Семён Афанасьев

Не та профессия 1

Глава 1 (в качестве эпилога первой части, вместо пролога второй)

В принципе, могло быть и хуже. Да и бывало хуже, чего уж. Взять хоть и моё последнее «выступление» там, с зенитным дивизионом, три «ха-ха». В результате которого я оказался тут.

Терции вышли из боя первыми: одну мы накрыли миной, когда они выдвигались к нам и не ожидали удара с закрытой позиции.

Вторую я, оставшись уже один, выстрелом над головой мог только напугать. Когда они по третьему, самому неудобному для меня маршруту, выдвигались, куда не надо. Как оказалось, и этого хватило. Они прыснули обратно за скалу, когда мина разорвалась в двух десятках метров над их головами, и кто-то из них спихнул кого-то с «карниза». По крайней мере, потом я видел только двоих из них, третьего уже не было. Да и работой своей они мне больше не досаждали.

Держать оставшихся от сотни у меня получалось неплохо, но потом закончились мины. Спихнув миномёт в пропасть, я попытался оторваться.

И столкнулся с тем, чего не ожидал: на помощь к этой сотне прибыло какое-то подразделение из разряда гораздо более профессиональных. Числом до трёх сотен, с собаками, винтовками и каким-то допотопным метателем, типа онагра.

Над онагром я смеялся ровно до тех пор, пока они из него не начали усеивать окрестности керамическими колбами, в которых, как я уже знал, содержался вирус. Одна из колб рванула, как назло, недалеко от меня. Вреда-то никакого, но как целитель я определил, что носителем этой гадости уже являюсь. Получите и распишитесь.

Иначе говоря, какую-то порцию вируса я хапнул.

На всякий случай, отошёл на десяток километров южнее, в места, которые хорошо знал по предыдущей службе. Они, конечно, пытались меня искать, но не в этих горах им могло бы повезти… ЭТИ места я знал всяко получше их.

А те, кто знали район не хуже меня, уже были на том свете…

На одном из плато, была и вода (из стекающего с ледников ручья, который не пересыхает круглый год. Но надо знать места, чтоб найти). И еда. Которую я прихватил с собой. В виде филейных частей прибитых нами кименистанцев.

Не горжусь. Но сколько продлится мой вынужденный карантин, я тогда не знал: об инкубационном периоде ничего не было известно.

Было понятно, что мой единственный шанс — затаиться в глухих местах, где не найдут. Это автоматически означает, что в поисках еды ходить нельзя: нужно схватить всё, что попадёт под руку, и бежать прятаться. Иначе, во время такого поиска запросто можно наткнуться на кименистанцев.

И, как я тогда думал, я мог быть ещё и не в состоянии передвигаться какое-то время, из-за инфицирования: я тогда ещё не знал, хватит ли моих целительских навыков заблокировать сам вирус.

Из доступной еды, которую можно взять запасом, были только тела людей.

От которых я и отхватил «филе». Спихнув остатки в пропасть… К тому времени, когда их достанут (если достанут), птицы-падальщики поработают над ними так, что ни один эксперт не определит, что птицами обглодано не всё…

Кого-то МЕНЕЕ цивилизованного, возможно, это бы и смутило. Но, с высоты моего опыта, иного решения не просматривалось.

Как говорится, «коль надо решать — тогда решай; а если решил — ЗА ДЕЛО».

От греха людоедства я терзался недолго, хотя доктору Лю, как выберусь, покажусь: мало ли как оно на психику. Из того мира я знал, что у нас там вынужденный каннибализм, во-первых, встречался; в том числе в рамках выполнения задач (пусть и крайне редко). Во-вторых, там каннибализм, даже вынужденный, потом однозначно рассматривался военными медиками как симптом психотического расстройства (и тут без вариантов), так что лучше перестраховаться. И явиться на профилактику самому.

Хотя-я, Пун бы меня понял. И не нагнетал бы.

Гораздо большим шоком, чем поедание…м-м-м… человечины, для меня стал тот факт, что дурацкий вирус вырубил мой связной амулет: его органика оказалась нестойкой к воздействию этой заразы. И я оказался прикованным на неизвестное время к одному месту (пока не окончится карантин. А он окончится, когда вирус на мне и во мне подохнет), без связи.

Впрочем, как говорится, бывало и хуже.

Организовав в одной из пещер коптильню, я «законсервировал» доставшиеся мне «запасы» так, что месяц точно протяну. Грубо, по триста граммов в день, вполне на уровне физиологической нормы. Если опустить эмоции, годится.

И я приготовился к долгому ожиданию.

В организме целителя вирус, как оказалось, не размножался и легко блокировался одной из техник доктора Лю. Но это я установил опытным путём, и в течение следующей недели.

Погибать, правда, вирус пока тоже не спешил.

Еще через неделю я понял, что мои жизненные функции эта болячка никак не угнетает, и принял решение начать пробираться к своим. Как только кончатся мои, м-м-м «запасы питания».

Пун, видимо, извёлся. Но его я успокою, когда вернусь.

А сейчас мне надо во что бы то ни стало добежать вон до той скалы до того, как местный патруль, выйдя в распадок, обнаружит меня на скальном плато, как вошь на гребешке.

Я замечтался, да и на фишку поставить некого… В общем, упустил я тот факт, что патрули стали ходить, как вздумается. Видимо, в поисках чего-то интересного.

Один из таких как раз топает по тропе сюда, слава богу, я их хотя бы услышал.

Запасы мои спрятаны надёжно. Следов я давно не оставляю, вернее, сразу уничтожаю все свои следы.

Нужно только спрятаться самому. Поэтому, изо всех сил напрягаясь, несусь в гору, как не всякой лошади под силу.

Дай бог здоровья Джемадару Пуну за наши «тренинги».

Глава 2

Мост через реку С-я.

По мосту с противоположной стороны, прямо к посту внутренней стражи, беззаботно шагает босой здоровяк в холщовых штанах и полотняной рубахе. Судя по всему, к хождению босиком весьма привычный, что не укрывается от старшего поста: по горам, да босиком, особо не побегаешь… если только ты родом не из самой последней бедноты и не привык к этому с детства.

Этот же здоровяк идёт, не чинясь и ни грамма не беспокоясь о мелких камнях, попадающих под босые ступни. При этом, вовсю распевает какую-то дурацкую песню, которую станет петь при людях или полный идиот, или разве что тойбаши, да и то, при определённой оказии. При этом, здоровяк не стесняется отбивать ритм свободной ладонью по своему животу, как по барабану.

Старший поста вслушивается ненадолго в слова, хмыкая при дурацких руладах о «жемчужнозубой и черноволосой милой, с соловьиным голосом».

Вещи здоровяка завязаны в средних размеров узел, который висит у него за спиной на железной палке, на заграничный манер.

Ни грамма не обращая внимания на внутреннюю стражу, здоровяк проходит было мимо поста на берегу реки, но старший поста останавливает его окриком:

— Эй любезный! Далеко ли путь держишь?

— Приветствую, да пошлёт вам Всевышний лёгкой службы, — сворачивает с дороги к посту стражи здоровяк. — Догоняю свой бродячий цирк. Нас на той стороне звали выступать на тое, дочь одного из старост замуж собралась.

— Из-за свадьбы что ли той был? — уточняет старший.

— Ну. Той должен был быть. Но в селение нас не пустили, поскольку войска Эмира что-то там ищут. На обратном пути завернули в другое село… — Здоровяк немного смущается, потом продолжает. — В асхане решил выпить вина. Потом с соседним столом затеяли играть в кости. А мои сказали, что ждать не будут, и поехали устраиваться на ночлег.

Здоровяк, немного смущаясь, явно не хочет рассказывать дальше.

— И что потом? — делает строгое лицо старший поста.

Которому до чёртиков скучно и никаких развлечений. Кроме этого дурака, явно проигравшегося в кости, пропившего часть вещей и теперь догоняющего не ставших его ждать артистов пешком. Кстати, интересно, а как они поехали?..

— А как твои циркачи поехали? — добавляет, подумав минутку, старший поста.

— Так это я у вас хотел спросить! — натурально удивляется циркач. — Не проезжали ли наши. Вчера или сегодня утром. Цирковые повозки ни с чем не перепутаешь.

— Через наш мост точно нет. — Качает головой подошедший сзади второй стражник. — Я вторые сутки тут. Если только выше по течению. А что ты поёшь, напой ещё раз?

Старший поста морщится неуместному интересу своего заместителя, любящего как раз такие вот идиотские песенки о глупых чувствах. Годящиеся разве что для влюблённых юнцов. Но солдатам ссориться между собой при посторонних — дурной тон, потому старший поста отходит в сторону и почти не слушает дальнейшую беседу.

— Bari gal, — чуть удивлённо отвечает здоровяк заместителю старшего поста. — У нас её всегда на свадебных тоях поют. Слушай…

— … спасибо, — заместитель старшего заканчивает старательно записывать текст песни. — А ты из какого народа? Чуть не по-нашему поёшь, а песня складная. И вроде как наша.

— Так я и не ваш. — Пожимает плечами здоровяк. — Я из Бахора. У нас язык чуть другой. У нас так поют.

— Ты бахорец? — удивляется заместитель, теперь уже внимательно окидывая взглядом странного прохожего.

— Спаси Всевышний, — смеётся здоровяк. — Азара я. Ну, хазреец, по-вашему. Бахорский азара.

— Нечестивый народ? — брезгливо теряет интерес к собеседнику заместитель.

— Я народ не выбирал, — бормочет здоровяк, поднимаясь с кошмы. — Всего хорошего…

Через пару минут широкая спина босоногого здоровяка с узлом на плече скрывается за поворотом. Заместитель старшего плюёт ему вслед и вполголоса ругает нечестивый народ менял, ростовщиков и рыночных обманщиков. Которому его семья однажды здорово задолжала лихвы по займу. Не выплаченному в срок.

Старший поста, довольный такому бесплатному развлечению, вовсю смеётся:

— Это тебе за твои идиотские песни, Навид!

— А вот песня, кстати, хорошая, — не соглашается заместитель и начинает бормотать под нос всё те же рулады о какой-то соловьиноголосой дуре.

__________

От преследования я ушёл чудом. От границы меня отрезали очень грамотно, затем гнали вглубь страны. С одной стороны, их расчёт был полностью верным: у любого другого с нашей стороны, встреча с первым местным стала бы началом конца.

Но я, увидев, что меня отжимают внутрь, решил сыграть на контрасте. Мне уже было понятно, что лично обо мне не известно ничего. А стало быть, ищут какого-то усреднённого имперца, неместного, шарахающегося от каждого шороха.

Чтоб оторваться, я сделал бросок ещё глубже. Ещё глубже внутрь страны. Уоррент был прав, сойти за местного в Кименистане с моей внешностью сложно, но сложно не значит невозможно.

Голову я тщательно обрил, чтоб светлые волосы не бросались в глаза. Одежду и снарягу увязал в узелок, нагло повесив тот через плечо.

На той стороне моста, ведущеговглубь Кименистана, вижу, что несложную службу тянет стационарный пост, на котором, даже отсюда видно, присутствуют жирные рыла, не пробегающие даже сотни метров. В принципе, это уже почти внутренняя территория.

Документов тут не водится, а случаев, когда местный перемещается без жетона, не так и мало.

От погони надо было срочно отрываться. Если б я проскочил этот пост, внутри страны, даже с моей внешностью, меня б уже не нашли.

После некоторых раздумий, у меня родился план. Безумный, но именно в своей авантюрности реальный.

Понятно, что моя внешность на местную никак не похожа. Немного подумав, решаю, что шанс проскочить через пост на той стороне всё же есть. Местную одежду позаимствовал в каком-то селении милях в тридцати отсюда. Сам туркан, кстати, очень отличается от местности к местности лексикой, и уж по языку меня точно не заподозрят: мало ли откуда я родом.

Для контраста, вспоминаю смешную песню на восточном туркане, которую Атени любил петь с женой, которая была из конырат. У которой местный язык был почти родным.

Самое смешное что эта песня есть и в моём мире, правда, у нас различия между ветвями того, что тут называют турканом, сильнее. Но в своём мире эту песню я тоже знал, поскольку её ещё в молодости со службы на югах, о которой не принято рассказывать, привёзМихалыч. И, слушая её по пятьдесят раз в день, вдолбил и в нас.

Наглость действительно берёт города. Смешно, но незамысловатая затея заканчивается успешно. У меня вначале записывают текст песни, а потом, придравшись к этническому происхождению, не очень-то завуалировано оскорбляют.

Впрочем, хазарейцев тут действительно не любят. А сойти я мог только за азара. Так что, всё сложилось как нельзя лучше.

По-хорошему, я мог и положить на месте весь этот пост, поскольку короткий штурмовой шест, так похожий на обычный металлический прут, охранников даже не заинтересовал. Ну и слава богу.

Ещё шагая по мосту, я прикинул: убивать в крайнем случае. Если моя погоня выйдет сюда, застав живой наряд, никто не подумает, что пограничник Термяза тут прошёл в открытую и нагло. А вот если найдут трупы…

Кстати, старший поста, принявшийся за заместителя с моим уходом, не прав. Песня как раз хорошая. Только не всегда для носителей языка… Ещё я между делом заметил, что от долгого пребывания в горах на вынужденной диете у меня очень обострился слух.

Мост остался позади а расстояние между мной и гипотетической погоней теперь только увеличивается. Поскольку, свернув за поворот, я тут же переобулся в нормальные ботинки и припустил бегом, ориентируясь на личный норматив в восемьдесят кэмэ в сутки.

Мне кажется, погоня потому и отстала: они просто не могли предположить, что пеший за суточный марш будет проходить столько же, сколько они верхом, и даже больше. Потому, видимо, не сильно и старались меня догнать, думая, что я свернул на другой маршрут. Ведь искать меня внутри страны им точно в голову не придёт…

__________

Примечание:

Вот это напевал Атени, используя свой живот вместо барабана:

https://www.youtube.com/watch?v=VGMIkfOAeAo

Глава 3

Долина реки С-и.

Керван, молодой малик из маленького хель (рода), каум (племя \ союз племён) Дуррани, был готов кусать локти. Всегда ранее, веками до него, племена пашто вполне себе нормально «несли на равнину Знамя Истинной Веры». Ведь раньше на равнине всё равно жили нечестивцы, неверные. А регулярные (если не постоянные) недороды и неурожайные годы на столь бедных чернозёмом плоскогорьях Пашто-Хва очень стимулировали священные походы за веру.

Кстати, священнослужителями это тоже, можно сказать, прямо поощрялось. Чего в этом было больше — истинной веры или здравого смысла — сейчас уже не скажешь. Главное — в голодный год, пользуясь честным клинком и иным оружием, семью, род и племя всегда можно было прокормить.

До недавнего времени. Пока каумами правили свои ханы.

Но совсем недавно Великий Султан (наверняка заранее позаботившись о голосах на Джирге!) утвердил на территориях Пашто-Хва новые порядки. Теперь территории, ранее населённые неверными, грабить было нельзя: на этих территориях теперь расселили якобы каких-то единоверцев, из Всевышний знает каких пограничных районов.

Пришельцы как-то незаметно, буквально за пару лет, почти полностью сменили «местных» неверных в предгорьях, либо полностью тех ассимилировали. Иногда даже простирая над тем длань «нанауатэх» — убежища и защиты. Разумеется, в обмен на растительную продукцию сельского хозяйства, которой предгорья неверных всегда были богаты.

Самое интересное, что новые «братья по вере» даже не понимали языка пашто. Но при этом являлись тоже номадами (кочевниками). Правда, кочевали почему-то преимущественно не с верблюдами и козами, а с овцами, лошадьми и коровами (лошадей, кстати, пришельцы тоже употребляли в пищу! Что было хоть и не харам по вере, но для пашто являлось однозначным репутационным минусом). Впрочем, это уже никому не интересные мелочи.

Первый год заселения пришельцев недородом в горах не отметился — всё было в порядке и спускаться в долины не было нужды.

Также и пара следующих лет.

Но затем случилась летняя засуха; летние ручьи с ледников пересохли очень быстро, и воины народа пашто направились привычной дорогой было в долины.

Чтоб встретить по пути сердаров Великого Султана. Запретивших трогать «единоверцев».

Молодые мужчины пашто вернулись в горы, уже с вопросами к своим старейшинам, собрав джиргу: как насчёт защиты традиционных обычаев пашто, Вod-pasbani? И призыва к действию, Chegha?

Но в ответ старейшины (явно науськанные людьми Великого Султана заранее) заголосили о нерушимостизакона гостеприимства, которые Melmastia. Ну конечно, старейшинам-то всегда было что поесть… Легко говорить о гостеприимстве, если оно не за твой счёт.

Согласно же обычаю, хозяева обязаны демонстрировать своё радушие всякому гостю вне зависимости от его статуса, расы, религии или национальности. И не ожидая получить взамен награды или благосклонности. Слава Всевышнему, укрыть в своём доме кровного врага никто не просил (хотя и это было бы вполне в духе Пашто-Валлай, вздумай гипотетический враг прямо попросить убежища).

В свою очередь, предполагалось, такой гость должен в будущем ответить хозяину тем же.

Впрочем, по здравому размышлению, все решили: год не самый голодный. И явно не настолько тяжёл, чтоб ссориться из-за пары возов равнинного фуража с сердарами самого Великого Султана. Которые, хотя и не охраняли уже соседей явно, но держались у излучин рек в паре дневных переходов.

В этом году, однако, зимнее обледенение пастбищ принёсло беду не только в дома пашто.

Когда народ пашто и вэтом году потянулся на равнину, чтоб деликатно напомнить соседям о долгах прошлых лет, соседи молча провели их по стойбищам и без разговоров выложили ровно половину всего, что у них было: и половину оставшегося в живых скота. И половину урожая с полей и огородов, возделывавшихся как частью самих соседей, так и доставшимися соседям по наследству нечестивыми данниками. Бывшими хозяевами этих мест до времён Великого Султана.

Пашто поблагодарили, забрали свою половину и вернулись совещаться обратно в горы.

Даже возражавшим год назад старейшинам было ясно, что без воинской доблести этот год не переживёт и половина пашто: соседи отдали ровно половину того, что имели, но этого было мало.

Вторая оставшаяся у новых соседей половина могла бы помочь пашто. Но получить её добровольно было нереально.

А отобрать насильно нельзя. Не правильно.

Лично для себя Керван с последней Джирги вынес простой, как кинжал, вывод: не пойман — не вор.

Если не уподобляться прошлым годам, и не налетать на равнину средь бела дня с развёрнутыми знамёнами, а потихоньку перехватывать мелкие группы людей, скота и товаров (не оставляя при том ни свидетелей, ни следов), то собственный народ прокормить получится.

Другое дело что людей на это можно брать только самых преданных и самых отчаянных.

Сказано — сделано.

Небольшие соседские стада коз и уж явно не по этому времени зажившихся коров стали просто исчезать. Вместе с теми, кто их пас.

И до сегодняшнего дня всё был нормально: если ты мужчина — будь готов ко всему. Этот мир крайне несовершенен, и если решать, чьему ребёнку жить, своим никто не пожертвует.

Но сегодняшнее стадо, вопреки сложившимся правилам, было перехвачено в дневное время. Это было первой ошибкой.

Из первого промаха родился второй: троих пастухов прикололи быстро и без шума, но четвёртый человек у стада оказался тринадцатилетней девчонкой. Которая, в отличие от мужчин, заголосила и пустила в галоп своего жеребца.

Которого еле догнали через пару часов, благо, с собой были заводные лошади. Да и не уйти женщине, давайте откровенно, от мужчин-пашто ни в горах, ни в предгорьях.

Первый десяток малика остался обиходить новоприобретённое стадо, а второй во главе с самим маликом таки прижал прыткую девчонку (которой категорически не полагается заниматься мужским делом) к отрогам гор. Сделав вокруг массива почти полный круг и вернувшись почти к тому же месту, где и было захвачено стадо и где нашли конец соплеменники прыткой девчонки.

И которая теперь, спешившись, прижалась спиной к хрипящему и почти загнанному жеребцу и с отчаянным взглядом решившегося на всё человека достала кинжал.

С одной стороны, девку надо резать. Иначе беда.

С другой стороны, остальные пашто резать бабу уже отказались — то против Пашто-Валлай. А сделай это малик собственноручно (то есть, прирежь её сам, хотя, если честно — давно готов), дома девять свидетелей однозначно оповестят всех сородичей о неблагозвучном деянии неудачника: мало того, что едва справились. Мало того, что пошли на соседей, вопреки обычаям. Так ещё и на женщину руку подняли.

Тем более что девчонка была ещё молода и явно не рожала, стало быть, грех втройне…

Керван, в принципе, терзался последние секунды: девка всё время что-то звонко орала на своём языке. Не ровён час, услышь кто…

Сплюнув в сторону, малик перехватил поудобнее свою саблю и сделал было (под неодобрительные взгляды остальных членов отряда) два шага к этой дочери шайтана, когда с верхней тропы, сбоку, прямо между ними и девкой спрыгнул какой-то странный лысый человек, немного похожий на азара.

И, не обращая внимания на стоящий рядом десяток пашто, нагло игнорируя самого малика и остальных (как будто не считая их за мужчин), обратился прямо к девке.

Впрочем, его дальнейшие слова вызвали у малика скрип зубов и объяснили его поведение, поскольку заговорил этот лысый на девкином родном туркане:

— Саған не болды, қарындас? Қайырлы таң…

(Что с тобой случилось, младшая сестра? (см. прим.) Доброе утро…)

Девка в ответ разразилась длинной речью, перемежаемой слезами и тычками пальцами и кинжалом в сторону десятка пашто.

По мере её рассказа, брови незнакомца всё больше хмурились, пока он в итоге не накрыл её рот ладонью. Вызывая секундное удивление малика и остальных пашто.

А потом незнакомец вообще перебил её со словами:

— Менің артымда тұр…

(Стань у меня за спиной)

После чего задвинул девку к себе за спину, освободил из узелка на спине железную палку. Повернулся к малику и объявил всему десятку на вполне сносном пушту, хотя и перемежая его отдельными словами из соседнего урду (тоже, впрочем, для пашто вполне понятными):

— И как прикажете это понимать, доблестные воины пашто?..

Десяток пашто, и сам малик заодно, на секунду оторопели от неожиданности. Но уже через мгновение удивление дало место облегчению: здоровенный мужик в противниках всё же честнее, логичнее и (что в данном случае главное) привычнее. Чем малолетняя девка.

Что делать с мужиком, стоящим на их пути, воинам пашто говорить было не нужно.

«А там, глядишь, и девку в горячке…», — с облегчением подумал малик.

Десяток, не дожидаясь команд, подобрался и привычно принялся полукругом охватывать азара, отрезая тому возможные пути отступления.

Но странный азара и не думал никуда отступать, поскольку сделал шаг навстречу и продолжил:

— Вы понимаете, что сейчас нарушаете все мыслимые и немыслимые правила? И все божьи законы, как наши, так и ваши?

— Правила тут только мои, — против своего желания втянулся в беседу Керван. — И решаю тут только я, нечестивец! И Всевышнему нет дела до твоего нечестивого бормотания, когда от голода гибнут настоящие люди!

— Да шут со мной, — удивлённо сводит брови вместе азара, указывая глазами себе за спину — Она-то при чём? И её соплеменники? Они с вами одной веры, если что… Скажи уж, малик, правду: что ты — простой разбойник. Поправший и законы гостеприимства, и заветы предков, и Пашто-Валлай. Просто потому, что слаб ты духом. И голод, в трудный час, заглушил в тебе и дыхание разума, и голос совести. Да ниспошлёт Всевышний благость твоим без сомнения несчастным родителям… Породившим такую тварь. — Странный азара пристально смотрит в глаза малику, почему-то совсем не волнуясь.

— Не тебе, нечестивому шииту, поминать имя Всевышнего всуе! — взвивается малик, действительно задетый за живое, ещё и при своих людях.

— Это как сказать. — Спокойно продолжает азара. — От Ибн Умара передается: «Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Бойтесь мольбы притесняемого, ибо, поистине, она устремляется в небо, подобно искре!». От Анаса также передается, что Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Бойтесь мольбы притесняемого, даже если он является неверным, ибо между его мольбой и Аллахом нет преграды!». Ахмад, Абу Яъля. Читай книги, пуштун!

Азара глумливо усмехнулся, перехватывая свою железную палку, как будто знал: читать малик не умел. Да и книг у пашто как-то не водилось… как и грамотных.

— Мы тебя с-сейчас на ремни нарежем! — прошипел Заман, один из десятка.

— «На всё Воля Аллаха, и ничто в мире да не случится без Воли его», — философски пожал плечами азара, цитируя ненавистного пуштунам Хромого Тимура.

Тоже бывшего родом из туркан и встряхнувшего эти земли в своё время до кровавых слёз. От которых потом отходили несколько поколений.

— У меня другое предложение, — продолжил меж тем азара, обращаясь к звереющим пашто. — Вы сейчас кладёте свои ковырялки на землю, строитесь в колонну по одному и маршируете на равнину. Где вашу судьбу будет решать Суд Наместника. Тогда останетесь живы.

Пашто оторопели от такой наглости, а азара продолжил через секунду, выказывая явное близкое знакомство с Пашто-Валлай:

— Сдаваться, как я понимаю, вы не собираетесь? Воины пашто, вы же понимаете, что обо всём происшедшем мы расскажем на вашей Джирге? И я лично — в первую очередь.

— Ты ещё доживи до нашей джирги, — осклабился десятник Ахмад, делая шаг вперёд и для пробы покручивая вокруг руки саблю.

И тут же удивлённо натыкаясь грудью на узкий, подобный косе, клинок, каким-то волшебным образом появившийся из железной палки странного азара. Которую тот как-то по-особенному повернул и что-то там на ней нажал.

К слову сказать, с другой стороны этой же палки появился точно такой же второй клинок.

Пока пашто удивлялись изменению обстановки, азара взмахнул своей странной палкой ещё два раза, и два перерезанных горла оставили от десятка на ногах только семерых.

Оставшихся пашто, впрочем, это только раззадорило. Но азара, отступая спиной назад и отмахиваясь своей палкой с косоподобными клинками, не стушевался, а занял весьма выгодную позицию на козырьке у обрыва. Бормоча при этом под нос какую-то абракадабру.

Поддавшись азарту, пашто переглянулись и резким броском попытались смять противника числом, пусть даже потеряв пару человек.

Но вдруг лично у малика в глазах неожиданно потемнело, а потом удар по голове откуда-то их темноты вышиб сознание.

Которое вернулось чтоб сообщить своему хозяину: он едет на лошади связанный и перекинутый через седло, как куль. Наверняка не на праздник…

И даже не может спросить, что сталось с остальными людьми десятка, поскольку рот заткнут каким-то обрывком шкуры, а глаза завязаны.

А странный азара вовсю болтает с этой трижды проклятой дочерью шайтана. Или он не азара? Туркан, кажется, ему родной язык… Утверждать наверняка малик не мог, поскольку сам этого языка почти не знал.

__________

Конфликт был явно не мой. Я нашёл очередное укромное место, запас продуктов по дороге (банально обнеся несколько огородов), и вообще мирно спал.

Но местные пуштуны, как две капли воды похожие повадками на наших (судя по тому, что я увидел), занялись экспроприацией. И шумом разбудили меня.

Пока я спросонок оценивал ситуацию (в проснуться вышло далеко не сразу — очень вымотался накануне), «доблестные пашто» прирезали троих пастухов из четверых, а четвёртый вовремя смылся.

Ну и ладно. Помогать стало некому, и я снова собрался было спать. Но погоня за четвёртым пастухом, видимо, сделав круг, финишировала под моим убежищем.

А сам неудачно сбежавший четвёртый вообще оказался девчонкой лет двенадцати. Принявшейся истошно орать на языке жены Атени.

Как говорится, ситуация оказалась без выбора. Резать девчонок и детей я, конечно, не дам. Плюс, на задворках сознания отметил, что с сознанием Атени я, видимо, сросся: эта девчонка лично мной не ощущалась, как чужая. А напротив, возникло ощущение какой-то незнакомой, но довольно близкой родни.

Интересно, это мои личные психи? Или нет?

Но предаться научным умствованиям я решил после, поскольку вмешиваться надо было срочно. Если помочь ей я всё ещё планировал.

Кстати, тот пушту, что я по молодости знал оттуда, с местным совпадал почти полностью. Как и обычаи, судя по некоторым деталям.

Недолгие переговоры с десятком местных пуштунов привели к логичному концу: они посчитали, что количество на их стороне, а других аргументов с моей стороны поначалу предсказуемо не увидели.

Со своей стороны, я и в мыслях не имел их просвещать заранее.

Смерть нескольких соплеменников девчонки произошла примерно в этом самом месте и совсем недавно. И лично я использовать остаточные следы их душ для своей пользы мог, спасибо необычной специализации в Колледже и лично метру Хлопани, в частности. В отличие от пуштунов. Особенно если использовать этот ресурс на благо самой девчонки.

Плюс, полученная энергия на редкость легко трансформировалась в некоторые приёмы из целительского арсенала, типа наркозного сна.

В общем, превосходство пуштунов существовало только в воображении их малика. Особенно на скальном карнизе. Особенно с учётом незнакомого им вида оружия: наш короткий штурмовой шест, который я берегу и постоянно ношу с собой под видом нестандартного посоха, благодаря конструировавшим его умельцам за секунду превращается в двухлезвийную глефу.

В общем, малика я даже взял живьём. А теперь везу не по годам бойкую девчонку к её родственникам, попутно обдумывая один вариант собственной ассимиляции, родившийся прямо сейчас, на ходу.

Сама девочка беспрестанно благодарит, периодически всхлипывая по только что погибшему старшему брату.

— Прекращай плакать, — говорю ей через некоторое время, попутно пробуя на ней одну из целительских техник доктора Лю, относящихся к нейрофизиологии. — Лучше давай знакомиться?

— Алтынай, — простенько кивает девчонка и наконец улыбается.

Ну слава богу. Хотя хм-м-м-м…

«Золотая Луна»? Или просто «Золотая»?

Это окончание «ай» может быть как суффиксом, так и вторым корнем… Что поделать, агглютинативный язык. Но спрашивать и уточнять сейчас будет невежливо. Выясню позже.

__________

Примечание 1: https://ru.wikipedia.org/wiki/Джут_(падёж)

Примечание 2:

Конкретно в упоминаемом в тексте языке, лично я знаю 3 (три) варианта слова «сестра». Причём они категорически НЕ взаимозаменяемы (в отличие от русского или английского, где сестра одна на все случаи жизни).

1) Әпке — это обращение к старшей сестре.

2) Қарындас — это обращение к младшей сестре, но исключительно со стороны парня, то есть от старшего брата. Словарь говорит: «Может употребляться как обращение к младшим по возрасту, незнакомым девушкам». В принципе, и употребляется. Казнет с год тому обошёл смешной мем — а конкретно, фотография листочка А4, приклеенного на двери в мед кабинете: «Никаких апаек, тате (тётя) и карындас в этом кабинете НЕТ! Тут ведёт приём врач 1 категории, невропатолог Ахметова! … (имя отчество)»

3) Сіңлі — это обращение к младшей сестре, но со стороны девочки, то есть исключительно со стороны старшей сестры.

Глава 4

— А тебя как зовут? — спрашивает в ответ Алтынай, поскольку я, увлечённый анализом лингвистических реалий, по запаре забываю представиться в ответ.

— Атарбай, — говорю то, что автоматически приходит в голову.

В принципе, это не так и далеко от истины. Раньше, там, у меня по работе как-то даже был документ на фамилию Атарбаев. И в одном из рабочих чатов я был под ником «Атарбай».

— Ты не похож на нашего, — задумчиво косится на меня Алтынай. — Хотя говоришь, как наш. И ещё помог… Спасибо. — Кажется, она опять собирается всхлипывать.

— Ну, я не совсем и чужой, — размышляю вслух, раздумывая, что именно могу ей рассказать. — Но я сейчас не готов говорить о себе, давай чуть отложим… Ты лучше скажи, почему ты против того, чтоб мы с тобой догнали второй десяток и отбили стадо обратно?

— Мы с тобой? — искренне смеётся Алтынай.

Я начинаю хмуриться, и она, наклонившись с седла, хлопает меня по плечу:

— Не обижайся! Ты не понимаешь? Они все конные. Если бы мы даже их догнали, пятеро из десятка повернулись бы к нам. Остальные погнали бы стадо дальше.

— Я бы справился, — не углубляюсь в подробности.

— Атарбай, я не об этом, — смеётся в ладонь Алтынай. — Ну справился бы, а потом что? Как стадо обратно вдвоём гнать? Даже не вдвоём, потому что тебя можно и не считать. Мне одной? Я одна не смогу. Ты не гуртовщик, ты не сможешь ни как табунщик, ни как чабан, ни как пастух. А пешего ни одно наше стадо слушать не будет. Пешего стадо всегда считает врагом или хищником. Если ты будешь пытаться помогать мне пешком, то самки сгонят детёнышей в середину, станут кругом, а вокруг них самцы будут тебя отгонять и драться с тобой. А не идти туда, куда мне надо.

__________

Примечание.

По просьбе читателей, вставлять оригинальные слова языка не стал. Вместо этого, в тексте выделил подчёркнутым курсивом мало-мальски сходные аналоги. Я не уверен, что в русском есть свои родные обозначения для следующего (по крайней мере, у меня русский язык — родной, и я не встречал за 46 лет):

Шабан (чабан) = бақташы = тот кто пасёт баранов. СТРОГО БАРАНОВ.

Жылқышы = табунщик = пасёт лошадей. Есть свои тонкости. Начиная от видов травы и пастбища и водопоев и заканчивая длиной дневного перегона табуна.

Малшы = пасёт общую скотину (коров — баранов)

__________

Ты смотри, какие тонкости. Вот это я из вида упустил. Хотя и сталкивался раньше, в далёкой молодости; мог бы сообразить… Попутно отдаю должное её деликатности: когда она, перебросив своё седло на трофейного жеребца (или лошадь??? Хрен их разберёт…), спросила меня «Почему не седлаешься?», я задумчиво ответил вопросом на вопрос:

— Так они же осёдланы?

— Тебе подойдёт только этот или этот, — кивает на пару коней Алтынай, едва мазнув по ним взглядом. — Потому что ты очень большой. Остальные тебя не вынесут. А мой устал, потому возьму пока этого, — она кивает на ближайшую к ней лошадь, которая, как по мне, ничем не отличается от остальных.

— Так эти двое тоже осёдланы? — не понимаю её настойчивости.

— Так на них сёдла не для тебя, — посмотрела на меня как на ребёнка Алтынай. — Ты что, не видишь? Или ты не наш?

— Наш, но не во всём, — уклончиво отвечаю я и пытаюсь снять с ближайшей лошади седло самого большого размера.

Мгновенно замерев под дикий крик Алтынай:

— СТОЙ!!!

— Что такое?

— Ты совсем?.. — широко открывает глаза она. — Ладно, я уже поняла… Не наш ты. Кто к лошади сзади подходит?! Ещё и к незнакомой?!!

— Хм, ну не было у меня раньше лошадей. — Удивлённо развожу руками в ответ. — Что в этом такого? Не скажу, что вижу коней впервые; но верхом действительно никогда не ездил.

— Как это возможно? И сюда ты как тогда попал?! — ещё больше удивляется Алтынай, открывая глаза ещё шире. — Степь же вокруг?

— От гор Алатау пешком пришёл, — пожимаю плечами, похлопывая себя по бедру. — На своих двоих. Я в день пешком полтора перехода твоего коня делаю. А теперь ты мне скажи, какая лошадь меня увезёт? Вернее, сможет так везти?

— Ну, айгыр-аргамак, если северный, — задумчиво ответила Алтынай, оценивающе окидывая меня взглядом. — Где-нибудь пятилетний. Хотя и не всякий, ты прав… Такого коня, наверное, специально тренировать надо будет. А тот, что сможет, дорого стоит. Хотя, можно же было пару заводных взять? Это как раз на половину перехода в день дольше делать можно, ты не подумал?

— Вот не было у меня возможности на пару заводных, сестра, — ворчу, сражаясь с седлом (после того как подхожу к кобыле сбоку. Или к коню?). — Надо было торопиться. А до ближайших аргамаков было неблизко. Да и не факт, что мне бы их продали. И денег у меня с собой не было столько…

__________

Примечание.

Вот почему даже к собственным коням чабаны и жылкышы крайне не советуют подходить сзади. Да и не только к коням; к коровам тоже. И к верблюдам, см. самый первый кадр (это как раз верблюд, кажется). С 20-й секунды громко не ржать. 53-я секунда — в казнете было, что этот эпизод был насмерть.

https://www.youtube.com/watch?v=K7BVMkvM-p0

На закуску J расшифровка одного из эпизодов J

https://www.youtube.com/watch?v=gIY0-7J0cJ0

__________

— Тебе не сложно идти пешком? — бесхитростно спрашивает Алтынай.

Которая сама в итоге переловила десяток коней пуштунов, каким-то образом сгуртовала их (даже без бича!), затем расседлала своего коня, хлопнула его по крупу и, видимо, отправила таким образом к своим самоходом.

Помнится, нормальная лошадь в таких случаях всегда должна сама путь домой находить? В смысле, к стойбищу, где её обиходят и защитят. Расспрашивать подробно не стал, чтоб не выдавать своего полного незнания местных степных реалий. Хотя, конечно, кота в мешке долго не утаишь…

Затем Алтынай перебросила своё седло на одну из трофейных лошадей (а трофейное седло с той, соответственно, навьючила на очередную трофейную лошадь), помогла мне привязать малика в положении «вис через коня».

Потом, посмеиваясь надо мной, оседлала самого большого жеребца и запрыгнула в седло, даже не глядя на него.

Чтоб затем, недоумённо глядя на меня, спросить:

— А ты что, тут остаёшься?

— Гхм, сестра, давай рысью пойдём, — деликатно предлагаю своё решение, поскольку в своих способностях кавалериста совсем не уверен.

После пяти минут препирательств, Алтынай таки уговаривает меня хотя бы попробовать сесть на коня. Чтоб не идти пешком.

— Номад даже по нужде на коне отлучается! — смеётся она.

Я добросовестно несколько раз пытаюсь сесть верхом на самого большого коня из затрофеенных. В том числе, чтоб отвлечь её от тяжёлых мыслей о недавних событиях.

А потом мы с ней минут пять смеёмся.

Только она смеётся на лошади, а я на земле. Потирая ушибленную ногу. Хорошо, что как целитель знаю, как с этим справиться быстро.

В итоге мы с ней договариваемся, что она едет верхом и держит темп рысью, а я бегу рядом и сбоку, держась за её седло.

— Точно справишься? — с сомнением спрашивает она напоследок перед тем, как тронуть пятками своего коня.

— Более чем, — бормочу. — В крайнем случае, скажу тебе. Будешь меня учить сидеть на лошади.

— Это конь, не лошадь, — с досадой качает головой она. — И нет, не буду учить. Вернее, буду, но не тут и не сейчас. Тебе нужна лошадь поспокойнее. И постарше, тут таких нет.

Ничего себе. Оказывается, она ещё и возраст этих животных на глаз видит.

__________

Летнее (кочевое) становище.

Несколько человек собираются у крайней юрты, приветствуя странную кавалькаду: девочку лет двенадцати, которая рысит верхом; странного высокого лысого мужчину, бегущего рядом и держащегося за её седло; какого-то пашто, зачем-то связанного и перекинутого через седло, и ещё восьмерых лошадей, мерно трюхающих следом.

Среди встречающих странную процессию выделяется ростом мужчина лет пятидесяти, ещё крепкий, но с длинной седой бородой.

Он недовольно кричит девочке:

— Алтынай!.. — затем настороженно перебрасывается с ней парой фраз, после чего переводит внимательный взгляд на высокого лысого незнакомца:

— Есiмiн кiм? (как звать?)

— Атарбай. — Односложно роняет лысый в ответ.

— Руын кiм? — (из какого ты рода? Имеется в виду РУ — род, кочующий по степи и говорящий на том же языке).

— Тұл жетім. (круглый сирота) — Хмуро бросает лысый. Затем о чём-то раздумывает пару секунд и нехотя добавляет. — Менің әйелім қоңырат руынан. (моя жена из рода конырат)

В этот момент связанный пуштун, висящий кулем через седло, начинает шевелиться, и всё внимание переключается на него.

А девочка подхватывает лысого чужака под руку и утаскивает куда-то вглубь, вероятно, в сторону своей юрты.

__________

Алтынай ведёт меня в одну из юрт, где раскатывает сегмент белой кошмы (кажется, это что-то почётное, но спрашивать сейчас не буду), ставит на кошму две пиалы и какой-то кувшин, потом добавляет сверху несколько хрустящих лепёшек:

— Извини, всё, что есть, — беззаботно пожимает плечами она. — Лучше смогу накормить только через пару часов. Не готовилась; нужно время. И ещё мяса у соседей взять, — тихо и застенчиво добавляет она в конце полушёпотом.

— Спасибо за гостеприимство, — усаживаюсь на пол, поскольку мебели в юрте нет, попутно касаясь ладонью лба. — Мир этому дому. — После чего мы с ней переходим на нормальный язык. — Мне этого более чем достаточно, спасибо ещё раз. Алтынай, а что дальше будет? У меня были свои дела, я не планировал здесь надолго задерживаться.

— Ты правда женат на конырат? — Алтынай пронзительно смотрит на меня, как будто хочет просверлить взглядом.

— Да, — удивляюсь в ответ. — Я действительно женат на конырат.

— Ты сейчас и говоришь правду, и врёшь одновременно, — она обличительно упирает мне палец в грудь, наклоняясь над кувшином через кошму. — Этот дом примет от тебя что угодно, кроме неправды. Пожалуйста, не лги.

— Да не лгу я! — с досадой отмахиваюсь, с запозданием думая, что повышенная эмпатия возможна не только вследствие упражнений доктора Лю.

Некоторым, похоже, она достаётся просто по наследству, как один из вариантов расширенной настройки мозга, что ли. Кочевники же действительно чувствуют, куда делось стадо; я с этим не только в этом мире сталкивался.

— Умерла моя жена. — Продолжаю после паузы. — Но из рода я не выходил.

— А дети? — серьёзно спрашивает Алтынай.

— Сестра, что тебе до моих детей? — удивляюсь в ответ. — Ты сама ещё ребёнок! Зачем это тебе?

— Ответь. — Она настойчиво смотрит на меня, и я почему-то сдаюсь.

— И дети вместе с женой.

— Я так и подумала, — кивает она каким-то своим мыслям и начинает разливать из кувшина по пиалам какую-то белую жидкость.

В которой я, попробовав, узнаю самый настоящий «живой» кумыс.

— Спасибо! — выдыхаю на одном дыхании, выпивая пиалу до дна и подставляя под кувшин для добавки.

Кстати, ещё одна деталь. Если за столом есть женщины, здесь мужчина сам себе ни чай, ни кумыс, ни каких-то иных жидкостей не наливает. Это надо просто знать, своего рода этикет.

А если мужчина начнёт первым что-то наливать женщине… Это может быть только мать или кто-то очень тяжело больной, — детали всплывают в голове сами собой.

— Я не маленькая, — продолжает Алтынай. — Был бы жених нормальный, уже и замуж можно.

— Ты это серьёзно? — закашливаюсь от неожиданности, подавившись куском лепёшки.

— Малахай ловлю. С ног не падаю, — пожимает плечами она как о чём-то, само собой разумеющемся.

А мне приходит в голову следующее воспоминание, которое тоже обычай: на день рождения, в девочку кидают большой меховой зимней шапкой (которая малахай). Пока девочка маленькая, она вместе с этой шапкой падает спиной на войлок, поскольку шапка может весить больше неё.

Как только девочка перестаёт падать от шапки, считается, что она уже выросла и готова для взрослой жизни. По крайней мере, обязанностей у неё здорово прибавляется.

В том мире, я слышал, в Средние Века уже даже замуж могли отдать. Хотя и не сказать, чтоб часто, — обычно ловить малахай начинали лет с десяти, а замуж выходили всё же начиная с четырнадцати. Если ничего не путаю.

Только пожимаю плечами:

— По мне, ты ещё ребёнок. Не обижайся.

— Как скажешь, — покладисто кивает Алтынай и добавляет мне в пиалу из кувшина.

— Так что дальше будет? — напоминаю о своём вопросе.

— Вначале мужчины допросят малика. Выяснят, куда погнали стадо на передержку, — поясняет Алтынай. — Потом часть наших отправится искать и караулить стадо, в том месте, где обнаружат. А другая часть поскачет к Наместнику: нам обещали, что кочевать тут дадут без притеснений. А пока… — Видно, что она хочет расплакаться, но в всё же сдерживает себя и продолжает. — Это не первый случай, когда скот и люди пропадают. Теперь понятно, в чём дело. Просто раньше никто не выживал. Из наших.

— Можешь пояснить насчёт наместника?

— У аксакалов есть тамга. Её нам дали от Великого Султана, когда предлагали откочевать сюда. Условия этой тамги нарушены. — Поясняет Алтынай. — Разобраться может только кто-то важный. Когда мы перебирались сюда, то был Наместник. Вот его наши должны попросить назначить суд Наместника.

— Какая ты не по годам умная, — улыбаюсь. — Для двенадцати лет.

— Мне тринадцать, — не соглашается она. — Я дочь хана. Бывшего… от младшей жены… В таких вещах разбираюсь. Интересы рода и правила их защиты — очень простая вещь. Если не лениться думать. — Заканчивает она под мой смех.

— Я от умиления, сестра! — поднимаю к плечам раскрытые ладони рук, не прекращая смеяться. — Просто для меня ты ещё ребёнок. А рассуждаешь очень мудро и по-взрослому.

— Я и есть взрослая, — хмурится Алтынай в ответ. — Малахай ловлю…

— С ног не падаешь. Помню. Тогда такой вопрос: я ещё чем-то могу помочь тебе? — Она задумчиво смотрит на меня, и я поясняю. — Мне надо идти дальше. Чем смог, помог. Причин, которые бы меня тут задерживали, я не вижу. Если вы дальше хорошо сами знаете что делать, я бы попрощался с тобой и направился дальше по своим делам.

— Ты же родич конырат, — сводит брови вместе Алтынай. — А конырат родня нам. Ты очень нам помог, а как же той?

Об обязательном празднике я, честно говоря, не подумал. И отказ от него тут сродни чему-то типа оскорбления: в данном случае, ничего не сделают, но зачем плодить обиды. К тому же, обстановка на данной местности здорово отличается по факту от того, к чему я потенциально был готов. Немного подумав, решаю задержаться и собрать дополнительно информацию. А может быть даже обзавестись чем-то типа документов…

— Прости. Не хотел доставлять вам неудобства. У вас сейчас и без меня забот по горло, — отвечаю после паузы. — А той это несколько вычеркнутых из жизни дней. Не хотел вас отвлекать.

— Ты точно не наш, — припечатывает Алтынай, серьёзно глядя на меня. — Видимо, твоя жена-конырат совсем плохо воспитывала тебя, Атарбай, мир ей на небесах.

— Гхм… вообще-то, там, где мы жили, считается, что муж должен воспитывать жену, а не наоборот. В том языке даже слово знаешь какое есть? Глава семьи, это о муже. Глава это голова, только короче, — пытаюсь объяснить на туркане кое-какие неместные реалии…

— Так считается и у нас. У нас муж тоже голова. — Покладисто кивает Алтынай, не по-детски глядя на меня. — Но жена — его шея. И голова будет видеть только то, что шея ей показывает. Это и есть воспитание друг друга в семье.

Я прыскаю от смеха, расплёскивая часть кумыса.

Который Алтынай, не меняя серьёзного выражения лица, мне подливает ещё.

Глава 5

— Слушай, а что будет вначале, той или суд наместника? — спрашиваю ещё через две пиалы кумыса и полторы лепёшки. — И в каком порядке оно обычно должно проходить? Что идёт первым?

— Как получится, — по-взрослому кивает Алтынай. — По-хорошему, ни того, ни другого пропускать нельзя. Но это же независимые одно от другого события. К тою в любом случае надо готовиться, сам должен понимать. А что до суда, то тут, видимо, всё сложно будет. Когда нам предложили, откочевать сюда согласились части трёх родов. Вместе образовали единое стойбище. Но потом часть мужчин уже отсюда забрали люди Султана на войну, куда-то на юг: мы обязаны, по требованию, выставлять раз в три года определённое количество конников. Другая часть мужчин приняла на себя большую часть голода зимой, в общем, мужчин у нас сейчас почти нет…

— А с теми, кто не так силён, как прежде, и Наместник может считаться не сильно. — Заканчиваю я за неё очевидное, под её согласный кивок и задумчивый взгляд. — А если недостаточно мужчин, значит, вы уже автоматически не так сильны.

