало в ванной, пока чистила зубы. Я и так знаю, что там увижу: темные тени вокруг глаз, бледная до синевы кожа, потускневшие и обвисшие кудряшки. Я всегда так выгляжу после бессонной ночи. Даже красивый халатик, на который я разорилась позавчера, не может оживить мою жалкую внешность. Правда, Тошка только пожимает плечами, когда я сокрушаюсь по этому печальному поводу. «Нэнси необыкновенная красотка, конечно, — говорит он. — Но… ее встретишь на улице, обалдеешь, пару раз оглянешься и к вечеру забудешь. Она похожа на всех рекламных девиц сразу. А твое лицо невозможно забыть. Так что на твоем месте я бы не парился по этому поводу».

Если совсем честно, то я и не парюсь. Нэнси я люблю, мне нравится на нее смотреть, но у меня нет к ней зависти. Совсем недавно ее бьющая в глаза красота чуть не довела нас всех до гибели. Тогда Тошка спас и ее, и меня. После той истории Нэнси перестала постоянно злиться на Тошку и обвинять его во всех смертных грехах, как делала это раньше, но полюбить так и не полюбила. Вот и сейчас — он всего лишь сказал, что с нашим домом что-то неладно, и что она ответила? «Ты чокнулся». Тошка не спорит — он никогда не спорит с Нэнси. Его кофе остывает нетронутым, сигарета дымится меж пальцев, а он смотрит в окно.

— Тош, съешь бутерброд, пожалуйста.

— Угу.

Но бутерброд так и остается лежать на тарелке. Я не настаиваю, мой упрямый мальчик все равно делает только то, что хочет. Не кормить же мне его с рук. Хотя я бы кормила. Только он не позволит.

Я встаю, выливаю его остывший кофе в раковину и заново наполняю чашку.

— Лимон хочешь?

— Угу.

Ничего он не хочет. Однако машинально берет протянутую чашку и делает глоток.

Иван дожевывает кусок бублика, щедро намазанный маслом, и выбивает сигарету из пачки.

— Так что там с нашим домом, а? Что тебе не нравится? Вроде, все нормально было… Думаешь, проводка коротит? Или, не дай бог, трубы менять?..

— Да нет, с этим все в порядке. Трубы хозяева меняли несколько лет назад, вообще дом для своего возраста в идеальном состоянии.

Тошка не отрывается от окна, и я не вижу выражения его глаз. Иван терпеливо ждет — он хорошо знает своего друга. Нэнси презрительно фыркает, но от замечаний все же воздерживается.

— Вере снятся кошмары, — неохотно говорит Тошка и давит в пепельнице недокуренную сигарету. — И… мне тоже.

— Чушь собачья, — Нэнси пожимает плечами, Иван молчит, но видно, что он немного удивлен.

— Нет, не чушь. Кошмары что-то означают, — то, что мой молчаливый мальчик вообще считает нужным возражать, говорит о серьезности происходящего — по крайней мере, мне говорит.

— Ээээ… Тошка, а ты не шутишь? — осторожно уточняет Иван.

— Нет, не шучу. В доме что-то есть, и это мне не нравится.

— Ну, так разберись! — Нэнси закидывает ногу на ногу, и Иван тут же привычно хватает ее за коленку — за такую коленку невозможно не схватиться, это точно. Если бы я была мужчиной, ни за что бы не удержалась. Нэнси отпихивает ладонь мужа и с вызовом смотрит на Тошку. — Разберись, Тошечка, ты же у нас шаман! Этот, как его… заарин-боо, так, Вера?

Тошка досадливо морщится, и я смотрю на Нэнси с упреком. Между прочим, это не повод для шуток. Нэнси уже, кажется, успела забыть, как лежала, голая и беспомощная, на сатанинском алтаре. Если бы Антон не оказался природным шаманом, где бы она была сейчас?.. Тонкий белый шрам на его ладони напоминает о ритуальном ноже, который уже готов был вонзиться в красивый беззащитный живот моей подруги, но сломался, остановленный Тошкиной рукой.

Я и сама до сих пор не могу понять, как следует относиться к тому, что мы узнали о Тошке всего каких-то три месяца назад. К тому, что он сам узнал о себе. Меня все еще передергивает, когда я вспоминаю, что первым его странную шаманскую природу разглядел сумасшедший ублюдок Кевин Томпсон, профессор и психопат, и он же едва не погубил моего мальчика, а заодно и всех нас. Но Тошка справился, он всегда со всем справляется.

— Да какой там шаман, — он хмурится и крутит перед собой на столе кофейную чашку, упорно не глядя на нас. — Ерунда это все, Нэнси. Что ты как маленькая…

— А индеец? — Нэнси наставляет на нас сигарету, точно указующий перст. — Индеец тебя признал, и орел признал, я же это видела, блин, своими глазами! И все мы видели, скажи, Иван?.. Так что не отлынивай, а прямо сейчас начинай разбираться. Лично мне никакие кошмары не снятся, но, может, они и не для меня предназначены. А для тебя, заарин-боо!

Мы с Тошкой переглядываемся. Легкомысленная Нэнси, похоже, попала в самую точку. Дом чего-то хочет именно от Антона.

Если бы не события трехмесячной давности, я бы, пожалуй, не стала придавать значения такой чепухе, как ночные кошмары. Мало ли, почему они возникают. Перепады давления, нервы, полнолуние, плохая погода, душное помещение, стресс… Но после того, что я видела своими глазами в городке Нью Хоуп всего в десятке миль от нашей Филадельфии, любой пустяк может обернуться чем-то очень серьезным. Конечно, смириться с доказательствами существования всяких мистических штук всем нам оказалось довольно трудно… Хотя мне, я думаю, все же легче, чем, допустим, Нэнси. Потому что я еще с наводнения в Новом Орлеане привыкла безоговорочно доверять Тошке. И если завтра окажется, что он инопланетянин или Майтрейя Будды, я и это тоже приму, не задумываясь.

— Ну, я пошел. Сидите здесь, ага? Не шляйтесь по дому, вы будете мне мешать.

Тошка поднимается легко и стремительно, как на пружинах. Он Джи-Ай, до недавнего времени служил в Ираке. Мы встретились в Новом Орлеане во время его отпуска. После наших приключений в затопленном городе он оставил службу, но выучка, конечно, никуда не делась. Тошка худой, однако это обманчивое впечатление: он весь состоит из мышц, как Брюс Ли. Моя бабушка про таких говорила — из ремней связан. Вот и Тошка… из ремней. Нэнси раньше постоянно твердила мне, что он некрасивый, что он очкарик, самурай недоделанный… Но она просто не любит такой тип. Я-то втюрилась в своего невозмутимого Брюса Ли с первого взгляда, и поэтому Нэнси считает, что у меня ужасно неразвит вкус. Возможно, ей виднее: ее Иван типичный рекламный красавчик, голливуд ходячий — высокий длинноногий блондин, ковбой Мальборо, белозубый и голубоглазый. Вместе они составляют роскошную парочку, но ходить с ними по улице сущее наказание — машины тормозят.

— Кто моет посуду? — Иван блаженно щурится и красиво выпускает дым изо рта. Похоже, он не очень озаботился проблемой с домом. Или расчитывает на Тошку. Что греха таить — мы все на него расчитываем.

— Уж не ты, конечно! — беззлобно огрызается Нэнси, собирая со стола чашки и блюдца. Она несправедлива к Ивану — из него совершенно неожиданно получился идеальный муж, который приносит жене кофе в постель, жарит мясо, смешивает коктейли, выжимает соки и безропотно моет тарелки после обеда — и все это с широкой жизнерадостной улыбкой на безупречно красивом лице. Мечта, а не муж.

Я молча уношу в холодильник молоко, масло и сыр, заворачиваю хлеб в салфетку и засовываю в деревянную хлебницу, стоящую на холодильнике. В отличие от Ивана, я беспокоюсь. Конечно, днем ночные страхи кажутся дурацкими, но все равно мне немного тревожно. Если бы Тошка разрешил, я бы пошла с ним вместе осматривать дом. В нем столько укромных уголков, да еще подвал с прачечной и винным погребом… Вдруг в одном из этих мест Тошку подстерегает какая-нибудь опасность?

— Вера, прекрати париться, — проницательная Нэнси пихает меня к столу. — Садись лучше покури спокойно. Или пойдем во двор. Сегодня тепло, там вон воробьи чирикают, слышишь?

— Правда, пошли воздухом подышим, — оживляется Иван. — Я вас давно собирался сфотографировать на фоне львов. Или на мостике… Погодите, камеру возьму.

— Обойди с улицы! — кричит Нэнси ему вслед. — Тошка же просил не ходить по дому, пока он не закончит!

— Да я быстро, — отзывается Иван уже с лестницы. — Эй, Тошка, ты где?.. Кто здесь?.. Что за…

Мы слышим глухой удар. Нэнси замирает, забыв закрыть рот, и прислушивается. Шагов Ивана не слышно, зато у нас над головой в коридоре второго этажа раздается едва слышный легкий топот. Как будто пробежал ребенок.

Глава 3

— Да я говорю тебе — ничего я не видел. Просто тень. Ну, такая, знаешь… на периферии зрения. Я хотел на нашу половину… по верхнему коридору, где фотографии. А там темновато после солнца на лестничной площадке. И вот как будто кто-то прошел, очень быстро. Маленькая тень, примерно с Веру ростом.

— И что ты сделал?

Брови у Тошки совсем сошлись на переносице, он снял очки и смотрит на Ивана, подавшись вперед, как кобра. Иван растерянно пожимает плечами.

— Да ничего я не сделал. Сначала инстинктивно отпрянул, а потом так же инстинктивно рванул следом. Но даже шаг сделать не успел — меня как будто воздухом толкнуло в грудь, я аж в стенку влип. Сижу на полу, перед глазами все… как в дымке такой. Туман, прикинь… И больше никого в коридоре. Только шаги. Быстрые. Может, тинейджеры?..

— Какие тинейджеры, дверь-то заперта! — Нэнси кусает губы. — Ты же нашу дверь запер вчера вечером? Ну вот, я ее с утра не открывала, а ты?

— И я нет. — На Ивана жалко смотреть. Наш Иван вел себя очень мужественно в Новом Орлеане, в августе он не побоялся искать Нэнси ночью на кладбище в Нью Хоупе — но в Новом Орлеане мы имели дело с разбушевавшейся стихией, а в Нью Хоупе он до последнего считал, что Нэнси похитил маньяк. Столкновение же с необъяснимым вызывает в его душе иррациональный ужас, и я его хорошо понимаю.

— Я проверю дверь, — Тошка встает. — Может, действительно, соседские дети.

— Не надо, я проверила, — Нэнси нервно тушит окурок в пепельнице и сразу закуривает другую сигарету. — Заперто на ключ, и еще цепочка накинута. Никто туда не входил.

— А с нашей стороны, Вера? — Тошка смотрит на меня, я молча киваю. — Что, заперта? И на щеколду тоже?

— Да. И дверь на веранде я сразу посмотрела. Как было ночью поставлено на внутреннюю защелку, так и стоит… Тош…

— Ммм?..

— Может, тут есть где-нибудь еще один выход? Может, в подвале? Давайте поищем.

Он думает секунды две, потом кивает:

— Мы с Иваном поищем, а вы сидите тут.

— Ну уж нет! — Нэнси вскакивает так стремительно, что коротенький желтый халатик распахивается, и она задергивает его резким жестом, как шторку окна. — Мы не останемся тут одни, ты что, с ума сошел?.. Если уж идти куда-то в этом доме, так всем вместе. Я вообще теперь здесь буду бояться. Переехали, называется. Блин…

Она оттопыривает нижнюю губу и сразу становится похожей на маленькую обиженную девочку. Иван поспешно обнимает ее и принимается утешать, забыв о собственном страхе.

— Ну что ты, бэби… ну что ты!.. Все будет хорошо. Ничего тут такого нет, это явно местная гопота обнаглела, мы сейчас найдем, как они попадают в дом, запрем этот вход, и всё!.. И всё, малышка! Посмотри, какой этот дом приятный. Какие потолки, сколько воздуха. Да нам повезло несказанно, ты что!.. И не может в таком доме быть ничего… плохого, о’кей? А потом мы с Тошкой еще сауну в подвале сделаем… Джакузи поставим… Ты же хотела джакузи, да?

Нэнси всхлипывает и сердито вытирает нос о плечо мужа. Я смотрю на Тошку и прекрасно понимаю, что он не верит ни в каких тинейджеров — и в самом деле, подростки же не идиоты, чтобы забираться в дом, где полно народу. Но потайную дверцу все-таки надо поискать, хотя бы для очистки совести. Мало ли, вдруг в округе завелся маньяк, который проникает в дома и по ночам режет хозяев циркулярной пилой.

— Пошли, — говорит Тошка и кивает на дверь в углу кухни. Там лестница в подвал. Она хорошо освещена, да и сам подвал, очень большой, с окошками под потолком, выглядит абсолютно невинно. В одном его конце прачечная со стиральной и сушильной машинами. В прачечной чистенько и уютно, стены выложены светлым кафелем, на полу такая же светлая плитка, справа туалет и душевая кабинка, слева большая жестяная раковина для замачивания белья. В дальнем конце подвала отопитель и титан для горячей воды и встроенные шкафы для инструментов и домашнего инвентаря, еще дальше винный погреб, а посередине старомодная комната отдыха с баром и потрепанными креслами, оставшимися от прежних хозяев. В этой комнате надо, конечно, все переделывать — она выглядит как дискотека начала семидесятых: абажур в виде шара из осколков зеркала под низким черным потолком (Тошка мрачно на него косится), барная стойка обшита черным ледерином, стены выкрашены в темно-синий цвет, и на них наклеены дурацкие звезды из золотой и серебряной фольги. Кресла тоже стиля семидесятых — хлипкие сооружения на тонких ножках. Только одно креслице в самом углу за баром выбивается из общей картины: деревянные резные подлокотники, овальная спинка, выцветшее атласное сиденье, елизаветинский стиль. Надо попросить парней перенести его в мой будуарчик в эркере на втором этаже, там ему самое место. А здесь мы все выложим светлой плиткой, заменим окна и поставим сауну и джакузи… когда у нас появится достаточно денег для этого.

Пока я ощупываю вожделенное кресло, а Нэнси переминается у дверей прачечной, Тошка с Иваном возятся в дальнем конце подвала у винного погреба. В самом погребе нет никакого намека на внешнюю дверь: стены там выложены из цельного камня, и этот камень везде выглядит одинаково старым и монолитным. Парней больше интересуют шкафы для инвентаря. Они поочередно открывают высокие дверцы и выстукивают стенки. Звук везде одинаковый — никакого эха, никакой пустоты.

— Ничего, — Иван закрывает последний шкаф и отряхивает руки. — Пылища тут… Девочки, вы бы с тряпками прошлись. А потом мы все это покрасим, облупилось совсем.

— Эй, тут еще один шкаф, — подает голос Нэнси. — Вот, смотрите, между прачечной и комнатой отдыха. Только я его открывать не буду, у него дверцы перекосило.

— Ладно, я сам открою, — Иван неторопливо подходит к ней и распахивает скрипучую перекошенную дверцу. — Пусто. Даже вешалок нет. Смотри, Тош, сюда, кстати, как раз портативная сауна встанет, я такую видел… Постучим?

Он, подмигнув Нэнси, влезает в шкаф, по размерам, скорее, похожий на чулан, и говорит, дурачась:

— Тук-тук! Кто там?.. Нет, вряд ли. За этим чуланчиком, кажется, душ… в общем, он в середине дома, из него никакой двери не может вести наружу по определению. Если только подземный ход…

Тошка неслышно подошел к чулану и стоит у перекошенной дверцы, засунув руки в карманы и прищурив свои узкие черные глаза. И я вдруг вижу, что амулет у него на груди начинает едва заметно светиться.

— Тош!..

— Ммм?..

— Твой талисман… Посмотри!

В этот момент Иван начинает постукивать в стену чулана.

— Иван, — у Тошки напряженный голос, и весь он мгновенно натянулся, как струна. — Выйди оттуда. Немедленно! — от волнения он перешел на английский, Иван растерянно оборачивается, продолжая стучать по стене. И мы все отчетливо слышим, как в ответ ему с той стороны стены эхом раздается другой стук — приглушенный и, кажется, насмешливый.

Глава 4

Мне снится паук. Огромный черный паук надвигается на меня из темного угла, множество ничего не выражающих упорных глаз смотрят на меня, челюсти мерно движутся, мохнатые лапы тянутся к моему лицу. Я отступаю в противоположный угол. В комнате нет ни дверей, ни окон. Только туман, серо-белая дымка, и в ней паук.

— Вера!..

Паук поднимается на дыбы, я вижу его седой мохнатый живот. Живот пульсирует, в нем ворочается что-то темное. Я не могу видеть это темное, я отшатываюсь, пячусь, вжимаюсь в угол, заслоняюсь локтем, прячу лицо. Кричу. Кричу.

— Вера!..

Серебристые волоски касаются моих век, моего лба, ресниц, губ. Я задыхаюсь от ужаса и отвращения. Совсем близко я вижу равнодушные глаза — десяток белесых глаз.

— Вера, проснись!..

И в тот момент, когда я начинаю осознавать, что сплю, начинаю чувствовать Тошкины руки на своих плечах, начинаю просыпаться, — в этот момент, между сном и явью, в странной зыбкости звуков и картинок, я вдруг понимаю, что паук хочет меня поцеловать.

Я едва успеваю перегнуться через край кровати. Меня отчаянно тошнит.

— Вера!.. Мать твою, ты заболела!

У Тошки неузнаваемый голос, я понимаю, что он кричит на меня, потому что испугался, мне хочется его успокоить, но я не могу, я даже говорить не могу.

— Я говорил вам — убирайтесь, я сам тут разберусь! Я говорил вам с Нэнси — уматывайте в мотель, дайте мне спокойно понять, что тут происходит! Но ты же уперлась, как овца, ага!.. Вера… Вера!.. Может, скорую вызвать?..

Я изо всех сил пытаюсь справиться с собой. Мне ужасно плохо, но никакая скорая тут не поможет.

— Тош, — выдавливаю я, задыхаясь, — уйди…

— Ты с ума сошла, да?

— Уйди… пожалуйста…

— Вера! — Нэнси в беленькой ночной сорочке подлетает ко мне, как ангел-спасатель. — Тошка, убирай отсюда свою задницу на фиг, сейчас все будет нормально… Кому я говорю? Уходите оба! — она машет руками на заспанного Ивана и на Тошку, который продолжает держать меня за плечи, как будто не решается отпустить. Меня больше не тошнит, но лучше бы тошнило: ужасный спазм сжимает ребра, не давая вздохнуть. В груди нарастает боль. Я пытаюсь поймать воздух ртом, как вытащенная из воды рыба, и паника все больше охватывает меня вместе с удушьем.

— Тьфу на вас, блин, да принесите воды, что вы встали! Она же задохнется!.. — Теперь Нэнси тоже испугалась, в ее голосе слышатся слезы. А я ничего не могу поделать.

— Вера! Ты меня слышишь? Дыши! Верочка!..

— Пусти, — Тошка отшвыривает Нэнси в сторону, резко приподнимает меня за плечи одной рукой, а другой коротко бьет кулаком поддых. Нэнси сначала с криком отшатывается, а потом бросается на Тошку и начинает яростно дубасить его по спине. Но я наконец-то могу дышать. Мне уже не больно, хотя Тошка ударил меня достаточно сильно. Просто от удара диафрагма расправилась, и спазм отпустил.

— Вера… Вера… — не обращая внимания на всхлипывающую Нэнси, Тошка прижимает меня к себе. — Ну, как ты?.. А?..

— Спасибо, Тош… уже все нормально. Прости…

— Вот дурочка, — он все еще не выпускает меня из рук. — Что тебе такое приснилось?

— Вера, он тебя ударил! — Нэнси вся дрожит. — Иван, он ее ударил!

— Ну, что ты, бэби… Это такой прием специальный. Чтобы помочь вздохнуть. Она могла задохнуться, понимаешь?.. Ну, успокойся. Пойдем чайник поставим.

— Да нет уж! — моя подруга решительно высвобождается из мужниных объятий. — Вы с Антоном выметайтесь отсюда, курите, ставьте чайник, ловите полтергейстов, делайте что хотите, а мне нужно с Верой поговорить.

— Вера, мне уйти?

Я не узнаю своего решительного мальчика. Кажется, впервые за все время, что мы вместе, он не знает, как поступить.

— Иди, Тош, угу. Я в порядке. Идите на кухню, мы сейчас спустимся.

Они уходят, по пути зажигая свет во всем доме, чтобы нам было не страшно, а я сползаю с кровати и отправляюсь в ванную за тряпкой. Нэнси следует за мной по пятам. Пока я умываюсь, она открывает кран над ванной и набирает воды в ведро. Мы сосредоточенно моем пол, потом подруга решительно усаживается на нашу скомканную постель, поджав по-турецки свои восхитительно длинные ноги, и говорит:

— Ну?

— Что — ну?.. — Я отжимаю тряпку.

— Поставь ведро немедленно, я сама вылью! Признавайся — ты беременна?

От неожиданности я чуть не роняю ведро.

— Конечно, нет! С чего ты взяла?

— А с чего тебя так полощет?

— О, господи… Нэнси, ну что ты за человек? Если бы я… если бы у меня… разве я бы тебе не сказала?

Она недоверчиво смотрит на меня некоторое время, потом кивает.

— Да, я думаю, сказала бы…

— Ну и вот.

Я уношу ведро с тряпкой в ванную и открываю окно.

— Пойдем чай пить. Наверное, чайник уже вскипел.

— Погоди, — Нэнси подходит к своему матрацу — с некоторых пор мы все спим в одной комнате — и набрасывает халатик. — Скажи мне, что это было… на этот раз?

— Паук, — коротко отвечаю я, и меня всю передергивает от воспоминания. — Ростом с человека. Каждый… каждый волосок был виден.

— Блин горелый… фу… ненавижу пауков. Меня бы тоже вырвало, если бы мне такое приснилось. Слушай, мать, сколько же можно, а?.. Ведь каждую ночь. То ты, то он, то оба вместе. А нам с Иваном ничего не снится. Но попробуй-ка поспать, когда вы вскакиваете, как угорелые. А сегодня еще и это… Почему ты Тошкин амулет не надела? Он же, кажется, помогает.

Я вздыхаю и тоже набрасываю халат. Бедная Нэнси, бедный Иван. Лучше бы они действительно уехали на время в мотель. Но они не захотели нас оставлять и даже спать перебрались на нашу половину. Иван съездил в «К-Март» и привез надувной матрац каких-то невероятных размеров, водрузил его в нашей спальне в угол, и Нэнси торжественно застелила эту насмешку над здравым смыслом алым атласным бельем и обложила подушечками в форме сердечек. Я думала, Тошку хватит удар, но он стерпел.

— Вера, что ты молчишь? — Нэнси затягивает поясок халата и становится вылитой Барби со своими титьками торчком и тоненькой талией.

— Ну, ты же знаешь… Он однажды надел на меня на ночь свой амулет. Хорошо, что я проснулась. Не представляю, что меня разбудило. Может, амулет и разбудил?.. Тошка ведь не вскрикнул, даже не застонал. Просто перестал дышать. Лежит, как… я не знаю… соляной столп. Руки ледяные, губы ледяные… Ну, на фиг. Лучше уж пауки.

— А что ему снится, он тебе не говорил?..

Я пожимаю плечами.

— Ты же знаешь Тошку. Он молчит. Я даже не представляю, какие ужасы ему… Слушай, что-то они там притихли внизу. Пойдем!

Мы сбегаем по лестнице вниз, в кухню, где над большими керамическими кружками с мастерски заваренным Иваном душистым жасминовым чаем сидят в мрачном молчании наши парни. Увидев меня, Тошка снимает очки, и я вижу, какие усталые у него глаза, окруженные темными тенями от постоянных бессонниц.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он с тревогой, встает и выдвигает табуретку рядом с собой. — Садись. Тебе надо выпить горячего.

На нем только джинсы, и, когда мой храбрый Джи-Ай склоняется над табуреткой, на его худой смуглой спине выступают все позвонки, беззащитные, как у девочки-подростка.

«Дом, а Дом, — говорю я мысленно. — Ну что ты над нами куражишься? Что тебе надо, скажи уже толком!..»

Но Дом молчит. Он не намерен с нами беседовать, он намерен натурально выжить нас на улицу. Ну, или в мотель.

— Знаете, что? — говорю я, сажусь за стол и трогаю горячий бок чайника, стоящего посреди стола на керамической подставке в виде гуся в голубом переднике. Подставку, конечно, приобрела Нэнси. — По-моему, его надо освятить.

Иван смотрит на Нэнси, потом на Тошку, потом на меня.

— Кстати, да, — говорит он. — Хорошая идея. Почему она раньше не пришла нам в голову?

— Потому что наш Тошечка заморочил всех своим шаманизмом, — сварливо отвечает Нэнси, открывая шкафчик над мойкой. — Левитация и пускание дыма из ноздрей — это, конечно, классно, но в данной ситуации как-то мало помогает. Вера, тебе большую чашку или красивую?

— Красивую, — привычно реагирую я. Моя любимая чашка, купленная на развале фли-маркета, появляется на свет: старинная, ультрамариново-синяя, низкая, точно пиала, на короткой изящной ножке. Фарфор, из которого она сделана, так тонок, что, кажется, просвечивает насквозь, точно яичная скорлупа. Нэнси отчаянно завидует, поэтому называет эту чашку мещанской.

— Утром поеду в церковь, — решительно говорит Иван. — В Андреевскую. Привезу попа с ладаном и святой водой. Тошка, что скажешь? Раз твое шаманство не помогает, то…

Он вдруг замолкает. Тошка сидит напротив окна, и лицо у него белее мела. Иван поворачивает голову, следуя за его взглядом, и, приоткрыв рот, неумело и криво осеняет себя крестным знамением. Я вскакиваю, уронив табуретку. За окном, прильнув к черному стеклу, из клубящегося серовато-белого тумана выступает женское лицо, запредельно красивое и совершенно мертвое.

Чашка, выпав из рук Нэнси, разбивается вдребезги на плитках пола.

Глава 5

Тошка замолчал. Это с ним не в первый раз — он всегда так реагирует на сильный стресс. Просто перестает разговаривать. И ничего не ест. Я бы хотела услышать от него хоть что-нибудь, хоть привычное «Вера, не приставай», от которого Нэнси просто на дыбы поднимается. Но он молчит.

Иван привез из Андреевской церкви священника, немолодого торжественно-медлительного батюшку с внимательными карими глазами и красивой сединой в черной бороде. Тот обошел дом, окуривая ладаном углы, кропил святой водой, потом уехал. Ничего не изменилось. Нэнси боится ходить в прачечную, потому что стук из чулана слышен уже непрерывно, — кажется, окропление святой водой только ухудшило дело. По коридору верхнего этажа невозможно пройти, чтобы щеки не коснулось что-то мягкое, как крыло, то холодное, то горячее, то плотное, то рассеянное, а еще там периодически слышится легкий топот, как будто бегает кто-то небольшой, молоденькая девушка или ребенок.

Мой железный мальчик молча бродит по дому часами, подолгу остается в коридоре с фотографиями, часто спускается в подвал. Я заметила, что он не слишком интересуется чуланом, из которого слышится стук, зато много времени проводит в винном погребе. Что он там делает, не понимаю, — погреб совершенно пуст, грубо отесанные камни и дубовые полки с отверстиями для бутылок — вот и все, что там есть. Даже паутина по углам отсутствует, и совсем нет пыли.

Нынче ночью, уже привычно проснувшись в холодном поту, я увидела, что Тошка сидит на кровати ко мне спиной, безнадежно ссутулившись и повесив голову.

— Тош…

Я обняла его сзади за плечи, поцеловала в затылок, прижалась к худой спине. Тошка даже не шевельнулся. Что я могла ему сказать? Что ему нужно поспать? Но я помнила собственные кошмары и подозревала, что Тошкины — в сто раз ужаснее. Конечно, он не хочет засыпать. Ему страшно засыпать. А я не могу помочь, и это невыносимо.

Я пытаюсь разговаривать с Домом. Я храню ему верность, я продолжаю его любить, мне кажется, он не виноват в том, что происходит. Я целую пальцы и прикладываю их к косякам дверных проемов, к оконным рамам, к переплетам стекол веранды, к стволам деревьев на заднем дворе. «Пожалуйста, — бормочу я, — пожалуйста, не обижай нас!..» И мне кажется, что Дом хочет мне ответить. Но не может.

— Вера, вы чего там не спите? — сонный шепот Нэнси вызывает у меня острое чувство раскаяния. Бедная моя подруга, она теперь просыпается от каждого шороха.

— Спи, Анютка, спи, мы сейчас ляжем, — шепчу я в ответ. — Все нормально.

Но Нэнси вылезает из-под одеяла и шлепает к нам по тусклому дубовому паркету. Она присаживается на кровать рядом с Тошкой, зябко поджимает ноги и говорит устало и неожиданно мирно:

— Ну, что ж ты, заарин-боо, а?.. Мы же на тебя надеемся. Мы все только на тебя и надеемся… А ты не ешь, не спишь, молчишь вот. Умереть хочешь? Бросить нас? Бросить Веру? Хоть бы рассказал… объяснил. Мы-то с Иваном вообще ничего не понимаем.

Она вздыхает и забирается на постель с ногами, тянет из-под меня одеяло, закутывается в него и прислоняется ко мне теплым боком. Тошка все так же сидит к нам спиной и ничего не отвечает, но я чувствую по его чуть напрягшимся плечам, что он слушает — и слышит.

— Знаешь, Вер, — говорит Нэнси тихонько, — я когда-то читала книжку… не помню автора… там было про драконов, пожирающих человека. Семь драконов, да. Жадность, гордыня, упрямство, самоуничижение, нетерпение, мученичество и саморазрушение. Они там парами идут, я так удивлялась, помню, что нетерпение и мученичество, оказывается, близнецы. Но это еще можно понять, а вот жадность и саморазрушение… Там объяснение давалось, что жадность — это стремление получить все и сразу. А саморазрушение… ну, понятно, да? Вот водитель несется по хайвею на скорости сто двадцать миль, у него жадность — желание получить адреналинчику по полной программе. И одновременно стремление к саморазрушению — угробится же непременно… Наркоманы еще. Экспериментаторы, блин, над собой — у них жадность выражается в тяге познать все, вообще все, жизнь и смерть, тайны вселенной, что ли, тайны Бога… Ну, и в процессе постижения разрушить свое «я». А упрямство там стоит особняком. Гадкий такой дракончик.

Нэнси неожиданно зевает и начинает выпутываться из-под одеяла.

— Заболталась я с вами. Все-таки пойду досыпать. Вер… ты ему теплого молока дай. С медом. Там есть свежее, в холодильнике, Иван вчера купил. А мед на полке в шкафу. Ну, найдешь.

В голосе моей беспечной подружки я неожиданно слышу материнские интонации, и, чувствуя комок в горле, улыбаюсь.

— Ага, спасибо, солнце. Я найду. Спи.

Нэнси забирается под бок к Ивану — слышно, как она умащивается на своих алых простынях, распихивая по сторонам подушечки в форме сердец.

— Пойдем вниз, Тош, — говорю я шепотом. — Пусть они спят. Я тебе, правда, молока, что ли, подогрею.

Я совершенно не расчитываю на ответ: когда мой упрямый мальчик молчит — он молчит, однако Тошка вдруг хрипло, точно с трудом подбирая слова, произносит:

— Я не могу есть. И не буду.

Какая-то ветка с тихим стуком ударяет в стекло. Тошка поворачивает голову, и я вижу его острые азиатские скулы, прищуренные, как будто от сильной боли, глаза, чистую линию лба с упавшей прядью длинных черных волос.

Обычно я с ним не спорю. Но тут во мне внезапно просыпается удивительно ясная и решительная сила. Откуда-то я знаю, что должна сейчас настоять на своем.

— Нет. Теплое молоко — это не еда. И ты его выпьешь, любовь моя. Пойдем. А потом ты поспишь, а я тебя подержу. И, если что, поймаю.

Я даже не удивляюсь, когда Тошка подчиняется. Мы медленно спускаемся вниз, он выглядит слегка заторможенным и покорно садится за стол в кухне, на то же самое место перед окном, где сидел в тот раз, и ждет, пока я подогреваю молоко и достаю из шкафа банку с медом.

Разбалтывая тягучий золотистый мед в теплом молоке, я стою к Тошке лицом, чтобы ни на минуту не оставить его без присмотра. У него сейчас такой беспомощный, такой отсутствующий вид — кажется, что он не сможет удержать в руках тяжелую керамическую кружку. Мне хочется напоить его, как ребенка. Дурацкое желание — он все равно мне этого не позволит.

И вдруг что-то неуловимо меняется — как будто мягкий свет лампы внезапно начал светить под другим углом.

Что-то происходит вокруг: я вижу туман, сгущающийся по углам, туман, клубящийся за стеклом, как в прошлый раз, я слышу ветер, который пролетает по обнаженным веткам в саду, вызывая странные звуки, китайская звенелка на ветке старого вяза издает мелодичный звон, ее полые трубки выдыхают что-то похожее на мелодию… я слышу голос. Совершенно определенно, я слышу голос. Слов не разобрать, но они там есть. Тошкины глаза не отрываются от черного окна. Он как будто ждет чего-то.

— Слышишь? — его губы шевелятся почти незаметно. — Она поет.

Я не понимаю, о ком он говорит. О той женщине за стеклом? Он что-то знает о ней?..

Мне страшно. Этот страх ничего общего не имеет ни со страхом смерти, ни со страхом каких-то обыденных вещей — молнии, собак, маньяков. Это поднимающийся откуда-то снизу темный, одуряющий страх неминуемой потери, потери большей, чем потеря жизни, здоровья, любви, рассудка…

Молоко. Моему мальчку нужно выпить теплого молока.

Мне кажется, что я ступаю по гамаку, подвешенному в тумане. Только синяя керамическая кружка в моих руках связывает меня с реальностью. Я держусь за нее, чтобы не провалиться в черную бездну, разверстую под ногами, и она держит меня на весу, эта кружка с молоком. У меня больше нет тела. Я превращаюсь в пятно света, центр которого — в этой синей кружке, наполненной живым теплом и дрожащим золотом.

— Пей, — шепчу я, и сама не слышу своего голоса. Моя рука, прозрачная, как туман, подносит кружку к Тошкиным губам. Я не чувствую ее, я вижу ее со стороны. — Пей, мой маленький. Сейчас ты уснешь.

Как будто издалека, я смотрю, как молоко проливается и течет по смуглому подбородку с ложбинкой, тонкой струйкой сбегает на темную столешницу, как медленно-медленно движется Тошкино горло — глоток… еще глоток… Его черные прямые волосы спадают на глаза. Я протягиваю руку, но почему-то не могу их коснуться. Я далеко, и могу только смотреть на него, на его веки, закрашенные бессонницей, на тени от ресниц, нежную линию щеки, неуловимо смягчившуюся вдруг — наверное, так падает свет.

Он засыпает прямо за столом, положив голову на руки, а я чувствую, что умираю, — клубящийся туман в углу гложет мне сердце и вытягивает душу. Я хочу встать и заслонить Тошку от этого тумана, но не могу пошевелиться.

— Не трогай его, — шепчу я непослушными губами, губы онемели и почти не движутся. — Не трогай его, не надо!..

Она больше не поет, но голос звучит вокруг, он звучит и во мне, протяжный тоскливый стон, невыносимый стон. Это продолжается целую вечность.

Мне не больно, мне просто страшно тяжело, сердце бьется через раз, и в его биении нет никакого ритма, сплошной разнобой, голова кружится, как от потери крови, я не могу шевелиться, я даже не понимаю, где я: стою, сижу, лежу?.. В голове тот же клубящийся туман, что вокруг, я не могу думать, все слова и мысли исчезли, осталось только ощущение тягостной муки и покорного ужаса — наверное, так себя чувствуют грешные души в аду.

Я чувствую, как вздрагивает Дом, точно испуганное животное, мне жаль его, но это ощущение проходит краем по поверхности, потом и оно исчезает. Остается только запредельная тоска.

Я не сплю, и это не кошмар, но я больше ничего не вижу, кроме облака ледяного тумана, колышущегося у стены. Его клочья тянутся к столу, где спит мой мальчик, безнадежным отчаянным жестом пытаются дотянуться до него.

Ледяной туман у меня в груди. Я сама становлюсь этим облаком. Это я тянусь к Тошке изо всех сил, это я не могу прикоснуться к нему, это я корчусь у стены, лишенная тела и дара речи…

И тут мое сердце делает болезненный скачок, и по щекам начинает градом течь соленая влага — в какой-то момент мне кажется, что это кровь, но это слезы, слезы.

— Бедная, — шепчу я, — я поняла… я скажу ему, обещаю тебе, я скажу ему…

Тошка спит за столом, и, кажется, ему ничего не снится.

Глава 6

Пообещать было легко… наверное. Но наутро я ощутила себя попавшим в ловушку зверьком. Все, что случилось ночью, казалось мне бредом воспаленного воображения, следствием бессоницы и страха. Я перестала верить себе и доверять своему рассудку. Возможно, я все-таки рехнулась, — говорила я себе, и злилась на себя, и у меня тряслись руки, и в итоге я разбила пару тарелок, и Нэнси на меня шипела и плевалась ядовитой слюной. Ну, правильно — я была невыносимо неуклюжей, все реакции у меня замедлились, и все, на что я была способна, это залиться слезами в ответ на выговор Нэнси.

— У тебя что, месячные? — буркнула моя добрая подруга, собирая осколки в совок. — Что ты рыдаешь?.. Ну, ладно… Ну, Вера… Перестань.

Она высыпала осколки в ведро и обняла меня. И тут я совсем раскисла и зарыдала чуть ли не в голос. Иван, спокойно пивший чай, смущенно улизнул на веранду, захватив с собой сигареты.

— Ну-ну, — бормочет Нэнси и тихонько гладит меня по спине. — Подумаешь, тарелки… дело-то житейское… Ну, Вера. Ну, блин, перестань, а то я тоже сейчас заплачу! Вы что, поссорились? А? Вера?..

Мне ужасно хочется ей рассказать. Но я не могу.

Тошка так и проспал за столом до утра, а я сидела на веранде и курила, глядя на него через распахнутую дверь кухни. Я ни разу не прикоснулась к нему. Каждый раз, когда я вспоминала, что спала с ним, меня скручивал такой мучительный приступ стыда, как будто меня уличили в чем-то нечеловеческом, преступном — в инцесте, в промискуитете, в растлении малолетних… И в то же время я так отчаянно любила его, что мне было больно дышать.