Для себя делаю зарубку: оказывается, и тут ауксиларии вербуются из аборигенных племён, садящихся на коня раньше, чем начинают ходить. Ну, что-то такое было и там, только с племенами белуджи. Опять же, если ничего не путаю.

В принципе, знакомая схема, ещё по той истории. Видимо, люди действительно везде одинаковые.

— Слушай, а я ведь тебя даже не спросил, какого ты рода? — спохватываюсь от того, что моё упущение (по моей непривычке) тут может быть истолковано как отсутствие вежливости или даже как пренебрежение.

— Дулат, — улыбается Алтынай.

— Ты смотри, и правда почти родня, — удивляюсь, отламывая себе ещё лепёшки. — Рядом же кочевья… С конырат. Слушай, а ещё кто тут есть из наших? Какие еще два рода? Ты говорила, что всего три?

— Ещё найман и керей, — немного хмурится Алтынай.

— Ого, — только и присвистываю после такой новости. — Даже боюсь спросить, как у вас тут с битвой за власть при таких соседях? Между собой… — уточняю, чтоб было понятно, что я в курсе этих степных раскладов. — А если серьёзно, как вы ладите? — продолжаю удивляться поневоле, вспоминая, что и в том мире род найман имел, гхм, весьма определённую репутацию.

И это была никак не компромиссность и не готовность к мирным поискам совместных решений. А очень даже наоборот. Впрочем, здесь и сейчас это где-то работает на меня: поскольку воинственные и независимые (а порой и просто безбашенные) найман, с другой стороны, никого из своего становища никогда и никому не выдадут. Без вариантов.

Что-то подобное, как в своё время с Дона. Или с Запорожской Сечи.

И с соседями-кочевниками, говорящими на туркане, найман всегда сплотятся. При условии внешней угрозы. Становясь единым монолитом подвижного войска, не раз и не два перемалывавшем что в той, что в этой истории в своей степи и племена персов, и экспериментальные походы Александра (позже прозванного греками Великим), и давление со стороны Хань, и многое-многое другое.

— А как вы управляете становищем при таком множестве разных людей, имеющих право голоса? Ещё и из разных родов? — не знаю, как в местных реалиях на этом языке назвать «политические группы».

Впрочем, Алтынай великолепно меня понимает:

— Сейчас не так, как раньше, — хмуро говорит она. — Когда откочёвывали из родных мест, на малом курултае моего отца кликнули на белую кошму: ханом должен был стать кто-то, кто умён, способен слышать других и беспристрастен в решениях. Из всех вариантов, было понятно, что это может быть только конырат. А у нас лучшего человека не было.

— И найман не пытались этого никогда оспорить? — вежливо улыбаюсь, склоняя голову к плечу.

— Во время кочевья, разумеется, нет. — Хмуро отвечает Алтынай. — Когда обустраивались тут, тоже нет. Но естественно, и найман, и керей ждали возможностей. И сейчас, когда отца нет, и брат погиб, они своего не упустят.

— Я не очень хорошо представляю обычаи степи «изнутри», можешь рассказать подробнее?

— По логике, вместо отца должен был заменить хана его старший сын. Но он умер зимой. Второй мой брат погиб сегодня. Теперь, по правилам, должен всё решать совет аксакалов. Но аксакал у нас только один и, скорее всего, теперь всё будет решать Еркен-ага. Во всяком случае, попытается… — по-прежнему хмуро отвечает Алтынай. — Подгрести всё под себя…

— А что тебя в этом не устраивает? — мне её недовольство текущей ситуацией более чем очевидно, хотя она и пытается делать покер-фейс. — И попутно, сколько всего жён было у твоего отца и сколько у тебя братьев и сестёр?

— Жён было всего две. Детей было пятеро, два брата, я и две младшие сестры. Один брат умер зимой. Второй погиб сегодня. Одна сестра замужем в роду керей, на старой Родине. И младшая сестра тоже не пережила этой зимы. А сын Еркен-ага в своё время сватался к моей матери. Но она вышла за отца, хоть и второй, младшей женой. Так что, я осталась одна. А у аксакала, по старой памяти, теперь для меня не будет ни помощи, ни куска хлеба в трудную минуту. — На одном дыхании выдаёт Алтынай, глядя в пол юрты.

— Получается, ты тоже сирота, — задумчиво озвучиваю очевидное. — Если только твой отец не вернётся из этого южного похода.

— Не вернутся они. Уже все сроки вышли. Чувствую… — Алтынай снова старается незаметно вытереть уголки глаз, а я тактично делаю вид, что не замечаю.

— А скажи, сестра, ты правда чувствуешь, когда человек тебе говорит неправду? — задаю уже час как интересующий меня вопрос, поскольку от ответа на него может зависеть моя собственная позиция. В будущем.

— Конечно, — удивлённо поднимает на меня глаза Алтынай. — Чувствовать правду или неправду — дар любому хану и всем его детям за белую кошму от самой Степи. Хан — это не только и не столько власть, сколько множество обязанностей. К сожалению, далеко не все аксакалы это понимают, особенно из младших родов… а твоя жена тебе об этом не рассказывала разве?

— Да мы оседло жили, не кочевали совсем. — Почему-то откровенно отвечаю я. — Вернее, она-то до женитьбы летом всегда кочевала. Зимой нет, зимой же у нас в домах живут…

— Я знаю, мы тоже так жили, — кивает вразрез моих слов Алтынай.

— Как женились, жили в моём доме. Сразу дети пошли. Ей не до коша стало.

— А кем ты был, что она трудилась только по дому? — загорается непосредственностью и любопытством она.

— Служил в страже границ тамошнего Наместника, был чем-то вроде заместителя полусотника. — перевожу, как могу, на местные реалии чин хавилдара и заместителя командира ВПБСа.

— Богатое, видимо, войско? — удивленно пристукивает ногтями по боку пиалы Алтынай. — Если в вашей сотне есть сотник, полусотник, а у того ещё и заместители?

— Да не так чтоб очень богатое, — размышляю вслух. — Просто механики было много, механика иногда сложная. В общем, долго объяснять. Давай не сейчас. Если ты не против.

— Не переживай. — Верно истолковывает Алтынай мою уклончивую дипломатичность. — Всё, сказанное в степи между своими, между своими и остаётся. Мы — вольный народ. Султаны приходят и уходят, а степь остаётся… И мы в степи.

В принципе, для меня не секрет, что любые кочевники крайне сдержанно относятся к любой попытке централизовать их либо подмять под любую внешнюю централизованную власть, особенно в местных далеко не постиндустриальных реалиях. На что-то подобное я и рассчитывал.

После небольшой паузы, Алтынай подливает масла в огонь:

— Нас все всегда старались использовать. Для своего блага, ничего не давая нам взамен. Считая дикарями и не вникая в наши тонкости. Моего отца нет, но как ханская дочь, я вижу, что даже тут, с соседями-пашто, всё идёт совсём не так, как мы договаривались при получении тамги. Перед тем, как откочевать сюда. В общем, никому из нас нет дела до твоей армии, бывшей службы и прошлого. Можешь считать себя под дланью гостеприимства, как гость.

— Ваши внутренние споры совсем не влияют на ваше гостеприимство? — смеюсь, внутренне соглашаясь, однако, со всем раскладом. Который явно в мою пользу.

— А при чём тут наше внутреннее к защите гостя-родича от чужих? Особенно от местных фарси, если у тебя именно с ними были проблемы… Раз от Алатау ты сюда пешком шагал. — Снова проявляет недюжинную сообразительность Алтынай.

— Кто бы спорил, — бормочу, снова отпивая из пиалы кумыс. Который можно подобным образом пить целый день. — «Доколе воевать Иран с Тураном…»

— Что это за тюй? — вскидывается Алтынай. — Я раньше не слышала!

— Это не тюй. Это скорее жыр, — пытаюсь сформулировать поточнее. — Да был, говорят, раньше такой фарси, Фирдоуси. Вот у него был жыр — «ШАХ-НАМЕ».

— Расскажи?! — загорается Алтынай.

— Шутишь? — отодвигаюсь назад. — Это два дня рассказывать! Если не три! Да и не помню я этого жыра, оно там всё вообще на фарси. А я фарси не знаю. Только пушту…

— Может, хоть примерно что-то вспомнишь? — продолжает волноваться Алтынай, для которой, видимо, в силу этноса и происхождения любой эпос — как для моего современника там премьера блокбастера от культового режиссёра с секс-символами и звёздами первой величины в главных ролях.

— Ну, там книга об их персидских царях, кажется. — Добросовестно начинаю вспоминать. — Делится на три части: мифологическая, героическая и историческая. Знаешь, не буду пересказывать: просто не помню. Вернее, мало что помню, но вот сильно запомнилось, что сам Фирдоуси постоянно переживает из-за того, что Туран с Ираном воюют. Веками, постоянно. И воюют не потому, что народы друг друга ненавидят. А потому, что правителям это выгодно. И он вроде как между строк искренне желает, чтоб на землях по границе между Ираном и Тураном никогда между собой не воевали только из-за разницы народов. Что-то типа мысли «Нет плохих народов; бывают плохие люди».

— Хорошая мысль, — снова хмурится Алтынай. — Только фарси, пашто и прочие из этого племени сам же видишь, какие люди… Верить-то им нельзя. Фирдоуси, может быть, был и не плохим человеком. Если действительно так думал. Но не мог же он про свой народ правду писать? Его бы тогда свои камнями забили. — В этом месте Алтынай хихикает в кулак, видимо, представляя себе какую-то сцену. — С фарси ж дело иметь нельзя, вон и по пашто это видно…

Не нахожу, что сказать по национальному вопросу в данном случае, поскольку навскидку крыть действительно нечем.

А изобретать сложные аргументы и их вариации на тему этно-психологии, традиционных конфликтов между номадами и оседлыми земледельцами, мне кажется, сейчас будет лишним.

Тем более спохватываюсь, что пашто — тоже кочевники. И той же веры.

И именно сегодня имел место действительно национальный вопрос, из разряда: «Умри ты сегодня, а я завтра».

__________

Примечание:

Қазақстан

Один из легендарных вариантов перевода названия — Земля Свободных Людей:-)

Глава 6

— Сестра, а можно я тебе сейчас какое-то время позадаю смешные детские вопросы? — напившись кумыса, объевшись лепёшками, чувствую себя почти счастливым. Устраиваясь поудобнее напротив Алтынай на белой кошме.

Кстати, в самом кумысе присутствует едва уловимый, почти не заметный для меня, но след алкоголя: что-то около пары градусов. Слабее пива намного, но, как и всякий алкоголь в крайне умеренных количествах, выступает в роли лекарства и тонизирующего средства.

Почему-то попутно мелькает мысль, что в том мире с ограничением количества употребляемого алкоголя в армии явно были проблемы… Как правило. Когда был алкоголь.

Вместе с тем, лично у меня многое из рассказов Алтынай вызывает если и не настороженность, то, как минимум, истовое желание прояснить кое-какие детали. Лично для себя.

Как у человека из другой обстановки, привыкшего сопоставлять гораздо большие массивы информации. В том числе по работе.

— Да, конечно, — чуть растерянно отвечает не ожидающая такого поворота Алтынай. — Конечно, спрашивай!

— Вот извини, если будет неприятно… ты, кстати, спрашивала, чем я занимался… После армии учился на врача. Ну, на целителя, — поясняю под вытянувшееся от удивления лицо Алтынай. — И целителю, как говорится, иногда приходится делать людям больно, ненадолго. Чтоб потом они могли жить долго и счастливо. Тем более, я никогда не кочевал, многое тут у вас лично мне в диковинку, могу чего-то и не понимать. И мне категорически не понятно вот что: как же так вышло, что все родственники законно избранного хана погибли? Причём, за достаточно короткий промежуток времени? И осталась только несовершеннолетняя дочь. Которая, кажется, по вашим обычаям, даже наследует имущество с очень большими оговорками?

— Я совершеннолетняя… — надувается было Алтынай, но продолжает отвечать, заметив, что я только улыбаюсь. — По наследству: всё, что было в семье, теперь моё. Но у нас же основное богатство — стада. А я одна пасти не в состоянии. Нужно, ещё несколько человек. До десятка. Потому в этом году вынуждена буду отдать одну двадцатую часть стад за выпас.

— А прирост у стада какой? — заинтересовываюсь помимо воли. — Если за полный год брать?

С другой стороны, экономику я тоже хотел бы учесть в анализе.

— М-да, — снисходительно смотрит на меня Алтынай. — И кто из нас ребёнок? Во-первых, год на год не приходится. Во-вторых. Если лошади, то в табуне в этом году будет хорошо если одна десятая роста. От того числа, что есть на сейчас и что пережило зиму. По баранам — где-то от трети до половины.

— Хм, всё равно в плюсах, — бормочу. — А как вы вчетвером куда-то стадо гнали? Если всего десяток нужен?

— Тут нужно объяснять. — Терпеливо вздыхает Алтынай. — Мы гнали не стадо. И не табун. Табуны вообще перемешаны, чтоб приплод от разных коней был лучше, и лошади каждой семьи рассыпаны по пастбищам в десятке мест. Если не больше. Что до баранов…

Ещё какое-то время вникаю в тонкости выпаса скота (что оказывается совсем не так просто. И пастух оказывается кто угодно, но только не дремучий дикарь).

После чего подхожу к следующему вопросу:

— А сколько у вас семей в одном коше?

— Опять же, смотря в каком. — Алтынай снова снисходительно улыбается. — Разница в несколько раз может быть. Я не знаю, что тебе ответить, потому что не понимаю вопроса: в таком виде, он для меня смысла не имеет.

— Хорошо. Зайдём с другой стороны, — усаживаюсь поудобнее. — Всё равно, как понимаю, спешить некуда?

— До заката далеко, — согласно кивает Алтынай.

— Давай тогда про этот кош для начала. Сколько в нём семей?

— Двадцать четыре, — уверенно отвечает Алтынай.

— А сколько человек в каждой семье? Было изначально, до голода?

— Я не знаю, как ответить. Давай перечислю все семьи по порядку? Если тебе это так важно?

— Важно. Перечисляй.

Через полчаса оказывается, что в одной семье от пяти (минимально) до четырнадцать человек, и это ещё не предел.

За семью считается муж с жёнами и детьми, плюс (редко) кто-то из родителей мужа или жён.

Чтоб не запутаться в подсчётах, мы вышли из юрты и устроились прямо на земле, расчистив от травы кусочек почвы и записывая на нём данные палочкой.

Попутно, оказалось, что письменных принадлежностей во всём коше нет ни у кого: слишком большая редкость. А о бумаге конкретно Алтынай вообще никогда не слышала — только пергамент из выделанных шкур. Но он так дорог, что переводить его в повседневных канцелярских целях, как черновик, всё равно что ересь.

Кстати, делать подсчёты на земле предложила она.

Когда я, под её диктовку, стал заносить в таблицу имена и цифры, она неодобрительно покачала головой и украдкой оглянулась по сторонам:

— Только ты больше никому эту свою запись не показывай…

И до меня дошло, как до того Штирлица из анекдота: система записи алфавитом и цифрами, использовавшаяся и в Киженцовском погранотряде, и в Первом Магическом Колледже, да и в целом по Империи, хоть и отличалась от местности к местности между собой иногда, но категорически не походила на местный алфавит и на то, что у них там вместо цифр.

— Понял, потом сотру, — покладисто кивнул я. — А ты как запишешь всё то же самое? Можешь оказать?

Вместо ответа Алтынай подобрала с земли свой обломок щепки и начала споро заполнять левую (!) половину расчищенного кусочка почвы чем-то, похожим на арабскую вязь. Лично я не понял из её письма почти ничего, поскольку сами символы очень отличались от арабского (и персидского) алфавита, использовавшихся нашими пуштунами и тюрками в Средние Века там, у нас.

— Так ты тоже грамотная? — удивляюсь. Честно говоря, я ожидал увидеть пиктограммы либо руны. В лучшем случае. — Только пишешь иначе?

— Конечно. Я же ханская дочь…

__________

— Получается, одна юрта — это в среднем до десяти человек? — Заканчиваю подсчёт на своей правой половине импровизированной «доски» по получении всей информации.

— Да, было примерно так, — задумчиво покусывает кончик своей щепки Алтынай, переводя взгляд со своей таблички на мою. И явно пытаясь уловить закономерности моего письма.

— Слушай, научишь меня своей письменности? — некстати загораюсь попутной одной идеей. Тем более, мне тут, судя по всему, придётся провести довольно значительное время.

Хоть и не без пользы.

— Научу, если хочешь, — чуть удивлённо поднимает бровь Алтынай. — Если тебе не лень тратить время на это бесполезное для воина занятие.

— У нас с тобой разное понимание полезных умений воинов, сестра, — смеюсь. — И я быстро выучусь, не переживай.

— Я занималась с младшей сестрой, — вздыхает Алтынай. — Она за месяц выучила только половину первичных знаков письма.

Видимо, имеются в виду буквы.

— Я знаю четыре вида письменности, — улыбаюсь. — И две системы счёта. Я научусь быстрее твоей сестры. Но давай продолжим… Сколько людей в среднем осталось в каждой семье сейчас?

— Опять тот же вопрос, — вздыхает Алтынай

— Это не весь вопрос, — чешу нос. — Мне ещё нужно знать, сколько мужчин? Женщин? Сколько умерло в среднем в семье?..

— Ну давай опять считать, — поворачивает вверх ладони Алтынай. — Давай опять писать в таблицы?

— По именам. Давай каждую семью по порядку…

__________

… — А ведь я даже не заметила. — Алтынай серьёзно смотрит на свою половину таблицы, видимо, по-новому оценивая то, что получилось. — Получается, полностью пострадала только семья законного хана. Мы…

— А вот эти семьи кто? — указываю пальцем на клеточки, в которых обозначены семьи, потерявшие больше всего мужчин.

— А это наши друзья и товарищи отца, с детства, — так же серьёзно и задумчиво продолжает смотреть на результаты подсчётов Алтынай. — Теперь всё представляется совсем иным, — она грустно и твёрдо прикусывает губу. — Я почему-то сама не додумалась. Взглянуть на события таким образом.

— Ты ещё маленькая, сестра. И у вас нет леса… — Мне уже понятна общая канва событий, но не ясны мотивы.

Потому что не ясны фигуранты, их цели и задачи.

— А при чём тут лес? — оживляется Алтынай.

— М-м-м… На далёком севере, в Полесье, говорят: за деревьями часто можно леса не увидеть.

— И что это значит? Я понимаю, что это какое-то иносказание. Но суть от меня ускользает. — Алтынай требовательно упирает палец мне в грудь. — Поясни!

— Тут несколько вариантов смысла, — смеюсь. — Но в данном случае уместен такой: череда вполне естественных событий, происходящих одно за другим, и на первый взгляд не связанных между собой, на самом деле увязана общей цепочкой замысла. Кого-то, кто это всё при думал и осуществил.

Не знаю, как точнее передать на этом языке значение слова «СПЛАНИРОВАЛ» и «ЕДИНАЯ СИСТЕМА СОБЫТИЙ».

— Слушай, а кто выигрывает от смерти хана и ослабления его друзей? — продолжаю выяснять неизвестные мне детали. — Тут же не так много людей, чтоб из-за власти над маленькой группой устраивать такое? — веду рукой вокруг себя.

— У нас же не одно это стойбище. Всего таких около полусотни. Наше просто главное.

— Почему так??

— Чтобы овцы всю траву вокруг себя не съели. И чтоб не перегонять их каждую неделю на большое расстояние. Стойбища рассыпаны по Степи по одному дневному переходу между кошами. В одной семье, как помнишь, было в среднем около десяти человек. В коше двадцать четыре юрты.

— Это было, получается, двенадцать тысяч наших всего? — быстро в уме делаю подсчёты.

— Было побольше, — грустно и уважительно смотрит на меня Алтынай. — Ещё же были дети… до голода… но ты спрашивал не об этом. Власть обсуждается только в нашем, ханском, стойбище. Остальные подчиняются.

— Ещё вопрос… А что выиграют местные от смены власти в коше?

— Нашу независимость. Если власть возьмёт Еркен. — Твёрдо отвечает Алтынай.

— Вот тут не понял, — неловко чешу за левым ухом.

Огорчаясь собственной недогадливости. Лично мне причинно-следственные связи пока не ясны. Несмотря на обилие вводных.

— Он недальновиден. Непопулярен. Но честолюбив и хочет править. — Тремя фразами вносит ясность Алтынай. — Ради власти, готов на всё. А управлять и править — это совсем разные вещи. Вот он и его семья не понимают этой разницы…

Какое-то время мы молчим, поскольку я удивляюсь некоторым недетским чертам Алтынай. И прикидываю варианты и расклады.

А она, видимо, просто по-новому обдумывает свои прежние невесёлые мысли.

— У меня есть ещё вопросы. — Продолжаю после паузы. — Можешь сейчас довериться мне и ответить на пару вопросов, не задумываясь?

— Конечно, — чуть удивляется Алтынай. — У меня нет от тебя секретов.

— Тогда первое. Можешь сейчас сказать, не задумываясь, чего бы ты хотела больше всего? Не больше трёх желаний.

— Ты что, джинн? — начинает веселиться она в ответ, но осекается под моим укоризненным взглядом.

— Ты обещала ответить сразу и не задумываться, — напоминаю.

— Хорошо… Всего три? Тогда вот первое: чтоб вся семья была жива. — Вздыхает она. — Второе: чтоб условия нашей тамги не нарушались. И чтоб Наместник оказался справедливым человеком. Третье: чтоб мне достался достойный муж, которого я буду любить и с которым мне не нужно будет переживать, выживут ли мои дети…

— А теперь скажи, какие, по-твоему, первые три желания у этого вашего аксакала, Еркена?

— Сесть на белую кошму, — не задумываясь отвечает Алтынай. — Это первое. Второе: чтоб никто не мог оспорить его первенства в управлении и во власти. Третье: увеличить имущество хотя бы вдвое. Без этого его в Степи будут продолжать считать безродным и нищим выскочкой. Думаю, так.

— Получается, для уважения в Степи имущество, то есть скот, всё же имеет значение? — заинтересовываюсь неожиданной лично для меня деталью.

Потому что из предыдущей истории у меня была прямо противоположная информация.

— Не всегда, — качает головой Алтынай. — Если хан по наследству — богатство не важно. Если вновь посаженный на кошму курултаем — имущество тоже не важно, вернее, ему сделают подарки. И он автоматически станет богат. Но если в случае как Еркен… То да. Возможность помочь бедным семьям в голодный год — единственный способ заслужить уважение.

Продлить легитимность, продолжаю мысленно.

— Слушай, а помнишь, ты что-то говорила о передержке вашего стада пуштунами? Можешь объяснить?

— Животных в степи клеймят. — Улыбается Алтынай. — Если они наш гурт сразу загонят к себе, то при проверке, реши Наместник разобраться, это автоматически докажет их вину.

— А они собираются с этим как-то побороться? — начинаю догадываться я.

— Да. Они отгонят стадо в нейтральное место, где его сложно найти. Там будут понемногу клеймить и отгонять к себе. Одним тавром за день больше двух сотен не заклеймишь, — поясняет Алтынай, видя мой вопросительный взгляд.

Ну да, логично. Полторы — три минуты на голову. Особенно если тавро ставится в двух местах; допустим, ухо и где-нибудь ещё.

— А теперь скажи, чего ты больше всего боишься. Тоже три вещи. — Быстро спрашиваю, пока она отчасти расслаблена и думает о привычных хозяйственных моментах.

— Повторений такого голода здесь ещё раз, — снова не задумываясь отвечает она. — Тут всё же ещё многое очень чуждо… Второе, что могут начать обижать тебя, чтоб уязвить меня. Но это я только сейчас, с тобой, поняла… Третье, что могу потерять свободу.

— Давай начнём с третьего. — Настаёт моя очередь удивлённо открывать глаза. — Что значит, потерять свободу? У вас что, тюрьмы есть?

— Нет, — смеётся Алтынай, поводя плечом. — Не справлюсь с табунами и отарами одна. Те, кто будет помогать, начнут взвинчивать стоимость своей помощи. Постепенно обеднею и вынуждена буду выйти за того, на кого укажут…

— … Кажется, всё уяснил, — выдыхаю через какое-то время под явно облегчение Алтынай. — Странно только, почему ты так спокойна? Ты разве не понимаешь, что как наследница хана ты живой никому не нужна? Если всё обстоит так, как сейчас видится нам обоим… Почему ты так спокойна?

— У меня сейчас нет ради чего жить. И ради чего имело бы смысл цепляться за жизнь, — спокойно отвечает Алтынай. — Я осталась одна. И я не могу накормить кош. Мне нечего дать людям в обмен за белую кошму.

Мда… знакомая картина…

— Насчёт накормить, это МЫ ещё посмотрим, — бормочу. — Не хочу обнадёживать заранее, но пара мыслей у меня есть… Сестра, скажу так. У меня был начальник. Вот он говорил золотые слова: "Никогда не умирай раньше времени".

— Хорошая мысль, но не уверена, что точно её понимаю, — косит на меня взглядом Алтынай, с тревогой глядя на какого-то местного мужика, направляющего свою лошадь (или коня) прямо на нас.

Похоже, наши психологические реконструкции на песке не укрылись от чьих-то глаз. Поскольку действия мужика явно выходят за рамки долженствующей ситуации вежливости.

Его лошадь подходит слишком близко и наступает левым передним копытом на наши записи.

Поднимаюсь с корточек и гляжу в глаза мужика. Который спокойно и холодно смотрит с коня, даже не спешиваясь.

Перед дочерью хана.

Я уже догадываюсь, откуда и куда дует ветер, плюс мой статус гостя имеет свои плюсы. Какие-то обычаи я всё же знаю. И в эти игры с аборигенами можно играть вдвоём, а не только в одни ворота.

— У тебя невежливая лошадь, уважаемый, — спокойно говорю мужику и без лишних расшаркиваний прикладываюсь кулаком по морде его коня.

Изо всех сил, качественно перенося вес с ноги на ногу и изображая молодого Тайсона.

Лошадь с удивлённым ржанием валится на бок как минимум в нокдауне. Погребая под собой не менее удивлённого седока.

Алтынай беззвучно смеётся, не вставая с корточек, и одними губами беззвучно обозначает мне:

— СПАСИБО.

— Не за что, сестра, — чинно киваю я и, не обращая больше внимания на мужика с лошадью, присаживаюсь на корточки рядом с ней обратно. — Я уважаю гостеприимство твоего коша, Дочь Хана, — продолжаю исключительно для ушей барахтающегося под конём мужика и для пары соседей, подошедших к нам от соседних юрт. — Но там, откуда я родом, коням нет хода туда, где едят люди. У вас иначе?

— У нас также, Атарбай. — Царственно кивает Алтынай, глаза которой смеются.

— Помочь твоему джигиту выбраться из-под коня? — с сомнением гляжу на переплетение тел в шаге от нас.

— Он справится сам, — уверенно отрезает Алтынай. — А ты сильно бьёшь, брат!

— Не особенно, — искренне отвечаю, что думаю. — У нас был парень, легче меня намного. Правда, он жил на поколение раньше меня… Вот он ударом кулака, говорят, сбивал с ног быка. Причём я это слышал от многих людей.

— Он был так силён? — удивляется один из подошедших соседей, с интересом прислушиваясь к нашему разговору и не обращая внимания на мужика и коня, пытающихся подняться друг с друга. — Как его звали? Это было в каком-то войске?

— Нет, силён был не особо, — качаю головой. — Скорее просто умел хорошо бить. Прошу прощения, уважаемый, его имя вам всё равно ничего не скажет.

Я слегка увлёкся. Хорошо, что подошедшие люди основное внимание переключили на горе-наездника (двойной каламбур), наезжавшего на нас.

Потому что я не знаю, как объяснить в местных реалиях так не кстати пришедшего на ум Валерия Попенченко, обладателя кубка Вэла Баркера и заслуженного мастера спорта СССР по боксу. О котором у нас по инерции пересказывали легенды ещё много поколений спортсменов после него. И который, говорят, действительно сбивал ударом кулака с ног быка.

Глава 7

Через какое-то время соседи расходятся, выговаривая незадачливому ездоку что-то о правилах приличия. Что-то из разряда на тему «обувь при входе снимают».

— Что это было? — тихо спрашиваю Алтынай, когда народ рассасывается. А незадачливый наездник, прихрамывая и злобно поглядывая на меня, сопровождаемый и подталкиваемый соседями, удаляется за пределы «жилого сектора».

— Да поговорка есть же, — так же тихо смеётся в ответ Алтынай. — «Если он на мне не женится, то я ему хоть воздух на свадьбе в гостевой юрте испорчу».

Я на секунду зависаю, искренне поражённый образностью идиомы, а она, смеясь, поясняет дальше:

— Это близкий родственник Еркена. Немного туговат мозгами, но исполнительный и послушный. Видимо, кому-то очень не понравилось то, что мы с тобой общаемся. Ещё и что-то обдумываем вместе.

— А сам Еркен грамотный? Либо: кто ещё тут умеет читать-писать кроме тебя?

— В этом становище никто, — отрицательно качает головой Алтынай, продолжая улыбаться вслед уходящему родственнику Еркена. — Потому, видимо, они и напряглись. Ну, Еркен с родичами.

Я понимаю, что тут отношение к письменности почти что сакральное.

— Но он нас прервал, — возвращает меня Алтынай к теме беседы. — Ты говорил, «никогда не умирай раньше времени». Что ты имел в виду?

— Мне кажется, ты уже психологически сдалась без борьбы. — Пристально смотрю на неё. — Ты попала в тяжёлую ситуацию, признаю; но ты почему-то сожалеешь о грядущем будущем больше, чем стараешься его изменить.

— Что значит «психологически»?

— Твой дух не готов к борьбе. Ищет покоя, а не победы. — Как могу, поясняю на местном туркане тамошние реалии того языка.

— Я пока не ощущаю в себе сил для этой борьбы. И, если уж на то пошло, кое-кто меня только что три раза за час назвал ребёнком, — Алтынай снова улыбается. — Тебе не кажется, что ты непоследователен? Ты не слишком ли многого ожидаешь от, по твоим словам, совсем ещё ребёнка?

— Так кое-кто сама утверждает, что отлично ловит брошенный в голову малахай, — бормочу в ответ. — И на этом основании является потенциально чуть ли не кормилицей всего стойбища.

После чего мы с ней долго смеёмся, опять под удивлённые взгляды расположившихся неподалёку соседей.

— Ты ещё сказал, что у тебя есть мысли по поводу того, как не голодать этот год, — Алтынай, прищурившись, аккуратно касается кончиками пальцев моего локтя. — Не поделишься?

— Вот это как раз проще всего, — киваю, продолжая обдумывать кое-что. — Черти таблицу. Чистую, сейчас будем заполнять…

— Готово! — Алтынай вопросительно смотрит на меня через полминуты.

— Теперь давай представим. Допустим, тебя выбрали Ханом. — Алтынай весело откидывает волосы назад. — И тебе одновременно достались в наследство в разных амбарах продукты на всё стойбище на зиму. Какие виды продуктов тебе вообще приходят в голову? Пожалуйста, записывай в столбик понятными тебе знаками. А я буду писать рядом по-своему.

— Мясо вяленое просоленное, — Алтынай что-то заносит в левую половину таблицы, а я пишу для себя по-русски справа. — Мясо копчёное.

— Почему отдельно?

— Это будут разные амбары, не мешай… — Кажется, ей нравится работать над подобными задачками. — Фрукты, ягоды… Птица солёная. Рис, чечевица, горох… Птица копчёная… Вот. — Алтынай старательно проводит черту под записью (продублированной мною в моей половине таблицы). — А почему у тебя больше записей? Больше заполненных строчек в твоей половине таблицы?

— Сейчас, подожди… Вот давай дальше представим, что ты переписала в ту таблицу все амбары и видишь, что продуктов на зиму не хватит. Как ты думаешь, что нужно делать? Если стоит задача продержаться зиму?

— Увеличить количество продуктов? — неуверенно спрашивает Алтынай.

— Точно. — Киваю. — И вот тут лично я знаю два варианта. Попробуешь угадать, какие?

— Ну-у-у-у, первое, что приходит в голову — это где-то найти ещё больше мяса, круп. — Алтынай задумчиво грызёт кончик щепки. — Но это не решение: если перерезать племенной скот, то зиму ты проживёшь. Но только в последний раз. Объяснять почему? — смеётся теперь уже Алтынай, явно копируя мои интонации.

— Согласен. Но я подумал о другой возможности, второй. Если нельзя добавить в имеющиеся амбары тех же продуктов, значит, нужно добавить другие продукты. Которых раньше не было. Овощи. И рыба. Потому я и добавил ещё две строки и ещё два амбара. — Размышляю вслух. — Ты их почему-то не записала.

— Да ну, а где их брать? — отмахивается Алтынай. — Овощи можно выменять только на мясо или на ягоды. И только в пограничных землях. А это не выгодно: проще уже съесть само мясо, чем искать овощи по границам степи не понятно у кого на обмен. Рыба — это вообще ехать бог знает куда, к морю! Да и она же потом протухнет за день? Или ты шутишь? — Алтынай удивлённо смотрит на меня.

А я точно так же смотрю на неё. Лихорадочно пытаясь сообразить, что именно стоит за такой позицией целого народа. Незнание? Или кто-то в своё время старательно позаботился, чтоб сформировать в массовом сознании именно такие маркеры?

— Сестра, я сейчас, может, глупость скажу. А давай проведём маленький опыт? Даже пару опытов? — спрашиваю её аккуратно. — Я сейчас отлучусь ненадолго, подожди меня тут?

По дороге сюда, я видел около одной из юрт ведёрко с корнеплодами. Подхожу к этой юрте через полминуты и обращаюсь к бабуле, перебирающей какое-то пшено на корточках в сите:

— Добрый день, уважаемая. Я гость и родич Алтынай, разрешите мне взять вот эти два клубня?

— Здравствуй, — бабуля степенно выпрямляется, удивлённо смотрит на меня и отвечает. — Бери, конечно! Но женщины уже на том краю варят еду в трёх казанах! Потерпи немного? Зачем тебе еда для коней? У нас пока не настолько голод…

— Мне не для еды, мне для дела, — смеюсь в ответ. — Этот и этот, разрешите?

— Бери, конечно, — кивает бабуля и возвращается к своему пшену.

Возвращаюсь к юрте Алтынай и показываю ей одну морковку и одну свеклу:

— Вот это взял у крайней юрты. Скажи, где вы это берёте?

— Да на ярмарках иногда для коней покупаем, которых под седло из табуна берём. Чтоб объезжать легче было, — чуть удивляется Алтынай. — Хранится неплохо, а кони очень любят. Приручать с морковкой намного легче. Но корнеплоды берём понемногу, только под приручение коней: тяжелы больно, с собой много не утащишь. А что?

М-да. Теперь понятно, почему углеводы в кочевой кухне много веков подряд были представлены преимущественно рисом, прочими крупами, фасолью, чечевицей и прочими бобовыми. А плов, в котором до трети веса по рецептуре морковь, считается праздничным и особенным блюдом.

— Если это отварить, то будет не так вкусно, как мясо. Но есть смогут даже люди. И в голодный год, зиму пережить будет вполне можно. — Говорю задумчиво, размышляя вслух. — Если это вырастить самим и запасти вдосталь. — Полуутвердительно, полувопросительно завершаю и, подняв бровь, смотрю на Алтынай.

— Ну и как это выращивать? — хмурится она. — Это же несколько месяцев на одном месте? У нас скотина околеет, пока мы урожай на одном месте ждать будем! Потому что всю траву в округе съест. Да и видела я оседлых земледелов… Они гораздо беднее нас живут…

— Подумаю над этим, — киваю. — Хорошо, что тебя вначале решил спросить… Чего-то такого я и ждал в ответ. Но теперь давай в другой столбик запишем, что именно мешает лично тебе, или твоей семье, сделать это хотя б для себя. Уже молчу о больших родовых амбарах, где это можно хранить на всех… а за сохранность поставить отвечать всего-то пару человек…

— Хотя, конечно, основная преграда — этим никто не будет заниматься. — Продолжает Алтынай вслух, задумавшись, и не обращая на мои последние слова ни малейшего внимания. — Людей будет сложно заставить копаться в земле и это всё выращивать, — с сомнением в голосе говорит Алтынай, явно стесняясь озвучить, что это будет не просто сложно. А невозможно.

Я ожидал этого, по целому ряду причин, потому имею что сказать в ответ:

— Из-за своего незнания, люди очень часто не делают различий между тем, чего они не могут сделать, и тем, чего они не хотят делать, сестра. Ещё чаще они второе принимают за первое только потому, что не знают, как это делается. Человек вообще, и его мозг в частности очень энергозависимая система. Вот не знаю, как тебе это объяснить, пока просто запоминай и постарайся уловить концепцию… потом пройдёмся по деталям, если что… И человек всегда движется по пути наименьшего сопротивления, то есть, по пути сохранения энергии; это от природы так.

— Пока, кажется, понимаю, — кивает Алтынай, явно напрягаясь для понимания. — А можно пример? И уточни, если возможно, что есть энергия?

— Энергия — это много чего, сестра. Но в данном случае давай считать, что энергия — это способность совершать работу. А вот пример. Если на выращивание куска мяса — простой овцы — у тебя уйдёт три часа усилий в совокупности…

— … Потому что баран сам родится, сам себя вырастит и выпасет; за ним не надо ни вскапывать, ни ухаживать особо, ни рыхлить, ни поливать… — задумчиво подхватывает Алтынай.

— Точно. То на то же количество свеклы, тебе придётся достаточно серьёзно работать три месяца… Вот подсознание не даст никому заниматься свеклой, если есть такая альтернатива, как баран. С которым можно особо не напрягаться, в сравнении со свеклой. И если у человека есть выбор: работать или не работать.

— Конечно. — Уверенно соглашается Алтынай. — Для этого, говорят, раньше у других народов рабы и были. Кстати, у оседлых! Вот именно чтоб работали так, как ты сказал! Раб работает, даже когда не хочет.

— Но у тебя сейчас не стоит вопрос, чего вы хотите или не хотите. У вас сейчас стоит вопрос выживания вашего рода. На новой территории. И кстати. Конкретно эти земли отличаются от тех, северных, на которых дулат и конырат кочевали раньше вместе, наличием воды для полива, это раз. Вон хоть и эту реку взять, — киваю вниз где между холмами река и течёт.

— Есть ещё что-то второе?

— Да. Ещё тут более длинный тёплый сезон. Здесь, насколько я вижу, можно выращивать два урожая в год. В общем, в отличие от ваших бывших северных территорий, здесь что-то выращивать можно. Просто твоему народу не хватает ни знаний, ни умений, ни желания. Учиться и делать. Это я тебе как старший говорю.

Алтынай задумывается, и на некоторое время мы замолкаем.

— Вождю нужно очень много сил и желания, чтоб заставить народ учиться делать то, чего народ раньше делать не умел. — Говорю после паузы. — Плюс, просто научиться будет мало. Нужно ещё как-то заставить людей регулярно делать более тяжёлую работу, которую они раньше не делали и делать не умели.

— Для того и существуют тамга и хан, — автоматически кивает Алтынай, нахмурив брови.

— Моих сил целителя не хватит, чтоб показать тебе возможности за три дня больше, чем на паре кустов. Но я предлагаю: давай я вначале покажу тебе, что и как можно было бы сделать? А ты потом скажешь мне: что мы делаем дальше. И делаем ли что-то вообще?..

__________

Кочевое стойбище у отрогов гор.

Кочевники уже не обращают внимание на высокого лысого азара, третий день сидящего на краю стойбища (откуда, кстати, почему-то почти не отходит и Алтынай, дочь Хана).

Азара зачем-то расчистил от травы квадрат земли пятнадцать на пятнадцать шагов, затем тщательно разрыхлил землю, потом натаскал несколько бурдюков воды в этот квадрат и разложил их на земле в странном порядке.

Одна из старух, Раушан (с которой этот странный азара периодически общается), из любопытства спросила его: зачем ему старые бурдюки на земле?

На что он непонятно ответил:

— Как раз потому и старые, чтоб было не жалко. Вернуть их не смогу.

— Да и ладно, шут с ними, — отмахнулась старуха. — Всё равно их надо было менять и выбрасывать… А на земле зачем разложил? Или тайна какая?

— Да не тайна, просто вы не поймёте. — Без особого пиетета ответил азара, хотя и сохраняя в голосе вежливость, приличествующую при общении со старшими. — Капельное орошение. Но я Алтынай всё покажу и объясню. Ей я хоть знаю, как объяснить, — извиняющимся тоном добавил он.

Впрочем, ел чужак мало, причём от мяса категорически отказывался со словами:

— Спасибо, мяса я недавно переел. Какое-то время не буду.

В работах, где мог, помогал. Ну, насколько может помочь кочевникам человек, не умеющий даже держаться на коне верхом. Справедливости ради, с переноской тяжестей, если таковая случалась, он справлялся отлично. И на том спасибо.

Услышав в ответе имя дочери хана, Раушан сразу утратила интерес к чужаку, поскольку Алтынай славилась непонятной любовью к писаному слову (остальным людям в стойбище совсем не понятному).

Ну и пусть их. Как говорится, два книжных червя нашли друг друга. Вреда никакого, с тяжестями помогает, мяса не ест.

Не самый худший гость, если разобраться. Можно даже сказать, идеальный гость: в стычке с пашто помог. Да ещё как помог…

(В указанном пленным пашто месте, своё стадо таки обнаружили. И теперь два десятка молодых джигитов незаметно караулят то место, дожидаясь обличённых властью людей Наместника. Либо, иншалла, может даже и его самого. Согласно тамги, Наместник бы должен пожаловать сам… Правда, встречать его некому: Хан где-то сгинул)

С тяжестями азара каждый раз помогает, да. Воды за раз приносит столько же, сколько хороший аргамак (да и аргамак-то не всякий).

Сам азара, конечно, местами смешной, но от тяжёлой работы (драить большие казаны) тоже не отказывается.

В случае каких-то столкновений с пашто, чётко сказал: на него рассчитывать можно. А опыт у него, судя по всему есть. И не просто опыт…

С учётом всех плюсов, его с Алтынай небольшая блажь (а именно, вырванная из земли трава и разложенные по земле продырявленные старые бурдюки) — это такая мелочь, что внимания на неё и вовсе можно не обращать. Ну нравится им сидеть там днями и ночами — ну пусть сидят.

Ведь не шумят, не безобразничают.

А та трава, что проклюнулась за эти три дня на квадрате чистой земли, наверное, этому азара зачем-то нужна.

Иначе зачем бы он часами гладил пальцами каждый её стебелёк, ползая по земле мало что не на четвереньках?

В общем, за пленного пашто, почти сохранённое стадо (дело теперь только в Наместнике) и — главное — за спасённую ханскую дочь ему можно простить и не такое. Это вообще так, мелочи.

Впрочем, ханская дочь, видимо, уже одарила его всем, чем полагается. И чем может одарить взрослого мужчину взрослая незамужняя тринадцатилетняя степнячка. У которой в юрте больше нет мужчин (чтоб блюсти всё, что полагается блюсти), но зато живёт теперь этот странный гость-азара.

Впрочем, это их личное дело. В степи живут только свободные люди. Дочь хана и этот азара — сами себе хозяева, и детей среди них нет. Их дела — это только их дела.

__________

— Вот смотри, — указываю Алтынай на полученный результат. — Суть в том, что морковь и свеклу надо выращивать в два приёма. Я сейчас прорастил обычные морковь и свеклу за двое суток, но я использовал кое-какую целительскую магию. Теперь эти семена надо собрать, и уже из них вырастут готовые плоды. Корнеплоды, точнее, — поправляюсь. — От которых потом тоже надо будет отобрать часть на маточники, а остальные можно использовать. Либо кормить скот, хотя это и расточительство там, где живу я… Либо есть самим.

— Если честно, на вкус гадость какая-то, — откровенно сообщает Алтынай, откусывая кусочек помытой и почищенной свеклы, взятой мной у местной бабушки со смешным именем Раушан (по нашему — роза).

— Так. Есть правила, сестра. Первое: это резерв. Запас. Еда на экстренный случай, когда больше есть нечего. Второе: чтоб насытиться, и свеклу, и морковь надо варить. Сырыми ты ни свеклу, ни морковь не усвоишь.

— Почему? Лошади же и коровы наедаются?

— У тебя же нет четырёхкамерного желудка как у коровы, сестра, — смеюсь в ответ. — Тебе, чтоб переваривать свеклу или морковь и наедаться ими, их всё же надо варить. Но давай отложим это на потом. Готовить — отдельная тема… Третье правило: в этом климате, снимать можно два урожая. Сюда же: выращивать лучше в два этапа. Первый этап: из маточных плодов выращиваем семена, вот как я сделал за эти три дня. Второй этап: из семян выращиваешь готовые корнеплоды. Как раз можно уложиться в местное лето.

— Ты уверен, что в этом есть смысл? — с явным сомнением в голосе спрашивает Алтынай.

— Сейчас и ты будешь уверена. Моркови можно собирать десять мерных мешков вот с такого квадрата земли, как этот, — указываю глазами на нашу «грядку», переводя попутно в местные меры урожайность в размере пятидесяти тонн с гектара. — А свеклы такой квадрат может дать ещё в полтора-два раза больше.

— Свекла настолько лучше растёт? — Алтынай, услышав цифры и прикинув их к своим реалиями, широко открыла глаза, почти сравнявшись в их ширине со мной.

— Да. Свекла в полтора-два раза урожайнее моркови, — подтверждаю. — Там, правда, есть тонкости: не сеять на одном месте, особенно урожайные виды…

— У них тоже есть виды? — ещё шире раскрывает глаза Алтынай.

— У лошадей есть разные породы? — отвечаю вопросом на вопрос. — Или все лошади в мире одинаковые? И коровы попутно?

— Конечно…, - уверенно кивает Алтынай и собирается развиваться дальше, но я её перебиваю:

— Вот у свеклы и морковки есть такие же породы. В общем, при многолетнем выращивании на одном и том же месте есть свои тонкости, но о них поговорим не сейчас. Вот теперь ты мне скажи, ханская дочь. Если у вас было бы засажено сто таких квадратов. Это бы помогло перезимовать?

Алтынай надолго выпадает из разговора, молча кивая мне в ответ и прикидывая в уме большие числа, оперировать которыми явно не привыкла.

В отличие от неё, я уже мысленно поделил пятьдесят тонн на пятьсот человек и получил центнер корнеплодов на каждого. Что совсем не плохо. И, если не учитывать психологических моментов переключения кочевников с привычного мяса «на траву», то этот центнер — гарантия выживания.

Теперь жду, когда этот расклад в цифрах дойдёт до Алтынай, которая считает намного медленнее меня.

__________

Примечание.

Киоск «ОВОЩИ-ФРУКТЫ» в Казахстане называется «Фрукты-ягоды»:-) «Жеміс — жидек»

Глава 8

Алтынай наконец справляется с подсчётами:

— Получается по два мерных мешка на каждого человека в этом стойбище. Это же много! — Только и говорит она, в очередной раз широко открывая глаза и удивлённо глядя на меня.

— Этого более чем достаточно, чтоб выжить, — киваю я. — Если отставить в сторону вопросы психологического дискомфорта при смене диеты. Только не спрашивай, ради Аллаха, что это такое, сестра…

— Не спрашивать про психологический дискомфорт или про диету? — улыбается Алтынай. — Потому что я не поняла ни одного, ни второго.

— Про оба не спрашивай, — складываю ладони вместе в жесте просьбы.

— А зачем ты тогда говоришь такие слова, которые не имеют смысла? И если я их всё рано не понимаю?

— Хм. Хороший вопрос. Потому что с тобой я говорю то, что думаю, сестра. И не думаю, что говорить. — Честно отвечаю, подумав пару секунд. — Видимо, расслабился и ленюсь подбирать слова. И следить за языком.