Самое ужасное и непонятное заключалось в том, что Тошка, проснувшись, перестал меня замечать. Он смотрел сквозь меня за завтраком — но выпил чашку кофе и что-то съел, слава Богу. Он не разговаривал со мной, не перекинулся ни единым словом — хотя нарушил свой обет молчания: я слышала, как он о чем-то советуется с Иваном. Он все так же сосредоточенно ходил по дому, а после обеда они с Иваном возились внизу в прачечной, разбирая стенку чулана. Как и следовало ожидать, за стенкой ничего не оказалось, кроме угла душевой кабины и плотной каменной кладки. Они поставили доски на место, и Тошка отправился на чердак. Там он и сейчас пребывал, к счастью, и не видел моей позорной истерики.

Чердак в Доме был необитаем, хотя клочья обоев на стенах и ветхий диванчик свидетельствовали о том, что прежде он использовался как жилое помещение. Там были три небольших комнаты со скошенными потолками и маленький холл с умывальником посередине. Мы с Нэнси поднимались на чердак, пока парни были в отъезде, и долго обдумывали, как можно использовать эти комнатки. Но ничего не придумали и оставили пока все, как есть.

— Вер, ты успокоилась? Пойдем покурим, что ли, — с высоты своего роста Нэнси виновато заглядывает мне в глаза. — У всех нервы, я понимаю… Не сердись на меня.

— Да ну, что ты, — я поспешно размазываю по щекам остатки слез. — Я на тебя не сердилась даже. Я на себя сержусь. Распустилась.

Солнечные квадраты лежат на полу веранды, ночная непогода сменилась обманчивым осенним теплом. Нэнси с удовольствием оглядывает залитую светом комнату и, забыв о причудах нашего жилища, говорит:

— Вот тут и вот тут надо пальмы в кадках поставить. А на окна можно традесканцию… будет такой зимний сад. Шикарно получится. Как в лучших домах Лондона и Парижа.

Она расхаживает по веранде в своем коротком желтом халатике и выглядит как персонаж рекламного клипа для домохозяек: идеальная куколка в прелестном интерьере. Безошибочная игра на чувствах обывателя. Пальмы в кадках тут явно не помешали бы.

— Вера, — говорит идеальная куколка серьезно и садится рядом со мной на плетеный диванчик. — Что у тебя с Тошкой случилось? Вы какие-то странные оба сегодня. Но он, ты знаешь, заметно лучше выглядит. А ты нет. Совсем не спала, что ли?

— Спала, конечно, — вру я с самым честным видом. — Я же всегда так выгляжу, если не накрасилась, будто ты не знаешь…

— Не езди мне по ушам, мать, — Нэнси проницательно качает головой. — Он с тобой не разговаривает, а ты вообще со стенками сливаешься. Думаешь, не заметно? Вы явно поругались, пока мы спали. Что случилось, а?

— Да не ругались мы, — отвечаю я с трудом.

Мне очень хочется все рассказать Нэнси, но я не знаю, как. Как рассказать здоровому в психическом отношении человеку о встречах с духами умерших и странных видениях? Как передать ощущение смертной тоски, испытанное мною этой ночью? Какой нормальный человек, пусть и самый лучший друг, мне поверит?..

К тому же, я сама уже не уверена в собственных чувствах. Я боюсь озвучить то, что я поняла ночью. Это слишком невероятно. Может, мне все приснилось. Может, я не помню, что было на самом деле. Может, это Дом сыграл со мной в кошки-мышки, и я просто забыла, что мы с Тошкой, например, вдребезги поругались. Но тогда это значит, что я сумасшедшая. Или истеричка. Нет, я не могу ничего рассказать Нэнси. Вот если бы священник… духовник… Надо попросить Ивана отвезти меня в церковь.

Внутри у меня все дрожит и тоненько ноет, я не чувствую вкуса сигареты, поэтому звонок, раздавшийся у входной двери, приносит облегчение — сейчас Нэнси помчится открывать дверь, и я смогу хоть на несколько минут вырваться из-под ее внимательного взгляда.

— Кто это там, интересно?.. — Нэнси удивленно приподнимает брови, кладет сигарету на край пепельницы и идет через кухню в прихожую. Иван, который деликатно оставил нас наедине и бродил по двору, тоже, кажется, услышал звонок, потому что он подходит к двери веранды и вопросительно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами.

— Кто-то пришел.

В это время из прихожей доносится такой визг, что Иван пулей влетает в дом и несется спасать жену, по пути перескочив через забытую посреди кухни табуретку. Я бегу за ним. Но, кажется, Нэнси не нуждается в том, чтобы ее спасали: она висит на шее высокого лохматого парня, а рядом посмеивается блондинка, похожая на немецкую фарфоровую куклу.

— Ива-а-ан!.. — Нэнси сияет. Она, наконец, оторвалась от неожиданного гостя и в порыве чувств с размаху целует мужа в щеку так, что он пошатывается. — Иван, познакомься, это Дрюня, мой кузен… Дрюнечка, миленький, как я рада тебя видеть!..

Проявления радости, на которые так сильна моя подруга, наконец, привлекают внимание Тошки, и он спускается к нам с чердака, слегка присыпанный пылью, но, наверное, все же весьма привлекательный, потому что блондинка облизывает и без того сверкающий алый ротик и смотрит на моего угрюмого мальчика с нескрываемым интересом. А Тошка… он ей улыбается. Я уже забыла, как он улыбается. И у меня от этой улыбки сжимается сердце. Я совсем не ревную, вот удивительно. Мне просто горько. Но я все равно дружелюбно киваю гостям, хотя и не понимаю, что теперь делать. Ведь они приехали явно не на полчаса, а наш Дом…

Однако Дом ведет себя удивительно мирно. Никто не ходит по коридору, и стук в подвале прекратился. Запыленные рюкзаки гостей валяются в прихожей, и Дрюня рассказывает, как они с Гретой добирались к нам из Нью-Йорка автостопом. Мы радуемся жизни, пьем вино на веранде, играем в дурака, а потом в фанты, и вообще резвимся, как дети. Тошка неподдельно весел. Кузен Дрюня совершенно очарователен, немудрено, что Нэнси так ему обрадовалась. Его подружку зовут Маргарита, но она предпочитает имя Грета. Хотя он все равно зовет ее Риткой, так что какая разница.

— Гайз, — Дрюня расслабленно сидит на полу, прислонившись спиной к стеклам веранды и далеко вытянув длинные мосластые ноги в драных джинсах, — вы тут, я смотрю, клево устроились. Ничего, если мы погостим недельку? Не стесним?

Грета сопровождает его слова лучезарной улыбкой, довольно удачно копируя Мерилин Монро. Улыбка, как и следовало ожидать, предназначена Тошке. И он реагирует — их глаза встречаются, и оба сразу становятся похожи на заговорщиков.

— Конечно, нет, — говорит он, глядя на Грету, и я вспоминаю, каким его голос может быть глубоким и теплым, чувственным и завораживающе-прекрасным, — фарфоровая кукла даже розовеет от удовольствия.

— У нас есть студия для гостей, — чересчур оживленно говорит Нэнси. — Вон там, справа, видишь лесенку, Дрюнечка? Студия как раз над верандой. Там и тахта есть, довольно широкая, вдвоем поместитесь?

Она многозначительно смотрит на Грету, но та так увлечена беседой, что ей не до студии и не до тахты. Интересно, она, кажется, рассчитывает спать где-нибудь в другом месте?..

Нэнси с Иваном незаметно переглядываются, и Нэнси за спиной Греты корчит мне рожу. Тошка не обращает на нас внимания — он целиком сосредоточился на обольщении гостьи. Дрюня вполне добродушно взирает на это дело, вот Иван бы на его месте уже начистил сопернику фэйс. Иван, кстати, в замешательстве, он не понимает, что происходит, и я его не осуждаю. Самой удивительно: мой еще вчера полуживой мальчик ведет себя точно спятивший Казанова. Хватило одной ночи без кошмаров, чтобы темные тени вокруг глаз исчезли, на щеках появилось даже что-то похожее на здоровый румянец, волосы блестят… Я не ревную. Я правда не ревную. Хорошо, что Тошка так быстро восстановился. И эта Грета, если не придираться к ее голливудским замашкам, вполне симпатичная. Вот только я не понимаю, как мне теперь себя вести. К тому же, приближается вечер, а потом будет ночь, и я совершенно точно знаю, что ни за какие коврижки не лягу с Тошкой в одну постель.

Глава 7

Мои сомнения были напрасны: Тошка вряд ли заметил, что я постелила себе в будуарчике. Он повел Грету гулять по окрестностям, и вернулись они, наверное, далеко за полночь. Мне не хотелось бы знать, как эти двое проводили время.

Я уснула часов в двенадцать, и мне ничего не снилось.

Утром за завтраком непостижимый Дрюня вел себя совершенно естественно, ел за двоих, шутил за троих, и мы все — за исключением Греты с Тошкой, которые к завтраку не вышли — весело и жизнерадостно смеялись его шуткам. Иногда я ловила на себе пристальный изучающий взгляд Нэнси, но делала вид, что ничего не замечаю.

После завтрака я поднялась к себе в будуарчик, оделась, подкрасилась для бодрости и ушла гулять. Я не особенно старалась уйти незамеченной, но все-таки приложила некоторые усилия, чтобы не столкнуться с Нэнси. Когда я уходила, в ванной, прилегающей к нашей спальне, текла вода и раздавался русалочий смех Греты.

Наш дом находился в старом районе — вдоль улиц на некотором отдалении друг от друга стояли такие же просторные добротные усадьбы, как наша, окруженные деревьями и цветами — несмотря на ноябрь, возле калиток пылали зимние астры и хризантемы, вечнозеленый плющ покрывал потемневшую от времени кирпичную кладку, кое-где еще не увяли георгины, а кусты остролиста были все усыпаны алыми ягодами.

Народу на улице было совсем мало — будний день, дома только пенсионеры, которые не слишком склонны покидать свои дворы, бегуны уже отбегали свое, утренние собачники отгуляли, и теперь появятся только поздно вечером, а дети сейчас на занятиях в школе.

Я шла по направлению к парку и старалась ни о чем не думать. Парк в нашем районе тянется на много километров, пересекая Северо-Восток Филадельфии, он полон старых деревьев, увитых чем-то вроде лиан, осенью они напоминают скелеты, сплетенные в диком танце.

Я миновала вход со схемой велосипедных дорожек на застекленном щите и не спеша пошла по аллее в сторону железнодорожного мостика, построенного в незапамятные времена для узкоколейки, по которой когда-то паровозики доставляли зерно на мельницу. Раньше улица, прилегающая к парку, была индейской охотничьей тропой, да и сам парк был частью охотничьих угодий нескольких племен, живших на месте нынешней Филадельфии. Если бы не асфальт под ногами, вполне можно было бы представить себе неслышно крадущихся меж стволов охотников в длинных рубахах из оленьей кожи, с орлиными перьями в волосах.

Прямая, точно стрела, аллея просматривалась почти до мостика, рядом, за стволами облетевших деревьев, по камням журчала неширокая речка. Впереди никого не было, откуда же взялся одинокий силуэт, чем-то неуловимо знакомый?.. Я смотрела на него против солнца и не могла разглядеть подробностей. Человек удалялся. Вот он сошел с аллеи к реке, и я зачем-то последовала за ним. Берег на этой стороне был довольно пологим, но каменистым. Хорошо, что я надела кеды на толстой удобной подошве. Перепрыгивая с камня на камень, я старалась не упустить из виду невысокую ловкую фигуру, маячившую в нескольких десятках шагов от меня. Честно говоря, я не понимала, что мною движет. Почему-то очень важным казалось догнать этого незнакомца, однако что я ему скажу, когда догоню, я не имела ни малейшего понятия.

Человек дошел до невысокой гряды камней, запрудившей реку, и ловко вскарабкался на нее, явно намереваясь перейти на ту сторону. Вода, шумя, перекатывалась через край природной плотины, скользкие валуны блестели на солнце. Летом я бы, наверное, решилась перейти следом, но в ноябре… Вода была, скорее всего, жутко холодной, да и куртка, намокнув, не высохнет в пять минут. К тому же, у плотины глубоко, а я не умею плавать. И камни… На них запросто можно, поскользнувшись, сломать ногу, и я совсем не уверена, что человек, которого я преследую, станет меня спасать.

И все же я пошла за ним.

Черная вода, несущая обломки веток и опавшие листья, закручивалась в водоворотики в нескольких сантиметрах от моих ног, камни оказались еще более скользкими, чем виделись с берега, и совсем не такими монолитными — пару раз казавшаяся совершенно устойчивой опора опасно шаталась и грозила вывернуться из своего гнезда. Но в лощину, по которой текла река, слепящее солнце почти не проникало, и я, наконец, смогла разглядеть того, за кем шла.

Это был старик индеец.

Легко, точно юноша, перебежав на ту сторону по камням, он остановился на противоположном берегу, обернулся и кивнул. Я узнала полотняную повязку на лбу, длинные седые космы, узкие глаза на морщинистом лице. Это был тот самый старик, посвятивший в августе Тошку в шаманы, — тот старик, что подарил ему серебряный амулет с орлиными перьями и бирюзой. До берега оставалось не больше трех метров. Я побежала к старику, не глядя под ноги, но тут коварный скользкий валун подался, и я, потеряв опору, полетела в реку, головой на камни…

Темнота. В темноте что-то движется — откуда-то я знаю, что приближается закат. Я открываю глаза. Перед моим лицом колышутся зеленые листья вяза. Но ведь сейчас ноябрь?.. Я приподнимаюсь на локтях и чуть не падаю вниз: я нахожусь в маленьком шалаше, построенном в развилке ветвей высокого дерева во дворе добротного просторного дома. На секунду зажмурившись, я вспоминаю: сейчас август. Мне восемь лет. Меня зовут Рози. На мне батистовое платьице, мама будет ругать, что я лазаю в нем по деревьям. Солнце уже низко, сейчас мамочка выйдет во двор и позовет меня обедать, мне нужно скорее спуститься и сделать вид, что я играла возле грядок. Но я не успеваю, не успеваю!.. Мама выходит на крыльцо, но почему-то не зовет меня, а бежит к задней калитке, по пути оглянувшись несколько раз, будто боится, что ее увидят. Ее белокурые локоны сияют на солнце. Она не надела чепчик. На ней нарядное бледно-розовое платье с кружевным лифом — она достает его из сундука очень редко, а жаль, она в нем такая красивая!.. Моя мамочка очень, очень красивая, она похожа на куклу моей подружки Люси, которую ей купил ее папа, когда ездил по делам на север. У куклы такое же бело-розовое личико, и голубые глаза, и волосы, будто золотистый шелк. Я завидую Люси, а завидовать — это грех. Дорогой Боженька, извини меня за то, что я завидую своей подружке… Мамочка говорит, что, если я буду хорошей девочкой, мне подарят такую же куклу. Поскорее бы, Боженька, я уже целую неделю была хорошей девочкой, кормила цыплят, и… Ох!.. Я вижу индейца. Они страшные, я их боюсь. Хотя мамочка говорит, что эти индейцы хорошие, мирные. Они живут тут недалеко в своих смешных шалашиках, а некоторые даже работают на мельнице. Этот индеец молодой, у него длинные волосы, я вижу сверху, как блестят на солнце его голые коричневые плечи. И мамочка… Я быстро-быстро протираю кулаками глаза. Дорогой Боженька, это ведь мне снится, правда? Ведь не может быть, чтобы мамочка его целовала?..

— Мэгги! Что ты делаешь?!

Это папа. Мой папа очень большой, у него рыжая борода, его все боятся. Мамочка оборачивается, и даже издалека я вижу, как она испугалась. У нас большой двор, но у папочки длинные ноги, и он очень быстро оказывается у калитки. Индеец почему-то не убегает, хотя мой папочка больше его и сильнее. Папочка размахивается и бьет маму по лицу, по этому прекрасному, прекрасному испуганному лицу!.. Мамочка падает, я кричу и тоже падаю, падаю, обдирая лицо и руки о торчащие ветки…

Глава 8

Сильно пахнет дымом. Дым везде. Он ползет по земле, забирается в ноздри, царапает горло. Я открываю глаза и ползу к дому, к светлеющему в траве пятну розового платья. Мамочка лежит на грядке базилика, ее глаза закрыты, кружевной лиф разорван и видна грудь. Я кое-как прикрываю лохмотьями кружев голое тело, одергиваю задранную юбку, а потом трясу мамочку за плечи, бужу ее, но она не встает. Над нами большое дерево скрипит ветвями. Я поднимаю голову. На ветке висит молодой индеец. Он висит, привязанный за ноги, и весь покрыт чем-то красным, как клюквенный морс, который мамочка дает мне во время простуды. Даже длинные черные волосы слиплись, и слиплись и покраснели орлиные перья на амулете, который свисает вниз с его шеи и покачивается, хотя ветра нет. В груди у него дырка, я видела такую дырку, когда папочка убил оленя из своего большого ружья. Я слышу голоса, незнакомые гортанные крики, чьи-то ноги перешагивают через меня, кто-то коричневый и страшный лезет на дерево и перерезает веревку. Индеец падает сверху, и его голова стукается о землю рядом с головой моей мамочки. На его лицо глядеть невыносимо страшно, я скулю, как собачонка, и пячусь к дому. На крыльце дым, дым идет из дверей, но я все равно бегу туда, я хочу спрятаться в доме. Под ногами у меня в траве валяются какие-то тряпки, бумаги, а вот фотографии, которые мамочка очень бережет — нас снял настоящий фотограф, когда мы ездили с папочкой на север, в Нью-Амстердам… Но я не останавливаюсь, чтобы их поднять, — мне очень страшно, я ищу папочку, он сильный, он всех прогонит и защитит меня… но его нигде не видно.

В доме полно дыма, у порога я запинаюсь за чьи-то большие ноги в сапогах. Это дядя Боб, папочкин брат, он возит зерно на мельницу. Я зову его, но он меня не слышит: у него разрублена голова. Кашляя от дыма, я бегу дальше. На полу в кухне много осколков — прекрасная синяя чашка от маминого любимого сервиза — обеденные миски с голубой полоской — как расстроится мамочка!.. Я задыхаюсь. Дорогой Боженька, помоги мне найти папу!..

И Боженька мне помогает — он всегда помогает хорошим маленьким девочкам. В дыму я натыкаюсь на лестницу, ведущую в подвал, и начинаю спускаться, цепляясь за стену. Лестница очень крутая, и надо идти осторожно, но мне мешает дым, и на последней ступеньке я все-таки оступаюсь и сильно расшибаю коленку.

— Папа! — зову я, глотая слезы. — Папочка, это я, Рози!..

Мне никто не отвечает, и я пробираюсь к винному погребу.

Вот он, мой папа. Он сидит в углу. У него на голове смешная красная шапочка, а в груди торчит стрела. Я не буду вытаскивать стрелу, хотя она, наверное, мешает папочке спать. Спасибо тебе, дорогой Боженька. Сейчас папа поспит, а потом мы пойдем и заберем нашу мамочку с базиликовой грядки. Папочка больше не сердится на нее, у него совсем спокойное лицо, и нечего ей там лежать на холодной земле рядом с этим ужасным индейцем… Все будет хорошо. А на Рождество мама положит мне под елку куклу в розовом платье — я знаю, что папочка давным-давно привез ее из Нью-Амстердама: не забывайте, что мне восемь лет, я уже большая и не верю в Санту. Кукла совершенно точно лежит в мамином сундуке, но я никогда не открываю этот сундук, я даже не подхожу к двери чулана, потому что я очень послушная девочка…

Я подбираюсь поближе к папе, прижимаюсь к его боку и закрываю глаза…

Темнота. Потом в темноте появляются серебристые пятнышки, они щекочут мое лицо, и я морщусь. Надо открыть глаза. Идет дождь, у меня мокрая куртка. В парке сумерки — среди деревьев всегда темнеет быстрее. Я смотрю на свои руки. Мне удивительно видеть, что это руки взрослого человека. Кто я?.. Как меня зовут?..