— Да ладно, я поняла и так, — Алтынай прикасается кончиками пальцев к сгибу моего локтя, улыбаясь. — Так смешно, когда ты что-то очевидное так серьёзно объясняешь… считая меня маленькой… Слушай, а откуда ты так хорошо разбираешься в выращивании растений? — спрашивает через пару минут Алтынай, дожевав таки половинку сырой свеклы и снова широко раскрывая свои азиатские глаза. — Ты же солдат? А рассказал сейчас за целый кишлак земледелов. Потомственных. Живущих южнее пуштунов, во-о-он за теми горами.

Поскольку она очень тонко чувствует неправду (а вываливать на неё всё будет неправильным, несмотря на то, что секретов от неё у меня нет), я очень тщательно подбираю слова в ответ:

— Сестра, я служил не только в армии. Ещё я служил на флоте. Раньше. Вот в те времена, когда я служил на флоте, мне приходилось знать и запоминать очень многое, в том числе не связанное с самим флотом напрямую. В рамках получаемых и выполняемых заданий.

— Неужели и про свеклу с морковкой тоже? — не перестаёт удивляться Алтынай.

— Да. Ну, не столько по свеклу и морковку. Там это называлось «ресурсность производственных площадей в сельском хозяйстве». «Ресурсность» в данном случае значит «способность». Ну и кроме того, я очень немало бывал в деревне. И когда маленький был, тоже. Вот уж что-что, а свекла и морковка в тех местах, где я рос, ни для кого не секрет…

Не уточняю отдельно, что это были за армия и флот, и в насколько разных местах они находились и находятся. И где именно в детстве в деревне я упражнялся на свекле, моркови и картошке, тоже не уточняю (последней, кстати, тут и не водится). А Алтынай и не спрашивает специально.

— Я сейчас обдумываю всё, услышанное от тебя, — серьёзно говорит Алтынай. — Пока ничего не решила. Но, кажется, всё идет к тому, что запас на такие непредвиденные, как неожиданный голод, случаи имеет смысл.

__________

Первый магический колледж.

Кабинет Декана.

С одной стороны длинного овального стола сидят подполковник Валери, Декан и уоррент, одетый сегодня в добротный штатский костюм и никак не походящий на своё обычное амплуа служаки из низов.

По уорренту чётко видно, что он весь день провёл на встречах и в общении, поскольку он по инерции продолжает что-то обдумывать, не фокусируясь на происходящем и глядя «сквозь» собеседников. Как будто не желая выныривать из собственных размышлений.

С другой стороны стола сидят Пун в форме джемадара и мэтр Хлопани. В отличие от собеседников европейской внешности, лица Пуна и Хлопани безмятежно спокойны. Настолько, что Валери беззлобно бросает в их адрес:

— Хорошо, что есть среди нас те, кто не волнуется.

— Не о чем волноваться, — синхронно отвечают Пун и Хлопани, после чего удивлённо смотрят друг на друга и взрываются коротким смешком хохота.

— Вероятно, каждому из нас известно что-то своё, — дипломатично сглаживает углы Пун, — и, видимо, информация каждого из нас успокаивает его ровно в той мере, которой хватает для того, чтоб не нервничать.

— Именно у нас, я сейчас о магической специализации, своё отношение к смерти, — улыбается уголком рта Хлопани. — Особенно в отношении такой нетривиальной личности, как мой ученик…

— К делу, господа! — Декан отрывается от личного связного амулета, с которым он уже давно, несколько недель, работает, не стесняясь, при присутствующих. Нарушая имеющиеся инструкции, но абсолютно от присутствующих не таясь.

— Так ведь Вас ждём, господин Декан, — без какого-либо пиетета пожимает плечами Пун, придвигаясь ближе к столу.

Впрочем, к этой его манере все уже тоже давно привыкли: Валери как-то пару недель назад, на фуршете, общаясь без чинов, в присутствии Декана и кое-кого из старших офицеров Генштаба, пользуясь близкими отношениями, спросил Пуна в лоб после пары полных бокалов бренди:

— Джемадар, а как вам удаётся сохранять единый тон и с высшим дворянством, и с не имеющими чинов, регалий и титулов? Давно хотел спросить, но шёл на поводу у правил приличия и сдерживался…

— А что изменилось сейчас? — вклинилась со смехом в разговор доктор Лю, державшая Пуна под локоть и сиявшая всеми дворянскими регалиями, в отличие от самого Пуна. Принципиально носившего все жетоны под формой, а не навыпуск. — Решил плюнуть на приличия? Или Дом Валери решил презреть этикет?

— Да ну, тут все свои, — отмахнулся Валери. — Да и выпил вот, — он указал глазами на несколько пустых и полных бокалов бренди. — И меня давно мучает зависть: так хочется иногда общаться без расшаркиваний, ненужного пафоса и не скрывая, что думаешь…

Присутствующие дружно смеются после этих слов, а Пун отвечает:

— Господин подполковник, у меня три причины. Первая: чего мне бояться? Лично мой ответ на этот вопрос: мне бояться нечего. Дуэлей я, по ряду субъективных причин, давно не опасаюсь. После одного блок-поста… А официальные наказания налагать лично на меня, вы сами знаете, кто имеет исключительное право. И пока этот человек этим правом не злоупотреблял.

Присутствующие, за исключением Декана, Лю и Валери, немного напрягаются, пытаясь угадать, что стоит за словами джемадара, но задавать прямых вопросов не принято.

А Пун продолжает:

— В случае же гипотетической ситуации моей вины; а как меня, если что, наказывать??? Отправить обратно в Термяз? В погранотряд? Или на другую границу? Смею заверить: в любом отряде лично я буду себя чувствовать гораздо комфортнее, чем тут. Именно потому, что мне действительно всё равно, с кем общаться, если люди достойные. По моему опыту, на границе в отрядах таких людей… — Лю незаметно толкает Пуна локтем в бок, и он, улыбнувшись, заканчивает, — ничуть не меньше, чем в иных местах.

От присутствующих не укрывается манёвр с толчком Пуна супругой, как и его необычно деликатное окончание фразы. Поскольку он уже успел приобрести определённую репутацию и в этих кругах.

Присутствующие снова смеются и один из товарищей Валери говорит:

— Мы оценили вашу деликатность, джемадар. Но тут можете не стесняться: в узких кругах, ваша «любовь» ко Дворцу и всему, что с ним связано, далеко обгоняет даже слухи о вас лично. Всем присутствующим понятно, что лично вам там комфортнее, чем тут. Пусть и по непонятным лично нам причинам.

— Причины в религии, — включается в разговор Лю. — Есть точка зрения, что эта жизнь — лишь одно из бесконечных звеньев в цепи перерождений. И люди ничего не теряют ни после смерти, ни в случае испытаний.

— При условии, что тщательно работали над собой всё это время и шли по Пути, а не предавались праздности, — педантично поправляет её Пун под смех окружающих.

— Итак, приступим, — Декан бросает в ящик стола связной амулет и хлопает ладонями по столу, видимо, сосредотачиваясь. — Господа, данная встреча никоим образом не является официальной и есть лишь продолжение личного долга каждого из нас в адрес всем известного человека. Со своей стороны, довожу: наш результат заслужил самую высокую оценку Её Августейшества, но обнародован ещё какое-то время не будет. Работа по вирусу продолжается, преимущественно силами второго медицинского колледжа, по известным всем причинам… Награждение участвовавших в рейде будет произведено исключительно после того, как полностью выяснятся все обстоятельства в адрес известного нам человека. — Видно, что декан почему-то избегает упоминать имя Атени вслух.

— Участники группы лично отказались прибывать на награждение до полного выяснения всей информации по командиру группы, — кивает Валери. — Понятно, что само решение сгенерировано бароном Дайном… но раньше титулы не мешали курсантам бурно выражать своё несогласие, если они действительно были не согласны.

— А с чего это Дайн вдруг так воспылал? — заинтересованно поднимает бровь Декан.

— Он же тоже из Полесья, — как само собой разумеющееся отвечает Пун, лучше остальных знающий расклады на курсе. В том числе, не понаслышке. — Один родной язык, общие обычаи. У них там, на Севере, свои лесные правила. Тут не всегда понятные. Дайн после возвращения, например, пару земляков-однокурсников объявил баронетами, выделил им пару участков земли в каких-то своих землях в наследство, и уменьшил на соответствующее количество наследную долю своих братьев. Родных братьев, — Пун поднимает вверх палец, подчёркивая важную деталь.

— Есть один момент, — деликатно добавляет Валери. — Кхиеу, полностью присоединяясь к решению группы, просит отправить аттестат дополнительного довольствия в её семью на родину, не дожидаясь самого награждения.

— Вообще без проблем, — так и не выныривая из своих мыслей, кивает уоррент, попутно что-то отмечая в своём блокноте. — Чины чинами, пафос пафосом, а жрать нужно всегда… Пардон, питаться их многодетным семьям необходимо регулярно. В том-то регионе… Будет доставлено ближайшим фельдегерским цугом. Пусть зайдёт ко мне, укажет точный адрес. Я и сам хотел это предложить, но не знал, как инициировать: выделять кого-то из группы на фоне других было бы неправильным. А этому Дайну сотоварищи продаттестат нужен, как… телеге пятое колесо. Остальные за материальной помощью не обращались.

— Так, с этим тоже понятно, — деликатно берёт бразды управления беседой в свои руки Декан, — это решите в рабочем порядке. Скажи лучше, что тебе удалось выяснить. У себя.

Взгляды присутствующих скрещиваются на уорренте, который абсолютно не выглядит смущённым из-за непривычного внимания. И обращения «на ты» от Декана.

— Ничего не известно, — отрицательно качает головой уоррент. — Прошерстили все сети. И основные, и даже дублирующие… Я лично проверял и координировал запросы. На полторы провинции вглубь страны всю агентуру достали. Но никто ничего не слышал. Впрочем, по нашей линии, есть важное, два момента. Первый момент: за ним, с самого начала почти, посылали три роты «Барсов Султана». Те отсутствовали в пункте дислокации около месяца, вернулись потом потрёпанными и списали часть безвозвратно утраченного снаряжения. Список утраченного снаряжения засекречен. Это был раз. И два. После возвращения, более половины вернувшихся получили длительные отпуска.

— Так может… — начинает было Валери.

— Исключено, — твёрдо качает головой уоррент. — Отпуска, вероятнее всего, для поправки здоровья и по болезни. Деталей у нас нет, сами понимаете, но командир вернувшегося отряда был подвергнут «Порке назидания» за неисполнение приказа. За закрытыми дверями, по отдельной процедуре. Несмотря на попытку скрыть сам факт от широких масс, внутри «Барсов» все всё знают. И наказан он был реально, секли малым бичом. Наши источники в их медицине сообщили о замене им перевязок в течение двух недель, ежедневно.

— Весело, — хмыкает Декан. — Не умаляя достоинств Атени, я удивлён таким результатом. Я рад тому, что он скорее всего жив. Но чтоб его не смог поймать считай батальон «Барсов»…

— Нечему удивляться, — безэмоционально поясняет Пун. — Ландшафт и район ему, считайте, родные. В отличие от них. В горах, конкретно в тех, выучка решает больше, чем количество. Плюс физиология: он тут у вас, благодаря Лю, так раскачался, что его вместо лошади можно в забег пускать… В хорошем смысле, — поправляется Пун, под смешки окружающих.

— С моей стороны: он однозначно жив. — С лёгкой улыбкой бросает мэтр Хлопани. — прошло достаточно времени, заявляю однозначно: если бы он погиб, лично я бы это почувствовал.

— Почему так уверен? — вскидывается Декан.

— Связка «учитель — ученик». — Загадочно кивает Хлопани. — Активировалась. Не в деталях, но если б его не стало в этом мире, я б почувствовал.

— Хм… Где же его искать, — задумчиво продолжает Декан под общее молчание. — Господа, цель данной встречи не меняется: продолжаем прикладывать все усилия, в том числе личные возможности, для содействия известному человеку. Но лично мне абсолютно не ясно, где он прячется. Либо — чего он ждёт и к чему он сейчас стремится.

— «Барсы» проверили район ответственности, это однозначно. — Выныривает из размышлений уоррент. — Они иначе не работают. И если вернулись на базу, значит, полностью исчерпали как возможности поиска, так и следы. По которым могли искать. Если б нашли — их командира бы не высекли.

— Получается, всё говорит за то, что он от них каким-то образом скрылся и сбежал дальше. Вопрос, куда? — постукивает пальцами по столу Валери.

— Да, — кивает Пун. — Если бы он остался хотя бы и в стомильной зоне, наши в отряде бы его давно обнаружили и вытащили. Даже по частям… А тем более, если он жив. — Пун вопросительно смотрит на мэтра Хлопани, тот ещё раз утвердительно кивает. — Вообще, зная Худого, я бы предположил, что он со всем своим маразмом двинул туда, где его не ждут… А вот где его не ждут — мне пока в голову не приходит. У кого-нибудь есть идеи?

— В глубине территории, — автоматически пожимает плечами уоррент, что-то прикидывая. — С его-то рожей, только в Султанат соваться. В той его части… Там же его полесскую харю за версту видать.

— Хм, не подумал, — неожиданно погружается в себя Пун. — Батя, нет. Ты чуть ошибаешься. Если он захочет, он там пройти может. Язык знает, обычаи тоже. У него ж жена из их людей была — а он жену любил. Они и между собой на её языке говорили, я сам видел… но другое дело: если б он был в зоне кочевников-туркан, я бы всё равно об этом знал. От наших… И местные наши коллеги в Кименистане тоже бы знали. Там специфика такая, тайны долго не хранятся. Если говорить именно об этом районе. А вот южнее уже я не уверен, что он бы мог скрыться.

— Мог. Южнее скрыться он тоже мог. — Степенно кивает Хлопани. — Считайте это моим экспертным мнением.

— Как? — поворачивается к Хлопани уоррент. — Южнее же земледелы-варвары, потом — вообще горцы и всякие пашто?

— Он может быть готов и к реалиям того региона, — вежливо, но твёрдо настаивает Хлопани, — причина не может быть предметом моего рассказа, прошу извинить. Долг учителя и мастера; я не могу это рассказывать без разрешения ученика. Но примите как данность: только на его жизненный опыт исключительно у нас, вам полагаться не стоит. У него могут всплывать неизвестные даже вам знания и навыки. Просто примите как данность.

— Даже неизвестные мне? — с сомнением переспрашивает Пун.

Хлопани молча утвердительно кивает в ответ.

— Хм, никогда не думал, что Худой может от меня что-то удержать настолько в секрете, — недовольно бормочет Пун.

— Это не секрет. Ему просто не хватило времени разобраться в себе. От тебя специально ничего не скрывает. — Коротко роняет мэтр Пуну. — Не волнуйся. Это не личное, это профессиональное, по нашей с ним линии. Перестройка сознания, она ещё не завершена. Ты часто докладываешь в середине учебного или тренировочного процесса о промежуточных результатах?

— Никогда, — понимающе кивает Пун, удивлённо поднимая бровь. — Ты смотри… кто бы мог подумать… Я же не знал. Тогда говорю с уверенностью: он двинул на юг. Через кочевников-туркан, поскольку я бы знал, что он среди них, если бы он там задержался. Далее, скорее всего, через оседлых земледелов, как там они называются… И дальше.

— Почему дальше? — Декан с интересом переводит взгляд с одного участника беседы на другого.

— Потому что в приграничной зоне всё всегда известно и нам, и нашим «коллегам» с той стороны. — Терпеливо повторяет объяснения Пун. — Почему он не стал оседать среди земледелов, лучше объяснит Батя, — Пун указывает глазами на уоррента. — Я чувствую, но объяснить не смогу. Не тот профиль.

— Потому что оседлая крестьянская земледельная община может что угодно. Кроме как принять и спрятать чужака. От властей. Особенно на землях Султаната, — поясняет уоррент. — Считай это аксиомой, — уоррент, нимало не стесняясь, глядит на Декана, обращаясь «на ты». — Если хочешь подробной аргументации, могу отвести тебя на один интересный курс. В нашем Управлении. Там как раз о внедрении и легализации… и сословиях, для этого никак не подходящих.

— Получается, предварительно можем быть уверены, что хавилдар жив, — полувопросительно — полуутвердительно итожит Декан. — Вероятнее всего, пошёл на юг и сейчас находится вне досягаемости наших возможностей ему помочь. Так?

Все присутствующие молчат, переводя взгляды на уоррента. Который что-то обдумывает минуты полторы, потом отвечает:

— Я не думал в таком разрезе. Если он до земель Пушту дошёл, или повернул куда, это надо выяснять через другие сети. И другими способами… попробую. Но тут счёт будет на месяцы, сами понимаете, почему…

— Ну тогда последний пункт. Касается всех. — Декан как-то незаметно подбирается и становится ещё более серьёзным. — Срок, отводившийся на возможную реабилитацию Аспана Бажи истёк. Есть ли смысл дальше удерживать его тут?

— Я с самого начала предлагал его передать родственникам, — хмурится Валери. — Пусть бы они его и выхаживали. Наши и так сделали невозможное: дотащили его в стазисе сюда. Живого.

— Передача его родственникам, без попыток спасти, была бы равносильна нашему признанию личной заинтересованности. — Задумчиво возражает Декан. — Да и моральный аспект. Он всё же, недолго, но считался одним из нас.

— Считался и был — это разные вещи, — качает головой Валери. — Особенно в свете приходившей информации. О его несанкционированных контактах на маршруте выдвижения.

— Этого вслух не объявишь. Но это уже и не важно, — миролюбиво и успокаивающе говорит Декан. — Срок вышел. Мы действительно не можем сделать ничего. И любой целитель подтвердит наши слова, что мы искренне пытались сделать всё, что могли.

— Ну так уведомляем родственников — и пусть забирают тело? — сводит брови вместе Валери.

— Уведомишь сам. — Хлопает ладонями по столу Декан. — Чтоб между вашими фамилиями не осталось недосказанности. К тому же, ты куратор курса.

— Принял…

— Если хотите, это могу сделать я, — прорезается со своего края Пун, явно находящийся в курсе всей подоплёки событий касательно Бажи. — Если хотите, могу официально, под статусом Соратника, объявить о своём личном недоверии всей фамилии. На основании… вы понимаете. Не буду трепать языком.

Валери и Декан ошеломлённо переглядываются, затем Декан поворачивается к Пуну:

— Мы о такой возможности даже не думали. Вы уверены?

— У нас в войсках всё просто, — пожимает плечами Пун. — Если на тебя можно положиться — все ради тебя пойдут на всё. А уж если о тебе практически доказано, что ты в лучшем случае неблагонадёжен… Я скажу больше. Я бы очень просил вас передоверить лично мне передачу тела его родственникам. Вы можете присутствовать. Но предупреждаю заранее: разговор лёгким не будет. И выражений я подбирать не буду. Как и стесняться в них.

— Почему? — вопросительно поднимает бровь Валери.

— Две причины. — Спокойно отвечает Пун. — Даже три… Первая: я всегда, всем, в любых серьёзных ситуациях говорил и говорю только то, что думаю. Особенно если предметом обсуждения является служебный долг либо честь. Даже Её Августейшеству. Не взирая на чины и регалии.

Присутствующие хмыкают, а Пун продолжает:

— Второе. Мне не чужды эмоции. И если недостойный человек чуть не замарал нашу репутацию, я сейчас о погранвойсках, я буду вносить ясность в ситуацию до тех пор, пока лично не посчитаю, что инцидент исчерпан. В случае конкретно с Бажи, у меня есть масса вопросов к старшим в его роду: действовал ли он сам либо по наущению?

— Вы же понимаете, что ответов не получите? — с интересом подаётся вперёд Декан. — Хотя мысль интересная, чего уж… Но тут не граница. Увы. И не войска. Они найдут массу способов уйти от ответа.

— Господин Декан. Наша специфика такова, что иногда приходится вступать даже в заранее проигрышный бой. — Пун выделяет слово «наша» интонацией, явно имея в виду род войск. — Просто потому, что кроме нас, бывает, больше некому в конкретный момент защищать границу. И не важно, сколько нас оказалось в конкретный момент на конкретном участке, трое или взвод. Здесь то же самое. Я вижу прямую угрозу. И молчать о ней не считаю правильным.

— Даже боюсь спрашивать, какова третья причина, — со смешком откидывается назад в кресле Декан.

— Как соратник Её Августейшества и участвовавший прямо в выводе группы, я не считаю возможным в военное время замалчивать угрозу предательства со стороны людей, от которых так много зависит в вертикали Империи. — Пожимает плечами Пун. — Пусть они лучше думают, как справиться со мной и что ответить на мои шаги. Чем дальше продолжают…

Пун не завершает фразы.

Декан переглядываются с Валери, после чего Декан говорит:

— Как вам будет угодно. Мы с подполковником присутствуем?

— Разумеется, — церемонно кивает Пун. — Но в роли подчинённых лиц. Прошу понять правильно. Членов семьи Аспана я буду вызывать, как Соратник Её Августейшества и как начальник командира группы. Вопросы им буду задавать тоже с этой позиции. Вы являетесь офицерами подразделения, в котором проходило формирование группы и ваше присутствие тоже необходимо.

Глава 9

— Такой зимний запас, даже не из мяса, смысл точно имеет, — задумчиво продолжает Алтынай. — Но я сейчас не понимаю, как заставить людей бросить привычный им род занятий и заняться тем, чем они никогда не занимались. Я даже не уверена, что у моего отца бы это сейчас получилось, — она вопросительно смотрит на меня. — Но я уже хорошо знаю тебя. Ты бы не начинал этого разговора, если бы у тебя не было готового решения. Так?

— Начну издалека. Что есть власть, сестра?

— Это чтоб все тебя слушались? Если ты что-то приказываешь?

— Это скорее следствие и результат самой власти… А как рождается изначальная причина власти? У тебя есть собственные мысли на эту тему?

— Тогда уважение. Плюс необходимость единоначалия. Под влиянием внешних причин, — уверенно отвечает Алтынай под моим удивлённым взглядом. — От этих двух родителей власть и рождается. Кстати, именно поэтому Еркену ничего и не светит… У его власти всегда не будет хватать одного из родителей, уважения; пока он сам не изменится, как человек. А он уже слишком стар, чтоб меняться.

— Ничего себе, какие интересные выводы… — только и могу сказать я. — Оказывается, в тебя тут не только малахаями бросали… Да. Ты сейчас описала самый вероятный путь у вас в Степи, где все кочуют. Где места хватает всем и где каждый волен сам выбирать свой путь. И где, если тебя что-то не устраивает, ты всегда можешь откочевать на пару десятков переходов в сторону. И там продолжать жить свободно и как нравится только тебе.

— Если ты так заговорил, значит, есть и другие варианты, — Алтынай упирает палец мне в грудь. — Я права?

— У меня нет готового ответа. Но есть мысли.

— Расскажи.

— Есть мнение, что в оседлых обществах (в отличие от кочевых) одновременно и источником, и результатом власти может быть возможность распределения. — Выжидаю паузу, пока до Алтынай не доходит полный смысл сказанного. — Только в нашем с тобой случае нужно сделать так, чтобы нам с тобой было, что распределять. Между твоими людьми.

— Интересно. Но пока всё равно не поняла, — честно признаётся она. — Ты явно что-то задумал. Ты недоговариваешь. Я не могу догадаться, что ты задумал, поскольку ты сказал только часть целого.

— Именно. — Удивляюсь второй раз за минуту; в этот раз тому, как она быстро ухватила суть понятия информация. — Но тебе и не нужно ничего понимать: не хочу тебя заранее обнадёживать. Я сегодня буду у реки, вернусь где-то через полдня.

— Хочешь, схожу с тобой? — вопросительно поднимает бровь Алтынай. — Только я верхом, пешком так далеко не пойду…

— Лично мне ты не помешаешь, — немного удивляюсь её предложению я. — Но я думал, у тебя есть чем заняться здесь? Не хотел тебя отвлекать.

— Заниматься особо нечем. Дочь хана принимает гостя. Все хозяйственные заботы распределены между другими женщинами. У нас тоже есть аналог вашего дежурства, о котором ты упоминал, когда рассказывал об армии. А у меня лично есть кое-какие привилегии.

— Раз топаем вместе, то слушай дальше. Есть ещё один момент. — Решаю в полной мере поддаться порыву и плыть по течению. Продолжая говорить, что думаю; и не взвешивать, что говорю. — Представь, что ты нашла нужные способы; как минимум, твоё стойбище посадило свеклу и собрало тысячу мерных мешков на этот год. И так же на следующий. И через год так же.

— А как это всё сохранить?

— Научу позже… Давай считать, что хранением вообще занимаются два человека, и их работа как раз и заключается в том, что запас в тысячу мерных мешков сохраняется круглый год… Давай назовём это неснижаемым остатком. На случай падежа скота и голода…

— Пока понятно.

— Вот теперь скажи. Что будет после этого?

— Мы не будем голодать, — полувопросительно отвечает Алтынай.

— Точно. — Киваю. — А соседи?

— А соседи будут, — начинает хмуриться она. — Мы, конечно, поделимся, но отдать всё не сможем.

— Продолжай, ты на правильном пути в своих размышлениях.

— Соседи начнут злиться и завидовать, — уверенно продолжает Алтынай после двух минут молчания. — Вернее, вначале завидовать, а потом злиться. Потому что работать, как мы, в других стойбищах точно никто не станет. А когда твой сосед добивается большего, чем ты, благодаря труду, люди почему-то чаще обижаются на этого кого-то. Не на себя. Считая, что это с ними Всевышний поступил несправедливо.

— В который раз поражаюсь твоей недетской широте ума, сестра, — улыбаюсь полусерьёзно, но искренне. — Для себя выношу попутный урок: дочерей хана, кажется, не стоит недооценивать…

— А то! Но и это не всё, — Алтынай, кажется, ухватила кончик моей мысли и теперь уверенно распутывает весь клубок. — Вначале соседи будут завидовать. Потом злиться. Причём виноватыми они сочтут нас, а не себя. Тут не буду объяснять почему, надо знать Степь…

— Не объясняй, — улыбаюсь. — Люди везде одинаковые…

— Но однажды настанет такой год, когда будет не просто голод. — Не слушая меня, продолжает она, увлечённая своей догадкой. — Ты понял… Вот когда голодная смерть начнёт стоять у них за плечом, они решат защитить справедливость, — ошарашенная собственными догадками, продолжает Алтынай. — И они начнут бороться за справедливость, как они её будут понимать.

— Подробности будут? Я не очень хорошо знаю Степь, — улыбаюсь. — В отличие от тебя. Как именно они будут пытаться защитить справедливость? И что именно они будут понимать под справедливостью?

— Попытаются всё отобрать у нас, — широко раскрыв глаза и глядя сквозь меня и коня, сама себе отвечает Алтынай. — Не останавливаясь ни перед чем… И свеклу, и морковь. А когда мы не согласимся…

— Именно. Не подумай, что я учу тебя жизни. Но я считал важным привлечь твоё внимание ко всей сумме проблем и тонкостей сразу. — Слава богу, понятием «суммы» она в результате наших бесед уже отлично оперирует. — Потому что, ты права, кое-какие планы у меня есть. И мои личные планы я пытаюсь продумывать хотя бы на пару шагов вперёд. А наследница хана тут ты.

— Ты именно учишь, — не соглашается она. — Но это и хорошо. Если б ты не объяснил… — она не продолжает мысль, переключаясь через минуту на следующую. — Мне иногда кажется, что ты даже умнее моего отца!

__________

Раушан-апа, тщательно скрывая улыбку, проводила взглядом и азара, гостящего у дочери хана, и саму Алтынай.

Когда он несколько дней тому брал у неё свеклу и морковь, предназначенные для коней, она изо всех сил скрывала своё раздражение. И старалась выглядеть радушной (впрочем, странное ощущение, что азара видит её насквозь, тогда никуда не делось).

Но потом, глядя, как рядом с ним буквально оживает потерявшая всю родню дочь хана, Раушан переменила своё мнение о нём.

Казавшийся поначалу лишним ртом и обузой, гость на деле ни минуты просто так не сидел. Другое дело, что то, чем он всё время занимался, поначалу было не понятно.

Однако уже через несколько дней, ползая по своему клочку очищенной от травы земли, азара выкопал примерно по одному малому бурдюку и моркови, и свеклы. С маленького клочка земли! Раушан единственная в стойбище тогда поняла, что он шаман: простому человеку такое не под силу.

Поняв, что под нескладной личиной чужака на самом деле скрывается кто-то достаточно необычный (просто не кичащийся этим), Раушан второй раз поймала себя на том, что переменилась в отношении к странному гостю: вместо ощущения обузы, лично у неё появилась в его адрес робкая надежда. Настолько робкая, что она даже себе в этом призналась не сразу.

Азара так активно чем-то постоянно занимался, что только почтенный возраст Раушан и помог ей понять: за всеми его действиями стоит какой-то единый замысел. Просто замысел этот ясен только ему самому.

К чужим начинаниям всегда следует относиться с уважением, это в Степи знает всякий.

И вот сейчас, они с дочерью хана зачем-то направились в сторону реки. Раушан проводила их взглядом, посмеиваясь: чужак по-прежнему не умеет ездить верхом. И даже не пытается научиться.

Вместо этого, он бежит рядом с рысящим конём, держась за седло. Справедливости ради, в своём беге он не сильно и отличается от коня, идущего рысью… Ещё, кажется, и разговаривать на бегу умудряется…

Видимо, раньше он просто рос где-то в другом месте: чтоб дожить до таких лет и не сидеть на коне — для этого определённо надо жить где-то за пределами Степи.

Хотя, этому азара и не всякий айгыр под седло сгодится: надо долго выбирать, потом долго тренировать.

Второй причиной благодушия старой Раушан в адрес азара стали слова её подруги Сауле. Прямо заявившей по секрету, что с дочерью хана тот именно что только ночует в одной юрте. Но больше — ничего такого.

— Девственна она ещё, точно тебе говорю, — уверенно шепнула Сауле на ухо день назад. — Вижу. Специально два дня присматривалась…

И верить Сауле в этом вопросе можно, потому что она — лучшая повитуха на десятки стойбищ уже много десятков лет. И такие вещи она действительно чувствует без ошибок.

Глаза Раушан уже не те, что были раньше. Но вдаль она по-прежнему видит хорошо.

Азара зачем-то забрался в середину реки и замер со своей палкой, стоя на камне. А дочь хана, отъехав по его взмаху руки на три полёта стрелы, расположилась на берегу и занялась своим жеребцом.

__________

Пробная рыбалка удалась. Правда, попутно пришлось использовать клинок своего шеста, потому что сделать острогу оказалось не из чего: во всём стойбище не оказалось ни единой ненужной подходяще палки. А до ближайших деревьев, по словам Алтынай, двигаться как бы не пару дней на лошади.

Несколько десятков минут ожидания на камне в середине течения полугорной реки оказались вознаграждены: какая-то крупная рыбина с красным цветом мякоти неосторожно проплыла в досягаемости моей руки.

А я своего не упустил.

Рыбина, правда, соскочила с клинка (никак для загарпунивания не предназначенного). Но она уже была убита, потому я её быстро догнал вплавь и уже вместе с рыбиной, под удивление Алтынай, выбрался на берег.

Алтынай поудивлялась моему умению плавать (у них, оказывается, плавать почему-то не умеет никто. СТРАННО. Мало информации, но настораживает повторно). Потом обрадовалась рыбе (тянущей, навскидку, килограмм на десять с лишним). И вот теперь, перекинув рыбу через пару каких-то хитрых ремней, свисающих с её седла, Алтынай мерно двигается рысью в сторону нашей юрты.

А я привычно бегу рядом.

Кстати, надо действительно будет попробовать научиться ездить верхом. Тут конь ещё и вопрос статуса.

А мне кажется, события заворачиваются так, что долго пренебрегать производимым впечатлением у меня не получится.

__________

Первый Магический Колледж.

Приёмная кабинета Декана.

— Господа, прошу проследовать со мной в офис Главного Военного Прокурора, что в южном крыле второго дворцового комплекса, — говорит Пун Декану и Валери, поднимаясь им навстречу из кресла примерно через два часа после встречи «за закрытыми дверями» в кабинете Декана.

— От нас что-то требуется? Есть ли какие-то моменты, о которых нам следует знать заранее? — интересуется Декан на ходу.

— Не думаю, — безмятежно отвечает Пун. — Лично мне ситуация более чем ясна. Что делать, тоже понятно. Просто будьте рядом.

__________

Южное крыло второго дворцового комплекса.

В крыле Главного прокурора открывается самая первая входная дверь и через приёмную, не останавливаясь, проходят Пун, Валери и Декан.

Адъютант вскидывается из-за стола, но Пун показывает ему из-за ворота формы какой-то жетон. Адъютант, явно удивляясь, садится обратно на место, не говоря ни слова.

Посетители из Первого магического Колледжа без стука входят в двери с табличкой «Дежурный прокурор», обнаруживая в кабинете сидящего за столом человека средних лет, склонившегося над бумагами.

— С кем имею честь, господа? — удивлённо поднимает на вошедших взгляд явно погружённый в работу человек, сидящий за столом.

— Служебная необходимость, — безэмоционально говорит Пун. — Необходимо ваше содействие. Во время выполнения задания…

— … Глава рода Бажи — очень большой человек. Бажи вообще немалый род, и такие же чины, — не спешит соглашаться чиновник. — Вы уверены, что учитываете все последствия?

— В списке моих обязанностей, учёт недовольных не значится, — едва заметно улыбается Пун. — Давайте каждый будет делать то, что должен? И не стараться думать за других? Или у вас какие-то иные соображения касательно служебных обязанностей?

Валери и Декан молча и с интересом наблюдают за беседой со стороны, не делая никаких попыток в ней поучаствовать.

— Проверка заявленного вами потребует времени. И усилий. — Спокойно глядя на Пуна, отвечает дежурный прокурор. — Прокурор не может задавать вопросы подобным образом до того, как убедится в виновности хотя бы на уровне личных впечатлений.

— Вы путаете роли и функции. Я бы мог согласиться с вами, если бы вы являлись источником какого-либо правового решения по данному вопросу, — Пун без приглашения садится в кресло для посетителей сбоку от стола и кладёт на стол какой-то жетон, который перед этим достаёт из-под формы и снимает вместе с цепочкой через голову. — Но в данном случае, речь о другом. Вы мне нужны исключительно в своей наблюдательной функции. А именно: как представитель службы, контролирующей соблюдение законности в Империи. Никаких функций дознания в данном случае от вас я не жду. Не присваивайте себе того, что вам не поручают. Пожалуйста. — Те, кто знает Пуна лучше, могут понять, что это было предпоследнее предупреждение.

При виде жетона, дежурный прокурор чуть меняется в лице и удивлённо смотрит на Пуна. Не прикасаясь к самому жетону.

— Да просто поднесите его к вашему служебному связному амулету, по которому связываетесь с Её секретариатом, — холодно усмехается Пун. — Подтверждение автоматически будет и запрошено, и получено.

— Никогда не сталкивался с таким раньше лично, — извиняющимся тоном говорит прокурор. С опаской глядя на жетон.

— Что не отменяет регламентов вашего взаимодействия. Ну если хотите, можете вообще послать в Секретариат за подтверждением нарочного, — пожимает плечами Пун. — Десять минут я подожду. Но прошу учесть. Как Соратник Её Августейшества, я уже подозреваю вас в нелояльности и пренебрежении служебными обязанностями.

— В чём суть вашей претензии? — серьёзно спрашивает, подобравшись, дежурный прокурор.

— Вы сейчас больше думаете о ритуале. О личном комфорте в общении с Родом Большой Двадцатки. А не о том, что от этого Рода исходит прямая угроза Престолу Её Августейшества. — Пун холодно смотрит на прокурора. — Лично у меня уже почти полностью созрело мнение, что вы сознательно затягиваете разбирательство. И прикидываете, как бы получше вставить лично мне палки в колёса.

— И в мыслях не имел, — качает головой прокурор. — Просто необычно и непривычно…

Декан с Валери заняли диванчик для посетителей у стены и с интересом наблюдают за развитием событий, ни во что не вмешиваясь.

— Такая война тоже начинается не каждый день. — Философски пожимает плечами Пун. — И провинции Империя теряет тоже не каждый день. Даю четверть часа. Проверяйте подлинность жетона; проверяйте соответствие моего реального статуса объявленному; делайте, что хотите. Я буду находиться тут. Но если через четверть часа я не получу от вас надлежащего содействия, это будет приравнено к отказу исполнить Её Личное Повеление. Со всей полнотой последствий для вас лично.

— Кем будет вынесено такое решение? — безэмоционально спрашивает прокурор.

— Лично мной. И поверьте, лично вам хватит и этого. — Пун спокойно смотрит в глаза прокурору. — Время пошло.

Глава 10

В двери особняка с гербами дома Бажи, отдельно стоящего в центральной части города, стучит группа людей.

Дворецкий, открыв двери, с удивлением обнаруживает на пороге молодого пограничника в форме джемадара (явно с юго-востока Империи, судя по тамошней внешности), в сопровождении Декана Первого Магического Колледжа, какого-то подполковника оттуда же и ещё шестерых человек в форме Прокуратуры Её Августейшества.

— Слушаю вас внимательно, господа, — церемонно склоняет голову дворецкий.

— Служебный вопрос к Главе Дома, — так же вежливо кивает дворецкому пограничник.

Это немного не укладывается в привычные понятия, знакомые дворецкому уже много лет, но он слишком профессионален, чтоб выказывать недоумение каким-либо образом.

— Я тотчас извещу Главу Дома. Пожалуйста, располагайтесь, — дворецкий ведёт рукой, указывая на кресла и диваны вдоль стен в холле.

Декан и подполковник занимают один из диванов и начинают негромкую беседу на служебную тему.

Дворецкий исчезает за двустворчатыми дверями; пограничник и прокурорские остаются на ногах, о чём-то переговариваясь.

— Видимо, это бесполезно говорить вам, но ещё раз обращаю ваше внимание на тот факт… Вы, в силу географической удалённости, можете не до конца осознавать проблемы даже тени противостояния с родом Большой Двадцатки, — хмуро говорит прокурор пограничнику, испытывая явный дискомфорт в большом и пустом холле.

Прокурор с явным намёком указывает взглядом на штат термязского погранотряда на форме пограничника.

— Я на неопределённое время забазирован на территории Первого Магического, почти рядом с вами, здесь же, — беззаботно пожимает плечами пограничник. — Это первое. Второе. Если хотите, могу устроить вам лично перевод к нам в Термяз. Хотите? Хоть в сам отряд, хоть в Учебный Центр. Если вы считаете, что там безопаснее. — В словах пограничника сквозит явная ирония, причины которой прокурору почему-то не ясны.

Прокурор мысленно отмечает, что по поводу этого Термяза надо будет навести справки. Что там такого особенного? Дыра-дырой. Бажи туда точно не дотянутся, как пить дать. К чему иронизировать?

— Я и не думал, что вы прислушаетесь, — ровно отвечает прокурор, видимо, с чем-то смирившись, — но проблемы противостояния могут ударить и по семьям участников. В том числе, по моей семье.

— Даже не знаю, что и сказать. — Улыбается джемадар. — Не смею вас учить, но если вы рассчитывали на душевное равновесие, комфорт и полное спокойствие — вы явно выбрали не самую подходящую должность. Могу только повториться: для работника Юстиции, место в Термязе всегда найдётся. Официально уведомляю вас, как должностное лицо.

— Подумаю, спасибо, — хмуро кивает прокурор.

Отстранённо думая, что, возможно, это будет и не самым плохим вариантом. После того разговора, который в Доме Бажи наметил этот джемадар, ничуть не считаясь с политическими реалиями. С одной стороны, конечно, приятно вот так радеть о законности, не думая о последствиях. Но, судя по джемадару, делать это в одиночку гораздо комфортнее: когда в этом городе нет ни твоих близких, ни жены, ни детей, ни прочей родни (внешность джемадара явно исключает наличие родни в любой из столиц. Столь ярко выраженного восточного разреза глаз в числе местной знати однозначно не водится).

От джемадара, похоже, не укрываются размышления прокурора. Поскольку он пару секунд насмешливо глядит на того и говорит:

— Да не волнуйтесь вы так. Работа есть работа. Всё основное планирую сделать сам. Вы тут исключительно в рамках процедуры, не более.

Следующие пятнадцать минут проходят почти в полной тишине, если не считать негромкой беседы на диване между подполковником и Деканом.

Наконец, главная дверь в холл открывается и входит крупный, грузный мужчина средних лет, одетый в запахивающийся домашний халат. Мужчину сопровождает подтянутый молодой человек, что-то среднее между охранником и секретарём.

— Слушаю вас, господа, — вошедший окидывает холл цепким взглядом и, не выделяя никого, обращается сразу ко всем.

— Представьтесь, пожалуйста, — джемадар погранвойск поворачивается на голос, отвлекаясь от разглядывания настенной фрески.

— Глава Дома Бажи, — чуть удивлённо поднимает бровь вошедший. — Но вам не кажется, что вначале должны представиться вы?

— Задумался, — говорит сам себе пограничник и протягивает мужчине в халате какой-то жетон на цепочке. — Можете проверить, у вас наверняка есть связной амулет в этом здании.

— Нет необходимости, уже осведомлён, — мужчина в халате с улыбкой превосходства смотрит на прокурора, который явно съёживается под его взглядом. — В прокуратуре ещё есть лояльные роду люди. Которые сообщили об оформлении вашего визита сюда.

— Ты смотри, как быстро, — бормочет себе под нос прокурор, что-то прикидывая. — Явно кто-то в канцелярии.

От пограничника не укрывается бормотание прокурора, которого джемадар успокаивающе хлопает по плечу, обращаясь при этом к Главе Дома Бажи:

— Удивлён собственной популярности. Впрочем, к делу. Один из наследников вашего Дома, являясь курсантом Первого Магического Колледжа, вызвавшись добровольно…

К тому времени, когда джемадар заканчивает свою речь, лица сотрудников прокуратуры уже напряжены до предела. Видимо, каждый прикидывает, чем поднимаемые вопросы (и сам факт их присутствия при такой беседе) чреваты лично им.

Лицо Главы Дома Бажи не выражает ничего, но глаза мечут молнии.

— … Вкратце, это всё по вводным. Теперь по дознанию. — Ничуть не обращает внимания на сгустившуюся атмосферу джемадар. — Теперь вопросы. Наследник Аспан действовал по собственной инициативе или по наущению кого-либо из членов Дома?

— Вам не кажется, что вы переходите определённые рамки? — явно сдерживаясь, цедит Глава Дома.

— Объявляю вам замечание. — Ровно отвечает джемадар. — Идёт дознание по факту государственной измены. Как минимум, по подозрению в оной. Я сейчас не о наших с вами статусах, на которые лично мне плевать. Я о долге. Повторяю вопрос. Наследник Аспан действовал на выходе самостоятельно? Или это позиция всего Дома? Советую хорошо подумать перед ответом на вопрос. Если это не позиция Дома, я официально запрашиваю все связные амулеты особняка на осмотр.

Глава дома долго молчит, пристально глядя на джемадара. Потом нехотя произносит, едва разлепляя губы:

— Кажется, кто-то не до конца представляет, что делает. И где.

— Объявляю вам предупреждение, — безэмоционально отвечает джемадар. — Ещё раз. Для лучшего понимания: с этого момента, вы являетесь объектом дознания. Вы понимаете язык, на котором я говорю, в полной мере? — Джемадар не дожидается ответа и продолжает. — Официально объявляю вам о своём подозрении в адрес членов вашего дома на предмет соучастия в измене. От степени вашей откровенности, будут зависеть мои дальнейшие выводы. Последний раз предупреждаю вас об ответственности за последствия вашей позиции. Не нужно конфликтовать с дознавателем.

— Да кто ты такой? — теряет терпение и остатки пиетета глава Дома. — Да ты вообще отдаёшь себе отчёт…

Договорить у Главы Дома не получается. Джемадар делает короткий подшаг и коротко бьёт Главу в живот, от чего тот слегка приседает и широко открывает глаза.

Хватаясь руками за живот в месте удара.

Люди в форме прокуратуры морщатся, как от зубной боли. На лице прокурора явственно заметно выражение тоски и безнадёжности.

Декан и подполковник с интересом наблюдают с дивана за развитием событий.

Охранник-секретарь Главы бросается вперёд по направлению к джемадару с каким-то нечленораздельным выкриком. Джемадар делает шаг навстречу охраннику и выбрасывает тому навстречу ногу. Попадая пяткой явно выше поясного ремня, несмотря на разницу в росте.

Охранник отлетает и падает спиной на стулья, стоящие у стены.

— Скажи спасибо, — бормочет джемадар. — Лучше замри. Объявляю тебе предупреждение. — Затем джемадар поворачивается к держащемуся за живот Главе Дома Бажи. — Не сочтите за произвол. Впрочем, со стороны, вероятно, это именно так и будет смотреться… Но я отдаю себе полный отчёт в том, что есть непопулярные меры, особенно в отношении высшего дворянства. Вы просто не понимаете: мне лично безразлично, как лично мне это всё потенциально может аукнуться.

По чуть полноватому лицу Бажи пробегает едва заметная тень удовлетворения, несмотря на явно испытываемую боль.

— Главное для вас: это не имеет никакого значения для вас лично. — Без тени эмоций продолжает джемадар. — Если бы я был столичным прокурором, либо чиновником в прокуратуре столицы, либо местным судейским, тогда у вас были бы варианты «соскочить» с дознания. Судя по тому бардаку, с которым столкнулся лично я. Но я простой пограничник. Который очень хорошо, на уровне рефлексов, знает, что делать, если границе и Империи что-то угрожает. Не важно, с внешней или с внутренней стороны. Граница имеет упреждаемый участок и изнутри…

— Очень интересно, но давайте к делу. У меня мало времени. К чему все эти опусы? — пересиливая себя, спрашивает Глава Дома.

— Это сказано не для вас. Для присутствующих, чтобы они могли приложить пояснения к своим рапортам по собственным вертикалям. — Бросает джемадар. — Я арестовываю вас за препятствование дознанию Коронного Дознавателя. Проводящемуся по факту событий, имевших место в зоне боевых действий.

__________

Самый большой кабинет Главного Дворца с Государственным Гербом на большом столе для совещаний. Во главе стола сидит пожилая женщина. Напротив стоит молодой человек в форме джемадара погранвойск со штатом Термязского погранотряда.

Кроме них, в огромном кабинете нет никого.

Женщина долго смотрит на джемадара, после чего говорит одно слово:

— Почему?

Джемадар задумчиво глядит на неё в ответ, чешет за ухом и без приглашения садится напротив. Затем подвигает к себе кофейник, стоящий рядом с женщиной, наливает в стоящую рядом чистую чашку кофе до краёв и спокойно отвечает:

— Ну а как ты хотела? Справедливость — это знамя. Хотя это и не все понимают… Там, у нас, — джемадар неопределённо указывает в сторону открытого окна, — знамя часто приходится защищать не словами и не дискуссиями. А решительными действиями, прямо направленными на устранение малейшей угрозы. Не считаясь ни с какими последствиями для себя лично. И кстати, тебе не идёт роль то доброй, то злой тётушки: ты далеко не дура, Соратница, раз столько лет правишь этим паучатником взаимоисключающих интересов… Я сейчас об Империи в целом.

— Ближе к теме.

— Если уж ты выдала мне жетон, уравнивающий меня с тобой в правах исполнительной и судебной власти, ты вряд ли сделала это из обычной благодарности или из сентиментальности. И вряд ли не продумала все возможные последствия до самого конца. По крайней мере, лично я в это не верю.

— И каковы же были мои резоны, с твоей точки зрения?

— Мне кажется, твои резоны были продиктованы сразу двумя твоими соображениями. Первое: это «за что» жетон лично мне? Ну тут всё просто. Видимо, решительному человеку из низов, если он действительно готов до конца исполнять свой долг, при определённом везении вполне возможно «схватить звезду с неба» лично из твоих рук.

— Интересно. Продолжай.

— Второе — это «для чего». Тут ещё проще. У нас там, за мной давно закреплена весьма определённая репутация. И я вполне отдаю себе отчёт, какая именно. Твой жетон соратника, выданный мне, это подтверждение того, что я всё делал и делаю правильно. А именно: моя сильная сторона вовсе не в том, что я старался быть всем удобным.

— Не поспоришь… Но кто мог подумать, что ты так широко будешь трактовать свои полномочия. — Задумчиво кивает императрица.

— Не вижу поводов для упрёков. Ты бы сказала, что я использовал полномочия для личного занятия какого-нибудь удобного дома или дворца в Столице. Или чтобы сложить себе в карман акциз за тростниковый сахар на границе, — безразлично пожимает плечами Пун. — Тогда бы в твоём упрёке был смысл. Но ты же отдаёшь себе отчёт, как умная женщина, что иногда ты действительно являешься тем, кем стараешься казаться?

— Это кем ещё? — оторопевает собеседница.

— Женщиной в возрасте, уставшей, вынужденной тянуть огромный воз ответственности. У которой получаемые от должности плюсы не всегда компенсируют минусы. И у которой иногда не хватает просто силы воли делать то, что она должна. Как в случае с явными и скрытыми попытками предательства отдельных Родов Большой Двадцатки.

— И какой, гипотетически, выход видишь лично ты? — нехотя роняет собеседница.

— Делиться, — снова пожимает плечами Пун. — Делиться полномочиями. Особенно в тех вопросах, где ты не сильна.

— Например, в битье морд потенциальным предателям прямо во дворце? Либо у них на дому?

— Как вариант. Ну не женщине же этим заниматься? И потом, задержание было осуществлено в строгом соответствии с законом. Дежурный прокурор и его люди ездили со мной.

— Знаешь, сейчас первый раз, когда я даже не знаю, как реагировать. — Холодно бросает собеседница джемадару через несколько секунд. — Ты действительно настолько не от мира сего?

— Мне просто нет дела до сложившихся раскладов там, где задевается Долг, — пожимает плечами пограничник.

— ТЫ доставил мне массу проблем и хлопот. Ты правда настолько отморжен? И действительно не боишься? — собеседница нависает над столом и сверлит джемадара взглядом.

— Действительно не боюсь, — чуть удивляется Пун. — А почему я должен бояться? Действовал строго в соответствии со своим личным пониманием того, что есть правильно. Когда я уверен, что прав… как бы это поделикатнее и без нецензурщины… В общем, я не склонен оглядываться на общественное мнение. Ибо оно конъюнктурно и часто не учитывает всех деталей и реальных вводных ситуации.

— Лихо, — досадливо хмыкает императрица. — Ты или чертовски умён. Или и правда напрочь отбит мозгами… Откуда такой стиль речи в ваших окопах? Занимаешься риторикой в Столице на досуге?

— Боже упаси… Я не всегда был офицером. Начинал, как все у нас, с низов. А когда месяцами сидишь зимой на заставах, кроме книг и самоподготовки, единственное развлечение — кружки по интересам с офицерами. Как бы ни было, офицеры погранвойск — интеллектуальная элита Империи. Которая тут просто часто не приходится ко двору. В том числе, из-за строптивого нрава.

— Ну да, ну да… Слушай, ладно. Я вижу, что ты не всё договариваешь. Эта беседа с тобой — моя очередная попытка понять тебя получше, мой мальчик. Потому что я уже где-то начинаю бояться, как в следующий раз ты поступишь, исходя из твоего понимания долга. И попутно: тебе не кажется, что один раз ступив на такой путь, рано или поздно можно заиграться настолько, что цель уже не оправдает средств? И один раз изогнув закон под себя, сам станешь драконом? Как в той сказке?

— Такая опасность есть. — Вежливо кивает Пун. — Отвечу тебе так: я, получив от тебя жетон, тогда не спал три ночи подряд первый раз в жизни. Это чтоб ты знала… Как думаешь, почему?

— Удивлена, — поднимает бровь императрица. — И почему же? Ну, в гуляниях ты не замечен… По женщинам тоже нет… Почему?

— Обдумывал, как жить дальше. Чтоб не уронить ни своей чести, ни твоего доверия.

— М-да… Что сказать, если нечего говорить… — удивлённо роняет женщина. — Тогда объясни мне, зачем было бить Главу? Ещё и при людях?

— Всё было строго по уставу: Замечание, Предупреждение, Экзекуция. Я его предупредил дважды. Он категорически оказывался сотрудничать, демонстрируя неприятие правил дознания. Дискредитируя институт дознания и роняя авторитет юстиции.

Женщина какое-то время просто устало молчит, глядя на джемадара, потом задумчиво говорит:

— Видимо, неписанных правил для тебя не существует… Кстати, всё руки не доходили спросить…. Ты, говорят, женился?

Пун молча кивает.

— И где вы живёте?

— На территории медблока Первого Магического Колледжа, — безразлично роняет Пун, думая о чём-то своём.

— Ты это сейчас серьёзно? — Снова оторопевает императрица.

— Вполне. Нам нормально.

— Тебе не кажется, что аналогии с «цепными псами Её Августейшества» могут быть в народе поняты чересчур буквально? Если Соратники действительно будут жить в конуре? Бросая тем самым тень и на меня? — оторопело спрашивает женщина, как будто не до конца доверяя услышанному.

— Зачем нужен пёс, который не только не разбирается сам со своими проблемами, но ещё и втягивает в их решение хозяина? — парирует Пун. — И потом, у жены как раз намечались проблемы именно с родом Бажи. Она с детьми была переведена проживать на территорию колледжа, в том числе, для обеспечения безопасности. Приказ Декана оформлен по всем правилам. А сейчас всё настолько устаканилось, что и менять что-то будет нелогично. Повторюсь: нас устраивает.

— Опять удивлена. И какие же там выгоды? Которые теряются, если жить у меня при дворце? Или ты не читал разъяснения?

— Читал, — морщится Пун. — Но формально я числюсь в учебном центре и в отряде, на границе. Тут я вроде как в командировке. Женитьба — сплошной экспромт. А самое главное, мы с женой заняты прямыми служебными обязанностями на территории колледжа до двадцати часов в сутки. Как думаешь, мне охота тратить ещё два часа на дорогу туда и обратно? Как и ей, кстати… Плюс, у нас там организован детский сад. У жены есть дети. Они тоже пристроены. — Пун замолкает, повинуясь взмаху руки императрицы.

— У меня нет слов. — говорит она через полминуты. — Уже молчу о своей племяннице. Я, конечно, знала, что ты оригинал… сейчас перечислю. Предоставление места для проживания Соратнику на территории любого дворцового комплекса, по выбору, включая членов семьи и обслуживающий персонал. Норматив: одна большая комната на каждого члена семьи и одна малая на пару членов. Плюс малый зал для приёмов на семью. Это первое. Во-вторых, гувернёры и учителя для детей, твоё новое жалование однозначно позволяет… что? Почему ты так смотришь, как будто я несу ересь? Что не так?

— Не интересно, — улыбается Пун. — Ни по одному из пунктов. Кстати, жалование соратника я не оформлял, не получал и не планирую. Можешь проверить у себя в Секретариате. Не сильно задену, если скажу, что ничего из вышеперечисленного тобой мне пока не интересно?

— Но как это может быть? — в третий раз оторопевает собеседница Пуна. — Ты же далеко не такой дикий, как стараешься казаться?

— У меня иная система ценностей. Как и у жены. Пока молоды, стремимся достичь как можно большего в карьере и в личном опыте. Чтоб было что рассказать детям и внукам в старости. Времени на развлечения лично нам не хватает. Да и жаль это время тратить на балы, если честно… Ну, лично нам с женой жаль.

— И ведь не врёшь, — с удивлением констатирует императрица. — Набрать, что ли, весь Двор из вашей с женой народности… Похоже, получится экономить три четверти бюджета на Протоколе. Если тебе одной формы достаточно для счастья…

— У меня несколько комплектов формы. На все и разные случаи. И она очень хорошо разработана и сшита, лучше просто не бывает, — возражает Пун.

Глава 11

— И, кстати, твои информаторы тебе врут. — Добавляет Пун, отпивая из чашки кофе. — Хоть и, скорее всего, не злонамеренно.

— Это в каком месте? — напрягается его собеседница.

— Мы с женой из совсем разных народностей. А твои соглядатаи, видимо, всех с нашим разрезом глаз считают на одно лицо. — Смеётся Пун, потом серьёзнеет. — Что лично на моём участке границы было бы потрясающей глупостью и некомпетентностью…

— У нас тут такие, как ты, экзотика, — со смешком выдаёт собеседница. — Им простительно. А установочный курс по народам вашего региона, подозреваю, займёт не один десяток часов.

— Это да, но его ещё и подготовить надо. — Соглашается Пун. — А тут сам чёрт ногу сломал бы… Мне кажется, в моём регионе все народы и детали по ним можно знать только в том случае, если сам оттуда…

— Не переводи разговор на другую тему, — непоследовательно обрывает Пуна собеседница. — Почему ты отождествляешь себя с тупым держимордой? У которого, кроме мордобоя, нет ни иных инструментов, ни других развлечений на людях? Тебе нравится амплуа тупого садиста?

— А подробнее о моём амплуа можно? — искренне удивляется Пун. — Это когда и где я так себя зарекомендовал?

— А я тебе несколько недель не сообщала. — Мстительно отвечает собеседница. — Хотела сама посмотреть, чем всё окончится. — Пун продолжает держать бровь вопросительно поднятой, потому она продолжает. — От некоторых родителей некоторых твоих курсантов, ещё раньше, приходили жалобы на твоё немотивированное рукоприкладство в процессе занятий. Теперь, судя по тому, как ты ведёшь себя с Главами Домов Большой Двадцатки, я начинаю полагать, что опасения тех родителей были не так уж не обоснованы. — Лицо собеседницы непроницаемо.

— Мне кажется, ты сейчас просто развлекаешься. И ищешь темы поострее и поэмоциональнее, — спокойно откидывается на спинку кресла Пун. — С самого начала моей работы в Первом Магическом, Деканом был подписан приказ: все курсанты, обучающиеся у меня и по нашей программе, живут строго в соответствие с нашим Уставом. — Пун выделяет интонацией предпоследнее слово. — С точки зрения законных оснований, все мои действия были всегда строго мотивированы и подоплёка всем участникам инцидентов всегда была понятна. Ты в курсе, что имели место элементы неподчинения старшему в процессе учебно-тренировочных мероприятий?

Собеседница молчит, недовольно глядя на Пуна, потому он продолжает:

— Оправдываться не собираюсь. Был полностью прав; действовал, как всегда; результаты за себя говорят сами: ваши зелёные тепличные дети вон даже успешно на ту сторону сходили. И вернулись с результатом. Который…

— Ладно-ладно, пошутила… — хмурится собеседница. — Вопросов нет. Ты действительно чертовски ловкий бюрократ и подстраховался с самого начала… Судя по предусмотрительности, с которой был оформлен этот приказ.

Пун белозубо и искренне улыбается в ответ:

— Опытный инструктор отличается от новичка тем, что все ключевые барьеры знает заранее.

— Я всё же немного не об этом хотела сказать, — досадливо морщится собеседница. — А теперь уже, пожалуй, даже и спросить. Зачем ты позиционируешься как примитивный, неотёсанный мужлан? Потребности которого не просто крайне ограничены, а ещё и сознательно сведены к минимуму? Если сравнивать с прочими представителями твоего социального уровня… Зачем ты сознательно цепляешься за эту дикую маску? Я твою психологическую модель имею ввиду, по большей части демонстрируемую тобой на людях.

— В медицинском колледже, в котором я недавно оказался, некоторые из лучших докторов считают, — улыбается Пун. — Что психологические модели, виды реакций и даже психологические комплексы в конкретных ситуациях могут как мешать, так и помогать. Ещё они считают, что менять психологическую модель взаимодействия с обществом следует лишь в одном случае.

— Уже боюсь спрашивать, в каком, — бормочет императрица.

— Если она мешает в достижении личных целей. Или целей группы, в которой индивидуум является неотъемлемой частью. В общем, если выбранная психологическая модель взаимодействия мешает внутренней реализации, — Пун явно картинно напрягается, делая вид, что с трудом вспоминает незнакомые слова.

— Ты ещё покривляйся тут, — недовольно бросает собеседница.

— Да бог с тобой, Соратница. А где я ещё могу полностью расслабиться, быть самим собой и не ощущать этого груза ответственности за всё и за всех, поскольку рядом есть единственный человек, полнота ответственности которого ещё больше? — смеётся Пун.

— Молчи, грусть, молчи…

— Возвращаясь к твоему вопросу. Моя модель мне не то что не мешает, а во многом вообще помогает. Наиболее эффективно, с наименьшими потерями и с наилучшим результатом решать мою основную задачу: обучение нерадивого контингента, у которого в голове, вместо нормативов первого класса, только выпивка и бабы.

— Всегда так было, — пожимает плечами собеседница. — Ты как вчера родился. Впрочем, ты же действительно молодой… Всё время сбивает с толку тот момент, что мы с тобой «на ты»… — Затем собеседница спохватывается. — И опять стесняюсь спросить: а с женой, в семье, комфорт и расслабленность не практикуются?

— Две маленькие дочери. — Коротко отвечает Пун. — Вообще похожи на чёртиков из табакерки… С одной стороны, как с курсантами, с ними нельзя: девочки, — Пун демонстративно стучит кончиками пальцев правой руки по костяшкам сжатого кулака левой.

Собеседница оглушительно хохочет, заставляя Пуна вздрогнуть от неожиданности.

— С другой стороны, женщины очень тонко чувствуют, когда можно сесть мужчине на шею. И никогда не преминут этим воспользоваться. — С явным недовольством завершает Пун, погружаясь ненадолго в себя.

Под почти минутный искренний смех собеседницы.

— Ты действительно считаешь, что твоя модель подходит лично тебе для достижения твоих целей? — отсмеявшись, интересуется императрица.

— Она идеальна, — коротко кивает Пун. Потом, подумав, продолжает. — Выработана не за раз и не за два, а на протяжении многих циклов подготовки. Судя по результатам выхода на ту сторону даже ваших местных дворян с крайне посредственным, по нашим меркам, потенциалом, эта модель вполне нормально работает. Кстати, Атени тоже говорит: «не нужно лезть в работающую систему».

— Это тот твой друг, которому крест вручала не я лично? — хмурится собеседница и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Тактичности тебя явно не учили…

— Тот, — кивает Пун. — Но тактичность никогда не была присущей лично мне чертой характера.

— С точки зрения правил Высшего Света, ты сам себе сознательно осложняешь адаптацию. И принятие себя в этот самый Свет как равного. — Серьёзно говорит собеседница. — И пусть сейчас ты молод, но поверь старой женщине. Твои дети тебе могут быть вовсе не благодарны. За родовую «репутацию», которую ты им можешь создать своим амплуа. Не пойми превратно: в случае с домом Бажи, лично меня вообще всё устраивает. Когда проблема одной дворянской занозы в жопе, говоря твоим языком, решается другой частью дворян, да ещё и ко благу Государства и к моему личному комфорту, наедине я буду это только приветствовать. Но позвала я тебя исключительно для того, чтобы предостеречь: если ты планируешь всё же войти в Свет, не считаться с неписанными правилами будет не совсем правильным.

— Не планирую, — улыбается Пун. — В старости мы с женой видим себя совсем в другой части Империи, не в твоих Столицах. А у нас там чуть другие правила и обычаи…

— Не подумала, — снова удивлённо сводит брови собеседница. — Вернее, была не в курсе. Обычно из провинций все наоборот стремятся сюда.

— У нас наоборот провинциалами считают западных варваров, — улыбается Пун.

— Против тебя могут ополчиться несколько семей Большой Двадцатки. Собственно, я тебя за этим и позвала. Сказать «спасибо», ибо мало кто в наше время так педантично исполняет… м-да… дух и букву закона. Не оглядываясь на последствия. И предостеречь: ты нажил врагов. Достаточно могущественных, поскольку казнить без оглядки не могу даже я. До этого разговора, мне казалось, ты просто не до конца ориентируешься в обстановке тут. Теперь понимаю, что я ошибалась и что это — твоя осознанная позиция.

— Спасибо, — серьёзно кивает Пун. — Но тут не в контексте скорее ты. Вовсе не редкость, и далеко не является гипотетической такая ситуация: наряд по охране границы, три человека, сталкивается со значительно превосходящим противником.

— Как это возможно? — заинтересованно играет бровью собеседница.

— Проморгала разведка. Не заметили сосредоточения сил на той стороне. Чей-то караван вынырнул с неупреждаемого участка границы. Да мало ли, — отмахивается Пун. — Главное в том, что у нашего наряда нет вариантов ни на эмоции, ни на комплексы. В случае угрозы на границе, действия даже одного бойца предсказуемы, строго регламентированы и не имеют ни малейшего пространства для манёвра. Вот когда в тебя это вбивается годами, а потом ты на практике видишь всю пользу этого подхода, лично я, попав сюда, не понимаю: почему тут должно быть иначе? Мы же все офицеры твоей короны?

Пун безмятежно, искренне и с любопытством пытливо смотрит в глаза императрицы, которая отводит взгляд.

— Нужно иметь очень твёрдый стержень внутри себя, чтоб идти таким путём, не сворачивая, — наконец поднимает глаза собеседница. — У большинства моих подданных с этим не так хорошо. К сожалению. Как у тебя.

— Соратник императрицы джемадар Пун может отвечать только за джемадара Пуна, — пожимает плечами в ответ Пун. — Ещё за вверенный ему контингент. Твои рефлексирующие дворяне без стержней в список моей компетентности не входят. Знаешь, не люблю вспоминать тот эпизод на блоке…

— Почему? — снова живо интересуется собеседница.

— Да страшно было чертовски, — просто отвечает Пун. — Очень страшно. Когда ополчение ушло ночевать к себе, а я остался один, я особо-то и не надеялся выбраться.

— Тем не менее, отбился от полутора десятков? — демонстрирует отличную память и хорошую осведомлённость императрица.

— Вот именно. А знаешь почему? Как раз именно потому, что не надеялся выпутаться. Думал, хоть шум подниму, задержу, насколько смогу, и хоть пример подам. Тем, кто будет после…

— А после этого случая, тебе этот защитный комплекс стал настолько удобен, что без него ты себя чувствуешь, как без защитной раковины? — догадывается собеседница.

Пун молча кивает.

— А ты не боишься чего-либо в жизни пропустить мимо себя с таким подходом? Годы идут, а ты всё в казарме. Я не только в прямом смысле. И ведь не делаешь никаких попыток от неё дистанцироваться?

— Женился недавно. Жена врач. В психике разбирается. Говорит, всё под контролем, — флегматично бросает Пун. — И ты всё время путаешь свою философию с моей. Вернее, вашу с нашей. Знаешь, что лично мне бросается в глаза из различий? У вас, крестьянин — это смерд. Самый социальный низ, который ни для кого не является примером.

— А у вас иначе?

— Диаметрально, — кивает Пун. — У нас земледелы считаются вторым по иерархии уважаемым сословием. Потому что творцы и кормильцы. А солдаты — так, сервисная функция, как говорит Атени. Совсем не такой уж необходимый элемент общества. И уж если пошёл в солдаты, мысли о комфорте неуместны. Пока на тебя рассчитывают более уважаемые слои общества.

— Такие, как земледелы? — удивляется собеседница.

— Как вариант, — кивает Пун.

— Мда уж… Воистину, хоть своих разгони, а вас набери, — бормочет императрица. — Вот раз ты так образован, скажи мне… Ты понимаешь, что одним и тем же коллективом должен управлять кто-то один? Что вводные и команды из разных источников одному и тому же адресату недопустимы?

— Разумеется, принцип единоначалия, — кивает Пун. — Но я не совсем понял, ты сейчас о ком-то конкретно или о социальной группе?

— О группе. Мой умный мальчик… Сложилось так, что роды Большой Двадцатки — это вещь в себе. Что-то типа замкнутой касты со своими правилами. Ты, своим без сомнений эффективным и эффектным поступком, затронул некоторые политические моменты. В вотчине, которую я считаю своей. И в которой принцип единоначалия считаю не менее важным, чем ты у себя в армии. Вообще, я хотела выяснить у тебя, как много подобных демаршей ты ещё планируешь? Это ирония, если ты не понял. Я не планирую изымать у тебя жетона, как и не планирую реформировать институт Соратников. Но не сообщить тебе о некоторой…м-м-м… не то чтобы недопустимости, но скорее о требующей согласования твоей решительности… ты понял.

— Не вижу противоречий, — ровно отвечает Пун. — Устав и Закон одни для всех. Это — первый пункт Устава и Закон номер один в своде. Если кто-то не знает Устава либо Закона, это не является освобождающим от ответственности обстоятельством, так?

— Так, но мне очень не нравится сам ход твоим мыслей… — Хмурится собеседница.

— А знаешь почему у нас результаты лучше, чем у всей твоей армии? — задаёт неожиданный вопрос джемадар.

— А при чём тут это? — удивляется собеседница.

— У нас действительно одинаковый для всех устав. И нет особенных. Чтоб тебе была понятнее моя позиция, а то у вас в языке даже слов таких нет, сейчас кое-что расскажу… В одном из отрядов, когда только вводили ветеринарную службу, уже был собачий питомник.

— На границе? — заинтересовывается императрица.

— Конечно… Вот в этом питомнике, часть собак раздали на заставы, а одного пса подарили новому командующему отрядом. Чуть не единственный случай, когда командующего перевели из столицы, чуть ли не по твоему приказу

— Я, кажется, понимаю, о ком ты, — ещё больше хмурится императрица.

— Личности неважны, — безмятежно отмахивается Пун. — Главное факты. По командующему вообще нет вопросов… Этот пёс был приучен жёстко реагировать на всех чужих. Но командующий забрал собаку к себе в дом. Пустил бегать по поместью.

— Как так? Эта собака же должна была хватать всех, кроме командующего? — заинтересованно спрашивает собеседница. — Если я хоть что-то понимаю в ваших реалиях.

— Так и было. — Снова кивает Пун. — Но командующий был упрям. И считал, что тоже что-то понимает в дрессировке. Он долго отучал пса лаять и бросаться на всех, кого сам командующий сочтёт своим.

— И чем закончилось?

— Собака — не человек. Пятьдесят людей не запомнит. Пёс хозяина уважал и слушал, потому просто перестал реагировать на чужих. Из служебной собаки превратился в декоративную: он перестал понимать, кого можно атаковать, кого нельзя. А хозяин очень сердился, когда пёс лаял не на того человека.

Пун безмятежно смотрит на собеседницу, которая, нахмурившись, барабанит кончиками пальцев по фарфоровой кофейной чашке.

Глава 12

Алтынай мерно трусит на своём жеребце по направлению к стойбищу, между делом прижимая висящую на каких-то ремнях рыбину коленом к боку коня.

Конь в этом конкретном случае оказывается гораздо смышлёнее хозяйки и периодически косится назад, откуда эта самая рыба ему, видимо, ощутимо благоухает. Помимо того, что стучит ему же по боку.

— Сестра, тебе, конечно, виднее, — смеюсь. — Но после того, как отдашь рыбу поварам, тебе придётся снова ехать к реке. Впрочем, если захочешь, провожу. И съездим вместе.

— Это ещё зачем? — удивляется Алтынай.

— Рыба пахнет очень своеобразно, — продолжаю смеяться. — И очень хорошо передаёт свой запах всему, чего касается. Тебе надо будет как минимум штаны и эти ремни отмыть. Если ты не хочешь пахнуть рыбой сама в дальнейшем. Впрочем, и то, и другое из кожи…

— Не знала, — удивляется Алтынай. — Раньше такую большую рыбу только издалека видела.

— Я, кстати, как раз об этом и хотел спросить. А почему вы с рыбой так не дружите? Она же даже в этой реке есть? Река рядом, вы тут уже далеко не первый год. Ладно, если год сытый. Но в голодный-то год сам Всевышний велел? — задаю давно вертевшийся на языке вопрос. — Работа вроде не сложная.

— И как ты собираешься каждую рыбину в воде ловить? — в ответ удивляется Алтынай. — Да и сколько её, этой рыбы, в этой реке?

Мда. Кажется, диагноз сложнее, чем думалось.

— Вообще-то, есть способы поймать… Достаточно несложные. Особенно для людей, собирающихся помирать с голоду. Ну и как-то же её ловят те, кто вам продаёт на ярмарках? Поверь, они не за каждой рыбой гоняются, — бросаю пробный шар.

Кое-что я уже прикинуть успел. По опыту зная, что именно в этой реке рыбы как раз хватит, если ловить в определённое время года и сетью, конечно. Хотя бы и с трёх лодок, в течение пары месяцев.

Только потом её ещё и заготавливать надо уметь, а с этим, видимо, в степи проблемы. Хотя, скорее, вопросы всё же не с заготовкой. А с добычей.

— Давай вначале съедим эту, — беззаботно отмахивается Алтынай. — Потом подумаем. Всё равно, лично я за рыбой гоняться не буду. Ладно ещё скот выпасти, это можно. Или твою морковь закопать и выкопать. Но за каждой рыбой в реке гоняться… Даже если ты меня научишь плавать так, как плаваешь сам.

Следующие два с половиной часа проходят в мыле и в поту, в лучших армейских традициях: кто инициативу придумает, тот её и реализовывает.

Потрошить и чистить рыбу пришлось лично мне, поскольку Алтынай не умеет. Вначале она вообще, взяв малый разделочный нож и соорудив, по моей подсказке, небольшой разделочный столик из подручных материалов, с четверть часа просто ходила вокруг. Занося и опуская нож, не решаясь прикоснуться к рыбе.

Я, грешным делом, подумал, что это какой-то обряд. Но когда она принялась выколупывать у рыбы глаза, понял, что проблема в ином.

Посмеявшись, отобрал нож, почистил, выпотрошил, отрезал голову и хвост собакам за ненадобностью (есть, конечно, любители рыбного супа именно из этих частей, но лично я их всегда выбрасывал. А теперь, когда рядом река при полном отсутствии конкурентов-рыболовов, и подавно сам бог велел не скаредничать).

— Поняла, — задумчиво бросает Алтынай. — Не знала, что так надо.

— Век живи, век учись, сестра, — назидательно поднимаю нож в воздух, насвистывая под нос всё ту же BARI GAL. — Теперь есть три варианта. Первый: варим. В итоге, получится что-то типа сорпы, но из рыбы. Второй вариант: солим, вялим. Ну, как шужык, видимо. Не знаю, никогда не вялил рыбу сам… И третий вариант: мне нужна металлическая решётка. У нас есть такая?

— А как же, — всё так же задумчиво кивает Алтынай, исчезает в юрте, возвращается с металлической решёткой (которую засовывает в руки мне) и начинает споро разводит огонь.

После чего, самостоятельно догадавшись, на четырёх каменных пирамидках размещает решётку над огнём так, чтоб само пламя её не касалось.

Далее мы вместе водружаем на решётку рыбу, уже нафаршированную всеми попавшимися под руку травами и овощами.

— Вообще, конечно, полагалось бы иметь такой вот металлический ящик, — бормочу сам себе под нос, показывая Алтынай руками, что имею ввиду. — Либо подобное соорудить из глины и земли. Но откровенно лень возиться.

— А что бы было? — живо интересуется она, втягивая носом букет запахов, идущий с жаровни.

— Было бы так называемое горячее копчение. Но к нему, для рыбы, нужны щепки яблони и молодые побеги ивы, — вспоминаю по памяти технологию.

— До ближайшей ивы два часа рысью вдоль реки, — сообщает Алтынай. — В принципе, можно было бы и съездить, мне не лень. Но вот где взять щепки яблонь? — она демонстративно обводит взглядом пустую степь и смеётся.

— Согласен, — присоединяюсь к смеху и я. — Потому будем есть запечённую. Впрочем, судя по запаху, и так должно получиться неплохо…

__________

Примечание.

Есть такое блюдо Көктал. ГГ имеет ввиду именно его, когда сетует на отсутствие металлического ящика.

Очень традиционное блюдо. По популярности, в некоторых районах соперничающее с пловом на праздниках. По-хорошему, скорее праздничное, чем повседневное, потому что достаточно трудоёмкое: коптить как бы не пару часов. Хотя-я-я-я, есть друг, по фамилии Землянов, он делал рекордно и за 40 минут; но он мастер спорта по кокталу, потому на него равняться нельзя…

https://ru.wikipedia.org/wiki/Коктал_(блюдо)

__________

— Слушай, такой деликатный вопрос, — спрашиваю Алтынай, когда рыба уже почти готова. — По правилам, полагается же всех соседей позвать?

Алтынай молча кивает, вопросительно поднимая бровь.

— Но одной рыбы на всех точно не хватит, — смеюсь и задумываюсь одновременно. — Вот теперь скажи, что делать? Мой опыт в том месте пасует.

— Сейчас, к Раушан-апай сгоняю, она всё организует, — как от чего-то несущественного отмахивается Алтынай. — Ты пока рыбу готовить заканчивай.

Ну, было бы сказано…

Вожусь с рыбой ещё около получаса, поскольку открытый огонь и угли — совсем не то же самое, что духовой шкаф в плите двадцать первого века. А мне ещё нужно (для того, что я задумал) пропитать рыбу с обеих сторон соусом, тут же приготовленным на скорую руку: новое блюдо должно вызывать исключительно сильные положительные эмоции. Без вариантов.

Буквально через три минуты после ухода, Алтынай возвращается вместе с Раушан и ещё полудесятком женщин, а также с парой парней, которые уже тянут нескольких баранов.

— Сейчас всё сделаем, — уверенно кивает Раушан, расставляя на кошме пустые пиалы.

В которые следующая женщина уверенно насыпает орехи, кишмиш, курагу, чернослив, инжир, и ещё какие-то сухофрукты, в здешней кухне выполняющие роль салатов и холодных закусок.

Парни со скоростью звука прикалывают и разделывают баранов, ещё через несколько минут в казаны женщинам из мужских рук начинают лететь куски мяса. Которое женщины бодро натирают какими-то травами и бросают на мою же жаровню.

Я только присвистываю от удивления.

— Приятно удивлён, сестра. Не в каждой армии увидишь, — тихо говорю на ухо Алтынай, чтоб не привлекать внимания. — Такую скорость и слаженность коллектива…

Мало ли, вдруг этот общественный выход «в наряд по кухне» тоже регламентирован каким-то обычаем, который я знать обязан. Так-то мне Алтынай вообще ничего не предъявляет, кроме неумения держаться в седле. Но зачем лишнее внимание со стороны чужих людей? Среди которых, наверняка, есть и недоброжелатели вкупе с родственниками Еркена.

— Ты о чём? — не сразу понимает меня Алтынай, со скоростью хорошего автомата пластая крупные куски мяса на более мелкие, натирая их по очереди двумя наборами специй из двух пиал и бросая на жаровню. Где их принимает, переворачивает и готовыми складывает в казан уже другая женщина (кажется, по имени Сауле).

— Столько людей пришло помочь. Всё делают сами. Быстро. Ещё баранов притащили. — Поясняю. — Теперь целый той получается.

— Той и будет, — спокойно говорит появляющаяся из-за моего плеча Раушан, которая всё слышала. — Дочь хана позвала людей. Конечно, будем помогать. Всё как обычно. Бараны, кстати тоже её. — Раушан зачем-то многозначительно смотрит на меня. — Алтынай вообще очень богатая и обеспеченная невеста, да.

В этом месте, находящиеся вокруг женщины начинают смеяться, а я понимаю, что глубокого знания местных «лингво-страноведческих реалий» (как говорили на моём факультете там) мне явно не хватает.

Впрочем, на этот случай у меня есть старое проверенное средство, тоже оттуда: лицо ромбом и делать свою часть работы. Не обращая ни на что внимания. Делая вид, что полностью поглощён работой.

Так, кажется, этот бок рыбы соусом уже пропитался… Можно переворачивать…

__________

— Рыба вкусная, спасибо, хозяева! — говорит Раушан, поднимая над головой пиалу с кумысом.

— Всегда рады гостям, — отвечает Алтынай, отзеркаливая жест пиалой и перебрасывая мне ещё один кусок мяса второй рукой.

По негласному обычаю, рыбу едят только те, кто постарше. Оказывается, застолья в этом обществе очень чётко регламентированы: кому, что, в какой последовательности подавать. Кто разделывает тушу на столе. Какие части туши символизируют уважение. И так далее.

Я в этом всём ни ухом, ни рылом; потому слава богу, что сижу на почётном (гостевом) месте рядом с Алтынай и к деликатному делу разделки и сервировки не допущен.

Рыба оказалась праздничным блюдом, поскольку является редкостью.

По местным правилам, праздничное блюдо должно быть редким, вкусным и трудоёмким.

С пропиткой соусом, лично я возился почти два часа: очень неудобная «кухня»… И оборудование на ней, три «ха-ха». Но в итоге справился.

Раушан, с самого начала попробовав мою рыбу, повернулась от жаровни к Алтынай и вынесла вердикт:

— Годится. Аксакалам. Молодым — мясо.

А Алтынай мне уже потом объяснила:

— Мясо у нас не редкость. И, даже очень вкусно приготовленное, особенным блюдом не является (у меня на языке вертится слово «не экзотика», но тут этим понятием никто не оперирует). А вот твоя рыба — это здорово. Как раз что-то праздничное. По правилам, полагается начать раздавать со стариков, но на них рыба и закончится. Хоть и большая, но одна же. А у молодых зубы крепкие. Они вполне съедят и мясо.

__________

Лично мне Алтынай с постоянством, заслуживающим лучшего применения, продолжает передавать мясо. Вкусно зажаренное, хорошо подготовленное, аппетитно пахнущее мясо.

На которое я пока ещё, по ряду субъективных моментов, смотреть не могу и не хочу. Чёрт побери все мясные продукты в мире.

Но приходится давиться: обычаи. Не взять кусок из рук Хозяина (или хозяйки), либо не съесть его — это категорически недопустимо здесь.

Первое время за столом звучали здравицы от гостей в адрес Алтынай, как «хозяйки банкета»; потом Алтынай начала отвечать «встречными тостами»; потом подобие обеда перешло в беседу, сдобренную накрытым столом.

Выбрав момент, спрашиваю, ни к кому не обращаясь:

— А что если таких рыб мы б ловили половину сотни в неделю? Или сотню?

— Мы не понимаем в этом, Атарбай, — отвечает какой-то аксакал с противоположной стороны дастархана. — На сколько хватит рыбы в реке, если ловить так много?

— В этой реке хватит и вашим правнукам, — отвечаю. — Да, со временем уловы могут снизиться и так будет не каждый месяц. Но за два или три месяца в году, можно наловить рыбы на несколько месяцев вперед.

Разговор за столом чуть стихает, большинство с интересом начинает прислушиваться к беседе гостя и одного из аксакалов.

— А она разве не испортится? — с сомнением спрашивает другой аксакал, с удовольствием впиваясь в кусочек рыбьей мякоти.

— Смотря как заготовить, — пожимаю плечами. — Я, честно говоря, не рыбак, но точно знаю из прошлой жизни: если солить и заготавливать копчением, то будет совсем не много отличий с мясом. Особенно если это начинать делать после лета, в более холодные осенние месяцы. Хотя, конечно, лично вам ловить лучше весной или летом, когда она идёт на нерест… Так легче…

— Стельную живность убивать нельзя, харам, — смеётся первый аксакал (демонстрируя принципы, сделавшие бы честь даже многим моим современникам оттуда). — Лучше потрудиться больше, но не убить приплода…

Я только зубами лязгаю от такой сознательности и экологической ответственности:

— Полностью согласен, уважаемый, но сейчас лично я думал не о хараме. А о том, как гарантированно обеспечить наших людей едой…

— Ты неплохой парень, Атарбай, но ещё очень молодой. Ничто не спасёт того, кто нарушает харам. — снисходительно говорит дед и начинает смеяться, как будто сказал что-то смешное.

Вслед за ним смеются и остальные окружающие, а я удивляюсь до глубины души, стараясь держать покер-фейс.

— Снова согласен, — вежливо киваю ещё раз.

Чувствуя себя ковбоем из фильма «Человек с бульвара Капуцинов», которому индеец напомнил о Чарльзе Дарвине.

— Дело в том, что никто из нас не умеет плавать. — Задумчиво говорит одна из подруг Раушан. — Запасти рыбу было бы интересно, но мы в лучшем случае смогли бы её только заготовить. Добыть её, как ты, мы не умеем.

— Добыть так, как я делал сегодня, получится в лучшем случае несколько штук в день, — отвечаю. — И то при толике везения. Для заготовки большим числом, рыбу надо ловить иначе. Так, как ловят на море. Благо, местная река это позволяет.

— Ты в этом что-то понимаешь? — вежливо спрашивает Алтынай, пытливо глядя на меня.

Под гробовое молчание окружающих.

Киваю в ответ:

— Я знаю, что делать и как. Но работы довольно много, и один не справлюсь.

Присутствующие возбуждаются и начинают между собой обсуждать варианты и перспективы.

Дав им привыкнуть к ситуации, достаточно громко обращаюсь к Алтынай:

— Если бы завтра от вас получить в помощь рабочие руки…

— Только рабочие руки? — уточняет всё та же старуха, переглянувшись с Алтынай.

Молча киваю в ответ.

__________

На следующее утро группа из пяти женщин и пяти парней, сопровождая высокого азара, направляется к берегу реки.

Остальных, до понимания ситуации, решили не отвлекать.

На тое, организованном дочерью хана, о предстоящей зиме речь зашла как-то сама собой. Выращенные лысым азара морковь и свеклу все уже оценили, и первые вопросы гостю задали именно об овощах. Всё же, копать землю, на первый взгляд, дело более привычное. Чем неизвестным способом в воде гоняться за рыбой.

Однако, после расспросов о способах выращивания овощей, от азара выяснили, что нужны специальные инструменты. Которые ещё только предстоит заготовить.

Помимо инструментов, овощи требуют определённых временных рамок: если рыбу можно ловить круглый год (пусть и с разным успехом), то овощи нужно начинать выращивать только ранней весной. В лучшем случае, это можно будет сделать на следующей год.

Возле реки, азара показал, как резать камыш и вязать его в снопы. Для чего, никто поначалу не понял, но уверенность дочери хана, старательно повторяющей всё за азара, сделала своё дело: через некоторое время, первая горка уже сплетённых, как нужно, снопов перестала казаться маленькой и незначительной.

А ещё через некоторое время азара, под удивлёнными взглядами других, начинает из готовых снопов собственноручно сплетать какую-то странную конструкцию, сопровождая всё не менее странными словами:

— Пожалуй, сейчас и правда так будет быстрее, чем с овощами…

__________

Примечание.

https://www.alamy.es/foto-una-canoa-de-canas-en-el-lago-titicaca-puno-peru-26772542.html

Спасибо другу Донбау https://author.today/u/donbaubaronpampa за инфу по этим лодкам.

Я и не предполагал, что там возможна чуть ли не целая индустрия. Ну, с поправкой на соответствующие аборигенные средства производства, конечно…

__________

Естественно, ловить рыбу надо только сетями. Никакими иными способами, в сколь-нибудь промышленных количествах, запас на несколько тысяч человек не создашь. Ну, либо мне такой способ не известен.

С инженерной точки зрения, в данных условиях возможно только одно решение: широко известные в узких кругах лодки из камыша. Использовавшиеся, если верить Туру Хейердалу, и в древнем Египте, и в доколумбовской Америке, и в Полинезии. Видимо, действительно удачное с инженерной точки зрения решение.

Что не менее важно, более чем посильное технологически конкретно в этом месте, в это время, с имеющимися людьми и инструментарием.

Окончив заготовку камыша, показываю добровольцам из местных плетение в снопы. После этого, плетение снопов в каркас и обвязку на самой первой плав-единице делаю собственноручно, приноравливаясь к знакомым только теоретически процессам.

Затем, убедившись, что все всё усвоили, рысью бегу обратно в стойбище: открыт вопрос с сетью. Вязать её пару дней, да и нить только шерстяная. Зато её много, для «пробы пера» вполне сгодится. С одной стороны, конечно, капрон и синтетика были бы лучше.

С другой стороны, я всё же целитель, и у меня получается укреплять органику в процессе вязки сети.

__________

Вечером того же дня, по окончании части судостроительных работ, когда пьём кумыс с Алтынай в юрте, она смеётся:

— Когда ты рыбой всех угощал, заметил? Внучатый племянник Еркена нас с тобой только что глазами не ел.

— Да я как-то даже не знаю, кто именно его племянник. А нам с тобой это чем-то чревато? — считаю необходимым обеспокоиться. — Ну или лично тебе?

— Да чем? — отмахивается Алтынай. — Видимо, опять будут свататься пытаться… Что они ещё могут хотеть…

Вот в этом месте я ощутимо напрягаюсь:

— А тебя насильно могут замуж выдать?

— Ну, у нас есть некоторые традиции сватовства, — задумчиво отвечает Алтынай. — Но мимо обрядов и обычаев всё равно не проскочить. Да и моё согласие является обязательным. По всем обычаям.

Видя, что я слегка занервничал, Алтынай смеётся.

— Слушай, а есть такой обычай? — спрашиваю, напрягая память. — Девушка пускается вскачь на своём коне. Жених — за ней. Должен догнать и как-то по-особому схватить. Это у вас есть?

— Есть подобное, откуда знаешь? — Алтынай с интересом смотрит на меня. — Ты же даже на коне не сидишь?

— Ну, от жены же знал, — пожимаю плечами.

— Ты должен был очень сильно любить свою жену, чтоб принять обычаи её рода ближе, чем свои, — задумчиво говорит Алтынай. — Хотя не представляю, как сватался лично ты… С твоим-то знанием коней…

Она деликатно не упоминает о моём «умении» держаться в седле, а я оставляю её слова без ответа и задумываюсь. Пытаясь понять, где проходит граница между самим Атени и мной. И есть ли она вообще.

По некоторому размышлению, прихожу к выводу, что границы-то уже и нет.

— Обычай, что ты упоминаешь, есть, да. Но там надо не схватить, — смеётся после паузы Алтынай. — Там всё же поцеловать надо.

— Прямо на скаку? — поражаюсь я. — Как это возможно?

— Тебе и сегодня никак, — ещё больше веселится Алтынай. — А я тебе каждый день говорю, учись ездить… Ладно, слушай дальше. Если девушка не против, жених её догоняет и целует.

— А если она не против, но он её догнать не может? — задаю дурацкий вопрос я.

На который Алтынай снова смеётся, склонив голову к плечу и глядя на меня:

— Если девушка не против, жених её в любом случае догонит. Подумай.

— Да, это я глупость сказал, — доходит до меня с запозданием.

— Если же девушка против, то жених её просто не догоняет, — продолжает Алтынай. — И соответственно, не женится.

— А если всё-таки догонит? — не унимаюсь я. — А она будет против?

— Кони все примерно одинаковые. Ну, у нас одинаковые, — поправляется Алтынай. — Женщина всегда легче мужчины. Плюс фора на старте. Не догонит. НО, если всё-таки нелюбимый жених её догоняет, а она против, тогда она его просто бьёт камчой. Его либо его коня, не важно. И то, и то означает отказ.

— Лихо у вас, — присвистываю.

— И это ещё не всё, — продолжает веселиться Алтынай. — Неудачному жениху камчой может прилететь, куда попадёшь. То есть, куда угодно… У Еркена старший брат был, ему по глазу досталось. Так и ходил кривой до конца дней, и замуж за него потом никто не вышел.

Понимаю, что веду себя крайне дико и не гуманно, но против своей воли не удерживаюсь от смеха и смеюсь в унисон с Алтынай.

Инфантильно успокаивая себя тем, что, видимо, у Еркена всё семейство неприятное. Раз судьба его брата ни у кого не нашла сочувствия. Включая меня…

__________

Примечание.

Автор в курсе, что древний степной обычай догнать конным девушку и поцеловать — всего лишь праздничная игра. Не имеющая ничего общего с обычаями сватовства в Степи. Но в книге пришлось к слову…

__________

— Кстати, сватается обычно старший брат отца жениха. Либо кто-то из старших мужчин его семьи. — Продолжает просвещать меня Алтынай. — А девушка жениха вообще, бывает, и не видит до свадьбы. Но это не в нашем роде. Это в семьях попроще. Дочь хана, без своего согласия, конечно, ни за кого не выйдет.

— В твоём случае, старших мужчин твоего рода вообще уже нет, чтоб принять сватовство. — размышляю вслух над услышанным. — Это не может стать причиной того, что ты не сможешь сама себе выбирать мужа? И за тебя это решит кто-то другой?

— Нет, — с улыбкой роняет Алтынай. — Я дочь хана. Не «чёрной кости» мне указывать. А из «белой кости» никого не осталось. А даже если бы и… Я всё равно сама бы решала.

— Но ты вроде никогда особо и не кичишься сословной разницей? — задумчиво говорю, что думаю, только чтобы что-то сказать. — Это не может стать причиной давления на тебя?

— Давить на дочь хана — это же вариант на крайний случай. Сейчас же ничего такого особенного не происходит, — пожимает плечами Алтынай. — Обычные неурядицы… Кстати, а с чего ты так заинтересовался нашими обычаями? Ты же даже не обрезанный? — со смешинкой во взгляде наклоняет голову к плечу Алтынай.

Только и могу что широко открыть глаза в ответ и спросить:

— Откуда ТЫ знаешь???

Видимо, вид у меня действительно смешной, потому что она закатывается в беззвучном хохоте, потом, правда, сквозь смех выдавливает:

— Живём в одной юрте. На реку вместе ездим…

— Но я тебя всегда прогоняю подальше от себя на реке! КАК?… — возмущённо шепчу в ответ.

Чтоб снаружи юрты никому любопытному ничего не было слышно. Из более чем деликатных деталей нашего совместного проживания.

— Ага, так я тебя и послушалась, — веселится в кулак Алтынай. — Интересно же… И глаза у меня зоркие.

— Тогда логичен второй вопрос: а откуда ты знаешь, чем обрезанный от необрезанного отличается? — справляюсь с замешательством и говорю само собой напрашивающееся.

— У меня что, младших братьев не было? Двоюродных тоже…

Глава 13

На утро следующего дня, старая Раушан с удивлением, переходящим в замирание сердца, наблюдает за тем, как дочь хана седлает своего жеребца.

А странный азара, обосновавшись чуть поодаль, перешнуровывает длинными тонкими верёвочками какую-то странную обувь, придирчиво перемотав перед этим ноги какими-то прямоугольными кусками хлопковой тряпки, бормоча при этом себе поднос: «Норматива полтора. А то и поболее».

Затем азара и Алтынай подходят к Раушан:

— Уважаемая, не сочти за труд, побудь судьёй в нашем споре, — начинает азара.

— Что за спор? — по обычаю, строго спрашивает Раушан, которая сама уже обо всём догадалась, но тщательно соблюдает обычаи.

Поскольку у девочки всё равно никого из родни. Да и интересно, если честно: азара не то что сидеть на коне за эти дни, а даже подходить к нему не научился! Как он собрался состязаться? Пешком?!

Раушан ловит себя на том, что её интерес к соревнованию ещё больше, чем у самих соревнующихся. Совсем как в молодости, улыбается собственным мыслям она.

— Алтынай говорит, что обгонит меня. Я говорю, что обгоню её. — Коротко и просто отвечает азара.

— По каким правилам? — хитро спрашивает Раушан, замечая, что очень многие подтянулись и с любопытством внимательно следят за беседой.

— Соревнование длится, пока один не упадёт или не остановится, — отвечает азара, а Алтынай подтверждает кивком. — Пока движутся оба, соревнование не окончено.

— По какой дороге? — деловито спрашивает Раушан, старательно соблюдая правила беседы.

— По кругу. Вокруг этих четырёх холмов. Вам отсюда как раз будет видно. — Азара ведёт рукой, обозначая будущий путь…

__________

Несмотря на жаркий полдень, все жители стойбища исподволь наблюдают за необычным соревнованием.

Старый Еркен с напряжением присматривается от своей юрты: жеребец Алтынай поначалу предсказуемо оставил позади лысого выскочку. Который, впрочем, нимало не смутился, а припустил страусиными шагами в темпе конской рыси следом.

Страуса сам Еркен раньше видел в зверинце Наместника.

Но сейчас Алтынай уже несколько часов гоняет жеребца вокруг холмов по оговоренной дороге. И жеребец постепенно устаёт.

— Жеребец-то хорош, — время от времени цыкают наблюдающие.

Все согласны, что отдыхать коню дочь хана даёт никак не больше положенного. Искренне стараясь держать дистанцию между собой и азара, — это видно всем, кто хоть что-то понимает в лошадях.

Но азара, категорически не отдыхая, рысит следом за конём Алтынай и через несколько часов после начала состязания точно так же, как и утром. Вызывая невольное уважение всех наблюдающих.

— Неужели сможет перегнать коня? — периодически спрашивает кто-то из молодых.