Дождь усиливается, и мне становится зябко сидеть на скамейке. Нужно встать и куда-то идти. Вот только я не помню, где я живу.

— Рози, Рози, ко мне!.. — мимо пробегает молодая девушка в джинсах и надвинутом на голову капюшоне широкой нейлоновой куртки. Она зовет свою собаку, убежавшую к реке. Река шумит по камням запруды.

Я вспомнила. Меня зовут Рози, мне восемь лет, я знаю это место: там, дальше, мельница, мой дядя Боб возит туда зерно. Я бывала тут с мамочкой. Мамочка ждет меня дома, и, конечно, беспокоится, потому что уже темнеет. Мне нельзя гулять после темноты, хорошие дети не гуляют после темноты, а я должна быть хорошей, иначе мне не подарят куклу с золотыми волосами…

Я поспешно встаю и иду к выходу из парка. Я очень тороплюсь. Я знаю, где мой дом, я уже большая девочка, мне в марте исполнилось восемь лет… Ноги сами несут меня. Я не обращаю внимания на окружающее — ничего интересного, все давно знакомо. Вот дом старой миссис Пинч, у нее кусачие гуси. Вот большущий особняк родителей Люси, у них даже есть каменный фонтанчик во дворе, и сам дом стоит на каменном фундаменте. И совсем необязательно так важничать из-за этого. Наш дом, хоть и бревенчатый, тоже стоит на каменном фундаменте, у нас даже есть винный погреб…

Винный погреб.

— Вера! Где ты была? Я уже хотела в полицию звонить. Посмотри на себя, ты же вся мокрая! Простудишься… Снимай сейчас же куртку — ты что, купалась в ней?..

Нэнси сердито дергает застрявшую молнию, куртка распахивается.

— А это что такое?.. Какая хорошенькая! Где ты ее взяла?

Из-под распахнувшейся куртки на пол падает золотоволосая старинная кукла в выцветшем розовом платье с обгорелыми кружевами.

Глава 9

— Ритка — она такая. Трахает все, что подает признаки жизни.

Дрюня сидит на лестнице, ведущей в студию, задрав ноги на ступеньки, чтобы не мешать мне — я мою пол на веранде. Честно говоря, я не начинала этот дурацкий разговор, и не понимаю, с чего вдруг наш добродушный гость решил оправдываться. Уж он-то — само очарование. Да и неделя, на которую они напрашивались, еще не прошла.

Дом ведет себя исключительно примерно: никаких эксцессов, никаких кошмаров, я уже начинаю думать, что Тошка перестал вскакивать по ночам только потому, что спит теперь не со мной, а с Гретой. Мой поразительный мальчик выглядит и ведет себя так, точно ничего особенного не происходит. Это звучит чистым безумием, но он, кажется, действительно так думает. Как будто наша с ним жизнь просто вылетела у него из головы, и он искренне считает меня всего лишь подругой Нэнси, почему-то живущей с нею в одном доме. Он меня… забыл. Я же по мере сил стараюсь играть роль то ли подруги хозяйки, то ли приживалки, то ли домработницы. Нэнси смотрит на меня то сочувственно, то раздраженно, — и я не знаю, что лучше.

Куклу с золотыми волосами я отнесла в винный погреб и посадила у стены — там, где задохнулась в дыму, прижавшись к мертвому отцу, малышка Рози. Я теперь знаю, как она выглядела: на одной из фотографий, что висят в коридоре второго этажа, изображена маленькая девочка в бархатном платье с большим кружевным воротником. У девочки грустные глаза, но теперь у нее, по крайней мере, есть кукла, о которой она так мечтала. Я больше не спускалась в винный погреб и не знаю, забрала ли Рози свою игрушку. Я никому ничего не рассказывала, появление куклы объяснила тем, что зашла в антикварную лавку, — впрочем, кроме Нэнси, этим никто и не интересовался.

Главное, Тошка со мной по-прежнему не разговаривает. Он не избегает меня, но смотрит сквозь, и его глаза при этом ничего не выражают. Зато они очень даже выражают все на свете, когда он смотрит на Грету.

— Я, конечно, могу надрать ей задницу, — продолжает Дрюня, поглядывая во двор. Там, у задней калитки, стоят Тошка с Гретой, золотистые волосы гостьи блестят на солнце — на улице который день замечательная погода. — В принципе, что за дела, да?.. Но мне давно по барабану, мы условились, что оба взрослые свободные люди. Ну… и ты молчишь. Значит, не возражаешь, правда? И у твоего индейца полная пазуха ништяков…

Я поднимаю голову, бросаю тряпку под порог и разгибаюсь.

— Почему ты его так назвал?

— Как?.. — Дрюня смотрит на меня недоуменно. Рыжие лохмы беспорядочно вьются во все стороны, от этого его голова как будто все время охвачена пламенем, особенно на солнце.

— Индейцем.

— А кто он? Ну, не китаец же? Я немного разбираюсь, работал и с китаезами, и с япошками в Нью-Йорке.

— Он бурят. Наполовину.

— А… ну, так какая разница? Все равно индеец. У них корни одни и те же, — выказывает Дрюня поразительную осведомленность.

Я смотрю в окно. Тошка с Гретой целуются у калитки.

— Ну, хочешь, я пойду разберусь? — предлагает Дрюня, проследив за моим взглядом. — Ты же обижаешься, я же вижу. Чего вот только молчишь? Такие вещи надо проговаривать. А то карму испортишь.

Господи, чего только нет у него в мозгах…

Я невольно улыбаюсь и качаю головой.

— Если бы мне было что сказать, я бы сказала, поверь.

Но это ложь. Мне есть что сказать Тошке. Я обещала. И никак не могу решиться, никак не могу выбрать подходящий момент. Ведь он не разговаривает со мной, к тому же, с ним невозможно остаться наедине: он постоянно вдвоем с Гретой. То в обнимку, то держась за руки, а иногда они просто целый день не выходят из спальни.

По-хорошему, я должна была бы уйти из этого дома. Я вижу, что Нэнси с Иваном так и думают, у них это уже просто написано на лицах. Пожалуй, скоро и Нэнси перестанет со мной разговаривать. Но мне некуда идти. И потом… я понимаю, что это глупо, но мне просто страшно оставлять Тошку одного. Что с ним будет, когда Грета его бросит?.. А она его бросит, я в этом уверена. Да и Дрюня, похоже, нисколько не сомневается в таком исходе. Вот уедут они — и что? Тошка поедет следом? А если Грета не захочет этого?..

Парочка выходит за калитку и медленно удаляется по переулку, держась за руки. Слава Богу, я могу выйти, наконец, и выплеснуть грязную воду. Недалеко от старого вяза есть дренажная решетка.

Я выливаю воду и поднимаю голову. На ветке вяза вниз головой висит индеец. Он голый до пояса, некогда светлые замшевые штаны перепачканы кровью и грязью. Длинные черные волосы, тоже слипшиеся от крови, шевелит ветерок. Босые ноги связаны в лодыжках. Стянутые ремнями руки свисают у меня над головой. Грудь разворочена медвежьим жаканом. Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться… Высоко. Мне не достать. Над моей головой покачивается, точно от ветерка, серебряный амулет с бирюзой. Я протягиваю руки, и окровавленные орлиные перья касаются моей ладони.

— Вера! Эй!.. Что ты там делаешь?

Я оборачиваюсь. Дрюня стоит на крыльце веранды, лохматый и рыжий, в майке, растянутой до невозможности, драных джинсах и босиком. Предвечернее солнце лупит ему по глазам, и он щурится.

— Что за балет под деревьями? Ты что, друидской веры?

Я перевожу взгляд на старый вяз. Мертвого индейца там нет, конечно. Конечно. У меня просто едет крыша, это с самого начала было ясно.

И все же я очень ясно помню девочку Рози и ее родителей, которые тоже, конечно, могут оказаться плодом моего больного воображения, но что-то подсказывает мне, что они жили на самом деле. И их дом стоял на этом самом месте. А наш Дом выстроен на фундаменте того, сгоревшего. Старый вяз, под которым я сейчас стою, мог бы многое порассказать о тех временах, если бы умел говорить.

Говорить… но вот же он говорит со мной. Как может. Напоминает мне о моем обещании, данном женщине, убитой на базиликовых грядках. Впрочем, я уже не уверена, она ли ко мне приходила. Может, это рано умершая Тошкина мать хотела, как могла, предостеречь нас от чего-то плохого, что должно случиться?.. Или просто пыталась передать своему сыну, ребенком оставшемуся сиротой, как сильно она его любит?.. Тогда Тошка должен был ее узнать — ведь он видел лицо в окне. Но, если это так, тогда все мои мучения и кошмары ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить моему бедному, бедному мальчику. А страдания нас обоих ничто по сравнению с тем, что переживает она, которая не может дотронуться до него столько лет, и столько лет не находит успокоения, потому что чувствует вину за свою смерть, за то, что оставила его одного среди чужих людей и недоброго мира. Я же помню ту ее смертную тоску и лед в груди — это невозможно вынести. Но, может быть, мертвые выносливее нас.

— Вера, Дрюнечка, идите чай пить!..

Нэнси выглядывает из-за Дрюниного сутулого плеча, шутливо шпыняет его в бок.

— Засмотрелся, блин! Лучше бы за своей Риткой следил…

Дрюня, легко, как все рыжие, краснеющий, неожиданно вспыхивает до ушей и начинает что-то бубнить в свое оправдание. Неужели Нэнси права, и я ему нравлюсь? Вот еще не хватало. Дрюнечка — прелесть, но…

Я иду к ним и на крыльце оглядываюсь.

Мертвый индеец висит на ветке старого вяза. Его длинные черные волосы колышет ветерок. Лицо, искаженное смертью, обращено к нам. Я не хочу его видеть и закрываю глаза.

Глава 10

Джип тормозит у нашей изгороди так, что покрышки визжат на всю улицу, вызывая, должно быть, вежливое недоумение ближайших соседей. Я в это время помогаю добровольцу Дрюне вешать занавески в нижней гостиной, выходящей окнами на открытую террасу переднего крыльца, и вижу, как из джипа выскакивает добрый молодец двухметрового роста и, в лучших традициях отечественных боевиков, направляется к нашим дверям. Гравий на дорожке летит во все стороны из-под тяжелых ботинок.

— Упс, — говорит Дрюня упавшим голосом и роняет гардины. — Это Гришка. Ну, сейчас начнется…

Брутальный Гришка не утруждает себя звонком в дверь, а просто грохает по створке кулаком.

— Я сам открою, — предупреждает меня Дрюня, соскакивая с табуретки. — Ты лучше ему под ноги не попадайся. Он явно за Риткой приехал. Так и знал я, что она ему звонит…

Он открывает дверь, и гость немедленно заполняет собой все пространство нашей немаленькой прихожей.

— Где эта сучка? — спрашивает он неожиданно приятным баритоном. — Я ей башку оторву. А ее хахаля за яйца подвешу.

— Гриш, привет, — поспешно говорит Дрюня, пытаясь преградить путь вошедшему. У него это, к сожалению, не получается. Росту они почти одинакового, но Гриша тяжелее килограммов на сто.

— Кому Гриша, а кому Григорий Львович, — сообщает он сквозь зубы и легким толчком убирает со своего пути хлипкую преграду. — Отвали, обмылок.

От этого толчка Дрюня спиной вперед влетает в кухню и приземляется на прилавок. Гость широким шагом идет за ним. Сердце у меня падает. Нэнси с Иваном уединились на своей половине и явно ничего не слышали, а Грета, наверное, по обыкновению, воркует с Тошкой на заднем дворе.

Я поспешно иду вслед за нашим невежливым гостем. Так и есть. Парочка дышит свежим воздухом. Мой мальчик совсем рехнулся и сегодня утром повесил на ветку старого вяза качели для своей Гретхен. И теперь она кокетливо покачивается, болтая точеными ножками, а он стоит рядом и придерживает веревку, чтобы детка, не дай Бог, не упала и не расшиблась.

Дрюня, прихрамывая, выскакивает из кухни, с явным намерением предупредить голубков. Но уже поздно. Григорий Львович, не тратя лишних слов, в два шага достигает качелей и небрежно отмахивает левой рукой по фарфоровому личику Греты, (которая от этого почти ласкового удара слетает в траву), а правой, сжатой в кулак, бьет Тошку в челюсть. Я вижу, как Тошкина голова, мотнувшись, откидывается назад и вбок, но он не падает, а, мгновенно собравшись, отпрыгивает в сторону, точно кот, и, сплюнув кровь, принимает боевую стойку.

— Осторожно, Гришенька! — пронзительно кричит Грета, сидя на земле. — Он Джи-Ай!..

— Да хоть джедай! — лаконично отвечает Гришенька. — Против лома нет приема.

Он картинно откидывает полу куртки и жестом опытного бойца достает короткий обрез.

— Гри… — начинает Дрюня беспомощно и сразу умолкает.

Мгновенная тишина повисает в саду. Тошка стоит под дулом, опустив руки. Звуки с улицы, отдаленный лай собаки, чириканье птиц — все исчезает. В тишине раздается только поскрипывание качелей. Я смотрю на них, но вижу висящее вниз головой тело молодого индейца с черно-красной дырой в груди.

Нет, — говорит кто-то у меня в голове. — Нет. Нет.

Я стою слишком далеко и добежать не успею. Не успею ни заслонить, ни оттолкнуть. Очень близко, точно при многократном увеличении, я вижу толстый палец, хладнокровно нажимающий на спусковой крючок. Нет!.. — кричит во мне чей-то голос. Ледяной туман у меня в груди взрывается, точно холодный вулкан, и клочья его вместе с моим сердцем устремляются вперед, свиваясь, как серебристые змеи, и, такие же стремительные, как змеи, толкают моего мальчика в плечо. Он отлетает в сторону и падает на траву возле каменной скамьи. Пуля, свистнув, уходит мимо, я отчетливо вижу ее полет, завершившийся где-то за широкой лощиной, отделяющей наш дом от парка.

На выстрел со второго этажа летит Иван, на ходу застегивая джинсы.

— Эй! — кричит он на бегу. — Что за дела?!..

Нэнси свешивается из окна, забыв одеться.

— Я звоню в полицию! Я звоню в полицию! — беспомощно восклицает она, размахивая телефоном.

— Гришенька, уезжаем отсюда, — всхлипывает Грета, повисая на локте любовника. — Зачем нам полиция, миленький?..

Ее алый ротик дрожит, из глаз градом катятся слезы, она сейчас необыкновенно хорошенькая. Тошка медленно поднимается с земли.

— Тошка, ты живой? У тебя кровь!.. Зубы целы? — Иван, тяжело дыша, ощупывает друга. — Блин, блин, блин, идиот…

— Дрюня, поехали! — кричит Грета звенящим голосом. — Рюкзак возьми! И мой тоже!..

— Да пошла ты, — говорит бледный Дрюня и нервно передергивает плечами.

— Ну и оставайся, — она, семеня, еле успевает за широкими шагами Гришки.

Возле меня тот задерживается на секунду.

— Это ты сделала? — желваки на его скулах ходят ходуном. — Я видел. Ты. Я ни разу в жизни не промазал, ферштеен?

Я не отвечаю, да он и не ждет ответа. Странно, что этот амбал сумел что-то увидеть — я сама не уверена, что именно сделала. Кажется, ничего. Но Тошка улетел в сторону, как от толчка…

Больше всего на свете мне сейчас хочется лечь и уснуть. Я так устала — устала физически — как будто целый день таскала тяжести или белила потолки. Бледный Дрюня заслоняет меня своим хилым плечом.

— Лапы убери, — его голос слегка дрожит. — А то…

— Да нужна она мне, — Гришка отворачивается и, не слишком спеша, пересекает нашу веранду, кухню, прихожую… Грета на ходу подхватывает свой рюкзачок. Входная дверь захлопывается за ними. Потом раздается звон стекла — сбежавшая сверху Нэнси в порыве чувств швыряет в дубовую створку вазу с гладиолусами, которые Тошка вчера купил Грете на плазе у супермаркета. Наши гости не могут оценить этого жеста по достоинству: их джип, рявкнув мотором, срывается с места, распугивая случайных прохожих.

— Тошка, пошли, умоешься, — Иван берет друга за локоть, и тот идет за ним, точно зомби, размеренно переставляя ноги. Его разбитое лицо ничего не выражает.

Я по-прежнему стою на крыльце. За последнее время я привыкла, что мой мальчик, зачарованный своей Гретхен, не замечает меня в упор. Но он неожиданно останавливается, и на его бесстрастном лице что-то мелькает.

— Вера?.. — говорит он медленно. — Вера…

Я молча протягиваю руку и стираю кровь с его подбородка.

— Я так устал, Вера, — шепчет он почти неслышно. — Я очень хочу спать. Пойдем ляжем?..

Он берет меня за руку.

Я смотрю только на него, но все равно вижу отчаянье на веснушчатом лице Дрюни, бесконечное изумление в глазах Ивана. Нэнси стоит посреди кухни, в недоумении приоткрыв рот.

— Вер, да ты чего?.. — начинает она нерешительно и сразу умолкает.

Мы проходим мимо нее и поднимаемся по лестнице наверх, в нашу спальню. Я не хочу туда, я не могу видеть эту постель, но мой мальчик, кажется, ничего не замечает. Похоже, он уже спит на ходу, запинаясь при каждом шаге. В спальне он валится на кровать и засыпает, не донеся головы до подушки. Но мою руку не выпускает даже во сне.

Глава 11

— Это же Ритка меня к вам потащила, — в голосе Дрюни звучит неподдельное раскаяние.

За окном сумерки, мы сидим на кухне и пьем вино. Тошка спит наверху.

— Я пообещал не говорить… откуда ж я знал.

Дрюня окунает длинный нос в бокал с вином, пряча от нас глаза.

— Она еще в позапрошлом году спуталась с какой-то сектой… я, мол, крутая сатанистка, и любого мужика выверну наизнанку и опять сверну. А однажды, где-то с месяц назад, мы с ней как-то вечером сдолбили по косячку, и она спрашивает так небрежно: я, мол, слышала, что у тебя двоюродная сестра живет в Филадельфии? Может, — говорит, — смотаемся к ней в гости на недельку? Я говорю: а чего это тебя в Филу тянет? Ты же говорила, что там скука смертная! Она так засмеялась загадочно и говорит: Гришаня, мол, просил. Только ты не рассказывай сестричке, что это была моя идея… Ну, я и пообещал, что не расскажу.

Он виновато морщится.

— Вообще-то, я не думал, что до стрельбы дойдет. Я думал, она просто развлекается. Извини, Вера, что я тебе не сказал. Я ведь это дело сто раз наблюдал — как-то она делает так, что мужик… ну… всех забывает. Вообще всех. Жену, детей. Никого не замечает. Как обкуренный. Я думал, она просто так… резвится, как обычно. Я не знал, что ей что-то конкретно от твоего Тошки нужно.

— Я тебя убью, братик! — говорит Нэнси сурово. — Ты что, блин, совсем дурной? Ведь, если бы этот Гришаня не промазал…

— Он не промазал, — тихо отвечает Дрюня. — Это Вера. Она Антона толкнула.

— Да ладно, — Нэнси отпивает из бокала и облизывает губы. Это напоминает мне Грету, и я невольно морщусь. — Вера на крыльце стояла, а Тошка — вон где. Промазал твой Гришаня.