— Волки могут… — серьёзно кивает старая Сауле. — Просто надо понимать, что, в отличие от коня, они бегут медленнее. Но не остановятся, пока не загонят добычу…

— Лысый волк, — бросает кто-то и все смеются.

Азара, правда, периодически прикладывается к небольшой фляге с водой, висящей на боку, но это правилами и не возбраняется. Да и вообще сказать, никто ещё пешком за девушкой гнаться не пытался… На памяти даже аксакалов. Видимо, этот день войдёт в рассказы, которые потом можно будет с удовольствием за пиалой кумыса рассказывать другим родам.

— Загонят хорошего коня, — недовольно и зло бросает от своей юрты Еркен, вызывая смех окружающих.

От которого сам Еркен начинает злиться ещё больше.

— Уговор был, что соревнование длится, пока один не упадёт или не остановится, — время от времени строго повторяет Раушан, как хранительница правил состязания. — Пока движутся оба, соревнование не окончено!

— Волк, — всё чаще слышится ближе к закату.

Когда аргамак Алтынай всё больше выказывает признаки усталости (так хорошо видимые всем кочевникам и просто понимающим в лошадях людям).

В отличие от азара. Который ещё и что-то бормочет на ходу.

— Возможно, молится, — предполагает кто-то из детей. — Иначе и не объяснишь… Откуда столько сил?

Наконец, ропот среди стойбища достигает ощутимого предела, и Раушан выходит на дорогу перед конём дочери хана:

— Алтынай, ты проиграла, — звучит голос старухи в полной тишине. — Твой конь сейчас упадёт!

— Да вижу, — с досадой бросает Алтынай, спрыгивая с седла и оборачиваясь назад.

Глядя на набегающего в четверти мили позади азара.

Который, в отличие от коня, видимых признаков усталости не выказывает.

— У него ноги трясутся! — горячится старый Еркен, указывая на коня, под повторный взрыв оглушительного хохота окружающих. — Выводи, выводи его! Запалишь ведь такого скакуна!..

Под смех кочевников, на Еркена, коня, Алтынай и Раушан набегает азара. Останавливается, опирается ладонями о колени и, чуть запыхавшись, спрашивает у Алтынай:

— Почему остановилась? Я ещё могу бежать…

Последние слова азара тонут в раскате смеха всех без исключения присутствующих, кроме Еркена.

__________

Вообще, наш спор с Алтынай изначально был спором Науки против Дикого Энтузиазма. Лично я помню теорию кавалерийских уставов. Больше шестидесяти километров в сутки, марш считался усиленным даже в 1941–1945. Когда нормативы кавалерии были повыше, чем в Первую мировую или раньше. Дистанция в восемьдесят кэмэ в сутки считалась чуть ли не предельной, и более двух суток животное так нагружать крайне не советовали. На уровне статьи кавалерийского Устава, опять же.

В отличие от человека, который в английских марафонах, кажется, года с восьмидесятого, у лошади выигрывал достаточно регулярно.

__________

Примечание:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Марафон_человека_против_лошади

__________

Ещё там, в самом начале своей карьеры, я слышал, что ребята в советском «Вымпеле» проходили и по двести километров в сутки. Причём, такой темп они держали не одни сутки подряд. Ребята, конечно, были хорошо тренированные; но и я в местных реалиях им вряд ли уступаю.

Уже позже, «во флоте», столкнулся с информацией, что конкретно китайские «Ночные тигры» имеют норматив около трёх сотен километров в сутки. Что, с моей точки зрения не реально. Но у «Тигров», говорили, была какая-то хитрая техника: двое несут третьего посменно, каждый третий отдыхает.

Не знаю, что было правдой из той легенды, но в соревновании со средних кондиций жеребцом, тут, лично я после «тренингов» джемадара Пуна чувствовал себя более чем уверенно.

Алтынай, кстати, сразу сказала: целые сутки жеребец, в отличие от меня, бежать не будет. На что мы с ней и ориентировались.

Попутно, на маршруте, мне почему-то вспомнилась известная поговорка о том роде войск, который обязан уметь бегать быстрее лошади.

Вероятно, Василий Филиппович Маргелов о безграничности человеческого ресурса тоже что-то знал. Либо, как вариант, хорошо представлял ограниченность ресурса лошадиного племени.

Глава 14

После нашего эпического забега с Алтынай, в стойбище на следующий день начинают съезжаться многочисленные родственники из других кошей. Якобы по своим внутренним семейным причинам, но на самом деле явно имея в фокусе внимания исключительно меня.

Просто никто из них не в курсе, что любой целитель, в силу прокачанной эмпатии, чужое внимание чувствует очень хорошо.

Алтынай, как и я, отлично чувствует то же самое; но, в отличие от меня, не испытывает никакой неловкости.

Я продолжаю плести основную и запасную сети, поскольку работы ещё дня на полтора. А Алтынай сидит рядом и, от нечего делать, взбивает вручную что-то типа масла из очень жирных сливок.

— Ну что, ты в конечном итоге довольна? — ворчу себе под нос, сражаясь с неудобной шерстяной нитью. — И зачем тебе это масло? Оно же сейчас всё равно долго не хранится…

— Ты просто не представляешь, сколько будет пересудов, если я сейчас хоть на мгновение скроюсь из виду, — тихо смеётся в ответ Алтынай. — Особенно когда столько соседей в стойбище. А так, все видят, что я порядочная, положительная и хозяйственная. Вон, домашними делами занята. А масло всегда есть кому отдать. Хватает семей небогатых… Не выливать же молоко в землю… А так да, я довольна, — Алтынай искренне лучится таким неподдельным весельем, что поневоле положительно действует и на меня. — Теперь у меня в любой момент готов, как ты любишь говорить, запасной вариант: спрятаться за твою спину, если чьё-то сватовство станет чересчур навязчивым. И если мирно «сбрить» этих сватающихся никак не получится.

— А как насчёт общественной морали и харама? Слухи не поползут? — интересуюсь чисто для общего развития.

— Не-а, — снова беззаботно отмахивается Алтынай. — Наши апайки откуда-то всё как чувствуют… Если бы что-то было, они бы, сама не знаю, как, но точно бы знали. То, что сейчас ничего нет, они тоже как-то видят.

— М-да, похоже, всё и всегда знающие бабушки — это не частная проблема моей родины, — бормочу в ответ. — Я думал, они только у меня на родине такие. Всё знающие внутренние разведчики…

— Апайки везде одинаковые, — Алтынай начинает просто-таки неприлично громко ржать, привлекая всеобщее внимание. — Ещё мать рассказывала, правда, о своём роде. Но тут то же самое.

— Слушай, а откуда в других кошах узнали о нашем с тобой вчерашнем соревновании? — оглядываясь по сторонам, замечаю, что людей вокруг сегодня как бы не втрое больше, чем обычно. — Ведь эти же все гости не случайны?

— Не случайны, конечно, — веселится Алтынай. — Ну а что, у неграмотных жизнь же скучная. А тут такая новость! А узнали очень просто. Кто-то родне вечером свежий каймак отправлял, кто-то — молодой курт. Вот в одном месте гонец обмолвился, в другом второй, а по Степи новости быстро летят. Вот сегодня все, кому делать особо нечего, отправились сюда: интересно же лично поглазеть. На тебя и меня.

— Как-то странно получается. На носу зима и явно голодное время. А делать целому табуну людей нечего, — продолжаю недовольно ворчать. — Как насчёт заготовок на зиму? Им что, даже в преддверии голода заняться нечем?!

— Ты же сам всё понимаешь, — вздыхает Алтынай, теряя былую весёлость тона. — Как ты говоришь, мышление инерционно. А у общества мышление инерционно вдвойне. Да и вольные кочевники — не тот народ, которых даже голод может заставить ковыряться в земле. Это ты понимаешь, что такое надо. Я понимаю, как дочь хана. А большинство… Раньше вот в набеги ходили. В голодный год, когда в Степи падёж. А тут не на кого. Да и большинство воинов с отцом за Султаном же ушло. И сгинуло…

— «Попробуем вам помочь», — повторяя ремарку неизвестного тут Хазанова про психиатра (у которого Геннадий Викторович косил от армии во времена СССР), бормочу под нос. — Как говорят в армии, "если не умеют — научим".

— А если не хотят, тогда что делать? — логично продолжает мою мысль своим вопросом Алтынай. Попадаясь в маленькую ловушку.

— Заставим, — смеюсь в ответ уже я.

— Как ты заставишь свободных людей? — не на шутку заинтересовывается Алтынай. — Ты что, думаешь, у нас в Степи никогда не было тех, кто понимал, что в жизни работать надо тоже уметь? Я вот всего не понимаю, вернее, сказать не могу… Но есть же твои собственные правила. Ты же сам объяснял, про мозг, который энергозависимая система. Про инерционность сознания толпы. Про путь наименьшего сопротивления, по которому всегда идёт эта твоя Способность Выполнять Работу.

— Энергия, — поправляю.

— Да, она… мне так понятнее просто… Я, конечно, ещё маленькая, но хорошо вижу: большая часть людей так и будет продолжать веселиться и проедать летний удой! Но к зиме готовиться, пробуя неизвестное новое, не будет. Максимум, курт на зиму наделают.

— На одном курте зиму не протянешь, — замечаю, распутывая не так затягивающийся узел.

— О чём и речь, — по-взрослому вздыхает Алтынай. — Особенности кочевого менталитета, как ты говоришь.

— Ну, есть способы заставить, — не соглашаюсь с Алтынай. — Просто с твоей позиции они не просматриваются.

— А с твоей, как они выглядят? — живо и непосредственно отставляет в сторону казан со взбиваемым маслом Алтынай. — Рассказывай.

— Пока не о чем, — откровенно говорю вслух. — Пока представляю только теоретически. Но знаю всё в деталях и хорошо. Просто надо на практике добиться успеха. Для этого придётся перепробовать массу паразитных вариантов и переделать много ненужной одноразовой работы.

— Что будет в итоге? — требовательно спрашивает Алтынай. — И я же не прошу подробностей. Просто обозначь, что за способ. С дочерью хана говоришь, я должна знать твои намерения.

— Скажу так: у меня ещё никогда не было такого, чтоб я не добился того, чего хотел. — Размышляю вслух. — Если это «что-то» было мне по-настоящему нужным. Ну или если я думал, что мне это по-настоящему нужно. О самом способе заставить: у меня на родине был такой вариант. «Делай, как я!», назывался.

— Говоришь правду, — выносит вердикт Алтынай после паузы. — Да. Личный пример действительно может сработать… Но ты не договорил. Расскажи, что сейчас недосказал? — её палец требовательно впивается мне между рёбрами, заставляя вздрогнуть.

— Да нечего пока рассказывать. Вспомнил, как женился первый раз в девятнадцать лет. Добивался жены, как мерин морковки. У готовящих шужык перед тоем…

Алтынай долго и заливисто смеётся. Потом спрашивает:

— А конец истории?

— Развелись через двадцать и один день ровно.

— У вас так можно? — её брови удивлённо ползут вверх. — Ты, конечно, необрезанный, но… — она воровато оглядывается по сторонам и шепчет, — ты так уверенно изображаешь шиита! Кстати, кто ты?! И как так, что у вас можно бросить жену через три недели после свадьбы?!

— Это ещё кто кого бросил, — возмущённо шепчу в ответ. — Жена через три недели решила жить в другой, более богатой стране! Страна находилась к западу от моей и в те времена, когда мы женились, та страна считалась нам врагом! Ну, если и не совсем врагом, то уж точно недоброжелателем! Я тогда готовился идти в наше войско, у нас этому несколько лет учатся. Чтоб стать хотя бы полусотником, — перевожу, как могу, те реалии на местный язык. — Жена уехала в ту страну, а я остался в своей доучиваться. Вот и расстались.

— А-а-а, поняла. Ты не захотел переприсягать другому хану и менять войско, — задумчиво переводит для себя историю моего суперкороткого первого брака Алтынай. Тягуче глядя на меня.

— Ну, можно и так сказать…

— А как же правила, обычаи и шариат? — недоумевает Алтынай. — Как жена может бросить мужа? Хотя, ты же необрезанный… а жена была правоверная? Язычница? Кто?

— Ну, сестра, это всё же было весьма далеко и не тут, — не вдаюсь в подробности и детали. — И там вообще не в ходу ни шариат, ни какие-либо другие Книги.

— Страшное, должно быть, место, — ёжится Алтынай, вызывая смех у меня. — Одни язычники и безбожники? Как целые страны могут жить без Истины Всевышнего в сердце?

— Не буду напоминать про единоверцев-пашто, сестра… которым Вера не помешала… — замолкаю на полуслове, ругая себя мысленно, как могу. Из-за украдкой вытирающей глаза Алтынай…

Вот же дебил… Нашёл себе, называется, грушу для битья и оппонента для спора…

Неожиданно для себя, обнимаю свободной рукой Алтынай за плечо и прижимаю к себе. Касаясь губами макушки.

Не выпуская узла на сетке второй рукой.

Как ни странно, срабатывает. И она через полминуты успокаивается.

— Да я понимаю, что по большей части дело всегда в людях, — уже спокойным тоном задумчиво роняет она, отстраняясь. — А не в правилах и законах. Но всё же, Вера — одновременно и освещающий путь свет, и оружие. Наверное, можно обойтись и без. Но, по мне, хорошо, когда это всё есть.

— Кто бы спорил, — не вдаюсь в теологические споры. — Кто бы спорил… Просто, как всякий инструмент, его работа очень во многом зависит от того, в чьих инструмент руках. И я бы не путал Веру и Религию, сестра… А сами руки держащих инструменты очень даже нередко бывают нечистоплотными.

— Ты сейчас так говоришь, как будто у тебя есть конкретные претензии, — с любопытством переключается на другую тему Алтынай. — Подробности будут? Или опять сошлёшься на то, что я ещё маленькая?

— Ну, если говорить об уме, то в сравнении со всеми местными ты просто аксакал, — признаю, ничуть не кривя душой. — А то и пара аксакалов. А что до претензий… Знаешь, пока готов только обозначить в общем и в целом, не указывая ни на кого конкретно.

— Давай, продолжай! — острый палец Алтынай снова впивается безошибочно между моими рёбрами.

— Меня очень настораживает или пугает, когда какая-то группа людей, с одной стороны, проповедует и декларирует разумные и добрые идеи Десяти Заповедей и Семи Недопустимых Грехов, — пожимаю плечами. — Но это с одной стороны. А с другой стороны, когда среди этих самых людей со временем появляется кто-то, зовущий сам себя «Наместником Бога на Земле», «Знамением Аллаха» или «Голосом Аллаха».

— А наместник бога на земле, это где? — непосредственно заинтересовывается Алтынай. — Я даже и не слыхала о таком.

— Да была одна интересная страна, — бормочу. — Не скажу, как она сейчас называется. На закат отсюда, через Срединное море.

Снова костерю себя второй раз за минуту, поскольку о наличии местного соответствия полуострову в виде сапога памяти Атени ничего не известно.

Не то чтоб я был не уверен в Алтынай (как раз наоборот), но бережёного, как говорится…

К моему везению, наша теологическая беседа прерывается появлением шумно вываливающегося в круг перед юртой мальчишки:

— Алтынай, там в твою юрту послание! — возбуждённо голосит тот.

— Без мужчины не пойду, — коротко роняет Алтынай в ответ, — жди.

Затем она исчезает в юрте, не запахивая, впрочем, полог (заменяющий двери). Внутри она быстро натягивая зачем-то белый чапан (или как эта одежда у них называется?), потом — что-то типа диадемы на голову, вдевая в уши серьги и буквально за считанные мгновения преображаясь в образец почти что модели. Пусть и с ярко выраженным этническим уклоном.

Затем она выходит из юрты и, прихватив меня за рукав, почти что тащит за собой, поясняя на ходу и совсем не стесняясь любопытного паренька, семенящего рядом:

— Мне может понадобиться твой совет и помощь. Это наверняка от Наместника, сама могу быстро не сообразить, что отвечать. Плюс, может понадобиться говорящий на пашто.

— Понял, — моментально включаюсь. — Быстро поясни, как правильно действовать.

— Действуй, как моя правая рука. Я сама буду рядом и чуть сзади. — Двумя фразами ориентирует по формату протокола встречи Алтынай. — Если тебя надо будет поправлять, я вмешаюсь. Но до того момента, действуй по своему усмотрению. Всё равно ты самый умный и быстро думающий мужчина рядом со мной сейчас…

— Понял.

— Приветствую посланника Наместника Султана, — чуть удивлённо поднимает бровь Алтынай, подходя к странновато выглядящему в степи гостю, рядом с которым уже топчутся вездесущий Еркен и пара парней, как две капли воды похожих на него же. Видимо, родня Еркена.

— Приветствия Ханскому Шатру из Канцелярии Наместника, — церемонно и достаточно учтиво кланяется одетый явно по-городскому мужик на ломаном туркане. Затем извлекая из недр своего одеяния какой-то бумажный свиток и протягивая его в руки Алтынай.

Как предписывалось Алтынай, принимаю пергамент из рук чиновника и впиваюсь в него глазами. Не понимая ни слова, поскольку сама бумага написана тем самым, незнакомым мне, алфавитом, которым пользуется и Алтынай.

Если бы это было что-то, хоть отдалённо напоминающее письменность пашто оттуда (не важно, арабской или персидской основы), лично у меня проблем с пониманием бы не возникло.

Увы, не всё коту Масленица.

— Уважаемый, вы бы не могли прочесть это? — нейтральным тоном спрашиваю на туркане, без эмоций глядя на чиновника.

Чиновник в ответ удивлённо смотрит на меня и отвечает на пашто:

— Мои извинения, уважаемый, вы бы не могли повторить то, что только что сказали?

— Дай сюда, — дёргает меня за руку Алтынай, одним слитным движением забирая свиток у меня и разворачивая его перед собой.

— Прошу прощения, сейчас ознакомимся, — с облегчением сообщаю гостю уже на пушту.

Затем Алтынай медленно читает мне написанное в пергаменте: хотя алфавит ей и знаком, но написано всё на пушту. Которого лично она не знает.

В такт её чтению, доставивший послание из Канцелярии чиновник, как болванчик, уважительно кивает головой через каждый две секунды. Подтверждая правильность прочитанного дочерью хана на незнакомом языке.

__________

Чиновник канцелярии Наместника привозит в стойбище ответный пергамент в середине дня, когда дочь хана и лысый азара о чём-то весело болтают у юрты. Занимаясь какими-то хозяйственными делами.

По совпадению, именно в этот день в стойбище в три раза больше людей, чем обычно: гости из других кошей, прослышав о человеке — победителе коня в беге, не преминули сесть на коней и прибыть с самого утра, чтоб лично поглядеть на диковинного победителя.

Имеющего, кстати, двойственный и неопределённый статус: с одной стороны, победа азара в известном и весьма определённом соревновании признана и самой дочерью хана, и множеством очевидцев, включая долго смеявшихся и удивлявшихся стариков.

С другой стороны, ни ритуального поцелуя не было. Ни какого-то объявления о сватовстве либо о назначении дня свадьбы.

Пергамент от Наместника оказывается на пушту. Который умеющая читать дочь хана зачитывает вслух, но не понимает смысла. А азара, выслушав, кивает и переводит вслух на туркан. Так, чтоб было слышно всем стоящим вокруг.

— Ты ничего не напутал? — уточняет дочь хана у азара по окончании перевода.

На что азара только молча отрицательного качает головой:

— Сестра, позови любого, говорящего на пашто кроме меня.

Таковых, однако, поначалу не находится.

— Я настаиваю, сестра, — учтиво, но твёрдо говорит азара, что-то взвесив уме. — Очень важно, чтоб слова этого послания подтвердил кто-то из твоих людей.

Через полчаса раздумий, на утоптанной площадке рядом с дочерью хана появляется родич кого-то из крайних восточных юрт, понимающий на пашто.

— Сверка текста, — непонятно говорит азара, и дочь хана читает вслух содержание пергамента на пашто второй раз.

Посланник Наместника повторно кивает в такт каждой прочитанной фразе, а парень из соседнего стойбища, напрягаясь, переводит читаемые ханской дочерью слова на туркан.

По мере чтения и перевода пергамента, среди слушающих возникает тихий ропот.

Который дочь хана прерывает одним взмахом руки:

— Атарбай, как договаривались. — Затем она поворачивается к родичу из соседнего стойбища. — А ты переводи всем. Атарбай будет говорить на пашто медленно, да, Атарбай?

Здоровяк-азара кивает дочери хана в ответ и не быстро, но твёрдо и уверенно начинает отповедь, старательно переводящуюся вторым парнем на туркан для всех:

— Уважаемый, подскажите нам, степным людям… — Хотя сам азара явно не степняк, но статус гостя и стоящая позади дочь хана дают ему право говорить сейчас именно от имени Степи. А местному чиновнику тонкости, видимо, просто не ясны. — Наместник решил отменить решение Великого Султана? Есть наша тамга, есть прилагающийся к ней пергамент. Есть его условия. Почему послание уважаемого Наместника отменяет Волю Великого Султана?

И сам приезд чиновника Канцелярии Наместника, и начинающаяся беседа не могут остаться без внимания всех, находящихся в ханском стойбище, потому уже через считанные мгновения начала беседы, разговор продолжается в плотному кругу кочевников. В задние ряды которых из передних уважительным шёпотом (чтоб не мешать беседе дочери хана и чиновника) передают слова парня-переводчика, звучащие на туркане.

— Вы сейчас о чём, уважаемый? — искренне удивляется чиновник.

— Давайте сравним этот текст с тем Договором, что написан на нашем пергаменте, за печатью Великого Султана. — Вежливо настаивает азара.

Вездесущие мальчишки молнией несутся в ханский шатёр и, по одному взмаху руки дочери хана, приносят деревянный ларец.

Из которого азара как-то буднично и без пиетета достаёт второй пергамент:

— Давайте сравнивать, уважаемый. Видите здесь столбцы? Вот текст на восточном туркане, вот — тот же текст на вашем пашто, вот — этот же текст на дари и на западном туркане, и ещё на двух языках. Сестра, помогай, я помню только верхнюю строку…

Чиновник Канцелярии Наместника берётся за пергамент тамги с противоположной от азара стороны и, внимательно следя за словами азара, после короткого обдумывания сказанного, согласно кивает. Головы азара, дочери хана и чиновника, склонившиеся над двумя пергаментами, почти касаются друг друга, но на это никто не обращает внимания.

Так как все поглощены смыслом происходящего.

— … какой ещё приезд к вам? — Вежливо, но явно недружелюбно продолжает азара после того, как чиновник знакомится с Пергаментом Тамги и подтверждает все его условия (скреплённые печатью Султана!). — Какая передача разбойников вам? Какое дальнейшее разбирательство, только властью наместника, без участия наших представителей?

Чиновник Канцелярии, в отличие от некоторых кочевников, кажется, явно ухватил суть невысказанной ещё претензии, потому что отвечает очень осторожно:

— Уважаемый, мне кажется, я догадался, что вы имеете в виду. Но в данных делах личная трактовка позиций недопустима. Пожалуйста, поясните открыто. С чем не согласна ваша сторона?

— Кочевая Степь, в лице нашего Хана, и Султан, иногда в лице Наместника Провинции, имеют Договор о Дружбе. По этому договору, наш Хан и ваш Султан друзья. — буднично пожимает плечами азара. Как будто сопоставление двух Пергаментов и такая вот учёная беседа лично для него — плёвое и привычное дело. Не один раз имевшее место. — По нашим правилам, Хан и Султан ровня. Да и по этому Договору тоже, вы согласны? — азара недружелюбно смотрит на чиновника.

Чуть изменившегося в лице, но вежливо и аккуратно кивающего в ответ, подтверждая пока справедливость всех высказанных гостем дочери хана утверждений.

— Наместник, насколько я понимаю, чиновник и слуга Султана. Это так? — нимало не смущаясь учёностью беседы, продолжает азара.

Чиновник, доставивший послание Наместника, снова кивает…

__________

Ахмаду, старшему писчему Канцелярии Наместника, данное со вчера в Канцелярии задание не понравилось изначально. Хотя и не показалось особо сложным.

Всем понятно, что требующие справедливости кочевники-туркан, переселённые в Провинцию по инициативе Великого Султана, были в своём праве: грабежи соседей со стороны пашто всегда имели место. И всегда будут иметь место, такова жизнь…

Но, пойманный с поличным, малик одного из небольших родов пашто мало того, что попал в плен живым (!). Так ещё и собственноручно убил родного сына кочевого Хана! Попутно, подняв руку и на Ханскую дочь…

Что явствовало из поступившей в Канцелярию жалобы.

По счастью, жалоба была доставлена кочевниками-туркан устно. Это раз. Никаким особым весом или связями в этой Провинции дикари-туркан не обладали, два: они совсем недавно перебрались сюда, и ещё не успели обрасти ни местной роднёй, ни связями. Третье, и главное: признавать вину своих не было возможно ни по традициям, ни по неписанным правилам.

Даже если пашто неправы, не каким-то дикарям-туркан им об этом говорить. На собственной земле…

Шайтан подери Великого Султана с его «линией разграничения» между горами и предгорьями.

В Канцелярии, под руководством самого Наместника, за несколько дней сама жалоба была проанализирована, всесторонне просчитаны последствия и выработана стратегия противодействия: если в двух словах, просто заморочить дикарям голову.

И категорически не поступиться ни благополучием пашто, ни влиянием фарси или дари в Провинции. И не уступать (шаг за шагом) в судебных спорах дикарям-туркан. Состоящим, однако, в родстве с Великим Султаном (происходящим, в свою очередь, хоть и из оседлой, но менее древней ветви тех же туркан, просто живущей дальше к закату).

Как именно заморачивать голову дикарям, Светлейший Наместник, бесспорно знал лучше других. И первым шагом являлся его письменный ответ.

На удивления Ахмада, в пух и прах разбитый дикими равнинными кочевниками с самых первых минут беседы.

— … Почему тогда Наместник, независимо от Воли Великого Султана, может принимать свои решения? Вести свою политику и не исполнять ничего из повелений Великого Султана? — лысый здоровяк, отдалённо похожий на азара, смотрит наивными светлыми глазами на чиновника.

Но Ахмад уже не обманывается простоватой внешностью здоровяка.

Прозвучавшие слова могут сразить не хуже меча. Причём весь род до седьмого колена.

Как род самого Наместника, так и рода всех стоящих с ним рядом, без разбора… Включая самого Ахмада.

Кто мог подумать, что эти дикари, которых вообще никто не принимал всерьёз, окажутся не только грамотными? А ещё и сумеют так ловко поставить на места акценты. Ну да, нарушения канцелярии любого наместника в адрес кочевников есть всегда, в любой провинции.

Но здесь пахнет не простым нарушением.

В Пергаменте Султана, Хан кочевников действительно назван равным Великому.

И здоровяк сейчас старательно сворачивает в трубочку и убирает в свой ларец пергамент Канцелярии Наместника.

В котором сам Наместник, покарай его шайтан, говорит Хану или его людям прибыть к себе в Канцелярию.

Всё равно что командует самому Великому Султану.

В Столице живьём в масле варили и за меньшее…

__________

— Ну что, как всё прошло? — спрашиваю Алтынай наедине в юрте после того, как мы спроваживаем чрезмерно хитрого чиновника из Канцелярии обратно за разъяснениями (аккуратно изъяв вещдоки — доставленный им пергамент, который он суетливо пытался нам не оставить). — Я всё говорил правильно, не налажал нигде?

— По содержанию всё хорошо, — как-то неожиданно по-взрослому отвечает Алтынай. — Но в следующий раз, когда будешь говорить от моего имени, или как Моя Рука, больше никогда не говори; «Я понимаю». Говори или «Мы», или «Хан». Или «Дочь Хана». А то получается, что за нас решаешь ты.

— Моя ошибка сейчас нам не повредит? — начинаю резко беспокоиться в этом месте.

— Сейчас точно нет, — успокаивающе взмахивает рукой Алтынай. — Ты же видишь, что само содержание ответа Канцелярии делает бессмысленным любую ответную вежливость с нашей стороны. Если их договаривающаяся Сторона берёт собственные слова обратно. Просто учти на будущее…

— Мне кажется, Наместник действует от своего имени, не от имени Султана, — сообщаю Алтынай не вызывающий у меня сомнения момент, который, видимо, не столь очевиден менее искушённым в делопроизводстве кочевникам…

__________

Примечание.

Как может, при сколь-нибудь долгом совместном проживании, мимикрировать внешность и нивелироваться даже расовая разница, очень хорошо показано в бессмертном фильме «WHO AM I?» с Джекки Чаном главной роли)))

Где его, азиата, та японка с ралли поначалу принимает за местного африканца-аборигена Намибии)))))

https://www.youtube.com/watch?v=dk37310dxbQ

Смотреть начиная ровно с 22 мин 00 сек)))

__________

Есть мнение, что бритого налысо, загорелого и одетого соответствующим образом европеоида-ГГ местный чиновник вполне мог не отличить от кочевника. Особенно на фоне нервного разговора.

Глава 15

— Можешь пояснить, почему ты так думаешь? — абсолютно непосредственно придвигается перпендикулярно ко мне Алтынай, опираясь спиной на моё бедро, а свои локти разбрасывая мне на колено и на живот. — Я всегда считала, что легко схватываю любую подоплёку событий. Но сейчас, в который раз, не понимаю твоих мыслей.

— У меня намного больше опыта с писарями и крючкотворами, — смеюсь, объясняя этим языком понятие документооборота. — И причинно-следственные связи, которые ты зовёшь подоплёкой, видятся именно с высоты именно этого опыта. Сейчас попробую объяснить… какое самое большое желание Наместника тут?

— Я думаю, у него их три, — рассудительно размышляет Алтынай, устраиваясь на мне поудобнее и, кажется, не замечая доставляемых ею мне физических неудобств. — Первое: приумножить своё богатство.

— Ему есть разница, какими способами? — вставляю важную деталь, пользуясь тем, что она и сама стоит на правильном пути.

— Весьма небольшая, — скептически и задумчиво тянет Алтынай. — Думаю, что весьма небольшая. Ровно в такой степени, чтоб не помешать двум другим его желаниям. Второе его желание: передать эти богатства по наследству своим детям, без потерь и долгов. И третье: укрепить свою власть как можно больше, при этом уходя из-под всякой ответственности.

— Просто отлично, — бормочу. — Тебя хоть сейчас к профессору Сазонову, на экзамен по политологии… Так, не спрашивай, что это, — упреждаю её, набирающую воздуха побольше. — Всё так. А теперь, раз такая умная, ответь: а у Великого Султана какое самое большое желание в адрес Наместника? Можно несколько желаний со стороны Султана, раз ты так хорошо ориентируешься в вопросах перепоручения власти…

— Как можно больше налогов с Провинции за один год, — уверенно загибает пальцы Алтынай, даже не задумываясь. — Чтоб в провинции никаких болезней людей, падежа скота, голода и подобных бедствий. Плохо сказывающихся на собираемых налогах…

— Какая умная девочка, — бормочу со смехом.

— Чтоб все действия Наместника, являющиеся продолжением власти Султана, соответствовали желаниям и повелениям самого Султана.

— Во-о-о-о-о-от. — Поднимаю палец. — А вот тут давай подробнее.

— Допустим, северных аргамаков чёрной масти надо скрестить с такими же, но с юга. Чтоб получить более ровный окрас, без белых и рыжих проплешин, и устойчивость потомства к зимним морозам. — Как по писаному шпарит Алтынай. — Ты посылаешь гонца на север. Но тамошний род, допустим, женит сына. И выезжает со своими жеребцами на юг только через полмесяца. Когда они всё же приезжают на юг, то кобылы коням уже не рады. Ну, у них нужная пора прошла, надо ждать… — делает вид, что стесняется, Алтынай. — Это самый простой пример.

— Точно.

— И это только самая лёгкая часть расхождения желаний. — Прекращает притворяться и встряхивает кистью руки Алтынай. — Когда появляется только отсрочка по времени. А ведь ещё можно сами желания искажать…

— Да. Давай с примерами пока прекратим, ты уже сказала всё самое главное. Как ты сама думаешь: Наместник исказил Желание Султана в адрес племён туркан? Или Султан вам сказал одно, а Наместнику второе?

— Возможно и то, и другое. — Снова даже на секунду не задумывается Алтынай, наверняка что-то представляющая о местных раскладах, так сказать, «из первых рук». — Было бы. Если бы я не знала Султана.

Она делает паузу, снова устраиваясь спиной на мне поудобнее, а я только что не икаю от удивления:

— А теперь ты говори подробности. Откуда это ты знаешь Султана?

— Он же затеял построение Империи, — отмахивается Алтынай, как от чего-то несущественного. — Причём, мечтает, что это будет Империя народов туркан и говорящая на туркане.

— Тогда уже на турканах, — поправляю. — Всё же ветви друг от друга порой сильно отличаются…

— Не важно, — снова отмахивается Алтынай. — Да, империя туркан. Остальные народы, хоть и не будут притесняться, но язык выучить будут должны и главенствующих позиций в будущей Империи им не отмеряно. Вот нас, кочевых туркан, во дворец зовут на каждый Курбан Айт. Ну, ханов с семьями. Я в том году была. — Завершает она свой детский пересказ почти что глобальных событий и политических устремлений.

— И ты всё это слышала сама? — удивляюсь до глубины души.

— Ты даже не представляешь, как Он любит об этом поговорить, — переворачивается на живот Алтынай и смотрит мне в глаза. — Особенно в кругу своих. Но туркан делятся на оседлых и кочевых. Султан говорит, что будущее его Империи — на копытах наших коней. Но никак не в руках оседлых ремесленников. Потому мы сидим с ним вместе, за круглым дастарханом. А наместники городов ремесленников, хоть и тоже туркан — но на одну террасу ниже, за квадратными столами.

— Ты заставила меня задуматься, — признаюсь. — Не ожидал.

— Думай, — смеётся Алтынай, хлопая ладонями по моему животу, как по барабану. — Ты, кажется, до этого момента и не понимал, что значит быть дочерью хана.

— Не в таких красках и деталях, — признаю очевидное, погружаясь в некоторые прикладные размышления.

— Теперь я понимаю, почему ты запросил письменного пояснения Наместника, — роняет Алтынай, снова переворачиваясь на спину. — Имеет место противоречие. Наместник хочет править вечно. Но не должен вызывать гнева Султана. А если в Столице станет известно, что какие-то пашто, да ещё с ведома Наместника, с оружием двинули на туркан… Которых сюда отправил сам Великий… Гвардия Султана будет тут сразу через время, необходимое для перехода сюда. И уж от трёх желаний сегодняшнего Наместника точно ничего не останется…

— Я считал, что я умнее тебя в этих вопросах — Серьёзно говорю через минуту собственных размышлений. — Сейчас вижу, что это не совсем так. Теперь забудь о том, что я мужчина. Помни, что я НЕ туркан и НЕ кочевник. Теперь уже я не уверен, что мне стоило говорить с посланником вместо тебя.

— Стоило, — беспечно отмахивается Алтынай. — Во-первых, я женщина. А мужское слово, к сожалению, весит намного больше.

— Это только пока, вы ещё увидите феминизм через несколько десятилетий, — бормочу себе под нос, но она оставляет мои слова без внимания.

— Во-вторых, ты очень хорошо сказал словами те моменты, которые я чувствовала, но не могла произнести. — Продолжает Алтынай. — А если бы я начала подбирать слова, на переговорах это всегда ведёт к потере выигрышной позиции. Тут как во встречной конной атаке: чьи кони топчутся, кружатся на месте, тот вряд ли победит. А ты был стремителен, как волк. — В этом месте Алтынай зачем-то смотрит на меня и начинает заливисто нетактично ржать, громко вплоть до самого неприличия.

— Что со мной не так? — хмуро спрашиваю, не понимая подоплёки.

— Тебя дети знаешь, как прозвали? — продолжает веселиться Алтынай.

— Откуда? — удивляюсь очевидному. — Я почти ни с кем, кроме тебя, не разговариваю же.

— Лысым волком, — давится от смеха Алтынай. — Правда смешно?

— Ну, лысый это понятно, — автоматически глажу лобную кость. — А волк почему? Никого ж не кусал, на людей не бросался?

— У нас это скорее доброе слово, чем плохое, — качает головой Алтынай. — В данном случае. Вот по таким мелочам сразу и видно, что ты не из наших… Ты, когда за моим конём бегал, говорят, на волка был похож. Вот и приклеилось. — Дальше она снова смеётся, а я раздумываю над перипетиями бытия.

— То, что я не из ваших, в первую очередь видно по тому, как я коней «люблю».

— А вот и не факт, — не соглашается Алтынай. — Ты ж здоровый, необычно здоровый. Твоего основного коня могли убить. Конь мог джута не пережить. Мог состариться, и ты его оставил в большом коше, доживать либо на племя. А нового коня именно тебе подобрать и натренировать — это не один месяц. Так что, если очень захотеть сойти за нашего, то как раз отсутствие у тебя коня именно в этот момент объяснить можно. Но ездить-то всё равно учиться надо…

__________

— Курсант Дайн, выйти из строя.

Джемадар Пун, перепоручив утренние занятия с курсом джемадару Камалу, всё утро провёл на узле связи (это не афишировалось, но и скрыть что-либо от не покидающих территорию первокурсников тоже невозможно).

Барон Дайн, самый высокий из всего курса, дисциплинированно выполняет команду и замирает перед джемадаром Пуном, возвышаясь над тем почти на две головы.

Джемадар Пун, обычно немногословный и крайне рациональный, в этот раз удивляет всех крайне необычным отступлением от своего амплуа:

— Барон, я уважаю ваше решение о переносе награждения во Дворце. Но есть моменты, не терпящие отлагательства. — Крайне не свойственные Пуну пространные речи вызывают удивление у всех присутствующих, включая Дайна.

Который молча ждёт развития событий.

Пун достаёт из планшета маленький белый свёрток и протягивает Дайну:

— Носить с сегодняшнего дня. Исполняйте.

Дайн дисциплинированно разворачивает небольшой отрез белой шёлковой ткани, так неуместно и странно смотрящийся в руках джемадара.

В свёртке обнаруживаются знаки различия хавилдара погранвойск и штат Термязского погранотряда.

От стоящих поблизости не укрывается вопросительно поднимающаяся бровь Дайна. И медленно опускающиеся веки Пуна, которые тот задерживает опущенными чуть дольше положенного.

— Jai Mahakali. — Неожиданно почти для всех звучит на весь плац в исполнении барона. Звучит так же странно, как и смотрится в его исполнении ритуальный жест.

— Ayo gurkhali. — Ровно отвечает Пун и добавляет, указывая глазами на шёлковый свёрток. — Помимо прочего, даёт право на беспрепятственный выход в город с территории колледжа в свободное время. Ещё даёт право лично использовать узел связи Колледжа, в режиме Зелёного Телеграфа со всеми погранотрядами.

— Включая Полесский? — заинтересованно и с неожиданным энтузиазмом уточняет Дайн, явно проглатывая ещё какие-то рвущиеся наружу вопросы и уточнения.

— Со всеми без исключения отрядами. Включая Полесский. И не сочтите это за элемент награждения, барон. Это уставной ответ Термязского Отряда, вам лично, в ответ на добросовестно выполненный вами приказ. — Бледная улыбка в исполнении Пуна перед строем настолько необычна, что первый курс ещё некоторое время пребывает в лёгком ступоре. — Награды и дворцы остаются дворцам, а текущего взаимодействия на границах и между ними никто не отменял.

__________

Безымянный трактир в Парковой Придворцовой Зоне.

Разговор за обеденным столом группы молодых мужчин, в которых опытный взгляд хозяина заведения узнаёт младшие семьи Родов Большой Двадцатки:

— Теперь каждый смерд может зарезать, как барана, главу рода Двадцатки? — горячится после пары бокалов вина самый молодой участник беседы. — И это просто так сойдёт ему с рук?

— Никто там никого не резал. И там не смерд был. Далеко не смерд. — Задумчиво цедит бородатый мужчина с жетоном виконта, явно родом из столичной провинции. — Там был носитель жетона Соратника. И Прокуроры Её Августейшества за компанию. Всё законно… С соблюдением, как говорится, духа и буквы…

— Что автоматически говорит о том, что Она в курсе? — заинтересованно уточняет третий участник обеда, высокий молодой человек с нашивками курсанта третьего курса Первого Магического Колледжа.

— Кто ж нам скажет, — поднимает и опускает брови бородатый. — Дом Бажи, конечно, отправил и протест, и прошение на Её Имя. Но в Её Канцелярии их приняли так, что наследники Дома никуда не выходят: заперлись у себя, что-то обсуждают и знай только и рассылают гонцов во все провинции и филиалы Дома. А ответ, сказали, ждать точно никак не в этом месяце: «Интересы Короны».

— Ну, у купцов могут быть и финансовые вопросы, в период-то урожая, — чуть пренебрежительно бросает молодая женщина, в которой знакомые с высшим светом могут разглядеть черты лица, присущие выходцам из дома Уиндолл.

— Финансовые дела не заканчиваются изоляцией Главы Дома в Коронной тюрьме при Дворце, — отрицательно качает головой курсант-медик. — Тут что-то иное. Узнать бы, что…

— Дом Бажи никого не принимает, и даже на наши вопросы ничего конкретно не отвечают, — явно разочарованно добавляет самый молодой участник беседы, делая знак, чтоб ему подали ещё один бокал вина.

— Тебе ещё не хватит? — недовольно поворачивается к нему третьекурсник.

— Да что теперь-то, — отмахивается собеседник. — Кажется, времена настают такие, что о дворянской чести можно больше не беспокоиться…

— Я бы не был столь категоричен. Но ты, молодой дурак, это поймёшь намного позже. Если доживёшь… — тихо говорит сам себе под нос хозяин заведения, тщательно прислушивающийся ко всем подобным разговорам.

И фиксирующий, по возможности, личности разговаривающих. Для регулярного отчёта неприметному человеку в штатском, два раза в неделю прибывающему из Дворца и, за кружкой пива, вежливо расспрашивающему обо всех настроениях в высшем обществе.

Разговоры членов Родов Большой Двадцатки традиционно пользуются его повышенными вниманием.

За один бокал пива, этот человек обычно оставляет суммы, в десятки раз превышающие стоимость самого пива. Что не может не радовать трактирщика.

Который всегда радуется такому совпадению интересов Короны с его личными скромными финансовыми интересами.

Потому, содержание особо интересных разговоров, не доверяя памяти, трактирщик даже фиксирует в специально приобретённом для такого случая блокноте. Хоть и недешёвом, но явно окупающем свою стоимость по нескольку раз в месяц…

Глава 16

Запланированная на послеобеденное время следующего дня, рыбалка чуть не срывается: местные категорически боятся лезть в воду. Причём их не убеждают ни мои уговоры, ни мой личный пример, ни демонстрируемая (мною же) явно положительная плавучесть связанных нами вместе камышовых лодок.

И к сожалению, для того, чтоб забросить и «провести» сеть, мне нужны помощники.

После получаса уговоров, споров лоб в лоб и взаимных оскорблений, всерьёз задумываюсь, а не начать ли прямо здесь преподавание физики. С объяснения, что есть положительная плавучесть и почему бывает отрицательная. Включая понятия плотности вещества и ей сопутствующие.

Ещё через минуту, меня посещает другая мысль.

После нескольких бесплодных попыток загнать местных на лодки и в воду, мы вяжем из камыша ещё и спасательные жилеты, эффективность которых я снова демонстрирую на себе.

В этот раз, местных пробирает. И первыми, как ни странно, соглашаются попробовать совсем молодые мальчишки. Которые, в силу возрастной непоседливости, падки на всё новое.

На жилеты уходит, в сравнении с лодками, совсем немного времени, и уже ближе к закату мы, наконец, стартуем.

Успеваем пройтись с сетью вдоль берега буквально пару раз до того, как стремительно начинает темнеть.

Несмотря на скомканное начало, даже первый результат превосходит все мои личные ожидания: двумя достаточно небольшими сетками, траля наобум (то есть, совсем не представляя привычек местной рыбы), вытаскиваем в общей сумме почти под центнер рыбы живым весом, если считать в привычных мне единицах.

Боявшиеся ещё пару часов назад воды, как огня, местные парни ходят гоголем и чувствуют себя победителями дракона.

Рыбаки, по степным реалиям, прибыли на конях. Потому увезти пойманное получается без проблем.

Хотя это и не говорится вслух, но в стойбище, видимо, результатов всё же ждали. Потому что иначе я никак не могу объяснить необычно многочисленные после заката огни очагов.

Я не ихтиолог, но лососевых (кажется) тут в реке явно перебор: пойманные рыбы имеют ярко выраженный красноватый цвет мяса. Сеть мы тянули, как придётся; и в отличие от местных, я понимаю: повадки рыбы надо изучать так же, как повадки животных. Если хочешь ловить всегда и ловить много.

А тут, даже в первом «заплыве» результат более чем пристойный. В общем, есть где развернуться и на перспективу. Наверное, несколько лет рыбалка в исполнении кочевников действительно не будет иметь конкурентов. С точки зрения лёгкости добычи пропитания.

А всё же интересно, почему сам промысел рыбы в этих местах не то что не развит, а, похоже, вообще кем-то искусственно задавлен? На уровне суеверий и предрассудков местного населения, не позволяющих, по большому счёту, даже войти в воду? Надо обдумать на досуге.

За поздним ужином старуха Раушан, присоединяясь к нам с Алтынай, говорит:

— В сравнении с мясом, при заготовке будут особенности, но в целом не должно быть сложнее мяса. Смотря сколько у вас получится наловить, но если с такой скоростью, то трёхмесячный запас можно заготовить за неделю.

Далее они с Алтынай, не выходя из юрты, погружаются в обсуждение реалий местных мер и весов (в которых я вообще ноль).

А я негостеприимно засыпаю, повернувшись ко всем спиной.

__________

На утро следующего дня, дочь хана и здоровяк-азара, как ни в чём не бывало, сидят перед юртой и на виду у всех едят шелпеки и пьют кумыс.

Шелпеки, что интересно, жарит сама дочь хана. А кумыс они с азара наливают друг другу по очереди, точь в точь по одному редко используемому, но широко известному обычаю.

По обычаю принятия в члены рода нового человека. Причём, если это оно, то кто кого принимает, исподтишка наблюдающим зрителям тоже не понятно.

Азара и дочь хана никому ничего не объясняют, потому подоплёка происходящего для окружающих остаётся загадкой. А спрашивать в лоб и не принято, и просто непристойно.

Когда шёпот свидетелей за своими юртами достигает пика, дочь хана делает то, чего никто не ожидает: рассёдлывает своего жеребца и вручает уздечку в руки азара, который что-то тихо говорит в ответ.

Через четверть часа после этого, азара, на виду у всех, прямо перед юртой, собственноручно вдевает и застёгивает дочери хана белые серьги с каким-то сине-голубым камнем.

Несмотря на нарастающий ажиотаж, ясности не прибавляется. А сами виновники интриги никому ничего не говорят.

__________

Идея посеять любопытство среди всех подряд в стойбище (включая задержавшихся гостей из соседних кошей) принадлежала Алтынай: моего знания обычаев для столь тонкой интриги явно не хватило бы.

Жарка хлеба и кормление с рук — это могли быть как обычные посиделки, так и часть обычая по принятию в род. То же самое и с угощением кумысом друг друга.

Отдельным пунктом в интриге шли серьги. Они раньше принадлежали матери Алтынай; понятно, что с собой у меня ничего подобного быть не могло. Алтынай дала их мне в руки наедине, в юрте. А помог ей их надеть я уже при всех, и на улице.

В Степи, помимо эстетического, именно серьги имеют ещё одно символическое значение: при успешном сватовстве, родня жениха (либо он сам, тут я не понял деталей, да и не вникал особо, если честно) надевает их невесте. Соответственно, этот жест мог быть как просто помощью от меня ей в надевании неудобного аксессуара (ну а почему нет?), так и — снова — частью обряда.

Жеребец, врученный мне от Алтынай, опять же, мог трактоваться как ещё одна часть того же обряда.

Но мог и быть обычным прагматичным решением: самих коней у кочевников хватает, это никак не дефицит. Но лично мне, под мои габариты, потенциально подходят считанные единицы из них. И конь Алтынай — первый в списке.

По её словам, передача ею мне своего коня могла быть вполне и запоздавшим подарком, в благодарность за спасение от пашто.

В общем, из невинного питья кумыса с лепёшками, вручения мне коня для тренировок и помощи от меня ей в надевании серёг, Алтынай разыграла чуть не многоактовый спектакль.

Призванный вызвать пересуды и любопытство всех в округе, не внося, вместе с тем, никакой ясности: все действия имели как скрытый смысл, так и двойное назначение.

Особой изюминки добавил тот факт, что ни о помолвке мы не сообщали, ни планов каких-то не строили, ни жить в разных юртах (как полагалось бы при успешном сватовстве) не начали.

В общем, пусть все зрители помучаются двойными смыслами, сказала Алтынай. На мой вопрос, зачем, она молча указала глазами в сторону юрты Еркена и, посмеявшись, отбоярилась чем-то типа того, что когда ей кажется что-то три дня подряд, нужно не дразнить судьбу, а применять профилактические меры.

Мне сейчас хватает забот с ловлей рыбы и её заготовкой, потому я в детали детских интриг Алтынай даже не вникал. Сказала — едим лепёшки, ну давай съедим. Сказала — пей кумыс. Ну пьём.

А на коне, она права, ездить действительно надо учиться. Какое-то время, несмотря на все мои грандиозные планы по возвращению домой, само умение мне ещё точно понадобится.

Правда, принимая от неё узду коня, я не удержался и пошутил (всё равно рядом никого, никто и не слышал):

— Ну, раз он теперь мой, на шужык его, что ли, пустить?

Но шутка, судя по сверкнувшим глазам Алтынай, явно была неудачной.

— Только попробуй! — змеиным шёпотом отвечает она, а я тут же извиняюсь жестами.

__________

Старый Еркен, вначале нервничавший до неприличной суетливости, лежит в юрте и пьёт кумыс. Молодые идиоты думают, что этим напитком невозможно напиться допьяна. Да что они понимают! Если при приготовлении чуть разбавлять водой, а потом… впрочем, детали не важны. Важно, что и этот напиток можно сделать достаточно крепким. Конечно, не таким как арақ (водка) или сыра (пиво), но за неимением иного, и этого вполне достаточно.

Власть, ещё недавно казавшаяся такой реальной, уплывала из рук, как песок между пальцами. Чёткого плана Еркен не имел, но рассуждал примерно так: хана и его ближников нет. Судя по некоторым деталям, их возвращения ждать не приходится. Выбирать нового хана пока никто не торопился: хозяйственная жизнь и так управляется каждой юртой отдельно, а военных походов больше не предвидится.

Основного конкурента, сына хана, так удачно убрали пуштуны.

Единственная оставшаяся дочь хана, конечно, была та ещё штучка. Но, по счастью, была всего лишь женщиной. Да ещё и почти ребёнком.

А из оставшихся аксакалов, только Еркен был ещё достаточно не стар, чтоб не утратить тягу к жизни и побороться по-настоящему за белую кошму.

Случись вдруг, по какой-то оказии, выборы хана.

А саму оказию, требующую выборов хана, ведь можно и поторопить. Тем более, грядущий голод, нападения пуштунов и пренебрежение со стороны Наместника в адрес тамги, полученной от Султана, в сумме создавали необходимый градус напряжения.

Еркен только начинал было радоваться, собираясь неспешно отдаться неторопливому планированию следующих шагов, как события понеслись вскачь.

Прижившийся в юрте дочери хана азара, во-первых, одновременно развеселил кочевников и заставил воспринимать себя всерьёз. Этим смешным забегом, когда обогнал лучшего коня. Поначалу Еркен думал, что всё подстроено, но вид почти загнанного скакуна под вечер не оставлял поводов для сомнений: соревнования были честными.

Еркен, для полной ясности, пару кругов выводил коня лично: тот действительно был почти загнан.

Потом, азара очень ловко разобрался с дурацкой бумажкой от Наместника. Подчеркнув, с одной стороны, тот момент, что дочь хана категорически сбрасывать со счетов не стоит; а с другой стороны, продемонстрировав всем, что интересы туркан здесь можно и нужно защищать не только с оружием в руках.

Плюс вязка этих дурацких лодок и ловля рыбы. Еркен, конечно, с одной стороны хотел, чтоб у азара всё получилось: если не допустить голода, никто от него не умрёт. Переживший не один джут старик искренне не желал своему народу ужасов голодной смерти. Но рост авторитета этого азара, и с ним вместе и дочери хана, отравили лично Еркену такой хороший результат: почти два мерных мешка сочной и мясистой рыбы, буквально за пару часов лова, сняли половину напряжения в стойбище.

Затем — ещё больше. К чему была эта нелепая пародия на обряд? Что это вообще сегодня было, сватовство? Обмен подарками? Шутка?

Эти двое молодых, азара и дочь хана, как специально маячили весь день на виду у всех! Отвлекая внимание от заслуживающего уважения аксакала, планировавшего организовать в своей юрте ненавязчивое угощение соседей и, под неспешную беседу, поднять вопрос: а не нужен ли кошам новый хан? Раз на новой земле всё складывается не радужно, а старый хан явно где-то сгинул.

Еркен не знал слова «шоу», но чувствовал: азара и дочь хана специально привлекали внимание. Играли на струнах души, называемых чувствами.

Не давая никакой пищи разуму людей.

В такой момент, любая беседа о серьёзном обречена на провал: сильные чувства глушат любой, даже самый изощрённый, разум. Это Еркен с высоты лет понимал очень хорошо.

Остаётся только уйти к себе и выпить в одиночку весь припасённый для неудавшегося застолья хмельной кумыс.

Ничего. Белая борода тоже что-то значит. Опыт прожитых лет что-нибудь подскажет. Со временем.

Белая ханская кошма ещё никому не принадлежит. Ещё посмотрим, кому достанется.

И кстати. Спасибо кумысу, сделавшему мысли такими быстрыми, а сердце и душу — спокойными. А что если…

__________

Примечание.

Вот они, наши шелпеки:-)

https://www.youtube.com/watch?v=6fc1zK58TYU

Не понятно только одно:-) При чём тут к нашим шелпекам какие-то навахо и какая-то Америка:-)

Глава 17

— Тот случай, когда женщины начинают волноваться не потому, что что-то идёт не так, — смеётся Алтынай. — А как раз наоборот: из опасения сглазить. Потому что всё как раз налаживается…

Мы уже который день с молодыми пацанами ловим рыбу; получается неплохо.

В первый день, после лова, «дома» само собой организовалось что-то типа стихийного тоя. Вернее, благодарные «сограждане» замутили что-то в честь дочери хана, благодаря которой именно этому стойбищу голод теперь не грозит. В этом году, во всяком случае.

Ловится стабильно что-то в районе четырёх центнеров в день, если переводить в понятные мне величины. С одной стороны, на толпу в несколько тысяч это не много.

С другой стороны, новости в Степи действительно разносятся как по телеграфу: из соседних стойбищ к нам зачастили гонцы. И женщины, помогавшие мне вязать лодки, быстро провели мастер-классы по вязанию снопов камыша в аналогичные конструкции (тем более что наука совсем не сложная, и учиться — это ровно посмотреть один раз, что и как делать). А как вязать сетки, они, оказывается, знают не хуже меня: свои две «учебные» сетки я каждый вечер раскладываю на просушку (развешивать тут просто негде). А местные матроны, глянув мельком на продукт моих рук всего раз, начали легко воспроизводить то же самое у себя в юртах. Используя в качестве основы для плетения подпорки внутреннего каркаса юрты. Единственный момент, плетут они тоже из шерсти. Но их нити укреплять некому, потому не знаю, сколько их сети им прослужат. Впрочем, это наименьшая из проблем… Плели же как-то в средние века сети из натуральных, не синтетических волокон. Не знаю только, из растительных или тоже из шерсти.

— Твои мальчишки завтра после обеда поедут к Кара-Су, — продолжает Алтынай. — Там вроде бы собрался десяток желающих попробовать ловить по-нашему, и лодки уже связаны.

— А почему мои мне сами не сказали? — удивляюсь. — Не скажу, что сильно занят; но если бы они нарушили какие-то мои планы своим отъездом?

— Кажется, кто-то упрямо не хочет понимать, где он оказался, — заливисто смеётся Алтынай. — В Степи никто, никогда, никуда не спешит! Если речь о работе… С их точки зрения, ну какие у тебя могут быть дела?! Гостишь у хана, вернее, в юрте хана. Кормить тебя будут и так, даже если другим будет нечего есть. Женщина под боком, — Алтынай хлопает раскрытой ладонью себя по плоскому животу, — коня тебе дали… Что ещё нужно для счастья? Куда тебе торопиться? А сами они не подошли потому, что постеснялись: они боятся, что ты расстроишься, когда узнаешь, что они будут учить рыбной ловле соседей.

— Это ещё почему? — удивляюсь причудливости местных загибов мысли.

— Хотя б потому, что некоторые из новых рыбаков будут рыбачить на этой же реке, — смеётся Алтынай. — И вдруг твои уловы из-за этого уменьшатся?

— Дикие люди, что с них взять, — вздыхаю, нимало не заботясь о приличиях.

Когда мы наедине, мы говорим друг другу то, что думаем, и не особо не подбираем слова.

— У меня на родине есть поговорка, — продолжаю. — Грибов в лесу и рыбы в воде хватит всем и всегда. Ещё солнца в небе. Да и затеял я этот лов рыбы только затем, чтобы…

Не оканчиваю фразу, Алтынай отлично понимает, что я хотел сказать.

— Так они-то этого не знают, — резонно замечает она. — Да и в юрту хана, если честно, у нас не принято ходить, как к себе домой. Особенно когда в ней кто-то гостит. Вот они и передали через знакомых мне, а я далее тебе.

— Кстати, давно хотел спросить… А вы используете рисунки местности на пергаменте, которые помогают путнику ориентироваться? — пытаюсь, как могу, описать роль географических карт в ориентировании на местности. — Типа маленького изображения местности?

— Я понимаю о чём ты, — медленно кивает Алтынай, что-то вспоминая. — У Султана во дворце такие есть на этаже писарей. Но это очень дорогая вещь, которая нужна только определённым людям: мы свою степь знаем и так. А взять готовые пергаменты нам негде.

— Жаль, — вздыхаю. — Очень хотел посмотреть, какая территория нас окружает; где заканчивается степь с травой и где начинаются горы; а ещё — где текут реки. И какие они.

— Пф-ф-ф, почему не спросил? — фыркает Алтынай. — Так, где это было…

Она лезет в какой-то рундук у дальней стенки юрты и извлекает на свет дублёную овечью (или козью?) шкуру.

На выдубленной, изнаночной, стороне которой обнаруживается схематичная карта региона. Очень приблизительная и корявая. Нанесённая коричневым соком какого-то растения, но включающая даже южные отроги пограничных гор, с которых сюда прибыл я.

— Так это же оно и есть?! — широко открываю глаза я. — Почему ты говоришь, что вы этого не используете?

— Да это так, наш рисунок, — отмахивается Алтынай. — Когда кочуешь на новое место, хан всегда собирает и охотников, и чабанов время от времени — делать такие вот наброски. И потом, ты же спрашивал о пергаменте? А эта шкура ненадолго. Так, на несколько лет…

— Мне важнее содержание, чем форма, — торопливо забираю импровизированную карту у неё из рук и впиваюсь взглядом в детали.

— Содержание тоже так себе, — снова пренебрежительно двигает кистью Алтынай. — Во дворце Султана, на таких рисунках соблюдены пропорции расстояний. А тут их нет…

— Получается, река в нашей местности не одна, — обдумываю увиденное вслух. — Кстати, вот тут где-то я и проходил, тут ещё мост стоит большой… За контуры не поручусь, но расстояния на этом рисунке не соблюдены.

Не знаю, как иначе сказать «масштаб».

— Конечно не соблюдены. Один конный переход — не самая точная мера для измерения расстояний, — безразлично пожимает плечами Алтынай. — Это же примерный рисунок, чтоб разделить пастбища между кошами. Кто на восходе выпасает, кто на закате, кто на полдень, кто на полночь, если считать от ханского стойбища. А ты что хотел-то? Зачем тебе этот рисунок?

— Хотел понять, много ли рек в регионе и где проходят водоразделы. Ну, горы такие высокие, с которых реки начало берут.

— Реки все показаны, — указывает глазами на разрисованную шкуру Алтынай. — Начинаются с этих гор и с этих.

— Хм, получается, тут на местности можно рыбу на разных реках ловить, — делаю логичный вывод. — Чтоб друг другу не мешать… Разделить бы ещё участки рек между кошами…

— Не уверена. — Чётко и по-взрослому роняет Алтынай, подсаживаясь поближе ко мне. — Земля, воздух, солнце и вода общие. А ты предлагаешь…

— Да-да, я понял. Разграничить зоны лова нереально, — бормочу. — Впрочем, пёс с ним. Раньше и этого не было. И, судя по отсутствию других рыбаков на реке, мы пока единственные, кто занимается рыбой. На пару лет идеи хватит, а там…

— Точно. Или ишак, или хан, или… — подхватывает в унисон Алтынай.

Которая уже знает от меня эту смешную историю.

— Я бы, честно говоря, сейчас о другом думала, — задумчиво продолжает она, глядя на карту. — Всего ловить рыбу будет около десятка стойбищ. Повадки рыбы, как ты говоришь, мы выучим быстро. Таким образом, турканам тут, в отличие от остальных местных народов, мало что будет угрожать, я о голоде. Я долго обдумывала твои слова… Помнишь, ты говорил, что если одно племя станет намного богаче других, остальные могут объединиться против, чтобы отобрать всё?

— Это не я говорил. Это ты сама, отвечая на мой вопрос, пришла к такому выводу. — Поправляю её, поскольку очень хорошо помню эту беседу. — Но с выводом я согласен. Люди везде одинаковые…

— Да… И вот что беспокоит лично меня. — Как-то серьёзно и по-взрослому неожиданно преображается Алтынай. — Если сейчас, при явной несправедливости и угрозе голодной смерти, местные пашто вместе с Наместником позволяют себе не то что угрожать, а откровенно нападать на нас… Чего ждать, когда именно мы, туркан, ещё и от угрозы голода вообще избавимся?

— А как об этом узнают остальные народы вокруг? — фыркаю удивлённо. — Особой дружбы между туркан и пашто с дари и фарси я что-то не заметил. Как народы фарси узнают о том, что туркан не голодают?! Вы же почти не общаетесь?

— В одной Степи? — склонив голову к плечу, Алтынай смотрит на меня как на идиота. — Да хоть по внешности на базарах! По количеству сытых детей возле юрт! По количеству самих юрт в голодный год. По дальности конных переходов. Атарбай, узнают, поверь… У меня уйдёт четверть часа чтобы только перечислить тебе все признаки. Просто поверь. Если кто-то в Степи сыт, остальные об этом всегда узнают.

— Чего ждать, как раз, понятно… И мне кажется, что ответ Наместника на наш последний разговор должен, как минимум, чётко показать, правильно ли мы с тобой думаем.

— А что говорит лично твой богатый опыт общения с писарями и крючкотворами? — улыбается Алтынай, — ты вон и язык пашто знаешь. Значит, можешь угадать заранее, что ответит Наместник. Тем более что он или дари, или пуштун. Скорее второе…

— Мой опыт говорит: хочешь мира, готовься к войне. Те пашто, которых раньше знал я, сытых чужаков на своей земле в голодный год однозначно терпеть не будут. Если ваши с ними хоть сколь-нибудь сходны… — не заканчиваю мысль, понятную и так. — Плюс, отсутствие у вас более половины взрослых мужчин-воинов тоже не является для Наместника секретом, так?

— Конечно. — Уверенно кивает Алтынай. — Войско ведь именно у него получало и фураж, и повозки перед отправкой. И кое-что из оружия. Уж считать-то во дворце Наместника умеют. А сколько в каком коше взрослых мужчин, отлично знают сборщики налогов.

— Тогда ничего хорошего, — прихожу к выводу. — Если б было где-то по границе, ещё б подумал, что сказать. Но тут, в вотчине земель пашто и дари, просто без вариантов. Моё мнение: если Наместник твёрдо покарает преступников, с наказанием их рода, то варианты ещё возможны. Но лично я ставлю на то, что он будет уклончиво разговаривать на расстоянии… И вот это будет для туркан самое опасное.

— Остальные будут нападать? — уточняет Алтынай.

— Конечно, — уверенно отвечаю. — Или скажем так. Я бы, на твоём месте, однозначно к этому бы готовился.

— Надо выбирать хана. — После пятиминутного молчания припечатывает Алтынай.

Когда я, погрузившись в свои мысли, разглядываю карту и прикидываю, каким бы путём двинуть обратно на север. К себе.

— Но у нас это занимает обычно несколько недель. И всегда является причиной разлада между кошами. — Продолжает Алтынай. — Потом, конечно, миримся. Но не сразу. А сейчас, любая разобщённость недопустима, даже на время. Но и без хана никак. Судя по тому, что нас ждёт.

— Я бы так не утверждал, — отвечаю автоматически, не до конца выныривая из своих размышлений. — Ты сейчас просто хочешь снять с себя ответственность в ситуации, к которой не до конца готова твоя душа и твои чувства. К которой ты не готова эмоционально, запомни новое слово…

— Поясняй. — Кивает Алтынай, усаживаясь поудобнее. — Я вижу, тебе есть что сказать.

— Я не говорю, что прав или что понимаю место и момент времени лучше тебя! — пытаюсь отбояриться, — просто у меня есть свои мысли по поводу происходящего. От твоих отличаются.

— Я не возлагаю на тебя ответственность за решение, — церемонно говорит Алтынай, потом прыскает в ладонь. — Но всегда лучше послушать и другие взгляды на вещи. Говори.

— Выборы хана — это путь. — Терпеливо набрав воздух, объясняю в который раз её периодическую ошибку. — Способ, не цель. Выборы хана — это инструмент, запомни слово…

— Помню. И уже понимаю.

— Пути, как и инструменты, следует выбирать никак не до постановки целей. — Терпеливо продолжаю излагать азы первого курса. — А я от тебя сейчас слышу один-единственный вариант решения. Но не слышу, какова твоя цель. Или цели, если их несколько. Как я могу обсуждать выбираемый тобой путь, если не знаю, куда ты собираешься идти? Вернее, к чему?

— Понимаю, — медленно кивает Алтынай. — Да, ты пояснял раньше… Хорошо, давай идти по этой твоей обычной последовательности.

— Алгоритм. Запомни слово.

— Целей будет несколько. — Продолжает Алтынай, кивнув мимоходом ещё раз. — Первая: избежать голода в стойбищах туркан. И тут у нас уже наметились пути; кажется, всё получается. По крайней мере, в этом году. И даже если рыбу выловим сейчас почти всю и очень уменьшим её поголовье в реке, весной можно будет начать выращивать эти твои овощи. После удачи с рыбой, новшества с моим народом будет проще начинать. Надо только запастись инструментами. Но это вполне можно сделать зимой. Я права, ничего не упустила?

— По первой цели нет, — уважительно качаю головой, улыбаясь при этом глазами. — И кстати, поголовье рыбы восстанавливается достаточно быстро. По крайней мере, на этих землях.

Не вдаюсь в подробности понятия географической широты, температуры воды при нересте и репродуктивного цикла.

— Вторая цель: не дать себя ограбить или убить пуштунам и иже с ними. Когда всем станет ясно в этих землях, что пришельцы-туркан освоились тут лучше, чем местные, исконно живущие здесь. И что в стойбищах туркан живут богаче и сытнее, чем соседи. — Алтынай вопросительно смотрит на меня.

— Знаешь, есть мнение, что не дать себя ограбить можно двумя способами. — Отвечаю ей.

— Защищаться или убежать?

— Да. Но оба способа требуют понимания времени и места. Информации. Это…

— Знания. Я помню.

— Да. Вот у нас есть такое понятие, план защитных мероприятий.

— Пока понятно.

— Он начинается с оценки количества и качества потенциальных сил нападающих. Лично ты бы как взялась оценить количество?

— Не знаю, раньше никогда не сталкивалась. Это мужская работа.

— Давай тогда подумаем о целях нападающих… Они будут стараться в первую очередь вырезать туркан? Или что-то другое?

— Пф-ф-ф, целью будет добыча еды своим родам, — весело бросает Алтынай. — Ты же сам говоришь, не нужно путать цель и инструмент. «Вырезать туркан» — это не может быть целью. По той простой причине, что, отняв чужую жизнь, ты не делаешь свою счастливее! Это понимают даже пашто… Убить нас — это не цель. Это средство… — как-то подавленно завершает Алтынай.

— Так, не расстраивайся. Эмоции мешают мыслям! Теперь скажи, сколько будет войск нападающих за один раз? То есть, в одной атаке на вас?

— А как это можно угадать? — широко раскрывает глаза от удивления Алтынай, забыв своё секундной давности огорчение. Смотрит дальше на меня и переспрашивает. — Или всё-таки можно?..

— Можно. — Вытягиваюсь на войлоке. — Количество нападающих будет между двумя цифрами. Нижняя граничная цифра — это минимальное количество воинов, необходимое, чтоб справиться с воинами одного стойбища. А верхнюю цифру нужно считать от добычи. Количество добычи, которую можно отобрать у вас, должно делиться на количество нападающих воинов так, чтоб им хватило прокормить свои семьи до нового урожая: ну зачем им рисковать жизнями за один мешок свеклы на человека, которого хватит в лучшем случае на неделю?..

…

— … значит, мы действительно можем сосчитать, сколько на нас нападёт. — Алтынай покусывает кончик щепки. — Интересно. Мне очень интересно. Но пока всё равно не понятно, как защищаться: наших воинов в любом случае не хватит. Если мы увеличим количество бойцов в одном стойбище, они просто нападут на второе: они на своей земле, их намного больше, и возможностей наблюдать за нами у них тоже больше. В пропорции к численному перевесу.

— Я бы ставил не только и не столько на военную силу. Я бы запросил помощь у Султана, согласно договорённостям вашей тамги. — Пожимаю плечами в который раз. — Насколько понимаю, это его Наместник не выполняет договорённостей. Своего человека должен ставить на место Он.

— Пока не понимаю, как привлечь внимание так, чтоб во дворце забыли о тоях, и вспомнили о нас: следующее сколь-нибудь значимое количество взрослых воинов вырастет только лет через пять. — Грустно смотрит в стенку юрты Алтынай. — А просьбы слабого обычно не слышны, какие бы ни были перед этим договоры.

— Я пока тоже не понимаю, что можно сделать, — честно ей признаюсь. — Но это не страшно. На этапе создания Плана, «белые пятна» в нём — это нормально. Это и есть работа того, кто этот План разрабатывает: вначале создать «скелет», а потом доработать эти «узкие места»…

…

— … ну а как узнать о самом готовящемся нападении?

— И сложно, и просто одновременно. Я бы связал в один узор три разные нити. Первое: высылать регулярные дозоры. На внешних границах пастбищ, всегда должны присутствовать лёгкие мальчишки, на самых быстрых конях. Заведомо обгоняющие любого взрослого и более тяжёлого всадника.

— Да так всегда и было! — горячится Алтынай, в запале хлопая себя по внутренней поверхности бёдер (поскольку сидит по-турецки). — Просто с отъездом отца почему-то прекратилось… Вообще, это сделать просто. Какие ещё нити замысла будут в этом узоре?

— Есть такое понятие… не знаю как сказать на твоём языке, нет нужного слова… В общем, опускаю детали. На базарах и ярмарках, на которых каждый кош регулярно бывает, по нескольку раз в год, можем быстро завести друзей? И регулярно с ними общаться, не взирая ни на что?

— А что это даст?

— Ну, например, полторы тысячи пашто или фарси решили пойти на вас. Они сразу кинуться в твою любимую конную атаку, сестра? Или перед этим что-то купят? И как-то всё же будут готовиться?

— Будут покупать. Будут готовится. — Уверенно фокусирует взгляд на мне Алтынай. — Кундузы, раз (чересседельные сумки). Быстро на тысячу воинов не сшить, будут не меньше половины покупать готовых. А без них они просто не увезут ничего из набега…

— Ещё что?

— Подковы. Во-первых, перекуют заново и заводных, и верховых лошадей. А это работы кузнецам не на один день. И собственные кузнецы рода, идущего в набег, не справятся быстро; какая-то часть воинов поедет перековываться на базары и ярмарки. Ещё, какой-то запас новых подков они возьмут с собой. Это примерно одна десятая от всего количества лошадиных ног, идущих в набег.

— Ничего себе, у вас тут целая система разведпризнаков, — смеюсь. — Продолжай.

— Кое-что из лечебных трав. Это вообще закупается только оптом, и только перед набегом: стоит дорого. Без набега не нужно. Хранить тяжело, лечебные свойства теряются.

— Вот по этим покупкам ты и можешь заранее определять их подготовку. Но для того, чтобы торговец подковами тебе всё рассказал, ты должна с ним заранее подружиться. И у него ни в голове, ни в сердце не должно быть места никакому иному решению, кроме как срочно отправить посыльного к тебе и к ближайшим твоим людям. Как только первая сотня пуштунов купит у него первые сорок подков.

— Сто двадцать, — как-то механически произносит Алтынай.

— Что «сто двадцать»?

— Сто двадцать подков. У сотни пуштун сто коней верховых. Но будет ещё по паре заводных. Минимум. Если они идут в набег на нас: не телегами же убегать с грузом… — автоматически поясняет она, затем поднимает глаза на меня. — Правильно ли я тебя поняла? Хорошо ли, а в нашем случае необходимо ли, чтобы таких торговцев было много? А знания, поступаемые от них, были сведены, как ты говоришь, в одну систему и стекались в одно место? К одному человеку? Который способен дать точную оценку и сделать правильные выводы?

В ответ молча хлопаю в ладоши три раза.

— Если пушту начинают закупать чересседельные сумки, как я сама думаю, это военные приготовления? Или мирные? — продолжает разговаривать сама с собой Алтынай. — И против кого, против своих же или родни-фарси? Или всё таки против соседей-туркан? Конечно, второе вероятнее… И если торговец, продающий пуштунам чересседельные сумки, тут же отправит гонца к уже своим друзьям-туркан, подготовка пуштунов не останется тайной. И нападение не будет неожиданным. Кстати, ещё кожаные ремни будут покупать… Дрова для огня, — уверенно продолжает Алтынай, набрасывая список на земле абсолютно без моей помощи. — В правильном для нас случае, каждый из продавцов должен отправить нам сообщение. Тогда мы будем видеть всю сумму их приготовлений.

Таким образом, Алтынай разговаривает сама с собой ещё какое-то время, старательно записывая всё сама вслед за собой. А я дублирую это же по-своему, не перебивая её и не вмешиваясь.

Потому что прекрасно понимаю, что «поток сознания» аналитика-разработчика мероприятий в момент, когда его осенило, перебивать ни в коем случае нельзя. Пока тот не иссякнет сам.

Так мы общаемся ещё какое-то время, причём беседа поглощает нас обоих полностью.

А потом полуприкрытый полог юрты вдруг распахивается и в юрту вваливается едва стоящий на ногах Еркен.

Поначалу, глянув, как он шатается, думаю, что что-то случилось, но уже буквально через секунду вижу, что он просто мертвецки пьян.

__________

Дочь хана весь вечер не выходит из юрты, обсуждая с лысым азара что-то важное. И наверняка касающееся всего коша или даже всех туркан: она ни за кумысом не посылала, ни чай не грела, ни вообще каких-то канонов гостеприимства в это раз не соблюдала.

Ханскому стойбищу не нужно объяснять, чем занят хан. Или его ближайшие родственники, если они целый вечер разговаривают, что-то пишут щепками на земляной части пола юрты и перестают ходить за кумысом и чаем. Если они не режут барана, не просят готовой сорпы у соседей и вообще забывают о еде и питье.

Судя по умным и деликатным решениям и поступкам дочери хана за последнее время, она гораздо больше готова заменить своего отца, чем показывала раньше. И, видимо, опять почувствовала что-то, срочно требующее её внимания.

Иначе никак не объяснить их напряжённый разговор, сопровождающийся подсчётами, спорами и письменами, которыми они укрывают землю, стирая и что-то нанося заново.

С азара, который оказался воистину гостем, посланным Всевышним.

То, что он для девочки сделает всё, уже видят все (кроме, похоже, него самого). Хотя и потихоньку над этим посмеиваются: из сетей, раскидываемых девушкой-дулат, ещё никто никогда не уходил… А зверь на то и зверь, чтоб ловчих сетей не замечать вообще…

Неожиданно из своей юрты вываливается пьяный Еркен. Мутным взглядом смотрит по сторонам и, взмахнув зажатой в руке камчой, направляется в ханскую юрту.

Этого никто не ожидает настолько, что перехватить его просто не успевают. От южных юрт к ханской уже бегут вернувшиеся с рыбалки парни, когда из ханской юрты выходит лысый азара, несущий едва трепыхающегося Еркена на плече как бревно. Сам Еркен при этом уже перевит своей же камчой, затянутой сзади на какой-то хитрый узел, не позволяющий шевелить руками.

— Раушан-апай, куда его? — хмуро спрашивает азара, подходя к старухе. — Как сделать, чтоб он к Алтынай в таком состоянии не ломился?

— Извини, уважаемый, — только и говорит Раушан. — Мы не успели… Ребята, сюда!

Через пару секунд Еркен, поддерживаемый с разных сторон, воцаряется на ближайшую кобылу и, ведомый группой ребят, исчезает в направлении реки.

Прохладная вечерняя вода, как ничто другое, способствует удалению паров кумыса из головы.

Но на этом перипетии вечера не заканчиваются. Буквально через четверть чеса после того, как Еркена увозят на реку, из его юрты появляются парой его родственники. Тоже хмельные, и тоже устремляющиеся в юрту хана.

Раушан успевает только руками всплеснуть: сейчас снова нужно быстро звать мужчин.

Но в этот раз, незваные «гости» ханского шатра «возвращаются» сразу же: первый вообще вылетает из ханской юрты спиной вперёд, как будто его в живот лягнул ногой конь.

Второго, удерживая его голову за шею подмышкой, выводит азара, пинком пониже пояса спуская затем вниз с холма. Где тот и исчезает, кувыркаясь и смешно размахивая в воздухе руками и ногами.

— Всё правильно, — Раушан, несмотря на возраст, мгновенно оказывается рядом с азара и кладёт ладонь тому на бицепс. — Всё правильно, сынок. Спасибо, и не держи зла… Это всё хмель. Завтра по всему стойбищу кумыс соберу и Еркену в юрту больше ни глотка не дам.

— Спасибо, апай. А то вроде все вокруг донельзя правоверные, время тоже никак не модерн, а как будто домой попал… — бормочет азара непонятные вещи в ответ.

— Не держи зла, сынок, — Раушан мягко гладит бицепс здоровяка. — А что, у вас, оседлых шиитов, разве пьют хмельное?

— Разреши, я не буду отвечать, — хмыкает азара и, явно погрузившись в какие-то свои мысли, негромко смеётся несколько мгновений.

Глава 18

— Вот же скотина, — бормочу, размышляя, как убрать заблёванный Еркеном пол, по счастью, только у самого выхода из юрты. — С одной стороны, заставить бы его самого это всё убирать. Утром, как протрезвеет…

Дальше не продолжаю, но Алтынай уже смеётся:

— Скотин было три, не одна. И да, заставить убирать их самих было бы хорошо. Но не ждать же утра? Рядом с этим… — она брезгливо косится глазами влево и вниз.

— Да это понятно…

— Так, этот кусок войлока просто выбросим, — через секунду разрешает мои сомнения Алтынай. — Не хранить же эту гадость…

— С удовольствием, — комментирую, уже скатывая вместе с Алтынай в трубочку (гадостью внутрь) означенный кусок войлока. — Я почему-то не подумал, что можно просто выбросить: у нас в домах полы деревянные. Так просто кусок пола из дома не выкинешь.

— У нас — не у вас, — продолжает смеяться Алтынай. — И слава Аллаху…

— А вот пьяные у вас совсем как у нас, — неожиданно для себя, делюсь нахлынувшими ассоциациями и ретроспекциями. — Такая же пьяная мерзость…

— Хмельное ещё никому не добавило ни ума, ни счастья, — рассудительно отвечает Алтынай, явно что-то вспоминая. — Не зря это харам. А если нарушил, сам себя и накажешь за это в итоге.

— Воистину, согласен, — мне и самому на ум в связи с алкоголем приходит минимум ограниченно смешного; в основном — печальное и трагическое. — Интересно, как и чем они ухитрились так упиться? У вас же вообще хмельного не водится?

— Кумыс, — пожимает плечами Алтынай. — При известной сноровке, его можно сбродить так, что будет пьянить… Еркен, кстати, на старом месте регулярно менял мясо на арак и шарап. Отец его грозился выгнать из стойбища. Потом к Еркену приехали родственники, он вроде бы перестал пить. Но сейчас почему-то опять за своё… Уже вместе с родственниками. И ведь голод уже не страшен, зачем пить? Родных он не терял, тоску души глушить незачем, — наивно и задумчиво бормочет Алтынай, перетягивая свёрнутый трубочкой загаженный кусок войлока кожаным шнурком и направляясь к выходу из юрты.

— Сестра, если человек пристрастился к любому дурману, хоть и к хмельному питью, твоя обычная рассудительность (хочу сказать «логика») у него уже не работает. Это я тебе как целитель говорю. Его мозг будет работать уже совсем по другим законам. Не трать время на мысли о нём… Куда это ты направилась ночью? — спрашиваю Алтынай, выходящую из юрты, с намерением к ней присоединиться.

Потому что отпускать её одну, в свете последних событий, совсем не хочется: вроде и все свои вокруг, но если и тут возможны такие вот чудеса с пьяными соседями… Лучше провожу. С такими «своими» и чужих не надо.

— Пойду выброшу это в огонь, — Алтынай кивает на войлок в руках.

— Пошли вместе. На всякий случай…

У костра, на самом краю плато, встречаем группу молодёжи, весело обсуждающую предстоящую завтра рыбную ловлю в Кара-Су. И затихающую при виде нас с Алтынай.

— Всем вольно, — бормочу. — Мы не ругаться. Мы эту гадость сжечь.

Затем нас приглашают задержаться у костра и около часа потчуют шашлыком из рыбы и чаем.

Что оказывается очень кстати, так как поесть мы сегодня просто забыли.

При виде нас с Алтынай, парни почему-то откровенно стесняются, и беседа получается скомканной. Мы, переглянувшись, решаем не злоупотреблять гостеприимством, и, набрав шашлыка с собой и отлив себе чая в пустой котелок, возвращаемся в свою юрту.

— Слушай, а какие у тебя планы были на завтра? — вдруг спрашивает Алтынай, когда мы уже собираемся ложиться спать.

— Теперь даже не знаю. Думал весь день рыбу ловить, но они и без меня, как оказалось, справятся. От Наместника ничего нет, а ехать к нему во дворец самим будет неправильно — он слуга друга твоего отца, не по чину ему. Чтоб мы к нему копыта коней били… Значит, ничего не буду делать.

— Тогда насчёт твоих мыслей о добыче с рынков знаний в будущем: чем раньше мы с ними начнём работать, тем для нас лучше. — Озадачивает меня Алтынай, заставляя сесть на пятую точку посреди юрты в прямом смысле слова.

— Продолжай, — только и могу сказать. — Подробности?

— Во дворец к Наместнику, конечно, не поедем. — поясняет Алтынай. — Но в сам город я бы съездила. И даже не в город, а на базар, он за городской чертой, снаружи, у восточной стены.

— Я не против, — отвечаю, подумав немного. — Но у меня вообще нет денег.

— У нас есть рыба, — смотрит на меня, как на маленького, Алтынай. — У нас, если будут ловить и другие коши, однозначно будет её излишек. Чтоб этот излишек не пропал, его нужно продавать. Для этого, нужно договариваться с теми, кто торгует. Перед тем, как договариваться, нужно выбрать, с кем из них. — Она явно имеет в виду, партнёров, но в языке нет этого слова. — Чтоб выбрать, нужно как минимум поехать познакомиться.

— Логично, — удивлённо киваю в ответ. — Но я думал, рыбу будем солить и коптить. И складывать на зиму.

— И это тоже. Но всё равно получится больше, чем нам нужно. И кроме рыбы, на зиму нужен же ещё фураж, дрова, посуда… Лучше менять на это твою рыбу, чем коней и скот. В общем, торговать всё равно придётся… И готовиться к этому нужно серьёзно.

В этом месте даже не думаю спорить, потому что восточный базар — место такое. Готовиться, действительно, нужно по-взрослому. Ибо потенциальных сюрпризов хватает.

__________

На утро, однако, сразу никуда мы не едем, потому что учим ездить на коне меня: хоть лично я не видел ничего зазорного в том, чтоб пробежаться до базара и обратно пешком, но Алтынай категорически отмела данный вид моего появления в городе. Как не соответствующий ни нашему статусу, ни её положению, ни нашим намерениям.

— Твой приход пешком со мной очень ударит нам по уважению, — поясняет она. — Я вчера об этом не подумала. Звезду кокпара* из тебя делать не будем, но через два часа в седле ездить сможешь. Достаточно уверенно, чтоб не позориться. Пошли.

За два часа занятий, однако, Алтынай действительно обучает меня сидеть в седле достаточно уверенно, чтоб по крайней мере доехать до города и обратно.

Натёртые части организма не в счёт.

— Ты просто не любишь коней, — поясняет она причины моей заторможенности. — Но это пройдёт… Теперь поехали.

Возможно, это только благодаря её влиянию, но поездка верхом мне действительно кажется где-то даже интересной уже через час. С нами, чуть поодаль, едет десяток парней, которых Алтынай взяла в качестве необходимого эскорта. Ехать до города, кстати, около четырёх десятков километров с хвостиком, так что ночевать однозначно планируем не дома.

У ворот восточного города с любопытством наблюдаю большое количество людей, но мы внутрь не едем. Повинуясь взмаху Алтынай, мы поворачиваем в сторону и едем вдоль городской стены до самого настоящего вавилонского столпотворения, коим является местный базар.

Как ни парадоксально, он имеет упорядоченную структуру: базар поделен на ряды и участки, соответствующие определённым видам товара. Тенты из ткани и шкур, деревянные навесы типа грибков, разложенный прямо на земле товар и многое другое. Чуть дальше, ближе к городской стене, видны капитальные строения, которые, видимо, являются лавками с более серьёзным товаром.

Возле самого базара, длинной вереницей тянутся коновязи, где можно «припарковать» свой транспорт. Что мы и делаем.

На базаре, Алтынай разбивает нас на тройки и ставит пацанам задачи. Первая тройка отправляется в ряды овощей, зерна и фуража; вторая — в ряды скобяного товара; третья тройка направляется в мясные ряды, а я с Алтынай и ещё одним парнем просто иду по базару. Изображая нечто знатное.

Излишне говорить, что оделась Алтынай, как для выхода в свет. Хоть и с поправкой на верховую езду и степную моду, что в конкретно её случае, с учётом её происхождения, более чем логично.

Из денег, каждой тройке было роздано исключительно золото и серебро (пусть и в небольших количествах).

— Мы должны выглядеть очень уважаемо, — ориентирует всех Алтынай перед входом в базар, не уведомляя, впрочем, парней обо всех истинных целях визита сюда. — По нам должно быть видно, что у туркан всё благополучно, голода нет, деньги есть. Мне, возможно, предстоит договариваться с купцами; они должны думать, что мы и без них вполне обойдёмся…

Парни кивают и исчезают в толпе.

Мы ходим по рядам, глазеем по сторонам и, по-хорошему, в основном «выгуливаем» Алтынай. Которая говорит, что ей необходимо почувствовать какой-то мифический «Сегодняшний дух этого места», чтоб точно сориентироваться, что делать дальше.

На базаре встречаем не так уж мало людей, говорящих на туркане (правда, на юго-западной его ветви, очень плохо понятной нам): это как оседлые выходцы из этого народа (и их потомки), так и местные, владеющие порою половиной десятка самых употребительных языков.

Через пару часов неспешного крейсирования по базарным рядам, в оговоренном месте встречаемся с остальными. Которые уже пробежались по рядам и добросовестно докладывают Алтынай, что видели и что слышали.

После чего она их отпускает в местный аналог ресторана и прочие (неафишируемые) места для отдыха, а сама берёт под руки нас с «нашим» парнем и направляется прямо в мясной ряд.

В мясном ряду, она вежливо, но непреклонно глядит на ближайшего продавца:

— Уважаемый, пожалуйста, подскажи, где Старшина мясного ряда?

Мужик с грехом пополам понимает туркан, и указывает нам на небольшую каменную будочку, стоящую на границе между мясными рядами и местами продажи живого скота.

Старшиной мясников оказывается на удивление худой и сморщенный старик, по которому я даже не могу понять, какого он народа.

Старик, мазнув по нам взглядом, бойко начинает лопотать на южном туркане, более-менее нам понятном.

После положенных приветствий и представлений, старшина мясных рядов провожает нас в ближайшую чайхану, где занимает отдельный кабинет и сразу берёт быка за рога:

— Сколько рыбы, какой, в какое время берётесь доставлять? — переводит он взгляд с меня на Алтынай.

Видимо, безошибочно определяя, что решать может каждый из нас.

У нас с ней этот момент оговорен, потому отвечаю ему я:

— В основном, только эта порода, — разворачиваю заранее подготовленную и чуть просоленную с локоть длиной рыбёшку из позавчерашнего улова. — Сколько, будет зависеть от того, как будете покупать. Можем доставлять свежую, но это не позже двух часов после рассвета. Можем доставлять вот такую солёную, это увеличивает время хранения. Можем коптить. Если нужна копчёная, с вас нужные породы деревьев для копчения, у нас в степи деревьев взять негде. В опилках, естественно.

— Работа бесплатно? — уточняет старик, пронзительно глядя на нас с Алтынай по очереди.

— Да. У нас нет караула огнеборцев в степи, — демонстрирую знания местных реалий противопожарной безопасности (в частности, производства по копчению мяса в черте города строго запрещены). — Работы мы не боимся, но щепа с вас.

Затем дед очень долго и упорно торгуется с Алтынай: какие виды серебра и золота принимаются в расчёт. Какое качество монеты. Допускается ли отсрочка оплаты, если наша утренняя партия свежей рыбы больше, чем у него есть в кассе. Какие гарантии качества товара (с нашей стороны) и качества оплаты (с его стороны, поскольку, оказывается, износ монет влияет на их номинал). И многое другое.

К моему несказанному удивлению, Алтынай общается с ним не просто на равных, а с позиции доминирующего монополиста. Несмотря на разницу в возрасте.

Как она сориентировалась за это весьма сжатое время, я не понимаю. Надо будет потом расспросить…

Наш третий спутник, парень с восточного края юрт, меланхолично бросает в рот орешки, запивая их чаем, и вообще никак в беседе не участвует.

Наконец, предварительные договорённости достигнуты.

— Тогда жду вас на третий день, считая с завтра, у себя, с двумя мерными мешками свежака, — итожит дед, вежливо раскланиваясь. — Прошу извинить, уважаемая ханум, дела.

__________

— Слушай, а чего я ещё о тебе не знаю? — спрашиваю откровенно Алтынай после переговоров с главным мясником.

После того, как «нашего» парня она отпускает к остальным (как бы не в местный аналог «квартала удовольствий»). А мы гуляем по рядам дорогой одежды, украшений, фарфоровой посуды. Узорчатых ковров и прочей роскоши.

— Ты сейчас о чём? — на ходу удивляется она, впрочем, не отвлекаясь от разглядывания шёлковых нарядов, выставленных в некоторых лавках.

— О том, что ты — маленькая девочка. Как ты так с ходу Старшину мясников под себя подмяла? И не надо таращиться на эти одежды, сестра, они не для порядочной правоверной девушки — поддеваю её между делом.

— Что б ты понимал в нарядах, — весело хмыкает она, на секунду оборачиваясь ко мне. — И в правоверных девушках… — Она демонстративно указывает глазами на мой гульфик штанов, намекая на только нам с ней известные деликатные подробности.

Подсмотренные ею вопреки моим словам.

— А что тебя удивляет с мясником? — переспрашивает она, пробуя на ощупь какой-то шёлковый кардиган. Или как это тут называется…

— Он старше. Опытнее. Давно на деньгах и в торговле. Жёсткий мужик. Обычно, с такими договариваться очень тяжело. И условия новичкам не выгодны.

— Не знаю, где ты такое видел, — Алтынай с удивлением отвлекается от куска шёлка и смотрит на меня. — У него своя работа. У меня товар, который ему нужен. Как раз именно потому, что он старый и много видел, он лучше других понимает все выгоды оптовой покупки рыбы у меня. В одиночку, без конкурентов. А кроме нас, в ближайшее время ловить же никто не будет, это же очевидно: вон даже мы с тобой как намучились… пока ты наших заставлял в воду лезть, — смеётся она, прикрывая ладонью рот. — Что до уважения, то по мне же видно, чья я дочь, — она касается кончиками пальцев какого-то медальона в форме солнца с лучами, одетого ею напоказ поверх одежды. — Он явно не «белая кость», в отличие от меня. С чего бы ему говорить иначе?

Видимо, я ещё многого не понимаю в местных аналогах дворянства.

Алтынай продолжает бесцельно гулять по рядам шёлковой одежды, а я сопровождаю её. С местом ночлега мы определились, тут есть аналоги гостиниц.

Внезапно в соседнем ряду возникает какой-то шум, и в проход между рядами прямо нам под ноги вылетает средних лет мужчина, что-то бормочущий себе под нос.

На языке, которого я не понимаю, но фонетику которого неплохо узнаю ещё оттуда. Поскольку там, ещё на флоте, имел контакты с их экипажами в разных портах одного очень интересного региона.

Алтынай, нахмурившись смотрит на старика (а это оказывается действительно почти старик, просто не толстый и моложаво выглядящий), а из соседнего прохода выходит пара местных здоровяков (явно торгующих тоже тут в одной из лавок) и направляется к поднимающемуся с земли деду.

Алтынай делает мне знак рукой и становится между стариком и двумя местными парнягами, говоря мне:

— Помоги старику подняться. — Затем обращается к местным. — Кто такие? В чём дело?

Видимо, в местных раскладах аналоги дворянства тоже фигурируют, и Алтынай явно имеет какие-то привилегии, судя по её весьма особенным интонациям тут, на базаре.

Местные что-то отвечают ей на дари, которого ни я, ни Алтынай, не знаем.

Наклоняюсь и под руки поднимаю старика, попутно отряхивая от пыли.

— Вы меня понимаете, уважаемый? — Вежливо спрашиваю его на туркане и пашто по очереди.

— Вполне, — отвечает он на центральном туркане, с весьма определённым акцентом. Затем добавляет. — Кажется, кто-то хочет сойти за азара…

— Кажется, богом избранный народ как и прежде гоним и притесняем, — смеюсь в ответ. — Но по-прежнему цепляет локтями всех подряд, не считаясь ни с личностями, ни с обстоятельствами.

— В чём дело? — игнорируя двух местных, поворачивается к старику Алтынай.

— У меня была чудесная партия тесьмы и кружев, — чуть поклонившись, отвечает ей дед гораздо более уважительно, чем общался со мной. — Я заплатил полагающийся налог в казну Наместника, но местная гильдия ткачей настаивает на том, что и им я тоже что-то должен. Но я очень хорошо знаю правила, и это просто грабёж!

— Справедливости ради, сестра, — смеюсь, стоя сбоку. — Ничуть не подвергая сомнению слова уважаемого, отмечу: его народ достаточно регулярно попадает в конфликты из-за денег. Хотя, зачастую, отнюдь и не по своей вине.

— Наверное, сложно быть сыном такого народа, — демонстративно вежливо чуть наклоняет голову Алтынай, глядя на старика. — Мы можем чем-то помочь вам?

— Я уже послал за базарной стражей, — ещё глубже склоняется дед. — Если бы вы просто согласились выпить чаю в арендуемой мной лавке. Буквально четверть часа. До прихода стражи Наместника.

— Вы уверены, уважаемый, что приход стражи не ухудшит лично вашего положения? — продолжаю смеяться, поскольку происходящее кое-что очень живо напоминает мне. В духе рассказов одного почившего писателя, которого звали Исааком Эммануиловичем.

— Я не первый сезон арендую лавку на этом базаре, — достаточно прохладно отвечает мне старик. — И знаю правила. — Затем обращается к Алтынай, и его голос становится намного мягче. — Не откажите в любезности.

— Пошли, — хмыкает Алтынай и, обходя двух местных, идёт за стариком к ближайшему каменному строению. Являющемуся привилегированным торговым местом дорогой части рынка.