Ее кузен больше не возражает. Он совсем скис. Сутулые тощие плечи еще больше опустились, даже рыжие лохмы обвисли печальными прядями. Его можно понять. Он чувствует себя виноватым в том, что произошло. Но я-то знаю, что несчастный Дрюнечка если в чем и виноват, так только в легкомыслии и чрезмерном увлечении ганджубасом. Против Тошки — а значит, и против нас, — играет кое-кто посильней. Это никак не связано с Домом, я чувствую, но зато связано с событиями в Нью Хоупе. Глава сатанистской церкви Нью Хоупа сейчас парится в дурке, но его последователи-то никуда не делись. Да и в Нью-Йорке Церковь Сатаны зарегистрирована вполне официально…

— Я сейчас, — я поднимаюсь.

— Ты куда, Вер? — Нэнси смотрит на меня с тревогой, она еще не успокоилась после всех этих событий.

— Тошку посмотрю.

— Да спит он! — Дрюня страдальчески сводит брови. — Он теперь будет сутки дрыхнуть без задних ног… И ничем ты его не разбудишь, хоть на кусочки режь. Так всегда бывает, я знаю.

Ясно, что знает. Уж конечно, он был первым, на ком Грета испробовала свои чары. Но я все равно встаю и иду наверх.

Тошка спит, свернувшись, как младенец во чреве. В сумерках еле виден краешек лица, прикрытого рассыпавшимися волосами. Я подхожу поближе, сажусь на кровать и наклоняюсь над ним, чтобы послушать, дышит ли он.

Он дышит. Все хорошо.

Я не могу удержаться — я так соскучилась по нему… Мои пальцы медленно скользят по его щеке, убирают волосы с лица. Трогают сомкнутые веки, касаются губ. Я провожу указательным пальцем по ложбинке на подбородке, потом вниз по шее, по груди. Он вздыхает во сне и переворачивается на спину. Я наклоняюсь ниже и трогаю губами тэнгерийн-тэмдэг, шаманскую метку — созвездие маленьких коричневых родинок у него под левым соском. Целую оба соска… Прижимаюсь горящей щекой ко впалому животу. Тошка вздрагивает, но не просыпается. Потом что-то бормочет, поворачивается на бок и снова принимает позу зародыша. Я зажмуриваюсь от стыда, успокаиваю сбившееся дыхание, накрываю своего мальчика одеялом и подхожу к окну. Перед самым окном колышутся ветви старого вяза.

Боже мой — индеец снова висит на ветке! Но почему?.. Ведь все прошло, опасность миновала, пуля пролетела мимо! Я на мгновение закрываю глаза, потом открываю их снова, но индеец никуда не исчезает. Что-то в его облике кажется мне нарушенным, незавершенным. Я вглядываюсь и вглядываюсь в плывущие сумерки и, наконец, догадка заставляет мое сердце пропустить удар. Амулет. На нем нет амулета.

Я бросаюсь к Тошке и откидываю одеяло. Осторожно переворачиваю своего мальчика на спину, ощупываю его шею, ища щнурок. Потом лихорадочно обшариваю постель. Но все напрасно, и я уже знаю, я еще раньше поняла, что все напрасно. Амулета нет.

— Найди вакан, скво.

Я резко оборачиваюсь. В дальнем углу комнаты сидит старик индеец. Его глаза закрыты, фигура тонет в тумане.

— Найди его, женщина, — повторяет он настойчиво. — Вакан должен вернуться к тому, кому принадлежит.

— А что будет, если не найти? — шепчу я дрогнувшими губами.

Индеец молчит. Его коричневое морщинистое лицо кажется ликом вырезанного из древесной коры идола. Потом туман, который его окружает, начинает колыхаться, и низкорослая старческая фигура, колыхаясь вместе с ним, тает.

— Он не проснется, — доносится еле слышный шелест.

— Нет! — в отчаянии я не сдерживаю себя и кричу во весь голос. — Не уходите! Вы должны нам помочь!..

Но он исчезает. Его больше нет. Мне хочется плакать, но я не могу. В горле дым, на губах горечь. Все пропало. Все пропало. Я беспомощно мечусь по комнате, в голове стучат тысячи крохотных барабанов, сердце захлебывается, перед глазами красные круги.

Снизу доносится топот — встревоженные друзья несутся по лестнице на мой крик. Они влетают в спальню все трое, и Нэнси сразу бросается ко мне, а Иван — к Тошке. И только Дрюня растерянно топчется у двери.

— Что случилось, Верочка, почему ты кричала? — Нэнси хватает меня за плечи и встряхивает. Наверное, я выгляжу близкой к обмороку. Впрочем, так оно и есть.

— Нэнси, — шепчу я. — Амулет… Грета забрала амулет… Он умрет.

Колени у меня подгибаются, я начинаю опускаться на пол. Нэнси держит меня под локти, не давая упасть.

— Что ты говоришь?.. Грета? Амулет?.. Кто умрет, Вера? Кто?..

Я уже не вижу ее, а голос доносится как будто издалека. Сердце бьется вразнобой, и нечем дышать.

— Извини, — бормочу я заплетающимся языком. — Я, кажется, сейчас…

— Вера!.. Вера! Открой глаза!.. Иван, Иван, она теряет сознание!.. У нас есть на…

Темнота закручивается передо мной в спираль, и больше я ничего не вижу и не слышу.

— Вставай, вставай же!.. — Маленькая ручка тянет меня за руку, тормошит, дергает.

Я открываю глаза. Рози, прижимая к себе куклу, смотрит на меня, сдвинув тонкие темные бровки.

Комната тонет в тумане, и трудно понять, где именно я нахожусь. Может быть, это винный погреб?

— Вставай, я хочу тебе что-то показать.

Перед глазами постепенно проясняется. Нет, я не знаю этого помещения. Какой высокий потолок!.. И почти совсем темно. Свет пробивается в тонкие щели между драпировками — видимо, там окна. Стен тоже не видно — драпировки закрывают их. С потолка на цепях свисает какая-то странная огромная люстра… да это клетка! Железная клетка, как в зверинце.

— Что это? — я сижу на полу и смотрю вверх.

— Раньше была церковь, — мрачно отвечает Рози. Она тоже косится на клетку и качает головой.

— А теперь здесь что?..

Но я уже поняла, что. Глаза немного привыкли к царящему в бывшем храме сумраку, и я вижу по стенам множество погашеных ламп. Это ночной клуб. Его владелец — какой-то миллионер. В Нью-Йорке этот клуб считается одним из самых крутых. В железной клетке под потолок поднимают голых девиц, чтобы разогреть толпу.

— Вставай, — говорит Рози. — Вон там дверь.

Но мы не можем пройти в эту дверь: перед ней, прячась во мраке, сидит огромный паук из моего сна.

— Иди, не бойся! — Рози нетерпеливо постукивает маленькой туфелькой. — Он нас не видит.

— Я не могу, — я правда не могу пройти мимо чудовища, мне кажется, его ледяные глаза смотрят прямо на меня, стерегут каждое движение. — Меня вырвет!

— Тогда я сейчас тебя брошу, — маленькая девочка смотрит на меня очень взрослыми глазами. — Я тебя брошу, и ты останешься одна. Считаю до пяти. Раз…

Я встаю и начинаю приближаться к двери. Чтобы войти в нее, нам нужно буквально протиснуться мимо косматого туловища. Рози беспечно подныривает под одну из лап и оглядывается на меня. Я протягиваю ей руку и зажмуриваюсь.

— Открой глаза, — безжалостно произносит ребенок. — Открой глаза и иди сама. САМА!

Я глубоко вздыхаю и, пригнувшись почти до полу, ныряю следом за Рози. Седое брюхо, покрытое шевелящимися волосками, касается моей головы. Я нагибаюсь еще ниже, почти ползу и, наконец, оказываюсь у двери.

— Молодец, — хвалит меня Рози без улыбки. — Открывай дверь и входи. Тебя никто не увидит.

Я послушно берусь за ручку и поворачиваю ее. Дверь открывается. В просторной комнате три человека. Я сразу выделяю главного: тощий брюнет с прилизанными волосами курит сигару, сидя у огромного стола, похожего на бильярдный. Стол завален пачками денег, двое мужчин суетливо пересчитывают их. Одного из них я знаю: это Гришаня.

Рози подталкивает меня в спину маленьким кулачком, я подхожу поближе к столу и вижу между банковскими упаковками голубоватое свечение. Брюнет протягивает к нему руку и берет со стола амулет. Серебряный амулет с бирюзой, украшенный орлиными перьями.

Глава 12

— Знаешь, как ты меня напугала! — Нэнси подталкивает ко мне по столу чашку с кофе. — Пей давай, не сиди с таким видом, как будто все умерли. Я туда коньяку капнула для поднятия духа. И сахар положила. И даже размешала, блин! Для любимой подруги.

— Как ты себя чувствуешь, Вер?.. — робко спрашивает Дрюня. Он выглядит таким бледным, как будто это он, а не я, валялся в обмороке полчаса назад.

— Нормально, — я пью кофе и прикидываю, как лучше рассказать им о том, что я видела.

Прошло совсем немного времени, за окном по-прежнему сумерки, ночь еще не наступила. Лампа в плетеном абажуре свисает над столом, наполняя кухню теплым светом и отбрасывая решетчатые тени на лица. Опять поднимается ветер — я слышу тихий мелодичный перезвон металлических трубок китайской звенелки из сада.

— Вера, ты про Тошку, что ли, говорила? — Иван непривычно мрачен, он нервно вертит в руках сигаретную пачку, то ли не решаясь закурить, то ли просто желая чем-нибудь занять руки. — С чего ты взяла, что он умрет?

— Мне индеец сказал, — я понимаю, что выгляжу, мягко говоря, не совсем адекватной, но надеюсь, что мои друзья все же успели привыкнуть к тому, что мир вокруг нас тоже не отличается адекватностью. — Грета забрала Тошкин амулет. Индеец говорит, что, если его не вернуть, Тошка не проснется.

Они молчат и переглядываются. Я так и знала, что они мне не поверят. Потом Иван встает и идет наверх. Пока его нет, мы не разговариваем. Дрюня с тоской смотрит в окно, Нэнси, избегая встречаться со мной глазами, убирает со стола.

Когда на лестнице раздаются шаги Ивана, мы все поворачиваем головы и ждем, что он скажет. Впрочем, я-то знаю.

— Амулета нигде нет, — сообщает Иван, появляясь в проеме лестницы. — Может, он его потерял?..

— Нет, — я качаю головой. — Грета его украла. Не для себя. Я… знаю, где он.

— Где? — Нэнси требовательно смотрит мне в лицо. Кажется, моя подруга не считает мои слова бредом. Женщины вообще гибче — научно доказанный факт.

— Дрюня, ты знаешь в Нью-Йорке ночной клуб с дискотекой в бывшей церкви? — спрашиваю я вместо ответа.

— Знаю, конечно. Мы там сто раз с Риткой были. Это ее любимое место. Там довольно прикольно.

Дрюня подбирает свои длинные нескладные конечности и подается ко мне через стол.

— А что?..

— Там есть такой… жгучий брюнет… Прилизанный. Испанского типа. Знакомый вашего Гришани. Ты его когда-нибудь видел?

Дрюнино лицо застывает.

— Тощий такой?.. С брюликом в ухе?.. Это Кузнец. Откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю. Но амулет у него. Ты поедешь со мной?

— Эй! — говорит Нэнси протестующе. — Куда это? Все вместе поедем!

Я качаю головой.

— Мы не можем все вместе. Кто-то должен остаться с Тошкой.

— Вот ты и оставайся, — рассудительно говорит Иван. — С Анюткой вдвоем. А мы с Дрюней поедем и сами…

— Нет. Вы не справитесь. Это я должна найти амулет. Старик сказал: «Найди вакан, скво».

— Ну, может, он это сказал фигурально! Просто хотел дать тебе понять, что его надо найти, вот и все! — Нэнси нервно сдувает со лба рваные прядки. — Подумай сама, как ты будешь отбирать этот… ватан?

— Вакан.

— Что?..

— Амулет так называется. Оберег. Вакан по-индейски.

— Да какая разница! — Нэнси чуть не плачет. — Посмотри на себя! Ты всерьез уверена, что сможешь отобрать… эту цацку у здоровых мужиков типа Гришани?.. Иван, скажи ты ей!

Бледный Дрюнечка достает из кармана короткую сигаретку и начинает ее мять.

— Если амулет у Кузнеца, то я вообще не уверен, что эта затея имеет смысл… Кузнец тот еще тип. Гришаня рядом с ним — просто белый барашек.

— Только не закуривай тут траву! — предупреждает Нэнси, заметив его манипуляции с сигаретой. — Весь дом провоняет. Выйди на веранду.

Дрюня покорно плетется на веранду и открывает заднюю дверь, чтобы дым уходил во двор.

— Так ты не поедешь со мной? — спрашиваю я ему в спину.

Длинная худая спина замирает на секунду, узкие плечи приподнимаются.

— С чего ты взяла? — говорит Дрюня тихо, не оборачиваясь. — Поеду, конечно.

Глава 13

Найти парковку в Манхэттене — нелегкое дело, да и водитель я не ахти какой, а у Дрюни даже драйверских прав, как выяснилось, нет, поэтому мы решили ехать до Нью-Йорка на поезде, а там добираться на своих двоих. Дрюнечка уверял, что это не так уж далеко: полтора квартала на восток от вокзала и несколько кварталов на юг.

Мне нравится Манхэттен, как вообще нравятся большие города: они вызывают ощущение праздника… нет, скорее, оживления. Пестрые толпы, движущиеся по тротуарам в обе стороны, обилие витрин, вереницы автомобилей, желтые такси, автобусы с рекламой на боках, тележки с хот-догами и содой, — после тихой провинциальной Филадельфии я почувствовала себя ребенком, взятым на ярмарку, и даже забыла, что нужно бояться.

Страх пришел позже, когда я узнала адрес, по которому мы направлялись: номер 666 на Авеню Америка.

— Это что, нарочно? — спросила я поневоле дрогнувшим голосом.

Дрюня пожал плечами.

— Кто их знает… скорее всего, не без умысла. Приколоться хотели явно, ну, и толпу привлечь. Пипл на это дело падок, а то ты не знала!

Знать-то я знала, но это знание ни капли не добавляло оптимизма. Несмотря на теплый день, пальцы у меня сделались ледяными, колени ослабели, я еле успевала за Дрюней, который знай себе шагал вперед своей развинченной походкой, жестикулируя сигареткой и время от времени хватая меня за локоть, чтобы помочь избежать столкновения с целеустремленными ньюйоркцами.

— Найт-клаб этот, на самом деле, очень клевый, поверь. Называется «Врата». Раньше назывался как-то по-другому, но там вышла темная история с владельцем, и теперь у них новые хозяева… Шевелись же, Вера, иначе тебя тут просто стопчут! Мы же практически в центре находимся…

Потерявший терпение Дрюня швырнул окурок мимо урны и крепко взял меня за руку. Рука у него была сухая и теплая, и это меня немного успокоило.

— Там обычно работают три зала, — Дрюня на ходу вводил меня в курс дела, — Основной, Часовня и Спайдер-рум…

— Как ты сказал? — я остановилась посреди тротуара, вынудив спутника затормозить, и толпа начала равнодушно обтекать нас с обеих сторон. — Спайдер-рум?..

— Ну да, — Дрюня растерянно топтался, ежесекундно уступая кому-нибудь дорогу. — Вера, ну что ты встала-то… Это для прикола так названо… Паучья комната, типа ужастик… Да нет там никаких пауков, ты что — пауков боишься?

— Ладно, идем, — я взяла себя в руки.

— Да мы уже почти пришли. Вон «Врата», видишь? — он кивком головы указал куда-то вперед, и, посмотрев в том направлении, я увидела серые башенки готических часовен. Сам собор был немного ниже боковых башен, огромное круглое витражное окно под остроконечной крышей ловило солнечные лучи.

— Красивый, скажи? — Дрюня смотрел на зажатый в центре квартала собор с некоторой гордостью, как будто лично его спроектировал и построил.

При других обстоятельствах я бы и сама залюбовалась строгой внушительностью бывшей епископальной церкви, но сейчас мне было не до архитектурных красот.

— Мы сможем пройти внутрь?

— Вечером-то запросто, — Дрюня задумчиво разглядывал вывеску кофейни рядом с «Вратами». — Для леди даже скидка после одиннадцати, а до одиннадцати вообще бесплатно… Как бы нам на Ритку не напороться, вот что я думаю. Она тут каждый вечер тусуется. Давай-ка пока зарулим в кофейню и все обмозгуем.

Он решительно потянул меня ко входу в кафе. До вечера было еще далеко, но я не собиралась терять время. Конечно, я не знала, где Кузнец держит амулет — возможно, он носит его с собой, — но мне почему-то казалось, что Тошкин оберег должен жечь этому господину руки и, скорее всего, в церкви и оставлен. В сейфе, может быть. Есть же здесь какой-нибудь сейф?..

Мы уселись за столик у окна — так, чтобы видеть улицу, и Дрюня поинтересовался, не хочу ли я чего-нибудь пожевать. Жевать я отказалась, но он все равно принес два кофе и пару круассанов. От одного я даже отщипнула: он выглядел довольно свежим и аппетитным. Но кусок в горло мне не полез, и остатки круассана с готовностью проглотил сам Дрюня. Удивительно все же, до чего худые люди прожорливы. Хотя вот Тошка, наоборот, может ничего не есть, кажется, неделями…

Он по-прежнему спал, когда мы уходили. Я посидела рядом с ним всего несколько минут, погладила растрепанные волосы, потом наклонилась и поцеловала закрытые глаза. Ресницы были влажными, и у меня больно сжалось сердце.

— Я скоро вернусь, Тошенька, — он, конечно, не слышал моего шепота. Он спал, и я не знала, что ему снилось, и снилось ли что-нибудь вообще.

Поболтав остатки кофе на дне пластикового стаканчика, Дрюня допил их одним глотком и сказал:

— Покурим?

— Только не траву, — предупредила я, поглядывая в окно. От Дрюнечки вполне можно было ожидать такой экстравагантности, как джа в публичном месте. Не потому, что он был как-то особенно храбр или эпатажен — просто пофигист, привыкший плыть по течению. — Тебя еще ни разу в полицию не забирали за это дело?

— Забирали пару раз, — Дрюня равнодушно пожал плечами. — Но я же с собой анашу килограммами не таскаю. У меня всегда не больше джойнта, а это не преследуется. Что они мне могут сделать?.. Ночь в кутузке, да и пошел вон. А мне что кутузка, что «Врата» — рожи одни и те же, в принципе. Вообще-то, сейчас я бы не отказался от пары затяжек — чисто чтоб расслабиться. Как-то мне, знаешь, не по себе… Но деваться некуда, будем законопослушны, покурим табачные листья с канцерогенами.

Он достал «Мальборо», мы закурили, и тут же хозяин заведения вежливо, но решительно попросил нас выйти: в Нью-Йорке курение в общественных местах запрещено.

На улице чуть похолодало, и я заметила, что небо сделалось как будто ниже и темней. Меня начало знобить — то ли от холода, то ли от нервов. Дрюня, несмотря на свой пофигизм, сразу это заметил.

— Замерзла? — спросил он озабоченно. — Давай я еще кофе возьму, на вынос. Он горячий, согреешься.

Не дожидаясь ответа, он скрылся в кафе, и тут я увидела автомобиль, тормозящий возле входа в церковь. Парковка здесь была явно запрещена, но серебристо-серый BMW не собирался задерживаться: он высадил пассажира и отъехал. Судя по тому, как небрежно пассажир махнул рукой, отпуская водителя, он был важной птицей. Впрочем, я это уже знала. Потому что приехавший был Кузнец собственной персоной. Прилизанные черные, как смоль, волосы, вызывающе блестели, в ухе сверкал довольно крупный бриллиант, туфли явно покупались на Пятой Авеню, а поджарую задницу обтягивали очень непростые джинсы.