В других местах, считавшейся бы премиальной.

__________

Примечание 1.

АРАК = водка

СЫРА = пиво.

ШАРАП = вино.

Кто не верит, сморите словарь:)

Соответственно, фамилия всеми любимого Володи Шарапова — какая угодно, но только не славянская. Впрочем, как и Кутузова, Есенина и т. д. и т. п.

Кстати, а графа Аракчеева из литературы все помнят?

Видимо, от «АРАКШИ», = Производитель водяры:) (звуку Ч в казахском соответствует Ш)

Примечание 2.

Насчёт научиться на лошади за пару часов… Близкий друг служил на 20-й заставе Пянджского погранотряда, 1985–1987 (насколько помню, это последняя застава, на стыке с Московским отрядом). Привезли им на заставу лошадей, кажись, в 1986. Сам друг — из почти 2-миллионного города, коней до армии видел только по ТВ. Старшим по коням на заставе поставили какого-то парня из Башкортостана, который явно видел коней не первый раз в жизни, умел и ездить, и ухаживать, и вообще верхом, видимо, поливал дома с детства (кажется из глубинки). Ну как наши деревенские на мотоциклах.

Ночная сработка.

Кэп посылает троих на сработку, моего друга в т. ч. Верхом.

Друг упирается, поясняет, что верхом убьётся и т. д., ещё и ночью, но это ж армия. Ещё и погранвойска… В общем, доехал он с грехом пополам на лошади до этой сработки вместе со всеми. Стёр, понятно, всё, что нельзя и можно по дороге туда.

Обратно, говорит, уже не то что легче, а вообще как родной ехал.

А ещё через неделю и без седла ездил, и т. д. и т. п.

Как сейчас помню его рассказ: левый фланг 12 км, правый 8 км. Сработка та была на левом фланге. То есть, за 24 км езды (примерно четыре — пять часов верхом) он, в принципе, научился и шагом, и рысью. А галоп, говорит, в дневное время вообще быстро освоил. Гораздо легче, чем первые два аллюра.

Примечание 3.

А это чтоб долго не рассказывать, что есть кокпар. Лучше один раз увидеть:

https://www.youtube.com/watch?v=3Cumi_ARnxE

Глава 19

— Как нам обращаться к тебе? — деликатно спрашивает Алтынай в лавке, имея в виду имя старика.

— Иосиф, сын Давида, — с достоинством чуть кланяется тот, споро подавая на стол заварной серебряный чайник на маленькой жаровне, такую же сахарницу, фарфоровые чашки и серебряные же ложки.

Которые я, от нечего делать, верчу в руках, в ожидании, пока чай заварится.

— Нравится? — со скрытой гордостью спрашивает старик у меня, кивая на чеканные узоры.

— Неплохая работа, — киваю. — Впрочем, набор явно для особых случаев, было бы странно, если бы он не производил впечатления…

— А что значит, для особых случаев? — Алтынай с любопытством берёт вторую ложку, разглядывая витые узоры на ней.

— Для особо дорогих гостей, — поясняю. — Тут, в отличие от коша, не каждому гостю дают такую особую посуду.

— А-а-а, а у нас любому гостю лучшее, — понимающе кивает Алтынай. — Видимо, такой обычай родился у народа, который не всем гостям бывал рад. — Она наивно хлопает глазами, глядя на Иосифа.

Старик только с удивлением крякает, переводя взгляд с меня на Алтынай. Которая периодически троллит окружающих, пользуясь своей детской ипостасью.

— А что в этой посуде особого? — всё так же наивно спрашивает у меня Алтынай.

Не знаю, как насчёт Иосифа, а меня такой её взгляд уже не обманывает: соображает она получше взрослых. А с таким вот детским выражением лица обычно просто развлекается.

— Ложка серебряная. Явно регулярно полируется, — показываю пальцем на тщательно проработанные детали узора. — Оксидные плёнки с серебра надо убирать регулярно: окисляется серебро быстро и после этого темнеет. А лигатуры тут наверняка такие, что образованию оксидных плёнок не препятствуют…

Вопрос сохранности серебра мы с Алтынай обсуждали, когда она показывала потемневшие от времени серьги прабабки. От нечего делать, суть процесса окисления объяснил (понятие кислоты ей оказалось известным).

Понятие лигатуры, как добавки в мягкие серебро, золото и платину, я ей тоже тогда объяснил.

Но Иосифу такие детали о нашем общении не известны, и он широко открывает глаза, переводя удивлённый взгляд с меня на Алтынай.

Пока чайник на жаровне не закипает и вода не начинает выливаться, гася угли.

Чай старик заваривает прямо в чайнике, церемонно затем разливая его нам по чашкам.

После моей эскапады с оксидными плёнками серебра, он начинает ко мне обращаться чуть более уважительно, почти как к Алтынай, видимо, перестав принимать за тупого мордоворота.

— А в чём была суть конфликта с ткачами? — спрашиваю между делом между первой и второй чашками чая.

— Просто грубая сила, — надувается Иосиф. — Которой лично мне нечего возразить. Гильдия ткачей тут — дари. И их много. Раньше они на меня не обращали внимания. Но в предыдущие сезоны я арендовал торговое место только на две-три луны. А сейчас оплатил за весь год вперёд.

— Уважаемый, нам не до конца понятна подоплёка, — переглянувшись с Алтынай, выражаю наше с ней общее мнение. — И что изменилось? Налоги, насколько мы поняли, вы платите регулярно. Какова причина их претензий?

— Предполагаю, что раньше две луны в году, в периоды празднеств, ткачи на меня просто не обращали внимания. А сейчас… — старик замолкает на некоторое время, видимо, получше подбирая слова. — Они требуют неоговоренный Наместником налог и в свою пользу. Причём, теперь вот так, с позиции грубой силы.

— Но есть же городская и рыночная стража? — снова переглянувшись с Алтынай, озвучиваю наш с ней общий вопрос. — Они что, вот так вот просто смотрят на всё это?

— Они подходили ко мне два раза. И в случае конфликтов, один из ткачей задерживается стражей вместе со мной, и на время разбирательства я не смогу торговать. Я пока не уверен, что в этом и есть весь их замысел, но…

— А аренда за лавку должна оплачиваться без просрочки, — догадываюсь я.

— Да, правильно, — он удивлённо смотрит на меня. — Я более чем уверен, что убытки местного ткача за пропущенные дни торговли ему компенсирует гильдия. Для которой это копейки.

— А потом, следующий из ткачей затевает ссору, — продолжаю то, что само просится на язык. — И снова, твоя лавка не торгует, а второму ткачу тоже компенсирует Гильдия, да?

— Молодой человек понимает в торговле намного больше, чем можно предположить по первому взгляду, — без былого сдержанного презрения в голосе вздыхает Иосиф. — Несмотря на явно богатырскую внешность, ум молодого человека впечатляет не меньше.

— Он много в чём понимает, — весело хлопает меня по плечу сидящая рядом Алтынай.

— К сожалению, лично у меня пока нет полного понимания, как сопротивляться этим поборам. — Со сдержанным достоинством вздыхает Иосиф. — Я, с одной стороны, очень хорошо знаю: разбойникам ничего платить нельзя. Даже если они рядятся в форму Гильдий или стражи и защищаются законами: если заплатишь раз, будешь платить всегда… Но здесь моих соплеменников совсем не много. И на взаимовыручку моего народа рассчитывать не приходится.

— Почему не закроете лавку? — задаю вполне логичный и напрашивающийся вопрос.

— Привлекательные возможности. Развитая торговля в городе и окрестностях. Богатые покупатели, не жалеющие никаких денег на роскошный внешний вид. — Достаточно откровенно объясняет Иосиф. — И никого из тех, кто мог бы торговать таким же товаром, как есть у меня.

Ну да, отсутствие конкуренции на уже развитом рынке способно сподвигнуть на героические свершения… В пользу золотого тельца. Впрочем, кто я такой, чтоб судить; каждый самовыражается по-своему.

Мы с Алтынай опять переглядываемся: Иосиф говорит правду, но чего-то явно не договаривает. И мы оба это видим.

— У меня есть мысли, что можно было бы сделать, — Алтынай преображается за какое-то мгновение и из смешливой девочки начинает выглядеть действительно как дочь хана. — Но вначале хотелось бы услышать все имеющиеся соображения полностью.

— Присоединяюсь, — киваю я.

Иосиф, немного поколебавшись, сообщает об объединении торговцев его народа. Которые действуют на территории нескольких стран и которые рассматривают варианты расширения рынков; и по поручению которых он тут проводит что-то типа разведки боем (насколько понимаю, он имеет в виду рынок капиталов, но это я у него уточню позже, не хочу сейчас перебивать).

По их правилам, если за финансовый год у его проекта тут будет убыток, половину суммы ему покроет община. Но вторую половину он вынужден будет компенсировать сам. Потому и настроен бороться до конца.

Плюс, он очень опасается судебных разбирательств с Гильдией ткачей и исков от них же, даже и необоснованных: само отстаивание в суде законности его промысла, почему-то вызывает у него органическое неприятие и опасения.

Впрочем, не могу его судить строго: ценность такого ресурса, как время и нервы, я понимаю очень хорошо. Уже опуская варианты с «объективностью» местного суда.

— У вас, кажется, было какое-то возможное решение, — он цепко смотрит на Алтынай, завершив пересказ своих подробностей.

— Я — родная дочь хана Средней Орды Старшего Жуза. И мне интересно происходящее в городе, — начинает обозначать свою позицию Алтынай, вежливо и спокойно глядя в глаза Иосифу. — Я сейчас ищу тут на рынке тех, с кем могла бы вести свои дела, определяющиеся интересами моего народа. К сожалению, народ пашто категорически для моих замыслов не подходит. Дари — тоже с большой оглядкой, и скорее нет, чем да.

— Так а кто тогда ещё тут остаётся? — удивлённо размышляет вслух Иосиф. — Здесь как раз в основном только пашто и дари. И их разновидности, между которыми, право, разница столь невелика, что и просто незаметна…

— О чём и говорю, — пожимает плечами Алтынай. — Кстати, а сколько человек в этой вашей Гильдии ткачей?..

— Пока не до конца понимаю вашу мысль, — чуть склоняет к плечу голову тот, силясь уловить звучащий подтекстом намёк.

— У меня есть мнение, что я могла бы помочь в конкретном случае непозволительного поведения местной Гильдии ткачей, — опускает веки Алтынай (сейчас совсем не выглядящая ребёнком).

— Что от меня взамен? — опускает локти на стол Иосиф, цепко глядя в глаза Алтынай.

— Пара наших людей у вас в лавке. — Отвечаю ему вместо неё. — Которые будут вам помогать, разносить заказы, делать, что скажете. В разумных пределах. Они же смогут вас защитить в случае чего.

— И моя личная поддержка всех ваших начинаний тут, — добавляет Алтынай, — Поскольку, согласно тамги, я имею право на любую деятельность в этой провинции, включая торговлю, кроме чеканки своей монеты.

— Впрочем, имеет ли право чеканить монету сам Наместник, ещё тоже надо разобраться… — роняю под удивлённым взглядом Иосифа. — Может статься, что у провинции нет своего права эмиссии. С учётом национального вопроса в окрестностях…

Глаза Иосифа открываются всё шире.

— А кем выдана тамга? — осторожно интересуется он.

— Тамга хана выдана моему отцу Великим Султаном. — вежливо отвечает Алтынай. — А я — единственная наследница. На сегодня, ещё и Хранительница. В отсутствие отца.

— Условия тамги не отменяются, в связи с отсутствием хана, а передаются по наследству его потомкам, — поясняю всё ещё весьма удивлённому Иосифу. — Есть пергамент-разъяснение к тамге, можно будет ознакомиться.

Какое-то время мы с Алтынай молча наблюдаем широко открытые глаза старика.

__________

Старшина мясного ряда был доволен сегодняшним днём. Кочевые туркан, переселившиеся в провинцию относительно недавно, каким-то образом нашли способ ловли рыбы в своих реках. Главный город провинции велик, и запросы кухонь в богатых кварталах разнообразны. Основной доход Старшины, если на то пошло, составляет вообще не торговля на этом базаре. Основные деньги лично он имеет на поставках качественного мяса в богатые дома Верхней части города.

Если к этому мясу получится прибавить и рыбу… которой больше ни у кого нет… и не предвидится…

В общем, пока можно сдержанно радоваться, но не стоит загадывать: через три дня будет первая проба, кочевники доставят первую партию. И тогда, в случае удачи, даже возможное удвоение дохода Старшины не покажется чрезмерной надеждой. Цену хорошей рыбе он знает, поскольку живёт давно. И не всю жизнь прожил в отрогах этих гор. А в кухнях всех без исключения народов, уж на что пришлось поездить, рыба с мясом всегда идут рука об руку. И друг друга в еде совсем не заменяют.

Дочь хана туркан, так неплохо понимающая всю подоплёку мясного дела (что неудивительно для кочевников-скотоводов, с другой стороны), после беседы с ним направилась в Шёлковый ряд.

Он хотел ей посоветовать на всякий случай быть поаккуратнее (всё-таки Шёлковый ряд — это в основном фарси и дари, с которыми у туркан давняя «любовь»), но воздержался: рядом с ханской дочерью находился огромный звероватый охранник, не лишённый, впрочем, ума. С таким сопровождающим, по здравому размышлению, ей бояться нечего.

Из своей будки, Старшина мясного ряда дальше проследовал к торговцам льдом (договориться об увеличении послезавтрашнего заказа с учётом рыбы). И оттуда хорошо видел, как его собеседница-степнячка бродила потом с охранником по шёлковому ряду. Дальше зашла в лавку торговца-джугута. Заступившись, кажется, за того перед ткачами-дари.

__________

К открытой лавке неместного торговца Иосифа, ранее торговавшего всего лишь пару лун в году, подходит половина десятка городских стражников. При виде них, Иосиф морщится, как от зубной боли.

— … Что не так? — быстро замечает перемену его настроения здоровенный охранник гостьи-степнячки.

Поскольку ведущаяся беседа и обсуждаемые вопросы не предполагают внешних помех.

— Стража в этот раз пожаловала тоже из дари, — выдавливает из себя торговец. — Не повезло со сменой видимо… очень вероятно, что родственники кого-то из ткачей!

— Как вы смотрите на то, чтоб передать часть пая вашего дела мне? — спокойно интересуется гостья-степнячка в продолжение уже некоторое время ведущегося разговора. По страже лишь вскользь мазнув взглядом. — Размер выкупа нужно обсуждать отдельно, но я готова разделить и все риски.

На лице старика мгновенно отражается работа мысли и он торопливо выпаливает:

— Согласен!

Глядя после этого на подошедших стражников со спокойствием и где-то даже снисходительно.

Перемена настроения джугута не ускользает от командира полудесятка стражников-дари, которых сопровождает давешняя пара ткачей-здоровяков.

На которых сейчас с усмешкой смотрит здоровенный охранник степнячки, почему-то присутствующий за столом переговоров между какой-то очень молодой, но явно знатной кочевницей, и торговцем-джугутом.

Сами дари не понимают, о чём торговец-джугут только что говорил с кочевниками, поскольку беседа велась на туркане.

— Стража Наместника, — лениво бросает на дари старший полудесятка. — Торговец Иосиф, зачем звал? Какая у тебя жалоба в адрес этих достойных людей?

— Уже никакой, — разводит руками с издевательской улыбкой торговец. — Я вас вызывал не как человек по имени Иосиф. А как владелец этого торгового места. Но вы опоздали.

— Уважаемый, пожалуйста, не сочти за труд перевести на туркан слова этого стражника, — церемонно, уважительно, но без особого пиетета трогает Иосифа за рукав спутник молодой степнячки.

Обращая внимание старика на себя и не обращая своего внимания на группки базарных зевак, спешащих к лавке Иосифа, чтоб не пропустить намечающееся зрелище. Однозначно грозящее быть интересным.

Какая-то часть зевак понимает туркан и с интересом следит за всеми участниками событий в лавке джугута.

Всем завсегдатаям базара конечно же известно, что заезжий торговец-джугут отказался платить местной Гильдии ткачей по её требованию.

Наивный джугут, видимо, рассчитывал и рассчитывает на то, что лично он называет законом и правилами. Но ему, упрямцу, невдомёк, что закон и правила — это всего лишь сила. И одиночке глупо на базаре дари, с торговцами дари, при стражниках дари же, пытаться уповать на силу.

Впрочем, кажется, стражники это ему сейчас и объяснят.

Присутствующие сами не замечают, как с нетерпением начинают ждать развития событий.

— Ты о чём? — хмурит брови, не понимая, десятник в ответ Иосифу.

Иосиф добросовестно переводит с дари его вопрос степнякам.

— У этого торгового места, за время вашего отсутствия, изменился состав владельцев, — поясняет стражнику через переводчика-джугута здоровенный кочевник, чуть похожий на азара. — Теперь с городскими властями будет общаться эта очаровательная ханум. — Азара со странной улыбкой кивает на очень молодую степнячку, явно принадлежащую к числу степной знати.

— На каком основании? — по инерции и ради приличия спрашивает стражник, который определённо должен препроводить несговорчивого торговца для разбирательств, лишив его лавку торговли на ближайшие пару дней.

Иосиф переводит и этот вопрос, после чего степнячка вспыхивает, вскакивает со своего места и подходит вплотную к десятнику:

— На том основании, что я так решила! Ты хочешь, чтоб я перед тобой держала какой-то ответ, чёрная кость?!

Старик-джугут бесстрастно переводит беседу в обе стороны.

— С кем имею честь, уважаемая ханум? — чуть сбавляет обороты стражник. Видимо, что-то такое всё же чувствующий.

Но дело портит один из стоящих рядом со стражниками ткачей. Который, не дожидаясь ответа степнячки, громко говорит на весь базар:

— Да не важно, кто вы! Здесь главные — дари! А не инородцы…

Ему тут же наступают на ногу и отодвигают назад его же спутник и один из охранников, но Иосиф добросовестно переводит на туркан и эту реплику.

— Вы тоже так думаете, уважаемый? — обращается на пашто к полудесятнику азара, тоже поднимаясь из-за стола вслед за молодой спутницей. — Законы Великого Султана решили не соблюдать только эти двое ткачей? Или и стража тоже? Или, может быть, вся провинция?

Пашто, в отличие от туркана, понимают почти все присутствующие, включая десятника. Который, растерявшись, не поспевает разумом за собеседниками и не знает, что ответить.

— Этого торговца мы должны забрать с собой, — после паузы тычет пальцем в Иосифа полудесятник.

Его руку тут же перехватывает в воздухе лысый азара:

— Не нужно тыкать пальцами в чужих людей, уважаемый. Особенно если это наши люди.

В этот момент, молодая степнячка, которой Иосиф переводит всё без исключений, молча извлекает длинный кинжал и подходит к десятнику вообще вплотную, на расстояние волоса.

— Этот джугут — мой человек. Без моего слова он никуда не пойдёт.

Вид небольшой девочки, стоящей с оружием в руках напротив полудесятка стражи, несколько комичен.

Но никто из присутствующих и не думает улыбаться. А напряжение, витающее в воздухе, можно резать этим самым кинжалом.

Из задних рядов зевак к месту событий проталкивается Старшина мясных рядов, которого узнают почти все без исключения. Попутно здороваясь с уважаемым человеком.

— Это семья Хана Степи, — говорит Старшина мясников полудесятнику без предисловий. — Она его родная дочь.

Фраза сказана на дари, и Иосиф снова выступает в роли переводчика.

— Если тебе очень нужно, наш человек может пойти с тобой, солдат. — Обращается к десятнику лысый спутник дочери хана на пашто. Снова вызывая вспышку интереса у окружающих. — Но ненадолго, и я пойду с ним: ни с кем из наших людей, без нашего разрешения, никто беседовать не будет. Если ты не в курсе, ваша стража сейчас расследует дело об убийстве сына нашего хана. И мы не дадим нашим людям отлучаться, пока не будет найден и наказан убийца.

— И всё же, кто Вы, ханум? — что-то прикинув, повторяет свой вопрос десятник в сторону степнячки. — Вы так и не представились. И на каком основании этот человек теперь ваш? — стражник указывает взглядом на Иосифа.

— Я дочь Хана Средней Орды, Старшего жуза. — цедит в ответ степнячка, поигрывая желваками и кинжалом. — Хранительница, по праву наследия, Его Тамги, выданной Великим Султаном.

— А этот человек наш по праву нашего рекрутского набора. Данного в Степи Хану Великим Султаном, согласно выданной Тамги, — Азара приобнимает джугута Иосифа за плечи. — МЫ можем брать в войско любого. И любой наш воин никак не подсуден в вашей провинции. Дайте пергамент, сестра напишет собственноручно и приложит свою печать. Иосиф, ты же согласен с тем, что ты теперь у нас на договоре и наш человек? — азара, смеясь, смотрит на джугута.

Иосиф коротко кивает, не выказывая никаких чувств и эмоций.

Десятник широко открывает глаза, смотрит пару мгновений не мигая, сквозь свою собеседницу, затем без слов разворачивается и уходит. Делая знак остальным стражникам следовать за ним и по пути ударяя тыльной стороной ладони по лицу одного из ткачей.

Второй из ткачей, однако, покраснев от напряжения, выпаливает в сторону дочери хана:

— Ещё посмотрим!.. — но ему затыкают рот стоящие рядом дари, видимо, из других торговых рядов и собираются волочить упирающегося куда-то вглубь толпы.

— Надо быть очень смелым человеком, — смеётся лысый спутник дочери хана, не мигая, глядя на ткача и говоря на пушту, — чтоб угрожать Хану Орды или его дочери. Особенно Ей, особенно при мне. Кстати, даже Малая Орда — это две с половиной тысячи клинков. И это только в руках мужчин. А в Степи, если не знаешь, сражаться могут и женщины. Сколько там человек в твоей Гильдии? Пять десятков? Шесть? Ну хорошо, прибавь и ваших женщин, пусть полторы сотни… Я тебя запомнил, дари.

Глава 20

С уходом городской стражи, зеваки тоже расползаются. Мы возвращаемся с порога в лавку и ещё какое-то время обсуждаем с Иосифом очень деликатные, не предназначенные чужому уху моменты. Попутно, я прокручиваю в голове последние события: не упустил ли лично я чего важного.

Кстати, про орду в конце разговора я ляпнул не просто так, чтобы похвастаться. И не потому, что эмоции и чувства проконтролировать не мог. Я имел в виду конкретную завуалированную угрозу, специально ставя себе целью разворошить местное осиное гнездо. Преследуя кое-какие собственные цели и понимая, что все мельчайшие детали устроенного нами шоу станут известны всему городу не позднее чем на следующий вечер.

Иосиф, обсудив с Алтынай собственные вопросы, повторно ставит на огонь чайник и деликатно говорит:

— Спасибо за помощь. Молодые люди, скажите откровенно. А лично вы не боитесь неприятностей после такого обострения?

— Дело в том, что наша война уже идёт. — Отвечаю ему я. — Или вы думаете, что я пошутил насчёт убитого пуштунами её брата?

— Возможно, воля Султана с трудом пробивает себе дорогу в отдалённые уголки закрытых горами провинций? — дипломатично уклоняется от прямого ответа Иосиф.

— У меня своё мнение о самом Великом Султане и о его политике, — бормочу. — Но я категорически не хочу влиять на девочку, — открыто киваю на Алтынай, задумчиво глядящую на Иосифа. — Они с Султаном всё же родственники, и у неё должны быть свои взгляды на то, кто кого и как использует…

— Использовать можно только того, кто сам не против, — хмурится в ответ Алтынай. — Того, кто вместо того, чтобы тяжело работать, идёт в набег. Отнимать у других. Пусть и прикрываясь союзным долгом, тамгой хана и интересами народа.

Я только присвистываю от удивления, а Иосиф неожиданно наклоняется через стол и церемонно целует Алтынай в лоб:

— Продолжай, светлая девочка!

— Да я, собственно, уже всё сказала. Я люблю своего отца, но это не отменяет его грехов. — хмуро проговаривает, опустив глаза, Алтынай. — Идя в набег, попираешь заветы Всевышнего. Как бы ты себя или окружающих людей не обманывал. Обмануть можно людей, но Аллаха не обманешь. И уж он-то в итоге сполна воздаст… Сейчас я вижу, что угрозу голода гораздо проще устранить работой. Чем грабежом, ещё и прикрываемым разными, как будто правильными, идеями. Но именно что как будто.

Не понимаю, что это сейчас накатило на Алтынай, но это я у неё выясню позже и наедине.

— Ну да… — говорю в качестве комментария. — Один уважаемый лично мной человек говорил: "You are responsible for all your commitments during your life. And God will certainly give you what you really deserved". Если перевести, будет примерно так: «Ты отвечаешь за всё содеянное в своей жизни. И Всевышний обязательно воздаст тебе именно той монетой, которую ты заслужил»

По случайному совпадению, эти слова говорил мой товарищ по имени Шахид Мохаммад, пакистанец из Пенджаба. Проповедовавший иногда по пятницам, по-английски, поскольку в том регионе народов и языков куча, а их государственный урду знали не все. Как и его родной пенджаби.

В отличие от многих других, Шахид действительно старался нести только добро. Искренне верил в Аллаха и все заповеди соблюдал. Мой единственный друг за все годы в том регионе, несмотря на нашу с ним этническую, религиозную и внешнюю разницу.

Чуть не погибший в итоге в результате какого-то идиотского взрыва по пути домой из мечети.

— Я искренне впечатлён вашим участием, когда мне ждать ваших людей? — после паузы не забывает о делах Иосиф.

— Начиная с завтрашнего утра, — кивает в ответ Алтынай. — Десяток тут со мной, завтра они будут тут.

Дальше мы все какое-то время просто молча пьём чай.

Изначально, мы с Алтынай ни с кем конфликтовать не собирались. Но обстоятельства и события сплелись между собой и понеслись таким образом, что из момента надо было выжимать всё. Даже сейчас, уже изрядно остыв, по здравому размышлению, решаю: ничего отрицательного не произошло: всё равно нам терять нечего — нас (в смысле туркан) тут и так пытаются извести под корень.

Да и сама Алтынай, в силу возраста и темперамента, в случае чего, заводится с полоборота и долго не думает, схватиться ли за кинжал. Во всех мало-мальски спорных ситуациях с представителями других народов.

Кстати, хотя тут и не принято ходить с оружием, но мой короткий шест всегда со мной. А оружие в нём незнакомый человек не разглядит, пока я этого не захочу.

Со шкурной точки зрения, лично мне, чем больше тут неразберих и конфликтов, тем лучше.

А с исторически-политической точки зрения, кочевых туркан здесь и сейчас просто используют. Ничего не давая взамен. Я ничего не навязываю Алтынай, просто делюсь своими оценками. Выводы и политику, по нашей договорённости, определяет исключительно она сама.

И её сегодняшние эскапады были именно её собственной позицией. Высказанной всем причастным с присущей ей откровенностью.

__________

Для Иосифа, сегодняшний день проходит всё же неплохо, несмотря на грустное начало и тумаки местных ткачей. События, в конце концов, настолько понеслись вскачь, что сильные эмоции даже затмевают разум. Чуть позже, когда он остынет, он обдумает ещё раз, не погорячился ли он сегодня и не зря ли неожиданно быстро, но всерьёз и надолго, связался с дочерью хана туркан.

Кстати, от старого и опытного Иосифа не укрылось, как дочь хана в серьёзные и узловые моменты переглядывается со своим охранником; и как они вместе принимают какие-то общие решения, не говоря вслух ни слова.

Такой уровень взаимопонимания требует… чего требует, Иосиф пока и сам не может сказать. Интересно, что их связывает и что между ними общего…

Также, Иосифа изрядно удивил способ, которым дочь хана вычленяла главные проблемы из общего списка, включая все задачи (их совместного дела) при обсуждении размера выкупа своего пая: она неожиданно попросила доску для записей, затем уверенно мелом начертила таблицу, разбила ту на столбцы и вписала в первый все проблемы подряд. Потом во второй столбец она перенесла те из проблем, что решаются легко. Потом убрала в третий столбец не зависящие от них, как от компаньонов, моменты… В общем, довольно интересный способ сопоставления данных; особенно когда проблем много. Интересно только, как кочевники в степи могли додуматься до такого способа впереди еудим? Неужели количества знаний, которыми они оперируют в Степи, больше, чем у еудим? Такая СИСТЕМА сопоставления данных могла родиться только у того, кто каждый день решает проблему, что в первую очередь выбрать из огромного списка важных задач и какую из выбранных задач начать решать первой…

Саму таблицу Иосиф, возможно, и не посчитал бы важной. Исключительно в пылу прошедших эмоций и по глупости, кстати… да, пропустить такое можно было только по глупости…

Но не менее интересным оказалось использование дочерью хана и её несомненно близким ей охранником двух разных (!) систем письменности!

Что это вообще за странная орда с двумя алфавитами? Бросив взгляд через плечо дочери хана, Иосиф увидел привычные очертания одной из юго-восточных фонетических азбук, которую даже немного разбирал (хотя и не уверенно).

Но когда охранник степнячки придвинулся к той же доске, взял второй мелок и принялся быстрее неё записывать всё то же самое, но каким-то своим письмом, Иосиф впервые почувствовал растерянность. Незнакомая письменность — удар по самолюбию любому понимающему торговцу. А если прибавить то, что у самого народа азара (на которых старался походить охранник) никакой незнакомой Иосифу письменности не было… Загадки только множились.

В голову могло бы прийти, что дочь хана и охранник попросту учились в разных местах. Но с каких пор туркан стали где-то учиться? Здесь, поди, не земли Закатного океана. Где это было бы хоть сколь-нибудь объяснимым…

Из какого же народа этот охранник? Явно не из восточных туркан, как сама девочка. И не азара, хотя и похож… Или старается быть похожим. Сюда же: а откуда эта его ирония в адрес постоянного притеснения еудим? Он что, где-то встречал места с большим количеством еудим раньше? Если в этих землях даже сам Иосиф не знает, где искать единоверцев и единородцев… Тут все свои наперечёт. И, кстати, о таком приметном и грамотном охраннике точно стало бы известно, мелькни он где-то возле своих…

Впрочем, сейчас хватит терзать голову прокручиванием одних и тех же событий по нескольку раз. Самое лучшее сейчас — это пойти наконец спать. А утром заново оценить ситуацию на свежую голову.

__________

На следующее утро, Алтынай будит меня и мы направляемся в лавку Иосифа вместе с десятком взятых с собой парней.

Лично я поначалу думал, что «постоянный парный пост» в лавке будет воспринят людьми Алтынай негативно. Но оказалось, что молодёжь воспринимает предстоящее нахождение на базаре как элемент развлечений и чего-то интересного, и даже между собой уже распределила очерёдность дежурства. Выкинув жребий, кто останется первым.

Иосиф встречает нас в напряжённых чувствах, но, увидев следующий с Алтынай десяток, расслабляется:

— Рад видеть и приветствовать!

Неожиданно для нас, он устраивает парням что-то вроде экзамена на скорость счёта, на сообразительность, и в итоге из десятка отбирает только четырёх со словами:

— Эти пусть остаются. В остальных пока необходимости нет.

Мы чуть не ожидали такого поворота, но по здравому размышлению, за власть в лавке решаем не бодаться: каждый должен заниматься своим делом.

В итоге, шестеро наших парней отправляются бродить по базару в поисках развлечений. А отобранная Иосифом четвёрка дисциплинированно садится изучать имеющиеся товары, правила общения с посетителями; причём занятия с ними начинает сам Иосиф, не обращая на нас с Алтынай никакого внимания.

А мы с ней занимаем облюбованный ещё вчера угол и просто пьём чай.

__________

Соседние с Иосифом лавочники уже не сильно удивляются, когда на следующее утро к тому снова является дочь степного хана со своим высоким лысым сопровождающим и c десятком своих воинов.

Через некоторое время, одна половина десятка степняков отправляется гулять по базару, вторая занимается какими-то делами с самим джугутом.

А дочь хана со своим охранником садятся пить чай в уголке лавки.

В отличие от инородцев, местные торговцы очень хорошо знают: Старшина гильдии ткачей — тесть Начальника городской стражи, в подчинении которого находятся три сотни служивых людей.

Всем понятно, что на вчерашнем всё не остановится, поскольку у десятника вчера просто не хватило полномочий и опыта повернуть ситуацию в свою пользу.

Ближе к полудню, возле лавки джугута наконец появился Хамид, один из сотников городской стражи, явно для продолжения вчерашнего разговора.

__________

Сидим и пьём чай с Алтынай, пока Иосиф наскоро натаскивает четверых из «наших». В смысле, людей Алтынай. Я его даже где-то дополнительно зауважал после этого: мужик чётко гнёт свою линию, не путает личные симпатии с обязанностями и требованиями бизнеса; и явно находится на своём месте.

Помимо просто человеческого участия в его непростой судьбе, и Алтынай, и (тем более) мне с самого начала было понятно: он вполне оперирует понятиями агентуры, сбора информации, каналов связи и прочим «джентльменским минимумом», столь необходимым сейчас на этом базаре Орде (для определения и упреждения предстоящих нападений пашто).

В том, что такие нападения будут, лично я, после вчерашнего, уже не сомневаюсь. Алтынай тоже.

На её прямой вопрос, почему он почти без колебаний согласился на достаточно рискованное сотрудничество с ней, Иосиф как на духу ответил:

— Почту за честь сотрудничество с равным, имею в виду разум. А не с дикарём, не соблюдающим даже свои собственные правила, я о местных… Лучше с умным потерять, чем с дураком найти. А мой народ умеет определять, с кем стоит дружить…

Я тогда только поудивлялся такой еврейской правдивости. Алтынай же приняла её как должное: в силу своего менталитета, кочевые туркан вообще достаточно откровенны и прямы у себя в Степи.

Сам Иосиф, кстати, подслеповато таращился на наши с Алтынай «квадраты приоритетности», которыми мы с ней сортируем большие массивы информации. До меня с запозданием дошло, что пишем мы с ней каждый своим алфавитом, и её письмо я пока не выучил.

Хорошо, что вовремя спохватился, кстати… надо будет закрыть вопрос прямо сегодня; уж один-то алфавит я за день запомню…

В общем, сидим мы с Алтынай, пьём чай, развлекаемся наблюдениями вокруг и болтаем о своём. Когда у нашей лавки вдруг, как чёртик из табакерки, откуда-то выныривает какой-то местный босс, о котором Иосиф шепчет:

— Сотник местной стражи…

Знаков различия на местных вояках никаких, потому их нужно только знать в лицо, чтоб правильно идентифицировать…

__________

Когда Хамид, один из сотников городской стражи, наконец появляется у лавки джугута в полдень, местные торговцы весело наблюдают откровенное удивление на лицах дочери степного хана и её охранника. И лёгкое смятение самого джугута.

— Хамид, сотник местной стражи, — представляется визитёр на пашто, уже зная, на каком языке следует общаться со степняками. Чтобы быть понятым хотя бы этим огромным охранником. — Вчера остался нерешённым вопрос оплат в Гильдию ткачей.

Всем местным понятно, что Хамид действует по поручению самого Начальника Стражи и специально пришёл один, чтобы без лишних свидетелей забрать деньги джугута. На которые уже нацелились сразу двое больших людей (сам Начальник Стражи и Старшина Гильдии ткачей).

В самом деле, не дело джугутам зарабатывать в землях дари, а с самими дари не делиться (налог в казну Наместника-пашто не в счёт).

— У нас нет никаких нерешённых вопросов ни с Гильдией ткачей, ни с любыми людьми местного Наместника, — достаточно грубо отвечает охранник степнячки на пашто.

Как будто не понимая, с кем он говорит. И о чём.

…

— Ты хорошо подумал перед тем, как это говорить, степняк? — чуть надменно спрашивает сотник, поскольку за разговором тщательно наблюдает множество глаз и ушей. И авторитетом поступаться нельзя.

— Я уже говорил это один раз вчера. Сегодня повторю второй раз, последний. — Вбивает слова, как сваи, большой степняк. Не мигая глядя в глаза Хамида. — Специально для тебя. Надо быть очень смелыми людьми, чтобы угрожать хану Орды или его дочери. Особенно когда у нас есть кровники-пашто, убившие сына хана, её брата. — Лысый охранник указывает взглядом на вчерашнюю степнячку, пьющую чай и с интересом слушающую синхронный перевод их разговора в исполнении джугута. — А стража Наместника и не думает искать убийц

Хамид краснеет после таких наглых слов.

Джугут заканчивает через несколько секунд перевод на ухо дочери хана.

Все свидетели разговора с нетерпением ждут развития событий.

А молодая степнячка (дослушав перевод джугута) вскакивает. Плавным и стремительным движением атакующей эфы, делает шаг к Хамиду и невесть откуда взявшимся в её руке кинжалом чиркает тому по горлу с левой стороны.

Отшагивая вправо и уклоняясь от крови, брызнувшей из перерезанной на шее вены.

Местные свидетели разговора замирают, тишина над базаром почти осязаема.

Хамид через несколько мгновений, неловко взмахивая руками, с удивлённым лицом заваливается на землю.

Степнячка наклоняется, вытирает кончик кинжала об одежду сотника.

Её охранник, широко открыв глаза, спрашивает её на туркане:

— И что это сейчас было, сестра?!

— А чего ты с этим клопом разговариваешь, — недовольно ворчит в ответ охраннику степнячка, затем поворачивается к базару и громко объявляет на восточном туркане (явно понимая, с каким вниманием её слушают). — Я дочь Хана Средней Орды, Старшего жуза! Меня зовут Алтынай, из рода дулат! У меня есть вопросы к местному Наместнику! Передайте ему, что я буду ждать его здесь, в полдень, завтра! Если он не прибудет, то в полдень послезавтра сюда придёт Орда!

__________

— Да чего ты всё усложняешь? — искренне недоумевает Алтынай, наливая мне чай через пятнадцать минут, под наши с Иосифом удивлённые и где-то ошалевшие взгляды. — Орда в одном конном переходе отсюда! Да, нам не хватит людей, возможно, круглый год выпасать все наши стада по всей местной Степи. Но уж наведаться в эту их стражу или к Наместнику… который лишь слуга Друга моего Отца…

— Тебе не кажется что ты погорячилась и пошла не по пути наименьшего сопротивления? — деликатно намекаю, не находя, однако, правильных аргументов.

— Это как раз и был путь наименьшего сопротивления, — искренне продолжает удивляться она. — Я понимаю тебя, Иосиф, — она поворачивается к старику. — Ты привык договариваться и ладить, поскольку у тебя нет ни других путей выжить, ни иных инструментов. — Затем она поворачивается ко мне. — Понимаю и тебя, Атарбай: у тебя нет ханской тамги, и ты, как старший брат, боишься навредить мне своими неосторожными словами либо действиями.

Затем она наливает чай и себе, отпивает и продолжает:

— Но мне-то зачем тратить время либо смирять гордость?! Только для того, чтобы не раздавить лишнего червяка?! Пф-ф-ф… Вместо многих часов пустопорожних разговоров, завтра просто встретимся с Наместником и всё решим раз и навсегда… За четверть часа. А этот сотник всё равно был нехорошим человеком, я же вижу… — она примирительно кладёт ладонь мне на бицепс и поглаживает его.

— Да я тоже это видел, — бормочу ей в ответ, косясь на вылезающие из орбит глаза Иосифа. Переводящего взгляд с неё на меня и обратно. — Но действовать настолько… гхм… решительно… наверное, я не всегда привык.

— Ну, у тебя же нет ханской тамги. — Философски замечает Алтынай, продолжая гладить мой бицепс. — И своей Орды тоже нет, пока что, ха-а-а…

Глава 21

Какое-то время мы молча пьём чай. Лично я обдумываю варианты возможных последствий. Всё-таки действия Алтынай лично мне порвали шаблон очень здорово…

Иосиф, видимо, прикидывает что-то аналогичное.

Алтынай откровенно скучает, переводя взгляд с меня на Иосифа и излучая всем видом тоску по каким-то активным действиям.

— Нам нельзя сейчас уезжать отсюда, — говорю через несколько минут, перебрав в уме все возможные векторы развития событий. — После убийства сотника стражи, оставить Иосифа и лавку мы не можем.

— Ну, до внесения ясности не можем, — уточняет Алтынай, явно выдыхая с облегчением и демонстрируя всем видом, что игра в молчанку ей надоела. — Конечно, к нему первому, если уедем, обратятся за разъяснениями.

— И мне бы очень не хотелось отвечать на вопросы стражи без вас, — Иосиф грустно смотрит на Алтынай.

— Этого не будет, — коротко отрезает она. Затем поворачивается ко мне. — Я погорячилась, когда сказала, что приду сюда завтра утром. Мне отсюда вообще уходить нельзя. Но я это поняла только сейчас.

— Благодарю, — с явным облегчением выдыхает Иосиф и поворачивается ко мне. — Ты тоже останешься?

Молча киваю.

Иосиф вздыхает второй раз, с ещё большим облегчением.

— Тогда, боюсь, занятия на сегодня временно прекращаются, — совсем без сожаления в голосе говорит Алтынай и зовёт оставшуюся в лавке четвёрку туркан (которые перебирают какие-то тюки в складе, примыкающем прямо к лавке).

— Нам нужно позвать оставшихся шестерых, — бросает она самому молодому из четверых, и он, кивнув, исчезает. — Вы трое едете оповещать стойбища. Собираем Орду. Здесь.

— На какой срок брать припасы? — без тени эмоций спрашивает один из оставшихся в лавке троих.

— На неделю. Но только крупу. Мяса брать не нужно, проще купить здесь, — видимо, вносит коррективы в обычный порядок сборов Алтынай.

— Как быть с рыбной ловлей? Через три дня первая сделка, — напоминаю из своего угла. — Не хорошо начинать с отказа от обязательств.

— Да, чуть не забыла впопыхах… — недовольно морщится Алтынай и добавляет в сторону троих человек, — в первых трёх стойбищах скажите, чтоб от них через два дня к закату было два мерных мешка рыбы.

— Лучше поставить ловить кого-то из молодых, — с кивком отвечает самый высокий.

— Пусть будет так, — соглашается Алтынай. — Рыбу нужно доставить сюда не позже рассвета третьего дня, считая с завтра. Ловчих гонец пусть назначит сам…

Я с интересом наблюдаю практику «штабной работы», которая призвана инициировать мобилизацию как бы не нескольких тысяч клинков. Со снабжением, логистикой и сменой дислокации… Интересно, что никаких документальных либо вещественых подтверждений устных распоряжений Алтынай никто из парней не требует.

Через какое-то время, в лавке появляется ушедшая гулять шестёрка парней, которая, видимо, уже выслушала все новости от седьмого человека, ходившего за ними, по пути сюда.

Затем десяток на время исчезает в сторону коновязи, но буквально через пару минут появляется в лавке обратно, уже со всем снаряжением, включая личное оружие.

— Я несколько погорячилась, — роняет Алтынай. — Не сообразила, что лавку и Иосифа надо охранять. Не сообразила, что до разговора с Наместником не получится ни отдыхать, ни работать. Вы трое, можете ехать. Ещё раз: Орда собирается здесь. Оповестить стойбища по цепочке.

— Все идут сюда, или каждый второй? — спрашивает самый высокий парень, деловито ковыряясь в каком-то бауле, брошенном прямо на пол.

— Хороший вопрос, — трёт нос Алтынай. — Как сам думаешь? Ты всё слышал.

— Если придём все, это уже будет война. — Степенно отвечает тот. — А ты пока хотела только говорить. Я думаю, каждый третий может ехать сюда. Но двое из трёх должны ждать в одной четверти перехода отсюда.

— Правильно, — резко успокаивается Алтынай. — Только не двое из трёх. Один из трёх сюда, второй из каждых трёх ждёт в одной четверти перехода, а третий из трёх пусть остаётся в ханском стойбище. Туда же пусть подтягиваются из дальних кошей.

Трое «курьеров» молча кивают и без каких-либо эмоций исчезают в направлении коновязи.

__________

Первые люди, откликнувшиеся на зов Алтынай, начинают прибывать уже через несколько часов.

— Видимо, гнали коней, — говорит Алтынай, выходя из лавки и направляясь к нескольким десяткам туркан, гарцующим в отдалении вокруг коновязи и оглядывающимся по сторонам в поисках неё.

После коротких приветствий и совсем непродолжительных разговоров, Алтынай возвращается обратно, а прибывшие люди отъезжают в сторону степи примерно на километр и, оставаясь в полной видимости со стороны базара, явно начинают обустраиваться: разгораются костры, расставляются походные шатры, стреноженные и рассёдланные кони отгоняются ещё глубже в степь (а вокруг табуна начинают шагом нарезать круги две пары всадников), в общем, явно включается какая-то система.

— Дождёмся прибытия ещё двух сотен, потом можно будет спать, — зевая, говорит Алтынай и снова тянется к заварному чайнику.

— Молодые люди, я, с вашего разрешения, пойду к себе, — врезается Иосиф. — Как я понимаю, вы будете заняты ближайшее время и всем будет не до лавки.

Алтынай встаёт, подходит к Иосифу и коротко кивает:

— Я не подумала о некоторых вещах. Моя вина. Исправлю.

Иосиф смотрит на неё со смесью умиления и чего-то ещё, кивает в ответ и уходит в направлении небольшого дома, стоящего во дворе, примыкающем к лавке и смежному с ней складу.

— Слушай, такой вопрос. А где ты спать сегодня собралась? — спрашиваю о наболевшем. — Гостевой дом сегодня точно не для нас…

— Вообще ещё об этом не думала, — нахохлившись, признаётся Алтынай. — Старый план не годится, согласна. Нового плана ещё нет.

Искренне смеюсь такому ответу, привлекая внимание зевак у лавки (делающих вид, что просто слоняются без толку):

— Не буду спрашивать, а часто ли ты вначале машешь кинжалом, а потом…

Не договариваю фразу.

— Я не жалею о сделанном. — Твёрдо и прохладно отвечает Алтынай. — Ты не из нас, потому иногда просто не понимаешь.

— Давай не ссориться, — примирительно поднимаю руки. — У меня на родине говорят, что самый тяжёлый разговор в поисках совместного решения лучше, чем самая лёгкая драка или война. И я сейчас о нас с тобой, а не о туркан против дари или пашто.

— Хорошо. — Так же прохладно продолжает Алтынай. — Ты со мной?

— Что за дурацкий вопрос? Да. — Смотрю ей в глаза. — Отшлёпать бы тебя сейчас… но это будет не по шариату…

— Если уж так цепляться к правилам, то мы с тобой и в юрте одной вдвоём ночевать не должны, — замечает Алтынай, оттаивая. — Вообще…

— А чего ты только что надулась? И демонстрировала тоном, что… — не могу подобрать нужный тон и запинаюсь.

— Я же чувствую тебя, — пожимает плечами она. — Мне не понравились твои чувства. Ты жалеешь о том, что связался со мной?

— С ума сошла? — удивлённым притворяться не надо, потому что удивляюсь более чем искренне. — И в мыслях такого не имел.

— А по поводу чего тогда была твоя досада? — возвращает ипостась пытливого ребёнка Алтынай. — Я же видела…

— Ну раз такая проницательная, то слушай… Я очень не люблю, когда у меня возникают вопросы; причиной вопросов является близкий человек; а ответа на вопрос я не вижу. Или не понимаю.

— Так задавай свои вопросы, — удивлённо поднимает брови Алтынай. — Я тебя что, хоть чем-то когда-то обижала?

— Не обижала… Первое. Насколько я вижу, около двух полусотен людей уже прибыли. По первому твоему слову, после сообщения, переданного им на словах почти мальчишкой. — внимательно смотрю ей в глаза, наблюдая за её реакцией. — Буквально сразу, как ты позвала, побросав все свои дела. Как я понимаю это только начало. Люди ещё будут и будут прибывать, вплоть до пары тысяч под этими стенами. В течение дня или двух.

Она медленно кивает, не отводя взгляда, со словами:

— Всё верно. Так а вопрос-то у тебя… какой?

— Гхм… Это и есть вопрос. — Запинаюсь, потому что самому становится смешно от собственного косноязычия. — Когда мы жили в стойбище, я не видел, чтобы у тебя было какое-то особенно привилегированное положение. А тут, целый народ по первому слову выполняет приказы маленькой девочки. Мне это не понятно. Вопрос: как так? Надеюсь, понятно спросил…

— Не уверена, что поняла вопрос, — напрягается она, — но что именно тебе не ясно? Десятники и сотники, не выполнившие задание или не явившиеся по зову хана, приговариваются к смерти. Это закон. Если их проступок менее серьёзен, им надлежит лично явиться к хану. Объяснить причины… А какой смысл десятнику являться ко мне сейчас, на зов, без своего десятка?

— А ты хан? — спрашиваю в лоб.

— Тамга у меня. — Уверенно кивает Алтынай. — Нового хана не выбирали. В ханской юрте осталась только я, ты не в счёт, ты гость. Хана же может и не быть на месте, но это не отменяет грозящих кошу и людям опасностей. Не отменяет и того, что могут быть другие необходимости срочного сбора Орды. По очень разным причинам.

— Какая интересная процедура мобилизации, — бормочу. — Только не спрашивай… А как ты этими тысячами управлять завтра будешь? Буде они тут соберутся?

— У меня разговор с Наместником, — снисходительно улыбается, как ребёнку, Алтынай. — На этот разговор мне ничьего разрешения не нужно. Я взрослая. И от имени отца с чиновником говорить вполне и могу, и имею право. Орда в разговоре не участвует, только стоит в поле временным лагерем. Со мной, в качестве сопровождающих, пойдут два-три сотника, из тех, что постарше. Но в разговор вмешиваться не будут. Только стоять рядом.

— Удивлён до полного изумления, — только и присвистываю. — Система оказалась сложнее, чем я был готов услышать… А если что-то в разговоре с Наместником идёт не так…

— В случае оскорбления дочери Хана, либо бунчука Хана, либо подобного, либо в случае любого ущемления части народа либо всего народа, Орда сама знает, что делать, — терпеливо завершает Алтынай.

— Мда… — продолжаю демонстрировать неподдельное изумление.

Многогранностью и определённой предусмотрительностью.

Создателя всех этих социальных и командных инструментов Орды.

— Я, конечно, знал, что у вас военная демократия, — бормочу сам себе, но вслух. — Но увидеть в действии… НЕ СПРАШИВАЙ!

— Один ради всех, и все ради одного, — опять пожимает плечами Алтынай. — Это закон. Уже давно.

А я лязгаю зубами.

__________

Примечание 1.

Конақ-үй = гостиница на сегодняшнем языке;

Конақ=гость;

үй=дом

Примечание 2.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Яса

К сожалению, текста Ясы не имеем. НО лично мнение автора: Орда не могла не иметь аналога принципа «один за всех и все за одного».

По целому ряду косвенных признаков (децимация, делёж добычи поровну, строгая индивидуальная ответственность за сокрытие добычи, смерть за мародёрство, и т. д. и т. п.)

Глава 22

После объяснений Алтынай, смеюсь про себя над парадоксальностью задействованных процедур и инструментов, Заставивших людей откликнуться на мимолётный призыв маленькой девочки. Видимо, тему легитимности власти в Степи я ещё не понимаю и не чувствую…

— В твоём вопросе были две ошибки, — продолжает Алтынай, между делом достав полотняный мешок с орехами из ближайшего баула и бросая по одному их себе в рот. — Первая. В десятке не было мальчиков, только взрослые воины. И гонцами были только взрослые воины.

— О второй ошибке можешь не продолжать, — перебиваю её. — Ты сейчас снова затянешь о ловле малахая. И о том, что уже можешь чуть ли не семью кормить.

— Ну да, — снова просто пожимает плечами Алтынай, придвигая мешок с орехами мне. — Сам же понимаешь. Зачем тогда глупости говоришь?

— Гхм… Ладно… Вот вторая причина моей досады. В ближайшее время тут соберётся несколько десятков сотен здоровых мужчин. Все с оружием, готовые воевать. Стоят компактным лагерем в полёте стрелы от города. — Собираюсь с мыслями, как бы поделикатнее поднять ещё один важный с моей точки зрения вопрос. — У них есть определённые потребности. Это потребности взрослых мужчин, ты понимаешь, о чём я. Из своего обычного образа жизни они вырваны почти мгновенно, минимум на неделю, твоим приказом. По моему личному опыту, такие большие количества людей с оружием в руках, рядом с мирным городом, это всегда масса трудностей и бед. Каким бы идеальным ни было войско.

Ничего не скрывая, смотрю ей в глаза.

— Я понимаю тебя, — не отводит взгляда Алтынай, абсолютно при этом не волнуясь. — Но я сейчас понимаю тебя, как дочь хана, видевшая больше других, потому что много где бывала… А не как дочь своего народа. Я не знаю, в каком войске ты служил раньше, но ты просто не знаешь Законов Степи и Правил Орды. Есть правило: «Каждый воин получает своё оружие из рук непосредственного командира перед началом похода или битвы». Воины прибыли, но разрешения достать оружие не получили. Если я завтра не скажу, то и не получат.

— Почти успокоила… Как насчёт остального?

— Ещё одно правило: «Под страхом смертной казни, запрещено воинам грабить, даже врага, и мародёрствовать, покуда командующий не дал разрешения…». То же самое за насилие над женщинами, девушками либо девочками. Разрешения я не давала. — Алтынай серьёзно смотрит на меня. — Ладно, я же вижу, что ты не успокоишься. Да и ночевать нам всё равно где-то надо, не в город же идти… Пошли ночевать в лагерь. Сам на всё посмотришь. Согласен? Может быть, на все свои странные вопросы сможешь себе ответить самостоятельно. Не задавая их вслух.

Развожу руками и поднимаюсь вслед за ней.

__________

Соглашаясь с моим предложением, Алтынай соглашается пройтись до лагеря пешком.

В лагере наблюдаю на удивление хорошо организованный процесс: уже частично поставлены походные шатры, какие-то люди разводят огонь, что-то варят…

Меня удивляет то, что все, встретившиеся нам по пути, поприветствовав Алтынай, потом идут здороваться и со мной, как со старым знакомым. Протягивая при этом то кусок вяленого мяса, то курт, то лепёшку.

Когда достигаем центра лагеря и Алтынай находит какого-то человека, которого разыскивала (кажется, в ранге сотника), у меня уже еды с собой на полноценный ужин.

Перемолвившись с этим самым сотником буквально парой слов, Алтынай кивает на ближайший шатёр:

— Спим сегодня тут.

Затем она забирает у меня из рук половину лепёшки и кусок мяса, садится на уже кем-то постеленную кошму, закрывает глаза и жуёт с закрытыми глазами. Видимо, сбрасывая всё же серьёзное для тринадцатилетнего ребёнка напряжение…

— Не понимаю. Когда я тебя вёз от пашто вначале, я не увидел Орды: была толпа народа, где-то даже несчастная. — Тоже прикрываю глаза и говорю вслух, что приходит на ум. — И уж никак не упорядоченная. По крайней мере, похожего на порядок я ничего тогда не увидел. А сейчас вижу тех же людей, но уже как единое целое. Странно…

— Надо быть женщиной, чтобы чувствовать, как мать: нет надежды — всё равно что нет войска. — непонятно отвечает Алтынай, не открывая глаз, почему-то я это чувствую. — Тогда мы видели непобедимого врага, грядущий голод. Грозивший неизбежной смертью нашим детям. Угроза смерти детей очень плохо сказывается на порядке и дисциплине войска. Кроме того, лично я тогда ещё не отвыкла от брата, привыкла полагаться на его решения. А твоё внимание в тот момент было сосредоточено больше на мне, чем на окружающих. Ты и сейчас считаешь меня маленькой девочкой, а уж тогда… Согласен?

Киваю, потом соображаю, что она не видит сквозь прикрытые веки.

— Да, — дублирую голосом.

— Кроме того, поначалу лично я предательство пашто восприняла как удар от брата в спину. Растерялась. А сейчас я пришла в себя и вижу, что враги всего лишь люди. Не самые лучшие, но всего лишь люди. Чужие нам. Как вести себя с чужими, я знаю…

__________

Несмотря на положенное время, Наместник сегодня пропускает положенный вечером намаз: не то сегодня настроение, да простит Аллах…

Наместник знал хана туркан, прибывших в провинцию, и раньше: с ежегодных празднеств у Султана. Сам хан туркан, кстати, куда-то отправлялся с воинами по приказу Султана. Интересно, уже вернулся, что ли?

Наверное, всё-таки нет. Потому что иначе вызов на базарную площадь присылала бы не девчонка.

А с другой стороны, уже несколько разных людей за последние два часа донесли, что Орда начала прибывать на оговоренное место сотнями и полусотнями. Раскинув походный лагерь прямо под стенами города, в минуте скачки галопом от базара.

С убийством сына хана вышло, конечно, неладно… Но не искать же среди своих, в самом деле? Тем более, в жизни столько важных дел и удовольствий…

Хорошо бы, конечно, разогнать туркан, то есть, убрать лагерь Орды. От стен города. Но собственно войск и стражи в городе лишь около трёх сотен человек. Есть, конечно, ещё и дворцовая охранная сотня, но это так, декоративно. И против Орды несерьёзно.

Чтоб уверенно справиться с Ордой, надо поднимать окрестные рода пашто. Собирая их по окрестностям гор, разбросанным на десятки миль вокруг.

Чего у кочевников-туркан не отнять, конечно, так это мобильности и единоначалия: по своим правилам, на зов хана они являются галопом и в тот же момент. Как получат известие о сборе Орды.

Попробовал бы кто провернуть такое с пашто… не оговорив предварительно долей добычи каждому роду, сроков похода, и многого-многого другого…

А какая может быть добыча с военного лагеря туркан, которые, к тому же, просто так не разойдутся? А наверняка будут сражаться…

Но это так, не более чем мечты. Во-первых, не во власти Наместника командовать степной Орде. И даже мыслей таких вслух лучше не говорить… Хватит и того дурацкого письма с указанием хану явиться во дворец. Так неудачно оставшегося в ханском стойбище (как бы его ещё получить обратно…) и написанного, хоть и собственноручно, но не иначе как в хмельном бреду.

Во-вторых, войны сейчас нет. И собирать войска так, как это делается только в случае войны и только по приказу Султана из Столицы, просто немыслимо. Да ещё и из-за чего? Из-за рядовой размолвки с одним из племён провинции… имя коим миллион…

С другой стороны, Орда в городе тоже не может ни командовать, ни распоряжаться. Хотя, от присутствия нескольких десятков сотен вооружённых воинов под чужой командой, у любого градоначальника заболит голова…

Так и не придя к какому-то решению относительно вызова дочери хана завтра на встречу, Наместник решает отложить решение вопроса с Ордой: уже десятый час пополудни. В купальнях девушки уже всё подготовили для омовения господина.

Глава 23

Когда просыпаемся утром, возвращаемся в лавку. Оказывается, у предусмотрительного Иосифа пристроено и специальное место для омовений, и запас технической воды специально на такой случай. Абсолютно не стесняясь, он предлагает начать новый день именно с этого и предлагает чувствовать себя как дома.

На мой вопрос о причинах такой необычной предусмотрительности, он снисходительно смотрит на меня:

— Чистота снаружи — порядок внутри. К сожалению, не все это понимают…

— Я как раз понимаю! — спешу чётко обозначить свою позицию. — Только вода вроде бы в этих местах не так чтоб очень доступна, нет? — сразу уточняю все материальные моменты. — Не хотелось бы стеснять. Либо, наоборот, оскорблять ваше гостеприимство, оценивая ваше радушие деньгами.

— О моём денежном благополучии можете не волноваться, — бесстрастно отвечает старик. — Мера воды меня не разорит… А вам явно поможет чувствовать себя лучше. Что, в свою очередь, благоприятно скажется на конечном результате нашей совместной работы. Прошу… Река, кстати, рядом. — Бормочет Иосиф, показывая дорогу. — Всего-то уплатить водовозам…

Место для омовений представляет собой крайне небольшую комнатку, выложенную мрамором и с забранным решёткой сливом в полу. Прилагаются бадья и черпак. Не модерн, конечно, но по местным условиям огромное спасибо и за это.

После гигиенических процедур, уже привычно пьём чай в том же тройственном составе и из той же спецпосуды.

— Надеюсь, мы вас не сильно стесняем, — говорю из вежливости. — Благодарим за гостеприимство. Рассчитываем разобраться со всеми остро стоящими вопросами буквально в течение нескольких часов.

— Эта жизнь порой крайне удивительна, — спокойно отвечает Иосиф, отхлёбывая из пиалы, которую держит двумя руками. — Во-первых, мои собственные продажи сегодняшнего утра удивили даже меня. А это достаточно сложно, молодые люди… ибо я уже давно ничем и никем не очаровываюсь и мало чему способен удивляться… Вот разве только таким неожиданным деньгам, которые сами падают мне в карман.

— Надеюсь, удивление было приятного свойства? — вношу ясность, хотя по контексту уже всё ясно.

— А что во-вторых? — через секунду после меня, практически одновременно, выпаливает непосредственная Алтынай.

— Отвечаю по порядку, — всё так же спокойно продолжает Иосиф. — Да, удивление моё этими утренними продажами было именно приятного свойства. Потому что, и это во-вторых, с такой скоростью продаж, следующий заказ мне нужно будет делать уже через несколько дней. А не месяцев, как планировалось… У меня было товара из расчёта на полгода торговли. За сегодняшнее утро купили запас, который я рассчитывал распродавать несколько недель. Предварительно, на завтра заказали почти столько же. Плюс, за завтрашний день многие уже внесли аванс. Чтоб наверняка иметь нужные им расцветки, а не те, что останутся.

— С одной стороны, аванс — это здорово, — размышляю вслух. — Он же в любом случае остаётся у вас? Даже если покупатель откажется от сделки?

— Разумеется, — степенно кивает Иосиф, по-прежнему не излучая никаких эмоций. — А что вас смущает?

— Вот больше всего лично я боюсь необъяснимого везения, — признаюсь, непроизвольно морщась. — В те моменты, когда жизнь требует собранности.

Поскольку условия выкупа нами части пая у Иосифа оговорены, часть выручки сегодняшнего утра уже автоматически принадлежит Алтынай.

— Поначалу я подумал так же, как и вы, — вежливо кивает старик, наполняя свою пиалу повторно. — Но я уже успел всё обдумать. Спешу успокоить: волноваться не о чем.

Видя наши вопросительно поднятые брови, он продолжает:

— Как хорошо вы знаете этот базар и торговлю?

— Вообще не знаю ни того, ни другого, — поднимаю вверх обе ладони. — Всегда был настолько далёк от обоих пунктов, насколько можно. И в прямом, и в переносном смысле.

— Торговлю знаю, если речь о мясном опте, стоимости различной монеты и долговых обязательствах, — говорит вслед за мной Алтынай, излучая явное любопытство. — На этом базаре второй раз. Первый раз покупала сбрую у коновязи, внутрь не заходила.

— Значит, не знаете ничего, — подводит итог Иосиф. — Тогда не сочтите за желание набить себе цену, все условия между нами всё равно оговорены… И будут тщательно исполнены с моей стороны… Но всё же, для лучшего понимания. Как вы думаете, какими народами тут представлены торговые ряды?

— Дари и пашто? — недоумённо и синхронно выпаливаем мы с Алтынай.

Под смех Иосифа, которых кладёт на стол доску для записей (которая тут в повседневной работе используется вместо бумаги и карандаша).

— Это и так, и не так. — Он рисует мелом на доске какие-то пиктограммы, вопросительно сморит на Алтынай.

Которая кивает ему со словами:

— Понимаю.

— Вы, молодой человек, пользуетесь совсем другим письмом, потому вот вам малая доска и второй мел, — великодушно делится канцелярскими товарами старик, деликатно демонстрируя, что наши разные алфавиты не остались вчера незамеченными. — Кстати… то, как вы понимаете друг друга без слов и отвечаете в один голос, настолько обращает на себя внимание, что не могу не спросить: вы ведёте себя, как брат и сестра. Зовёте друг друга, как брат и сестра. Насколько я вижу, даже живёте вместе, как брат и сестра… прошу прощения, если вторгся в тонкие материи, последнее точно не моё дело… Но явно происходите не то что от совсем разных родителей, а даже и из разных народов. И между вами не то что нет ни общего отца, ни общей матери; но и даже родители ваши не приходились друг другу хоть сколь-нибудь кровной роднёй. Не буду вдаваться в детали, но много видевшему в разных концах земли это более чем очевидно… Не утолите ли любопытство, в чём причина? Такой вашей разности и схожести одновременно?

Мы снова переглядываемся с Алтынай под откровенный смешок Иосифа, затем отвечаю я:

— Мы оба чувствуем настроение людей и те страсти, которые их обуревают в конкретный момент. Вам знакомо понятие эмпатии?

— Благодарю, это многое объясняет, — церемонно кивает Иосиф. — Хотя, далеко не все эмпаты в этом несовершенном мире столь близки друг другу помыслами и устремлениями… как вы друг другу.

— Долг жизни. Долг крови. — Роняет Алтынай. — Это с моей стороны. Если не считать… — далее она не продолжает, многозначительно глядя на Иосифа. И выбивая какую-то барабанную дробь пальцами.

А у меня возникает ощущение, что сейчас они разговаривают между собой, не говоря ни слова.

— Это последнее, на что я бы подумал, — многозначительно хихикает Иосиф, глядя на Алтынай, как будто только что узнал что-то, недоступное мне. — Спасибо за исчерпывающую откровенность, ханум… Со своей стороны, вот ответная откровенность. На этом базаре действительно торгуют преимущественно дари и пашто. Ваша правда. Но это, если копнуть глубже, далеко не вся правда.

Затем Иосиф рисует какие-то значки:

— В одной лавке может работать несколько человек, потому считаем только хозяев, согласны?.. — он, подобно преподавателю на лекции у доски, окидывает нас взглядом и продолжает. — В конечном счёте, направления развития и политику определяют именно они… На первом месте числом пуштуны. Чтоб было вам понятнее… вы считаете в десятиричном или в двенадцатиричном счёте?

— Десятками, сотнями, тысячами, — коротко роняет Алтынай, следя за движениями мела старика по доске. — И в войске, и стада.

— А вы? — делает наивное лицо Иосиф, явно пытаясь собрать дополнительную информацию обо мне. Причём, исключительно из любви к искусству, а не из каких-то прагматичных соображений…

— И десятками считаю, и двенадцатиричный счёт знаю, и двоичное исчисление, — улыбаюсь в ответ, не отказывая себе в желании потроллить старика.

Видимо, общение с Алтынай плохо на меня влияет. Раз и я начинаю впадать в детство.

— Ещё — троичное исчисление, но оно бывает симметричное и несимметричное. Знаете такое? — отзеркаливаю наивное выражение лица, простодушно глядя ему в глаза.

— Гхм… тогда будем считать десятками и сотнями, — задумчиво погружается в себя на пару секунд Иосиф. Потом «выныривает» и продолжает. — Так вот… около пяти с половиной десятков торговцев из каждой сотни на этом базаре — пашто. Либо чистые пашто, либо пашто по отцу, что одно и то же…

Иосиф долго и подробно объясняет расклады, под моё зевание и под напряжённым вниманием Алтынай (старательно вникающей в его данные, но с непривычки напрягающейся).

Если опустить его подробные пояснения (рассчитанные на чуть иной контингент), то в сухом остатке получается: пятьдесят пять процентов торговцев на этом базаре — вообще-то пуштуны. Либо пуштуны по отцу, что одно и то же.

Но не дари. Которые составляют только что-то около тридцати процентов.

В сумме как бы их большинство, и сложилось исторически так, что между собой они как будто ладят. НО, как всегда есть большие «но».

Товары, которыми торгуют пашто, преимущественно трудоёмкие, недорогие и рассчитанные на сегменты «стандарт» или «эконом». То есть, повседневные продукты питания (без изысков и деликатесов, в основном мясная группа), крайне недорогая одежда, опять же преимущественно из выделанных шкур и кожи. Да в общем-то и всё.

Дари, в отличие от пашто, занимают сегмент тканой одежды, что уже где-то почти сегмент премиум (в местных реалиях). То же самое в продуктах: дари, в отличие от пашто, торгуют в своей массе более сложными технологически вещами (типа кондитерских изделий и сложных рецептурой и технологией сладостей). Которые как правило весят меньше, но требуют иных печей, иных технологий и чуть больше точности и усидчивости при изготовлении.

Сюрприз в том, что оставшиеся примерно пятнадцать процентов торговцев этого базара — «генуэзская пехота». То есть, оставшиеся торговцы между собой очень разных национальностей, из весьма порой очень экзотических уголков земли (например, Мясной Старшина, с которым у нас контракт по рыбе, вообще белуджи).

Но что интересно, именно на эти пятнадцать процентов «инородцев» (если мерять на деньги) в процентном отношении приходится более пятидесяти процентов всех денег. Оборачивающихся на базаре, по информации Иосифа.

— Рискну предположить, что даже больше половины. Существенно больше. — Дисциплинированно отвечаю, когда Иосиф явно гордый своей лекцией, начинает (подобно институтскому преподавателю после лекции) задавать нам вопросы по только что пройденному материалу.

Чтоб проверить, что именно слушатели поняли.

— Рискну предположить, что от семи до восьми десятых всего денежного оборота базара приходится именно на пятнадцать сотых торговцев-«инородцев». — Дисциплинированно отвечаю на его вопрос о наших соображениях по теме.

— Очень может быть, я тоже склоняюсь к такому мнению, — растерянно смотрит на меня старик, впервые за всё время игнорируя Алтынай. — Но это ещё только мои подозрения, потому что мне пока не удалось ничего выяснить о том, сколько налогов сборщик «прощает» в рядах фарфора из Хань, торговцев клинками из Хорасана, и подобного, штучного и дорогого, товара. Который себе могут позволить очень немногие дома и семьи в этом городе.

— Не претендую на роль прорицателя, — поднимаю руки ладонями от себя. — Просто предполагаю… (не говорить же сейчас о правиле Парето) Но спасибо большое за эти вести. Для нас очень важно получить подтверждение нашим предположениям от того, кто к этим выводам пришёл на деле.

— Я могу позволить себе откровенный вопрос? — Иосиф, растеряв былую отстранённость смотрит на меня, не мигая.

— Конечно, — киваем мы с Алтынай ему в ответ с разницей в доли секунды.

— Вы представляете интересы того, кто собирается торговать каким-то редким товаром здесь? Либо сами собираемся торговать? Чем, могу узнать?

— Только интересы Орды и моего народа, — качает головой Алтынай.

— Рыба. Только рыба, — успокаиваю Иосифа, потому что понимаю причину его обеспокоенности. — Мы, можно сказать, уже торгуем рыбой. Но мы же уже об этом рассказывали, разве нет?..

— Вот сегодняшняя выручка — от тех из ткачей и швей, которые не дари. От «инородцев». — продолжает пояснения успокоившийся Иосиф. — Многие из них, сами либо через слуг, передали: некоторыми из городских порядков среди "инородцев" недовольны все. В открытую, поддержать вас они не смогут: у них нет соизмеримых с вашими возможностей. Но, во-первых, «инородцы» заявляют о безоговорочной финансовой поддержке ваших начинаний. И, во-вторых, предлагают принять в расчёт их свидетельства, если дело дойдёт до Суда Султана: вы ведь, да и я тоже, здесь тоже инородцы…

— Я правильно понимаю, текущий поток денег — это финансовые авансы за то, чтоб дочь хана Орды продолжала двигаться той же дорогой? — переглянувшись с Алтынай, сразу уточняю детали, в которых, видимо, ориентируюсь не то чтобы лучше, просто быстрее, чем Алтынай.

— Нет, — качает головой Иосиф. — Это плата за товар. Который, реши я закрыть лавку, они больше не купят до следующего года… Они просто закупают сейчас полугодовой запас, чтоб не зависеть от меня полгода. Но если дочери хана, по каким-то причинам, не будет хватать денег, достойные люди поддержат её начинания в полной для своих возможностей мере.

Я уже мысленно потираю руки; надеюсь, по моему лицу это не читается.

Но, видимо, моё настроение не укрывается от Алтынай. Которая кладёт свою ладонь поверх моих двух, сжатых в замок, и отвечает Иосифу:

— Я понимаю, какие надежды питают уважаемые торговцы. Благодарю за сказанное слово. Откровенность в ответ: в деньгах Орда не нуждается. Но нуждается вот в чём…

Когда Алтынай заканчивает в лоб, вопреки всем неписаным правилам, излагать Иосифу информационные потребности Орды на этом рынке (вызывая у меня желание сделать «рука-лицо»), тот даже ухом не ведёт. К моему удивлению.

— Разумеется. Все отдают себе отчёт в том, сколь важен противовес в вашем лице сложившемуся союзу, сборщиков поборов из дари с аппаратом Наместника — пашто. — Серьёзно завершает Иосиф.

А я радуюсь, что моё лицо не выражает никаких эмоций. Потому что ту работу, которую сейчас вдвоём провернули старик с Алтынай, я бы и делал иначе, и договариваться б пытался иначе.

С моей точки зрения, такой лобовой разговор категорически не мог сработать.

Видимо, я ещё очень многого не понимаю в этом мире.

__________

Какое-то время пьём чай, обсуждая походя заинтересовавшие Иосифа математические модели и детали совместной деятельности: Иосиф, по договорённости с Алтынай, предоставляет ей финансовый отчёт за сегодняшнее утро, а она договаривается с ним, в каких монетах ему сегодня или завтра передадут остаток выплаты за её пай.

— Если хотите, можете не везти сюда монет из коша. — Иосиф серьёзно смотрит на Алтынай. — Плата за ваш пай вполне покроется в течение пары недель увеличением, благодаря вам, наших продаж.

— «Делай, как сказал; и не говори, чего не будешь делать», — отвечает явно какой-то поговоркой Алтынай, и Иосиф, опуская голову, поднимает в воздух скрещенные руки. — Деньги будут доставлены сюда в течение дня и ночи. — Продолжает Алтынай. — А сейчас прошу извинить: нам нужно заняться покупкой мяса для лагеря.

__________

На утро следующего дня, Орда возле базара всё так же продолжает прибывать. Однако, вопреки расхожим опасениям, проблем либо беспорядков от более чем десятка сотен воинов не было никаких: за пределы лагеря они не выходили. Отхожие места оборудовали чуть далее в степи, туда же и отогнали всех коней. Нечистоты в реку не сливали и коней в реке не купали, явно зная местные правила и соблюдая их.

Чуть позже дочь хана, так громко кричавшая вчера на площади рынка, и её звероватый охранник оплатили в мясном ряду закуп мяса почти на тысячу человек на один день. Что составило более полусотни барашков.

Если честно, этого от Орды вообще никто не ожидал: во-первых, у туркан своих баранов, что звёзд на небе. Понятно, что гнать их сюда быстро не получилось бы. Но что-то придумать наверняка было можно, чтоб не тратиться ежедневно. В крайнем случае, привычные степняки могли пожевать и вяленое мясо.

Но, видимо, их хан и его дочь имели на этот счёт своё мнение. И на еде своих воинов не экономили.

Весть о таком неожиданном повороте моментально облетела рынок, и обычные торговцы пашто и дари выдохнули с облегчением: при желании, Орда вообще могла забрать этих баранов так. Без денег. И делать это каждый день.

Но раз пришельцы платят золотом, да ещё и за то, что у них самих и так в избытке… только проедь чуть по степи… Возможно, их претензии не так уж необоснованы? Ведь порядочные люди напраслину возводить не станут.

А в том, что люди, имеющие силу, и платящие при этом золотом, порядочны, уже не сомневался никто.

Вместе с тем, и пашто, и даже дари слишком хорошо знали своего Наместника: тот был кто угодно, но только не ровня дочери степного хана в деликатных вопросах соблюдения правил и баланса интересов. Всем «своим» было ясно с самого начала: на разговор Наместник добровольно не явится. Должно случиться что-то воистину необычное, чтоб этот ряженый павлин покинул свой дворец.

__________

Для Иосифа и сегодняшний день тоже стал днём удивлений. Причём, с учётом его богатого жизненного опыта, удивлений приятных. Что удивительно вдвойне.

Начать с выросших продаж. Все торговцы не-дари и не-пашто, после вчерашнего обращения дочери хана к людям, быстро и решительно известили о своей негласной поддержке «свежего ветра» в здешних местах, что не могло не радовать. И, хотя в военном плане они помочь не могли ничем, но этого и не требовалось (насколько понял и сам Иосиф): чисто военной силы у Орды хватало и своей.

Дочь хана подтвердила его личные ожидания, отказавшись даже от поддержки финансовой.

Но взамен запросила поддержку связями и информацией. Это было настолько неожиданно, что отказать ей было бы верхом безумия. Да и понравилась девочка старику, чего уж… Дай ей её боги и дальше остаться такой же чистой и прямой духом…

Впрочем, с учётом странностей её охранника, запрос поддержки чем-то нематериальным (речь о связях и информации) уже никак не выглядел необычным. И дело тут даже не в том, что звероватый выходец непонятного народа знал лучше дочери хана десятичный счёт Степи (в этом как раз не было ничего удивительного; мало ли, что и как часто ему приходилось считать в Степи… вполне мог набить руку).

Удивило, что он знал и более древнюю, двенадцатиричную систему. Которая вполне себе в ходу ещё у весьма многих солидных народов, но уж на них «брат» дочери хана никак не походил. Ни статью, ни говором, ни цветом кожи, НИЧЕМ.

Двоичная система счёта прозвучала чем-то лёгким и несерьёзным. Поначалу Иосиф подумал, что это какое-то местное степное упрощение, для каких-нибудь их простых утилитарных целей. Из любопытства, попросил показать.

И вник далеко не сразу. А когда вник, с трудом, но припомнил: что-то подобное было в стране Хань, в виде невнятного прототипа. Но хотя Иосиф и бывал в Хань, знакомства с их языком и письменностью всё же не свёл.

Но даже и в двоичной системе хотя бы было понятно, где она ещё встречается (да и в том же Хинде, но это Иосиф вспомнил далеко не сразу).

Окончательно сразила старика третичная система исчисления, о которой он спросил просто из любопытства. Едва не надорвав мозги на двоичной…

Набросанные на доске здоровяком цепочки примеров незнакомыми письменами явно являлись какой-то Системой замысла. И явно что-то несли, какой-то скрытый смысл.

Но, к своему стыду, оный смысл от Иосифа ускользнул: его упорства хватило только понять, что троичный счёт есть.

А что он из себя представляет, зачем вообще нужен и где такой можно использовать, этого постичь у старика уже не вышло.

По крайней мере, не вышло на ходу.

Впрочем, надписи здоровяка на доске он стирать предусмотрительно не стал: надо будет сегодня перед сном ещё попытаться разобраться.

Хотя, нужно себе признаться честно: когда вспоминаешь, что эта самая троичная система, по словам здоровяка, бывает ещё и симметричной, и несимметричной, то шансы разобраться с ней крайне невелики.

__________

Настроение Наместника с утра не заладилось. Проклятая Орда за ночь никуда не испарилась. Более того, по докладам близких людей, степняки продолжали и продолжали прибывать. С оружием, снаряжением, дисциплинированно вливаясь в разбитый чуть поодаль лагерь.

Совсем нетерпимо терзала душу мысль, что пуштунов-то в провинции больше!

Но открыто собирать войска против пожалованных тамгой Султана его же родичей-туркан — это уже не ссора. Двух чиновников, каждый из которых отвечает за что-то своё. Как в случае самого Наместника и Степного Хана.

Это уже прямой мятеж провинции и даже хуже… Который будет утоплен Султаном в крови. И в крови никак не турканской…

Какое-то время Наместник надеялся, что присутствие такого большого войска рядом с городом само вызовет какие-то проблемы, и обиженные пашто сами собой соберутся дать отпор Орде, самостоятельно. Без команды Наместника.

Сняв с него всякую ответственность и решив проблемы самостоятельно.

В бесплодных ожиданиях прошли несколько часов, а потом и время встречи вышло.

Наместник нервничал и злился на себя за своё малодушие, но Дворца так и не покинул.

А с другой стороны, не только мудрым черепахам и быстрым страусам свойственна осмотрительность, утешал он себя. Благо, и черепахи, и страусы были обильно представлены в его дворцовом зверинце.

__________

Иосиф, по извечной привычке своего народа, мимо знаний пройти конечно же не мог. Между делом, уже после обсуждения дел, попросил показать ему двоичную и троичную системы счисления.

Надеюсь, я удержался от ехидных ухмылок, объясняя ему и то, и другое.

К моему удивлению и почти что неудобству, двоичную систему старик ещё как-то понял. Местами.

На троичной же запнулся и понять категорически не смог.

После нескольких попыток объяснить, я умыл руки и деликатно перевёл разговор на другую тему. Сделав вид, что не заметил, как он аккуратно ставит доску к стене, не стирая моих записей: наверняка попытается разобраться ещё раз.

Ну дай бог. Говорят, гимнастика ума вещь полезная. Мой дед там, например, до самой смерти перед сном решал 2–3 задачи по алгебре или по вышмату, точно не помню.

Мясо у нашего «партнёра»-Старшины мясных рядов купили сразу. И, насколько говорит Алтынай, по очень хорошей цене.

Сам Старшина представился именем то ли Мазаар, то ли Музафар, я не разобрал… а переспрашивать было неприлично.

Помог он и с забоем (пустив бойцов Орды Алтынай в специально для этого предназначенное место у рынка), и с хранением: оказалось, что какая-то часть бойцов где-то что-то патрулировала вокруг (я не вникал в детали) и на дневное принятие пищи не успевала.

Вот для них, Мазаар-Музафар предложил оставить мясо на леднике. Которым его вотчина оказалась оборудована.

К моему удивлению.

А когда мы уже выходили с ледника с Алтынай, к ней подлетел, соскакивая с коня, один из её бойцов. Без приветствия выпалив:

— Её убили не мы! Помоги разобраться!

Глава 24

— Что случилось? — впивается в парня взглядом Алтынай.

— За базарными рядами, вот там, район домиков, принадлежащих постоянным рыночным торговцам. И несколько гостевых домов, для торгующих сезонно. Стоят не рядами, а как попало. В одном из кривых проходов лежит старуха. Местная. — Достаточно сжато и информативно докладывает парень. — Вначале поднялся крик. Мы подъехали всем десятком. Посмотреть, в чём дело. Там местные над телом голосят. Я сразу сюда, к тебе, известить.

Алтынай переглядывается со мной и трогает меня за руку, далее парню отвечаю уже я:

— Спасибо. Всё правильно сделано, понеслись туда быстро. — Оборачиваюсь уже на ходу к Алтынай. — Будешь в своём шатре? Никуда не отходи оттуда. Я знаю, что это может быть. Все подробности тебе первой, но никуда не уходи из шатра!

— Туда иди, я догоню, — указывает мне направление парень, после чего Алтынай взлетает почти на круп его коня позади него. Не испытывая внешне, впрочем, никакого неудобства.

А он галопом везёт её буквально несколько сотен метров к стоянке Орды, где и ссаживает с коня. Молодец, кстати, я б не додумался…

Сам возвращается ко мне. После чего уже я хлопаю по крупу его коня и перехожу на бег рядом с ним.

Являясь продуктом более позднего времени, я должен был предположить варианты подобных провокаций с местной стороны. За что и корю сейчас себя на бегу.

Тем более, лично для меня в таком манипуляционном приёме нет ничего нового: берутся любые неустановленные лица. Затем неустановленные лица подрывают неустановленное взрывное устройство в людном (или не очень, смотря какая задача) месте.

Потом берём каналы коммуникации (хоть и те же новостные каналы по радио и ТВ) и объявляем виновного. Старательно забивая его имя \ название \ приметы \ идентификационные признаки \ любые комбинации перечисленного на выбор — в подсознание аудитории.

Игнорируя логику, напирая исключительно на эмоции. Нагнетая эмоциональную истерию во всех доступных каналах коммуникации (например, по телевизору на всех каналах. Или, если телевизора нет, то пятью — семью человеками, во всю глотку вопящими на рынке, что виноваты шурави \ туркан \ темнокожее гетто \ белые варвары \ нужное подчеркнуть).

Поскольку толпа разогрета до предела, само событие реально имело место, а каких-либо реальных доказательств вины кого-то конкретного нет (хотя тут не точно: можно и озаботиться заранее), в нужный момент нужно просто орать как можно громче с разных концов этой толпы, просто указывая пальцем на «виновного».

Хоть на силы Непримиримого Альянса, якобы взорвавшего бомбу на рынке Кабула.

Или наоборот, на подлых шурави, сделавших то же самое. Там же.

Либо — на проклятых полицейских, застреливших насмерть невинного двадцатипятилетнего Чемпиона мира по боксу. Всего-то и съездившего разок по мордасам этому тупому полицейскому сержанту утром первого января, посмевшему остановить машину Чемпиона… С дурацкими вопросами «Почему вы пьяны? И где взяли эти права?»

Где взял, где взял… Купил! Честно купил, не украл же! Благо, деньги водятся, поди не нищета подзаборная. А что домой выпивши ехал — так не в арыках после Нового Года же ночевать. Раз клуб утром закрылся до следующего вечера.

В общем, прокол лично мой. Я должен был догадаться. Заранее.

Если честно, я-то и догадался. Но предположить не мог такой оперативности! Со стороны местных… Хотя, «звоночки» были. В принципе, мне стоило сопоставить скорость исполнения команды Алтынай её местными кавалеристами, количество которых уже перевалило за полк и продолжает расти. Вон, чуть в стороне от рынка.

Мне, старому идиоту, стоило сравнить скорость перемещения её бойцов с временем, потребовавшимся бы нашему полку, любому (ну кроме двух известных родов войск, живущих порой годами в пятнадцатиминутной готовности). На то, чтоб всех собрать в часть из квартир и вот так по мановению волшебной палочки переместить сюда. А они, на минутку, это вообще на конях проделали…

Терзая себя самокритикой, добегаю за конём нашего парня в какой-то стоящий особняком городской квартал, застроенный, как попало. На обочине местной дороги, прямо на повороте, расталкиваем людей (наш десяток и перемешку из местных).

После чего лично я чувствую ещё один впрыск адреналина и ору на всех местных языках, что знаю, по очереди:

— Всем отойти на десять шагов! В этом квартале есть Старшина?! Или на улице?! Сюда, срочно!

А сам почти рыбкой прыгаю к лежащему на обочине телу, становясь рядом с ним на колени и устраиваясь поудобнее.

__________

Так неплохо начинавшийся день, ближе к полудню был омрачён плохой новостью: кто-то из местных мальчишек обнаружил старуху Нигору, лежащую прямо у дороги. Почему-то именно в этот момент никого из взрослых рядом не было, и первыми на крик мальчишки прискакал десяток туркан.

Отправивший тут же одного человека, видимо, доложить дочери хана либо ещё кому-то из начальства.

Соседи, и просто торгующие на базаре неподалёку, образовали толпу вокруг тела уже буквально через несколько минут, когда их растолкали отъезжавший было гонец вместе со здоровым охранником дочери Степного хана. Который, как неожиданно оказалось, понимал и в лечении.

Охранник, отзывающийся на имя Атарбай (согласно пронесшимся по базару с утра слухам), упал на колени перед старухой и, неожиданно для всех, принялся делать сразу несколько дел: во-первых, как-то колдовать над старухой, но бог их, лечителей, разберёт… Во-вторых, громко и голосом, не терпящим возражений, потребовал кого-то из Старшин. Попутно продолжая орать, что ему мешает толпа и чтоб все отошли подальше.

Когда прибыл Старшина крайних базарных рядов, торгующих кожами, кормом для коней и подобной мелочью (ближе никого не оказалось), этот Атарбай зачем-то накричал при всех на Старшину, потребовав любого местного лекаря. И поклявшись, что все вокруг пожалеют, если оного лекаря не доставят в течение одной десятой часа.

Мальчишки заголосили вразнобой, упоминая ближайшего лекаря. Которого знал и призванный не пойми зачем Старшина.

Трое туркан без разговоров уступили своих коней, ещё трое встали по бокам эскортом, и пацан со Старшиной, сопровождаемые тройкой туркан, понеслись к упомянутому лекарю прямо домой, ведя свободного коня в поводу.

Чтоб через четверть часа привезти лекаря верхом на шестой, свободной, взмыленной лошади.

За суетой, переживаниями, взаимными обвинениями никто и не заметил, когда старуха Нигора, над которой колдовал охранник дочери хана, начала дышать.

Возглас удивления толпы, однако, был перекрыт громким голосом Атарбая:

— Да где этот ваш треклятый целитель наконец?! Она жива, и срочно нужна помощь!

После чего толпа в удивлении застыла и затихла так, что стало слышно жужжание вездесущих степных мух.

— Я здесь, не кричите, — как нельзя вовремя раздался голос почтенного Файзуллы, того самого лекаря, за которым уезжали посыльные.

Который как раз прокладывал в этот момент себе дорогу в любопытствующей толпе (не без помощи сопровождающих его туркан, впрочем).

— Да где же тебя черти носят, коллега?! — почему-то буйствует Атарбай, продолжая колдовать на четвереньках над ещё живой, как оказалось, Нигорой. — Тебе что, AY YORAM BIYO спеть?! Чтоб быстрее шевелился?!

Выговор степняка отличается от привычного дари, но всё же и сама его речь, и известная всем EY YAROM BIYA в его словах вполне узнаваема.

Толпа, не удержавшись от эмоций, хмыкает коротким смешком: настолько неуместно и комично звучит в этой обстановке название лирической песенки.

Почтенный Файзулла уже прошёл толпу, окинув картину быстрым взглядом, тут же падает на колени рядом со здоровенным степняком:

— Подвиньтесь. Что случилось?

— Вначале ударили по голове, спереди, — хмуро отвечает Атарбай продолжая какие-то свои манипуляции. — Вот. Затем, когда она упала, зачем-то ткнули чем-то острым сзади. Ваши местные подумали, что она мертва. Мои позвали меня, хорошо, что успел. Какими техниками владеете, коллега? Я пока поддерживаю её. Но после реанимации у неё своих сил нет. А мне не хватает опыта… И ещё…

Дальше посыпались какие-то непонятные окружающим (вне зависимости от народа и языка) слова, из которых все понимают только «сердце» и «лёгкие».

Затем некоторое время происходит вообще непотребное: почтенный Файзулла, не споря ни секунды со словами степняка, берёт у ближайшего воина кинжал и разрезает всю одежду на Нигоре.

Являя всем, без стыда, почти обнажённое тело уже немолодой женщины.

Затем окружающие таскают лекарю (или лекарям? Если считать и степняка?) по очереди теплую воду, какие-то чистые тряпки, набор трав и медикаментов из дома Файзуллы (это делают конные туркан совместно с местными мальчишками: туркан на конях, а мальчишки хорошо ориентируются в городских кварталах и домах; без них припасы Файзуллы туркан собирали бы по его дому годами…).

Пока наконец, через пару часов, Файзулла не вытирает пот со лба и не поднимается с колен со словами:

— Слава Аллаху! Теперь можно перенести в дом.

Затем, в течение какого-то времени Файзулла и степняк обсуждают какие-то режимы и диеты.

— А где её дом? — спрашивает окружающих степняк, задерживая взгляд только на местных, и не обращая внимания на туркан Орды.

— Она одна живёт, вот здесь, — охотно указывает рукой на ближайший дом один из мальчишек, нашедших тело (как тогда думалось) с самого начала.

— Так а ухаживать за ней кто будет? — Файзулла и Атарбай недоумённо глядят друг на друга и разводят руками, почти что зеркально копируя движения друг друга.

Под уже не скрываемый смех толпы. Которая при этом вопросе начинает необыкновенно быстро рассасываться.

Оставляя возле места происшествия только мальчишек, которые сами ничего не решают и на ответственность которых рассчитывать никак не приходится.

— Понятно всё с вами, — бормочет Атарбай на ломаном северном дари, поворачиваясь к Старшине ближайших рыночных рядов. — Она, — кивок на мелко дышащую Нигору, — будет в шатре дочери хана. До выздоровления. Уважаемый, благодарю за помощь, — степняк наконец вспоминает приличия и, пожимая руку почтенному Файзулле, приобнимает того за плечо второй рукой и чуть склоняет голову в ритуальном жесте уважения. — Извините за резкость, очень переволновался. Я могу попросить вас посещать больную хотя бы раз в день? Ваши услуги будут оплачены золотой монетой ханского коша, по вашим обычным расценкам, какие бы они ни были.

— Мои услуги стоят недёшево, — Файзулла пристально смотрит на степняка. — Полтора дирхама за визит. Но с меня медикаменты и все виды поддержания…

Далее опять идёт медицинская тарабарщина, которую, несмотря на понятный всем дари, кроме чужака-Атарбая никто не понимает.

— Справедливая цена, — что-то быстро прикинув, через секунду кивает здоровяк. — У вас одни медикаменты стоят больше. Я оценил, благодарю… Согласен: расходы должны делиться пополам.

Окружающие ничего не понимают в происходящем, но этого, по счастью, и не требуется.

Атарбай, оглядывая присутствующих, громко спрашивает:

— В последний раз. Есть желающие взять на себя заботу о почтенной в период её выздоровления?

Поскольку таковых не находится, он продолжает:

— Тогда надлежащий уход почтенной будет обеспечен в ханском шатре Орды. Это раз. Второе: все желающие, буде таковые воспоследуют, могут в любое время, от восхода и до заката, посетить её у нас. Третье: дознаватель городской стражи должен быть у нас в ханском шатре сегодня не позднее часа Аср. В крайнем случае, не позднее часа Магриб! Сказано от имени Орды!

__________

Старуха действительно была кем-то и зачем-то почти убита. Вернее, здорово ранена, плюс потеря крови.

Спасибо мэтру Хлопани за науку. Душу, вот-вот готовящуюся покинуть тело, удержать всё же проще, чем потом заставить вернуться. Хотя-я-я-я, наши врачи-реаниматологи там регулярно в этом преуспевают. Вообще без техник мэтра Хлопани…

С потерей крови я ещё представлял что делать, тут уже спасибо урокам доктора Лю. И спасибо местному миру, где физиологические жидкости в теле именно что «по щучьему велению» целитель с прокачанной энергетикой может восполнять буквально из воздуха.

Но вот уже в этом месте и начиналась проблема, с которой я не знал, что делать: банально не хватало знаний. Какие внутренние органы задеты? Как запускается их регенерация? Какой «строительный материал» вводить в организм? Что ещё я упускаю в процессе реанимации, поскольку, несмотря на все мои усилия, даже удерживаемая мной в теле насильно душа стремилась его покинуть всё сильнее и сильнее?

Повезло дважды. Как стало известно позже, почтенная Нигора сама была мелкой целительницей, правда, с упором на травы и подобное. Что, впрочем, не мешало её организму на клеточном уровне знать, как бороться. Особенно с помощью вливаемых от меня лошадиных порций энергии в её «каркас».

Подоспевший местный «реаниматолог» Файзулла, в отличие от меня, имел крайне скромный резерв, но (снова в отличие от меня) умел виртуозно им оперировать. Что и решило, в конечном итоге, судьбу старухи, склонив чашу весов в сторону «плюс»: я, не жалея, вливал всё, что мог. На уровне сырой «силы». А он уже техниками, мне недоступными, и реанимировал, и лечил одновременно.

Неожиданно для меня, оставить старуху оказалось не на кого: местные почему-то, как только основная проблема рассосалась, тут же испарились со скоростью звука.

Впрочем, не буду никого судить. Возможно, в голодный год у них есть более чем веские основания для такого поступка…

С нас, в смысле, с Орды, не убудет. Покинь эта старуха чертоги жизни сейчас, проблем у Орды могло бы возникнуть гораздо больше. Чем сейчас, когда нам нужно её всего лишь выходить и выкормить.

Десятник лагеря оказывается толковым и не ленивым.

После того, как реанимационные мероприятия заканчиваются (успешно, слава Аллаху), он моментально организовывает носилки, крепит их между парой коней, транспортирует старуху в лагерь.

Где над ней, параллельно слушая мой рассказ, начинает хлопотать уже Алтынай.

— В общем, отделались лёгким испугом, — резюмирую в самом конце. — Ты сама выйдешь на площадь объявишь? Или мне пойти проораться?

— Давай сейчас ты, — предлагает Алтынай. — А я тогда уже вечером, один раз за день, все новости за сутки им сообщу: не дело царственной особе в роли глашатая раз в час подвизаться.

Потом мы с ней смеёмся, в качестве разрядки от напряжения.

— Слушай, а что ваш разговор с Наместником? — спрашиваю через минуту. — Я вообще забыл, за всеми хлопотами, — указываю взглядом на лежащую на белой кошме старуху.

— Я не забыла. — Качает