Кузнец прошел прямо к парадному входу во «Врата», поднялся по каменным ступеням и, видимо, нажал на кнопку звонка, потому что дверь незамедлительно отворилась, впуская его, и так же быстро закрылась за его спиной.

Глава 14

Дрюня нервничает. Я тоже. Часовая стрелка приближается к четырем, до открытия клуба еще масса времени, но нам все равно надо спешить. Ни он, ни я не хотим столкнуться с Гретой или ее шкафоподобным любовником, хотя незаметно улизнуть в толпе было бы, скорее всего, легче. Но улизнуть мы должны не с пустыми руками. Я не уйду отсюда без амулета. У меня просто нет выбора.

— Здесь должны быть какие-то задние двери, — говорю я, делая вид, что завязываю шнурки на кроссовках. — Ведь должны?

— Конечно, — отвечает Дрюня, с деланным безразличием выпуская дым изо рта маленькими тугими колечками. — Только какая разница — задние или передние, нас все равно ни туда, ни туда не пустят… У меня, правда, родилась одна идейка…

Я поднимаю голову. Какая бы идейка ни родилась у Дрюни, она нам сейчас может пригодиться. Лично у меня нет ни одной, самой завалящей.

— В Часовне обычно работает Ди-джей Ангел, — мой спутник всей пятерней чешет лохматый затылок. — Я с ним не то чтобы близко знаком, но так… здороваемся. Я у него даже раз в комнатенке был, где он отдыхает. И оттуда точно есть выход во двор. Можно попробовать… Если что — скажу, к Ангелу пришел. Он чувак неплохой, подтвердит, что меня знает. У тебя помады нет с собой?

Я растерянно хлопаю глазами.

— Какой помады?..

— Ну, ты бы хоть губы подкрасила… Ангел очень падок на… короче, если бы я сказал, что привел ему… познакомиться…

Видимо, выражение моего лица Дрюне не нравится, и он начинает сбивчиво объяснять:

— Ты не думай, я не собираюсь тебя ни под кого подкладывать!.. Я вообще… я сразу кости переломаю тому… в общем… Ну, Вера! Просто как отмазка это бы прокатило.

— Дрюня, ты какой-то дурачок, все-таки, — говорю я с тяжелым вздохом. — Думаешь, я обиделась, что ты меня намерен выдать за красотку для Ангела?.. Это просто смешно. Короче, забудь. Это бы прокатило, если бы ты Нэнси привел. А со мной — никто не поверит.

— Ты что?! — Дрюня таращит глаза и, кажется, не врет. — Ты считаешь себя хуже Аньки?..

Я машу рукой.

— Ладно, Дрюнечка, проехали. Давай как-нибудь просочимся во двор. Нас из окон видно?

— Не думаю, — Дрюня с сомнением оглядывает громаду церкви. — В главном зале окна все завешаны. В башнях… я не знаю. В Часовне завешаны точно. Так ведь, Вер, дело же не в окнах — скорее всего, тут камеры стоят. Даже наверняка. Тогда нас на мониторах засекут.

Я лихорадочно обдумываю его слова. Камеры… я о них не подумала, а зря. Как пройти мимо них, не привлекая внимания? Превратиться в птичек?..

— Можно попробовать вдоль стены… вплотную, — с сомнением говорит Дрюня. — Но, вообще-то, ты знаешь, обычно охрана валяет дурака и на камеры не смотрит…

— Я бы не стала на это надеяться, — я вздыхаю и подтягиваю молнию на куртке. — Но больше нам надеяться не на что. Всё, я пошла.

— Погоди, — Дрюня ловит меня за руку. — Давай хоть для начала попробуем эти камеры обнаружить… вычислим угол обзора… если они поворачиваются — попробуем проскочить, пока камера смотрит в другую сторону.

Я не слушаю его. Я смотрю через улицу. Там, в тени высокого здания из красного кирпича, идут двое: длинноволосый старик в индейской рубахе и маленькая девочка с куклой. Девочка оборачивается и, четко артикулируя, произносит два слова. Я не слышу — далеко, но легко читаю сказанное по губам. Девочка говорит: «Just GO!».

И я иду.

Дрюня догоняет меня в каменной щели между стеной кафе и левой башней. Тут, в вонючем закутке, стоит дампстер с отходами, а путь преграждает сетчатый забор высотой мне по плечи.

— Давай подкину, — Дрюня нагибается и подставляет колено и сложенные ковшиком ладони.

Используя его в качестве лестницы, я довольно легко забираюсь на крышку дампстера и спрыгиваю по ту сторону забора. Дрюня присоединяется ко мне через полминуты — при его росте это не проблема.

Справа от нас глухая стена башни, слева — стена кафе и забор, отгораживающий довольно обширный задний двор церкви от крохотного дворика кофейни.

— Погоди-ка, — говорит Дрюня мне в ухо и достает зажигалку.

— Ты что, курить собрался?! — спрашиваю я страшным шепотом.

— Лучше, — коротко отвечает Дрюня и, перегнувшись через сетку, немного сдвигает крышку дампстера. Через пару минут грязные тряпки, оберточная бумага и промасленные одноразовые тарелки начинают интенсивно дымиться и ужасно вонять.

— Дымовая завеса, — с гордостью заявляет мой спутник, пряча зажигалку.

— Пошли, гений терроризма, — я прижимаюсь к серой стене готической башни и, смею надеяться, бесплотной тенью скольжу к выходу во двор. Если здесь есть камеры, задымление и вправду может нам помочь. Но за поджог мусорного ящика нас загребут в полицию, не раздумывая, если мы не поспешим убраться отсюда.

— Дрюня, эта башня — это Часовня? — я похлопываю рукой по столетним камням, которых касается мое правое плечо.

— Нет, — Дрюня начинает кашлять от дыма и зажимает себе рот, поэтому его голос звучит сдавленно. — Часовня с той стороны… а это… Спайдер-рум…

— Тогда нам надо именно сюда.

Я не знаю, почему я так уверена в этом, но подчиняюсь внутреннему голосу. Спайдер-рум. Паук. Паучья комната. Это здесь.

Мы сворачиваем за угол. Двор, слава Богу, пуст. С этой стороны в башне есть окна, но они высоко. И еще здесь есть дверь. Вряд ли она незаперта, но нам все равно нужно как-то проникнуть внутрь, и я на цыпочках взбегаю на крутое крыльцо под каменным козырьком входа. Дрюня тяжело дышит у меня за плечом.

— С Богом, — говорю я шепотом и слегка толкаю дверь.

И она открывается перед нами.

Глава 15

Длинный коридор ведет куда-то в глубь помещения, свет тусклой лампочки не может разогнать полумрак, царящий здесь. Слева лестница наверх, справа дверь с табличкой «Только для персонала». Нам не сюда, это уборная для работников клуба. Мы идем дальше по коридору и упираемся в еще одну дверь — массивную, явно оставшуюся еще с тех пор, как здесь была церковь.

— Тут все точно так, как в Часовне, — шепчет Дрюня, наклонившись и почти уткнувшись носом мне в шею. — Я примерно помню. Это комната ди-джеев. Оттуда выход в зал. Наверху есть еще галерея и какие-то помещения, но там я никогда не был.

Если честно, я ужасно боюсь. Мне приходится стискивать зубы, чтобы они не стучали. Но Тошка спит уже почти сутки, и только амулет может вывести его из Долины Теней, по которой он сейчас блуждает. Да, я романтичная особа, поэтому даже в мыслях выражаюсь так пафосно, но обстоятельствам откровенно плевать на мою романтичность, и мне приходится действовать, как какому-нибудь ниндзе, вместо того чтобы нюхать розы и мочить слезами кружевной платочек.

— Все тихо? — я еле шевелю губами, прислушиваясь.

Все тихо. Ниоткуда не звука. Я собираюсь толкнуть дверь, но Дрюня отстраняет меня, задвигает себе за спину и осторожно нажимает на ручку.

Скрип петель звучит, кажется, на весь белый свет. Мы оба замираем, но никто не бежит по коридору, на ходу выдергивая из-под полы автомат, никто не окликает нас грозным «Стой, кто идет?», все здесь как будто вымерли, и мы осторожно просачиваемся в комнату ди-джеев.

Обычная неряшливая комната. Стол, два или три стула, потрепанное кресло с банкеткой для ног, ободранный футляр от гитары, пачка газет, один зеленый носок на полу, окурки в огромной жестяной банке. Узкое решетчатое окно со стрельчатым верхом. В каменной нише окна электрический чайник, банка с растворимым кофе, два грязных стакана. Возле кресла стоит на полу выключенный обогреватель — в комнате ощутимо холодно. В углу ветхая ширма отгораживает, должно быть, кушетку или диван, и Дрюня скрывается за ней, чтобы на всякий случай проверить, не прячется ли там какой-нибудь враг.

Обшаривая помещение взглядом, я настороженно продвигаюсь к двери, ведущей, видимо, в зал. И она вдруг распахивается от чьего-то весьма невежливого пинка.

Я еле успеваю отшатнуться. На пороге стоит довольно красивый негр в белой майке, кожаной куртке нараспашку и узких кожаных штанах. Руки у него заняты пластиковыми и бумажными пакетами.

— Привет, киска, — говорит он, не особенно удивившись, сверкает привычной белозубой улыбкой и начинает выставлять на стол из пакетов бутылки с пивом и какую-то китайскую еду в коробках. — Ты как сюда попала?

Потом он замечает Дрюню, выступившего из-за ширмы как раз вовремя, и в его голосе появляется легкий оттенок угрозы.

— Эй! Вы что, сюда для перепихончика вперлись? Ошиблись дверью. Это моя халупа.

— Привет, — Дрюня держится молодцом, надо же. На его веснушчатом лице самая располагающая улыбка. — Мы, вообще-то, к Ангелу зашли…

Негр удовлетворенно хмыкает.

— Ну, я и говорю — ошиблись дверью. Ангел в Часовне зажигает. А в Паучатнике зажигаю я. Ди-джей Резиновый Шайтан, ясно?

— Кто не знает Резинового Шайтана, — Дрюня проявляет чудеса дипломатии, а сам потихоньку продвигается к двери. — Мы тогда не будем мешать…

— Постой, куда спешить, — негр плюхается в кресло и приветливо машет бутылкой пива. — Ангел еще не пришел: дверь в Часовню на замке, я видел. По пивку?..

— Да вообще-то… — Дрюня оглядывается на меня. На лице по-прежнему улыбка, но в глазах тревога.

— Давай, — говорю я и решительно сажусь на стул, скинув с него на пол второй зеленый носок.

Я терпеть не могу пива, но вдруг этот Шайтан скажет что-нибудь полезное о Кузнеце?..

— А вы к Ангелу зачем? — ди-джей открывает бутылку крепкими белыми зубами и протягивает мне. — По делу? — Он выразительно похлопывает себя по карману. — Можете у меня взять. У меня всегда есть… для друзей. Экстази? Недорого.

— Нет, — поспешно отказываюсь я. — Мне нельзя. Я… беременна!

— Вау. Поздравляю, — Резиновый Шайтан оглядывает нас обоих, широко улыбается и поднимает большой палец. — Больше народу — круче тусовка. Ну, ты пивком тогда тоже не очень увлекайся, мамочка, о кей? Глотнула — и хватит.

— Правильно, — Дрюня, неожиданно быстро войдя в роль счастливого отца, отнимает у меня бутылку и делает большой глоток. — Слушай, бро, а ты Кузнеца не видел?

— Кузнеца?.. А зачем тебе Кузнец? — в глазах негра снова мелькает настороженность.

— Да один приятель просил кое-что у него узнать, — Дрюня делает еще один немаленький глоток, всем своим видом показывая беспечность и пофигизм. Собственно, эта роль больше всего соответствует его жизненной позиции, поэтому выглядит довольно убедительно.

— А-а-а… — Резиновый Шайтан слегка прищуривает свои огромные бархатно-карие глаза, опушенные невероятно густыми и длинными ресницами. — А то я подумал — что общего у таких славненьких ребятишек с Кузнецом?.. Если у тебя к нему дело, бро, ты иди один, пусть твоя киска тут посидит, под моим заботливым крылом. Беременным вредно дышать с Кузнецом одним воздухом — выкидыш может случиться.

— Нет, — я встаю со стула. — Это… Это у меня к нему дело, важное. Это мне надо встретиться с Кузнецом.

Карие глаза впиваются в меня.

— Ты что — от него беременна, что ли?.. Во дела!.. — он качает головой и шарит по карманам в поисках сигарет. — Иди на аборт, киска.

— Почему? — спрашиваю я растерянно.

— Жабу родишь, — говорит Резиновый Шайтан, откидывается в кресле и закуривает. — Или змею. От Кузнеца человек не родится. Оно тебе надо?

— Вот как? — приятный вкрадчивый голос доносится от двери. — Покажи-ка свои красивые глазки, бэйби. Ты в самом деле от меня беременна? И когда же я успел? По-моему, мы даже еще не были представлены.

В дверях стоит Кузнец, а за его спиной маячит рослая фигура Гришани.

Глава 16

Я сижу в клетке, а клетка поднята под потолок.

Меня затолкали сюда вполне бесцеремонно, плечо болит от тычка, которым наградил его этот чертов урод Гришаня. Куда уволокли моего спутника, я не знаю.

Когда нас выводили из комнатушки Резинового Шайтана два немаленьких охранника, я заметила, что Гришаня что-то шепчет на ухо Кузнецу, поглядывая в мою сторону.

— Вот как? — сказал Кузнец громко и с интересом окинул меня взглядом. — Отлично… Этого вниз, девчонку суньте в клетку и подвесьте. Я попозже ею займусь.

Прошел примерно час, но мною никто не думает заниматься. В зале невероятно тихо — ни шагов, ни голосов сюда не доносится, стены в бывшей церкви толстые, да и драпировки приглушают все звуки. Я сижу на полу клетки, обняв колени. Сидеть очень неудобно, решетки впиваются в зад, но и стоять, вцепившись в прутья, я больше не могу. Вниз я стараюсь не смотреть — я панически боюсь высоты, и первые двадцать минут только сдавленно всхлипывала, борясь с приступом страха и отчаянья. На помощь никто не пришел, да и некому было прийти мне на помощь.

И вот я сижу, обняв колени и зажмурившись, совершенно потерянная, и презираю себя изо всех сил.

Мне наплевать, что со мной будет. Ну, допустим, даже убьют. Мне все равно. Я никуда не гожусь, ниндзя недоделанная, из-за меня Тошка… Нет. Я что-то должна придумать. Что-то…

Скорей бы они пришли за мной. Если надо, я буду умолять на коленях вернуть амулет. Если надо, я буду ноги Кузнецу целовать. И не только ноги. Я даже с ним пересплю, если ему взбредет в голову такая прихоть. И пусть Тошка потом плюнет на меня и разотрет, лишь бы он проснулся.

Звук, похожий на раскат грома, кажется, доносится снаружи. Гроза?..

Я понимаю голову, но ничего не вижу, кроме слабого круга рассеянного света под самым потолком. Там, наверное, что-то вроде чердака. Но мне от этого ни жарко, ни холодно.

Я снова утыкаюсь головой в колени. Лучше б я умерла прямо сейчас. Лучше б я умерла тогда возле Тошки. Мне не достать амулета. Кузнец его не отдаст. Все пропало, я чувствую, что все пропало.

— Хватит рассиживаться, — Рози смотрит на меня грустно и укоризненно. — Такая большая, а плачешь. Лезь туда.

Она поднимает голову и глазами указывает мне на цепь, на которой висит моя клетка. Конец цепи теряется где-то в расплывчатом круге тусклого света под потолком.

— Я не могу, — говорю я растерянно. — Я и между прутьями не пролезу.

Ребенок деловито засовывает куклу за вырез платья, подходит к стенке клетки и ловко, точно обезьянка, начинает карабкаться вверх по прутьям. Через минуту она высовывает голову между прутьями, подтягивается, упирается и оказывается на крыше моей тюрьмы.

— Лезь, — маленькая ножка топает по крыше, клетка раскачивается. — Если голову просунешь, то и все тело пройдет. Решетка широкая.

— Нет, — я бросаю взгляд вниз и мотаю головой.

— Считаю до пяти, — холодно говорит Рози. — Раз… два…

— Хорошо, хорошо!

Я вскакиваю. Лезть наверх по решетке не так уж и трудно, особенно, если не смотреть вниз. Но, добравшись до верха, я застреваю. Мне нужно высунуть голову и плечи. Голова проходит. Плечи — нет.

— Я не пролезу, — говорю я беспомощно.

— Пролезешь. Сначала одно плечо. Потом подтянись повыше — и другое.

— Я упаду!

— Не упадешь — голова застрянет, — безжалостно заявляет ребенок. — Скорее лезь. У тебя времени почти не осталось.

Я пытаюсь ухватиться высунутой наружу правой рукой за верхние прутья. Нога скользит, я на несколько мгновений повисаю на руке, потом ловлю ногой опору и замираю, как муха в паутине.

Мне ни за что не выбраться из клетки. Даже если я просуну оба плеча, я не смогу протащить в дыру между прутьями бедра. Я же не ребенок. Мне не восемь лет. Не могу я. Не могу…

Рози опускается на колени и хватает меня за руку цепкими пальчиками.

— Закрой глаза! Закрой глаза и смотри!

Я покорно зажмуриваюсь и вижу нашу спальню. Тошка… он лежит на кровати, неподвижный и непохожий на себя: лицо осунулось, глаза запали, губы пересохли. Он дышит еле-еле, грудь поднимается почти незаметно.

— Нравится? — спрашивает Рози. — Открывай глаза и лезь. Не успеешь! Уйдет. Он уже далеко ушел.

Она выдергивает свою ручку из моих сведенных судорогой страха пальцев, и я больше не вижу Тошку. Клетка раскачивается под моей тяжестью, кренится и провисает на один бок. Рози стоит на крыше, держась за цепь.

Я рывком выталкиваю себя из клетки по пояс, переворачиваюсь лицом вверх, хватаюсь за верхние прутья, извиваюсь, как червяк, разворачивая бедра по диагонали квадратного отверстия между решетками…

И у меня получается! Теперь я вишу, точно обезьяна на ветке, снаружи, клетка совсем накренилась, я не понимаю, как Рози удерживается наверху… Я начинаю карабкаться к ней, хотя мне очень страшно отцеплять пальцы от прутьев. Все мышцы моего не слишком тренированного тела звенят от напряжения — мне кажется, я даже слышу этот звон. Или это звенит у меня в ушах. Неважно. Важно, что я добираюсь до Рози и могу встать на четвереньки наверху, выравнивая центр тяжести колеблющейся опоры, а потом схватиться за цепь и подняться на трясущихся ногах.

— Отдохни две минуты и лезь туда, — Рози кивает на потолок. — Сейчас за тобой придут. Надо торопиться.

Я смотрю вверх, закусив губы, и сглатываю бессильные слезы. Мне очень страшно. Я безумно боюсь высоты. У меня руки дрожат от усталости, я упаду… Но Тошка уходит все дальше, а я не могу его отпустить.

Я обхватываю цепь ладонями и ступнями и вспоминаю уроки физкультуры в школе. Несмотря на страх высоты, я хорошо взбиралась по канату. Спускалась, правда, зажмурившись и обдирая руки и ноги. Но тут мне, я надеюсь, спускаться не придется.

— Лезь скорее, они идут! — кричит Рози.

И я лезу.

Я не смотрю ни вверх, ни вниз, только перед собой, но чувствую, что слабый круг света все ближе. Я почти у цели, осталось совсем немного — только вцепиться руками в крюк, удерживающий последнее, широкое и толстое звено, и перебросить ноги туда, в отверстие в потолке… но пальцы у меня ослабли, я не могу обхватить кольцо, оно слишком толстое, пот и слезы смешиваются на моем лице.

— Попроси Боженьку, — шепчет Рози мне в ухо. Как она оказалась рядом?.. — Попроси, Боженька добрый, он поможет.

— Господи, помоги мне!.. — мой голос похож на слабый хрип, кто его услышит в этой оскверненной церкви?

Но Он слышит, наверное, потому что моя рука сама нащупывает выемку и вцепляется намертво, тело взвивается пружиной, мышцы, кажется, трещат, но ноги уже коснулись опоры… Золотая медаль на Олимпийских играх в соревнованиях чокнутых гимнастов мне была бы обеспечена. Я стою на чердаке.

Глава 17

Пыль, голубиный помет, толстые балки. Где-то здесь должна быть лестница, ведущая вниз. Мне надо спешить. Я знаю, где амулет, — когда нас вели, подталкивая в спины, через Паучью комнату, я видела уродливую инсталляцию там, где раньше был алтарь: стена, затянутая искусственной паутиной, несколько черепов со вставленными в глазницы фонарями, еще какие-то глиняные фигурки, и посреди этого безобразия огромный паук, висящий вниз головой. И Тошкин амулет на шнурке, намотанном на мерзкую мохнатую лапу.

Рози исчезла, я совершенно одна.

Я слышу голоса внизу. Ага, Кузнец со своими подручными увидели пустую клетку. Возгласы, эхом отдающиеся под крышей, полны удивления и негодования. Я усмехаюсь искусанными губами. Сейчас они гадают, как мне удалось удрать из запертой клетки, подвешенной под потолком. Если бы сдвинуть вон тот рычаг, можно было бы уронить железную махину им на головы. Но я должна торопиться. Они скоро догадаются, и кто-то из них обязательно бросится на чердак.

На цыпочках я перебегаю подальше от отверстия в потолке, прыгая по толстым балкам. Голубь вспархивает из-под ног. Как громко!.. Они услышат. Где же лестница?.. А, вот он, люк в полу, даже не прикрытый никакой дверцей. Крутые ступеньки ведут вниз. Теперь главное — не ошибиться и не выбежать на галерею. Галерея мне не нужна, мне нужно вниз, а потом в Паучью башню… стоп. Чтобы туда попасть, мне придется пройти через зал с клеткой. Я замираю, слушая неприлично громкий стук собственного сердца. Голосов отсюда не слышно, я не знаю, что делают мои враги. Они все еще в зале? Или ушли?..

Я беспомощно оглядываюсь по сторонам, и вдруг замечаю, что над ступеньками клубится туман. Над головой опять погромыхивает — видимо, гроза нависает над Манхэттеном, пока еще не в силах разразиться во всю свою мощь.

Плотный туман струится, течет — я вижу, куда он течет. На галерею. Дверь, ведущая туда, приоткрыта. Я стою на крохотной лестничной площадке и все еще раздумываю. Мне не пройти через главный зал, меня увидят и схватят. Но галерея… она, кажется, соединяет главное здание с обеими башнями. «Just go», — говорит кто-то у меня в голове.

«Господи, помоги», — шепчу я обреченно и проскальзываю в дверь вслед за клочьями тумана. Он продолжает стелиться впереди, когда я, пригнувшись, пробираюсь вдоль резного деревянного ограждения. Снизу слышны голоса: акустика в бывшей церкви отличная, даже плотные драпировки не смогли ее убить.

— Что за хрень ты мне втираешь, Гриня? — раздраженный голос Кузнеца как будто прямо над ухом, я невольно вздрагиваю и еще ниже сгибаюсь у перил. — То, что тот узкоглазый не прост, я знаю получше твоего, да. Но девчонка — это девчонка. Она ничего не может. Как она смылась из клетки? Улетела, что ли?..

— Может, и улетела, — упрямо бурчит Гриня. — После того, как я промазал по гаденышу, я уже ничему не удивлюсь.

— Да вылезла она, чего вы, — незнакомый голос принадлежит, видимо, кому-то из Грининых бойцов. — Вылезла и ушла через чердак.

— Не езди мне по ушам, — Кузнец явно обозлен и раздосадован. — Она что — цирковая артистка? Резиновая женщина? Через эту решетку даже ребенку не пролезть. Нашли тоже Гудини, мудрецы.

— И все-таки я бы проверил…

— Вот и проверь! — резко бросает Кузнец. — Пошли, Гриня. Там у Ритки новая тема…

Если они пойдут наверх, мы столкнемся нос к носу. Мне надо успеть перейти в башню и спуститься в Паучью комнату. Я торопливо иду вдоль галереи. Вот, кажется, дверь… За моей спиной на центральной лестнице, ведущей в главный зал, уже слышны шаги. Прошмыгнув в дверь, я поспешно и тихо закрываю ее за собой.

— Ну, ты даешь, киска.

Резиновый Шайтан. Он стоит передо мной в полумраке коридора, почти сливаясь с темнотой — только белки глаз, зубы и майка светлеют.

— Как ты умудрилась выбраться? Кузнец от злости слюнями захлебнется.

Он не делает попытки меня схватить, и я произношу сквозь зубы:

— Буду очень рада.

— Я тоже, — неожиданно соглашается Резиновый Шайтан. — Пошли, я тебя выведу. Только больше сюда не суйся.

Я прислушиваюсь к тяжелым шагам на галерее.

— Мне нужно забрать одну вещь.

Резиновый Шайтан качает головой.

— Это вряд ли. Я тебе помогать не буду, а одну тебя сразу поймают. Пошли отсюда, они сейчас прочешут тут все вдоль и поперек. Спустимся ко мне, а там я тебя проведу. — Он подталкивает меня куда-то в полумрак. — Только тебя одну. И не дергайся. Парнишка, который был с тобой, скорее всего, уже в Гудзоне с камнем на шее.

Я останавливаюсь, и он, чертыхнувшись сквозь зубы, довольно мягко, но решительно тащит меня дальше.

— Постой!.. Ты что, думаешь, что его… убили?

— Нет, поцеловали и дали денег. Ты не знаешь Кузнеца, а я знаю. Пошли скорее, киска, я тоже своей красивой черной задницей из-за тебя рискую, между прочим.

— Спасибо, — говорю я решительно. — Ты иди. А я не могу.

Но мы уже пришли. Ди-джей втаскивает меня в свою халупу и запирает дверь. Потом стремительно пересекает помещение, выглядывает за дверь, ведущую в Паучью комнату, прислушивается, и ее тоже запирает на щеколду.

— Сейчас они там все обшарят, соберутся где-нибудь наверху, и можно будет прошмыгнуть. Садись, киска, будь как дома.

Он усаживается в кресло и кивает мне на стул. Вежливый.

— Покурим?.. А, я забыл. Тебе же нельзя.

Я досадливо морщусь и достаю сигареты.

— Да все мне можно. Я наврала.

— Дааа?.. — Огромные карие глаза насмешливо щурятся. — А мне сдается…

— Мало ли что тебе сдается.

Резиновый Шайтан не перестает улыбаться, но его улыбка делается холоднее градусов на сто.

— Не груби мне, киска. Я очень грозный в гневе.

— А чего же ты мне помогаешь тогда, грозный?

Он хмыкает и достает из-под кресла недопитую бутылку пива.

— А меня тошнит от Кузнеца. Сделать ему гадость — милое дело, — в глазах негра загораются угрожающие огоньки. — Он думает, он круче всех. А у меня дома, на Ямайке, таких, как он, на всех местах вертели. Колдун. Ха. Таких колдунов надо…

— Он действительно колдун?

Резиновый Шайтан пожимает плечами и неохотно говорит:

— Ну, кое-что он может. Только сила — это еще не все.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Резиновый Шайтан, — он нисколько не удивлен.

— Нет, по-настоящему.

— Ты все равно не выговоришь. И, кстати, имя — это такое дело. Без нужды не называй никому, поняла?..

Он отставляет опустевшую бутылку обратно под кресло.

— Так что за вещь тебе надо забрать у Кузнеца?

Глава 18

Паук нависает надо мной, мохнатые лапы угрожающе шевелятся. Множество маленьких белесых глаз безо всякого выражения шарят по моему лицу. Амулет покачивается высоко над моей головой, светясь тревожным голубоватым светом.

— Иди сюда, скотина, — говорю я, не слыша собственного голоса. Кажется, зубы у меня не стучат, и на том спасибо. Но липкий ужас шевелится где-то в животе, не давая дышать свободно.

— Вера, сзади!..

Слабый, хриплый, почти неузнаваемый голос. Я оглядываюсь. И вижу у двери в комнату ди-джея сильно избитого, но все-таки живого Дрюнечку. Его лица практически не видно под коркой засохшей крови, а в том месте, где его рука слабо цепляется за стену, остаются размазанные красные полосы.

А у дверей, соединяющих Паучью комнату с главным залом, стоит, улыбаясь, Кузнец.

Паук, почуяв кровь, неожиданно быстро для такой махины начинает спускаться. Мне плевать на Кузнеца, он больше не важен, я отворачиваюсь, мои глаза прикованы к амулету. Еще немного, и я смогу его достать.

— А ты подпрыгни, — издевательски советует Кузнец за моей спиной. — Подпрыгни, бэйби, я хочу посмотреть, как ты прыгаешь.

На концах лап у паука изогнутые когти, похожие на стальные крючья. Я напряженно слежу глазами за его передвижением. Я ненавижу эту тварь. Мне с ней не справиться.

— Отче наш, — говорю я громко, — Иже Еси на Небесех…

Кузнец весело и заразительно хохочет.

— Вот дурочка, — говорит он, отсмеявшись. — Нашла, чем пугать Астарота.

Маленькие ледяные глазки, уставленные на сползшего по стене Дрюню, обращаются ко мне. Окровавленная добыча никуда не уйдет. А мои слова паука, кажется, раздражают. И он тяжело разворачивает громоздкое туловище в мою сторону.

— Иди сюда, гадина, — цежу я сквозь зубы.

У меня нет никакого оружия, даже ножа. Но я должна достать амулет, а потом… но так далеко я не загадываю. Сейчас — амулет.

Тварь переползает со стены на пол, и я невольно делаю крохотный шажок назад.

— Вот умора, — в голосе Кузнеца слышится неподдельное веселье. — Не спеши, Астарот, дай мне на нее полюбоваться. Она довольно хорошенькая. Даже жалко, честно говоря.

Мерзкая лапа рассекает воздух в сантиметре от моего плеча. Я бросаюсь в сторону, одновременно пытаясь схватить шнурок. Мои пальцы на мгновение ощущают прикосновение орлиных перьев. Но я не успеваю.

— Браво! — Кузнец лениво аплодирует. — Попробуешь еще разок?..

— Вера… Ве… — Дрюня ползет ко мне из последних сил, и внимательные глаза паука опять устремляются на него. Чудовище явно не может устоять перед запахом крови.

Мне нельзя мешкать. Лапа, покрытая серебристыми грязными волосками, всего в паре шагов от меня. Шнурок от амулета обмотан вокруг нижней фаланги. Скребя когтями по каменному полу, паук начинает подтягивать конечности, приподнимая туловище. Я внезапно понимаю, что он готовиться прыгнуть. И прыгаю раньше — и на этот раз успеваю: мои пальцы намертво вцепляются в шнурок.

— Астарот, ты пропустил мяч, — комментирует Кузнец громко. — Девчонка тебя оскорбила, ты не находишь, мон шер?

Чудовище дергает лапой, и от этого мое тело, оказавшееся неожиданно легким, взлетает и шмякается об пол. Мне кажется, я слышу, как трещат мои кости, но шнурка не выпускаю. Он кожаный, крепкий, лоснящийся от времени и пота тех, кто носил его веками на шее. Отличный шнурок. Мне его не разорвать. Мерзостная лапа дергается снова. Шнурок впился в серую плоть чудовища, несколькими тугими петлями охватывая фалангу. Нож… если бы у меня был нож. Но у меня только зубы.

— Астарот! — в голосе Кузнеца впервые слышится изумление и гнев. — Она тебя укусила!

Серебристые волосы набиваются в рот, из раны хлещет вонючая жидкость. Господи, меня сейчас вырвет… Чудовище яростно колотит лапой по плитам пола, но мне уже наплевать на боль. Успеть перегрызть фалангу и тогда…

— Я иду, киска!..

Рядом со мной оказывается гибкое черное тело. Крепкие руки хватают меня за плечи, не давая пауку размозжить мою голову о плиты. Резиновый Шайтан разделся почти догола, на нем только что-то вроде набедренной повязки, я замечаю краем глаза, что грудь и лицо ди-джея разрисованы замысловатым узором. А в кулаке у него зажато то, что мне сейчас так необходимо — нож.

— Это еще что? — голос Кузнеца гремит под сводами башни. — А ну, пошел вон, черномазая свинья!

— Фак ю, Кузнец, — реагирует ди-джей сквозь зубы, кромсая ножом серую плоть, под которой что-то вроде хитиновой пластинки, и одновременно пытаясь удержаться на ногах и удержать меня. — Ты меня достал.

Паук скребет лапами по полу. Я не думаю, что он может чувствовать боль. Он просто хочет стряхнуть с себя неожиданную помеху. Тупая тварь жаждет добраться до наглецов, посягнувших на нее. А потом добраться, наконец, до куска мяса там, на полу.

— Вера, осторожно!.. — слабый стон, издаваемый куском мяса, почти не слышен.

Кузнец громовым голосом начинает произносить какие-то варварские слова, и в зале становится нечем дышать. Мне кажется, или паук увеличивается в размерах? Я уже не могу удержаться на его лапе, пальцы соскальзывают, мои руки и лицо заливает омерзительная паучья кровь, в глазах темнеет…

— Отцепляйся, киска! — хрипит Резиновый Шайтан. — Я сам…

Гроза грохочет у меня в ушах, я уже почти ничего не слышу. Голос Кузнеца впивается в мозг, терзая его раскаленными иголками. Господи, помоги мне!.. Помоги же…

Часть фаланги с когтем отваливается, и амулет оказывается у меня в руке. Он светится уже нестерпимо, и я падаю на пол и откатываюсь в сторону, прижимая его к груди. Огромное туловище твари нависает надо мной. Паук вырос раза в четыре, черная фигурка на его лапе кажется кукольной.

— Прыгай! — кричу я ди-джею. — Отпускай его! Прыгай!..

Резиновый Шайтан соскальзывает вниз и через мгновение уже стоит на ногах, выставив перед собой нож. Но паук не обращает на него внимания. Белесые глаза следуют за повелительным жестом Кузнеца. А Кузнец указывает на меня.

Глава 19

Гроза, наконец, пришла. Она уже вовсю грохочет над Манхэттеном. Я не могу этого видеть, но знаю, что яростные молнии сталкиваются над крышей оскверненной церкви, и темное дымчато-синее небо нависает над нею так, что тучи касаются брюхом суровых каменных башен.

Черное тело Резинового Шайтана еще лоснится от пота. Я смотрю на него отстраненно, мое усталое сознание просто фиксирует детали, отказываясь выдавать хоть какой-нибудь анализ. Точно так же оно фиксирует раскаты грома. Я вижу бело-красный узор на щеках и груди ди-джея, но не понимаю, что это означает. Я вижу лежащего на полу Дрюню, но не могу ответить себе на вопрос, почему не бросаюсь к нему и не пытаюсь помочь. Я не знаю, жив он или умер, но мысли об этом не вызывают никакого отклика в душе. Единственное, о чем я могу думать, — это амулет. Я нашла его. Он у меня в руках. Все остальное неважно.

Громадная туша паука высится посреди зала. Я знаю, что паук хочет добраться до меня. Но между мною и чудовищем стоит Резиновый Шайтан, и он не собирается уступать дорогу.

— Эй, ты, черномазый ублюдок, — лениво говорит Кузнец, и его губы растягиваются в приторно-сладкой улыбке. — Жаль, что ты не ходишь голышом всегда. У тебя премиленькая попка. Не хочешь выступать в клетке, как наши телки? Пипл будет доволен.

Ди-джей не отвечает. Его поза выглядит расслабленной, но глаза внимательно следят за пауком. Сейчас они больше не выглядят бархатными, эти глаза. Они угольно-черные, зрачков не видно, а взгляд сделался острым, точно клинок.

Не дождавшись ответа, Кузнец переключается на меня.

— Подойди ко мне, бэйби, и отдай мне вакан, — говорит он голосом змеи, обожравшейся сахара.

Я не собираюсь ему отвечать. Амулет, прижатый к груди, согревает мне сердце и тихо пульсирует в такт моему дыханию.

— Ты что, не слышишь меня? — Кузнец слегка повышает голос. — Дай сюда амулет. Иначе я с тобой знаешь что сделаю?..

— Ничего ты с ней не сделаешь, — говорит Резиновый Шайтан странным, грубым и гортанным голосом. — Лучше не пытайся, Кузнец. Она тебя уже победила.

— Она? Меня?!.. — Кузнец громко смеется, но в этом смехе звучит какая-то странная лающая нота. — Гриня, иди сюда.

Дверь за его спиной отворяется, как будто ждала его приказа, и в зале появляются новые действующие лица. Гришаня снял свою кожанку, и теперь огромные мускулы перекатываются на его руках и груди под туго обтягивающей майкой. Он выглядит идеальной машиной убийства, но мне на него плевать: за плечом носорога Гришани тоненькой веточкой маячит Грета.

Крохотная юбочка чудом держится на бедрах, открывая идеально плоский животик с бриллиантом в пупке и гладкие точеные ножки в сверкающих туфельках. Серебристый шелковый топик на тонких бретельках делает ее прелестную грудь до боли беззащитной и нежной. Соски торчат под блестящей тканью, точно клювики птиц. Золотые волосы сияют, приподнятые над высокой шейкой и заколотые на затылке с продуманной небрежностью.

Я сижу на каменном полу. На мне продранные в нескольких местах джинсы и грязная куртка. Я покрыта засохшей паучьей кровью. У меня исцарапанные руки, серое от пыли лицо в разводах слез и пота, мои губы потрескались, потускневшие растрепанные волосы падают на глаза.

Я выгляжу жалкой бомжихой. Она выглядит прекрасной принцессой.

— Ну-ка, Марго, — мурлычет Кузнец и обнимает ее за талию. — Расскажи нашей гостье, как ты трахала ее дружка!

Взгляд Гретиных глаз скользит по мне, очаровательный ротик брезгливо кривится.

— Фу, — говорит она. — Что за дурацкое представление ты придумал, котик?.. Неужели ты думаешь, что я стану тратить слова на эту… это…

— Сучка, — слабым голосом говорит Дрюня и пытается сесть. — Вот сучка ты, Ритка…

Гришаня неторопливо подходит к нему и пинком опрокидывает обратно на каменные плиты пола.

— Сучка, — упрямо шамкает Дрюня разбитым ртом.

Гришаня заносит ногу для нового пинка.

— Не трогай его! — кричу я и с трудом поднимаюсь на ноги. — Оставь его в покое!

— О, голосок прорезался, — удовлетворенно замечает Кузнец. — Поговорим, бэйби?

— Она не умеет разговаривать, — сообщает Грета злорадно и хихикает. — Ее узкоглазый кончал на мне по десять раз за ночь, а она даже слова не сказала. Я нарочно стонала погромче, чтобы ее разозлить, так она, — прикинь, Кузнец, — только шмыгала по дому, как серая мышь, и помалкивала… Ну, правильно, таким, как она, сцены ревности устраивать — себе дороже. Она лучше потерпит — мало ли, вдруг кобелек набегается и придет. Эй, ты, убогая, сказать тебе, как он меня называл?.. Как он мне про люблю-люблю каждый день по сто раз…

— Заткнись, Ритка, — стонет Дрюня, и тут же тяжелый Гришкин ботинок обрушивается на его беззащитный бок. Дрюня коротко вскрикивает и подтягивает колени к подбородку. Паук беспокойно движет жвалами, вытягивает лапы. Ему хочется добраться до этого лакомого куска и поскорей поесть. Но хозяин пока не дает команды, и чудовище терпит.

Амулет в моих руках пульсирует все сильнее. Бессильные слезы катятся по лицу.

— Эй, Кузнец, — неожиданно произносит Резиновый Шайтан. — Ты хочешь, чтобы эта коза драная по-прежнему продолжала радовать глаз? Тогда убери ее отсюда.

— А то — что? — интересуется Кузнец без особого энтузиазма. — Ты в нее плюнешь?

Резиновый Шайтан не удостаивает его ответом. Обведенные странными узорами глаза останавливаются на моем лице.

— Не плачь, киска. Я тебе ее сейчас покажу, как она есть. Смотри.

Он протягивает поднятые руки в сторону Греты и слегка потряхивает ими, что-то бормоча себе под ност. Грета презрительно морщит нос, и усмешка делает ее личико еще более… стоп.

Золотые волосы Греты оказываются крашеными — у корней пробиваются какие-то пегие волосенки. Неровные зубы надо бы показать хорошему стоматологу. И парочку — другую требуется вставить. На животе растяжки и складки, ноги небрежно намазаны самозагаром и выглядят грязноватыми. Глаза настолько утонули в припухших морщинистых веках, что их, считай, и нет. Кожа вся в прыщах, и не только на лице, но и на груди, и на шее… Бедный Антон. Где были мои глаза?..

— Ну, что? — Резиновый Шаман смотрит на Грету безо всякой жалости. — Хороша, чертовка, сам бы трахнул, да брезгую. Кузнец, ты хотел, чтоб я в нее плюнул? Я плюнул.

— Убью! — рычит Гриня, с трудом оторвав ошалелый взгляд от ничего не понимающей любовницы. — Убью тебя, ниггер! Что ты с ней сделал?!

— Ничего, — ди-джей широко и весело улыбается. — Просто снял наведенное заклинание. Такая она на самом деле, любуйся.

Грета, поняв, в чем дело, с криком разворачивается на каблуках и, едва не падая, вылетает за дверь. Потрясенный Гриня оборачивается к Кузнецу.

— Кузнец! Ты знал? Ты — знал?!..

— Ну, знал, — тот равнодушно пожимает плечами. — Какая тебе разница, скажи на милость? Ты же с куколкой спал, а не с монстром. Свой кайф имел, не так ли?.. Тонкая ты натура, Гриня, я прямо поражаюсь.

Он окидывает зал скучающим взором и произносит с легким зевком, обращаясь к негру:

— Ну, что, мой черный дружок, ты закончил фокусы показывать? Тогда свободен. — Он щелкает пальцами. — Гриня, я тебе разрешаю убить этого черномазого за то, что он лишил тебя иллюзий. Жаль, клуб понесет убытки — он был неплохим ди-джеем. А ты иди сюда, бэйби. Быстро. Мне надоело тебя уговаривать.

Откровенно говоря, я не понимаю, почему он просто не подойдет и не отберет у меня амулет. Казалось бы, понятно, что я не смогу оказать достойного сопротивления. Впрочем, Кузнец, наверное, догадывается, что вакан у меня можно отнять только вместе с жизнью, и ему не хочется сложностей: я же могу царапаться и кусаться, например, — он в этом сегодня уже убедился. А его смазливая рожа ему, видимо, дорога.

Я не двигаюсь с места. Мои глаза перебегают с Кузнеца на Гришаню, который решительно приближается к Резиновому Шайтану. Тот без улыбки разглядывает этот ходячий шкаф и равнодушно говорит:

— Не советую.

— А мне по… — начинает Гришаня и улетает к противоположной стене.

Я абсолютно ясно видела, что ди-джей и пальцем не шевельнул.

Встретив мой взгляд, он чуть пожимает плечами.

— Слишком много злости, киска. Сам себя калечит.

Гришаня поднимается, ревя, как взбешенный носорог, и шарит окорокоподобной ручищей по бедру, где каждый супермен носит свой верный смит-и-вессон.

— Эй, эй, Гриня! — Кузнец предупредительно поднимает ладонь. — Только без стрельбы. Каменные стены. Рикошет. Что ты, с ума сошел? Ножом пользоваться разучился?

Гришаня оставляет в покое свое бедро и тянется ниже, к щиколотке. Из ножен появляется небольшой тяжелый метательный нож. И я подозреваю, что у Гришани он не единственный.

Так и есть. В ловкости рук уроду не откажешь — ножи летят серебристой вереницей, глаз не успевает заметить их направления. Я в ужасе оглядываюсь на ди-джея, ожидая увидеть утыканное клинками тело. Но Резиновый Шайтан невредим. Он пританцовывает на месте, крутится, как арлекин, оправдывая свое прозвище, и лезвия роем дохлых пчел осыпаются к его ногам.

— Ну, хватит. — В голосе Кузнеца теперь слышится сталь. — Астарот!

Не успевает последний нож коснуться пола у ног танцующего негра, как за его спиной вздымается отвратительная лапа твари, и заостренный коготь цепляет Резинового Шайтана…

Он успевает увернуться в последний момент. Но я вижу, как коготь разрывает лоснящиеся мускулы у него на плече, как алая кровь начинает струиться по черной коже.

С криком боли Резиновый Шайтан отшатывается к стене, зажимая ладонью рану. Его широко распахнутые глаза встречаются с моими, испуганными и полными слез.

— Беги, киска, — говорит он хрипло. — Уноси отсюда свою глупую задницу.

Но я никуда не могу бежать.

— Мне надоел этот цирк, — недовольным голосом объявляет Кузнец. — Гриня, прикончи рыжего, а потом займись ниггером. Астарот, отбери у девчонки амулет. Можешь не деликатничать — она мне разонравилась.

Глава 20

Огромный паук надвигается на меня, скребя по полу острыми когтями, множество ничего не выражающих упорных глаз смотрят мне в глаза, челюсти мерно движутся, мохнатые лапы тянутся к моему лицу. Я отступаю к стене и забиваюсь в угол.

Паук медленно поднимается на дыбы, я вижу его седой мохнатый живот. Живот пульсирует, в нем ворочается что-то темное. Я не могу видеть это темное, я отшатываюсь, пячусь, вжимаюсь в угол, заслоняюсь локтем, прячу лицо.

Серебристые волоски касаются моих век, моего лба, ресниц, губ. Я задыхаюсь от ужаса и отвращения. Совсем близко я вижу равнодушные глаза — десяток белесых глаз.

Амулет у меня в кулаке пульсирует, как сумасшедший, обжигает ладонь — и в этот момент я вдруг понимаю, что чудовище хочет меня поцеловать.

Я кричу так, что срываю горло.

— Астарот, забери вакан, кому я сказал! — Кузнец пытается перекричать меня.

Жвалы шевелятся, тянутся к моему рту.

— Астарот, вакан! — орет Кузнец во весь голос.

Господи, помоги мне…

— Отойди от нее, Астарот.

Этого не может быть.

Серая туша твари заслоняет мне обзор, я ничего не вижу, но голос…

Паук замирает и начинает поворачиваться. Теперь я вижу часть помещения, но не могу двинуться, прижатая в углу волосатым туловищем монстра.

Гришаня валяется у стены бесформенной кучей. Кузнец с выражением безмерного удивления на лице смотрит на двери, ведущие в главный зал. А в дверях стоит… Тошка.

Ведь это мне не снится? Не снится, нет?..

— Тош, — говорю я, но голоса нет, я его выкричала. Тогда я просто поднимаю руку с амулетом и раскрываю ладонь. Вакан светится, как звезда. Ярко-голубая, небывалая звезда с орлиными перьями лучей.

Тошка не смотрит ни на меня, ни на амулет. Его глаза обводят зал медленно-медленно, исподлобья. Я не отрываю от него глаз, и мне не дает покоя какая-то странность. Да, он без очков. А что еще?..

Ненависть. Я никогда не видела у него такого выражения ненависти на лице. Он пришел убивать.

Я с ужасом перевожу взгляд на неподвижную тушу Грини на полу. Он жив? Или…

— Тошка!.. — но сорванное горло издает только тихий писк.

Резиновый Шайтан стоит у стены, по-прежнему зажимая ладонью рваную рану на плече. Его глаза, слегка затуманенные болью, тревожно наблюдают за происходящим. Дрюня лежит, уткнувшись в пол лицом, и не шевелится. Кузнец выглядит как человек, которого внезапно настиг столбняк. И только паук медленно, лапа за лапой, движется вперед — к Тошке.

— Что тут за дела?

На пороге возникает парочка охранников — как видно, они только что заступили на службу. Один из них что-то дожевывает на ходу, второй настороженно оглядывает зал.

Тошка, не оборачиваясь, делает резкий жест. Оба охранника синхронно взлетают вверх метра на полтора и с нечеловеческой силой грохаются о стену. Сползают по ней и остаются лежать. В полуоткрытую дверь доносится музыка — клуб открылся, сейчас сюда…

— Гайз, тут новый перформанс!..

Парочка тинейджеров и две девчонки. А я даже не могу их предупредить.

Все четверо совершают короткий полет вслед за охранниками, но у двери уже толпятся новые. И тоже отлетают, отброшенные злой силой. Я слышу тревожные выкрики, кто-то громко стонет…

Тошка сошел с ума, его надо остановить! Я пытаюсь, пытаюсь выбраться, но мне преграждает дорогу паук.

— Что ты делаешь, придурок! — голос у Кузнеца дрожит, он прижался к стене, и даже отсюда мне видны крупные капли пота, стекающие по его бледному лбу.

Тошка поводит в его сторону дикими глазами, и Кузнец начинает корчиться на полу, как змея, попавшая под колесо телеги.

— Он слишком далеко ушел, — спокойно говорит старик индеец у меня над ухом. — Заблудился. Его надо вернуть, скво, он может уйти еще дальше.

Проход в главный зал уже завален неподвижными телами. Я в полном отчаяньи смотрю на то, что творит мой любимый мальчик, и ничего не могу поделать.

— Тошка, стой!.. — Иван, перешагивая через лежащих, спешит к нему от дверей, хватает за руку, и… тоже отлетает в сторону, как сломанная кукла.

Резиновый Шайтан отделяется от стены и через секунду уже стоит перед Тошкой, подняв руку. Тот поворачивает к нему совершенно каменное лицо, и негр, за мгновение до того, как быть отброшенным назад, успевает провести по его лицу сверху вниз окровавленной ладонью. Тошка вздрагивает и останавливается.

И в этот момент на него прыгает паук.

Мой путь свободен, и я бегу туда, где секунду назад стоял мой мальчик, а теперь шевелится серая мохнатая туша чудовища.

— Не подходи к нему, киска!.. — У ди-джея серое лицо, негры так бледнеют?..

Он, прихрамывая, спешит ко мне, кровь продолжает стекать по его плечу и груди, даже не думая сворачиваться, а рука повисла плетью. Надо остановить кровотечение. Но я сейчас не могу — мне нужно к Тошке…

— Астарот! — вдруг говорит Резиновый Шайтан, глухо, точно из бочки. — Обернись, Астарот!

Паук замирает на мгновение, и я успеваю нырнуть под волосатое брюхо. Мерзкая гадина прижимает брюхо к плитам пола, грозя раздавить меня в лепешку, но я ужом проскальзываю под ним и выбираюсь туда, где вздымается над полом головогрудь чудовища. Я вижу Тошкино лицо, искаженное от напряжения, и руки, изо всех сил удерживающие готовые вцепиться челюсти.

— Астарот! Ты чуешь кровь, Астарот? Иди ко мне, ночная тварь! — взывает негр неузнаваемым страшным голосом.

Паук медлит.

— Кровь! — гудит Резиновый Шайтан. — Сладкая, горячая кровь!

И чудовище, не в силах противиться искушению, медленно встает на дыбы и оборачивается.

Тошка продолжает лежать на полу, я бросаюсь к нему, приподнимаю его голову и надеваю на шею амулет. Он вскрикивает от боли: вакан обжег ему грудь. Его глаза становятся осмысленными.

— Вера!..

— Вставай! — кричу я. — Эта тварь его сожрет!

Горло по-прежнему не повинуется мне, я только хриплю, но Тошка уже понял. Он вскакивает на ноги. Амулет на его груди нестерпимо сияет.

— Астарот! — говорит он красивым бархатным голосом. — Посмотри на меня!

Если бы паук обладал голосовыми связками, он бы сейчас взревел. Потому что столб огня вырывается из-под его передних лап там, где стоит Резиновый Шайтан, и столб огня вырывается из-под его задних лап там, где стоит Антон. Чудовище взлетает в воздух, переворачивается и шмякается об пол. Я едва успеваю отскочить. Омерзительные лапы дергаются высоко над нами.

Оба — Тошка и ди-джей — начинают говорить хором, я не понимаю ни слова, к тому же, они, кажется, говорят на разных языках, но их речитатив звучит неожиданно слаженно. Огромная паучья туша вспыхивает, я слышу отвратительный треск, из костра синего пламени вырывается лапа, и острый коготь, зацепив негра за набедренную повязку, тащит его к себе. Я в панике отшатываюсь, хочу зажмуриться, но не могу, как будто меня заморозили мгновенным заклятьем.

Тошка прыгает через костер. Я никогда не видела, чтобы люди совершали такие прыжки — он просто пролетает по воздуху над синим пламенем. Это не простое пламя — его одежда мгновенно вспыхивает, но он успевает схватить Резинового Шайтана. Через секунду оба катятся по полу, и негр сбивает огонь с Тошкиной майки и джинсов.

Обернувшись на миг, я вижу, как рассыпается кучей пепла чудовище Астарот.

— Ну и дела!..

Давешний тинейджер сидит на полу, хлопая глазами.

— Такого прихода у меня еще не было… Слышишь, Джо! — он толкает ногой друга, и тот начинает вяло шевелиться. — Что это мы такое съели, а?..

— Мамочки, — хнычет девчонка с ним рядом. — Да чтобы я еще раз… да никогда в жизни…

Я пытаюсь откашляться, чтобы сказать хоть что-нибудь, и внезапно понимаю, что голос вернулся.

— Шайтан, — говорю я. — Тут есть какая-нибудь аптечка? Надо тебе кровь остановить.

— Не надо, я сам остановлю, — Тошка кладет руку на плечо ди-джея, чуть прижимает ладонь.

Тот внимательно смотрит ему в лицо.

— Спасибо, брат. Меня зовут Ли. Ли Брайтуайт. Запомнишь?

— Запомню, — отвечает Тошка.

Эпилог

— Он проснулся сам, я же тебе говорю! Мы с Иваном оглянуться не успели, как он пролетел со второго этажа птичкой, прыгнул в машину — и как дал по газам!.. Вера, ты себе не представляешь, что это было… Уж на что Иван хороший водитель, ты же знаешь, но он никак, никак не мог, блин, за Тошкой угнаться. Как будто, я не знаю, реактивный движок в заднице… Да еще гроза, дождище хлещет, а ты же знаешь, как американцы в дождь водят. Ну, все, думаю, приплыли, этот, блин, придурок точно убьется, и мы заодно, если Иван не перестанет за ним лететь… Прикинь, Вера, я уже начала трусливо надеяться, что нас копы остановят! Так ведь как назло: ни одного копа на дороге, как вымерли. И это в дождь!

— За час сорок до Манхэттена в дождь, — Иван со вкусом отхлебывает из коньячного бокала и блаженно жмурится. — Никто не поверит. Рекорд. — Он поворачивается к Тошке и делает суровое лицо. — Но спину ты мне ушиб, когда махал там своими граблями, сволочь, и я тебе этого не прощу!

— Я ушиб, я и залечил, — Тошка еле заметно улыбается. — Не бухти. Все прошло ведь.

Его рука лежит на моем плече, он за весь вечер ни разу не убрал свою теплую ладонь, и это такое счастье…

— Хорошо сидим, гайз, — говорит Резиновый Шайтан и подмигивает перебинтованному, как мумия, Дрюнечке. Тот подмигивает в ответ единственным не упрятанным в бинты глазом.

Его, бедолагу, еле отпустили из госпиталя под расписку, одна нога у него загипсована, на ребрах тоже гипсовый корсет. Дорого обошлось Дрюне знакомство с Гретой и ее приятелями. По лестнице он теперь ходить не может, так что студию над верандой ему пришлось уступить Резиновому Шайтану. Ли страшно доволен: там прекрасная звукоизоляция, и он может слушать Боба Марли на полную катушку. А Дрюню мы разместили в нижней спальне. Там темновато: ее окна выходят на стену, увитую плющом. Но Дрюня уверяет, что ему это очень нравится.

Мы сидим на веранде — Нэнси притащила сверху подушки, и они с Иваном устроились на полу. Дрюня, неестественно прямой из-за гипса, столбом торчит в плетеном кресле, его загипсованная нога покоится на табуретке, и наш рыжий сейчас больше всего напоминает Дон Кихота после схватки с ветряными мельницами. Мы с Тошкой сидим на плетеном диванчике у окна. Резиновый Шайтан оборачивается к нам от дверей в сад.

— Этот вяз весь свет загораживает. Может, нам его спилить, а, пипл?

— Нет, — я протестующе мотаю головой. — Пусть загораживает. Я его люблю.

— Ну, если любишь, тогда другое дело, — Ли покладисто кивает и открывает дверь. — Пойдемте воздухом подышим, там землей пахнет после дождя, прямо весна!..

— Ага, весна, — не соглашается Нэнси. — Рождество скоро! Закрой дверь-то, дует.

Но мы с Тошкой поднимаемся и выходим следом за Резиновым Шайтаном. Он стоит посреди двора, задрав голову к ярким осенним звездам, и с наслаждением вдыхает сырой холодный воздух. Китайская звенелка на ветке позванивает еле слышно. В эркере наверху теплится меж легких занавесок неяркий теплый свет настольной лампы.

— Ты молодец, киска, — произносит Резиновый Шайтан, по-прежнему глядя в небо. — Я говорил тебе? Ты молодец.

Он оборачивается к нам, и его белые зубы на мгновение ярко сверкают.

— Я бы на тебе женился, киска, да боюсь, мой брат будет против.

Тошка молча улыбается. Его рука по-прежнему лежит на моем плече.

— Мы все молодцы, без ложной скромности, да? — Резиновый Шайтан достает сигареты, и огонек зажигалки освещает его красивое черное лицо. — Я тоже был недурен, когда мы с тобой подпалили Астароту шерсть, брат. Ну, так что, могу я расчитывать, — он хитро косится на мой пока еще плоский живот, — что сына вы назовете Ли?..

Я поднимаю голову к эркеру. Занавеска колышется, хотя окно закрыто и ветра нет. За тонким стеклом стоит Рози, прижимая к себе куклу в розовом платье. Тошка тоже поднимает голову, но я не знаю, видит ли он то же, что вижу я — его очки, как обычно, отсвечивают, не давая разглядеть выражения глаз.

— У нас будет дочка, Ли, — говорю я и улыбаюсь. — Мы назовем ее Ли Роз.

Занавеска тихо опускается на место. За стеклом теперь никого нет — только мягкий свет лампы, золотым квадратом ложащийся на увядшую осеннюю траву под окнами нашего прекрасного старого дома.

Content

Ольга Дашкевич
ШАМАН

Часть I НЬЮ-ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть II ПОСЛЕДНИЙ ЗААРИН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III ДОМ В ПЛЮЩЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог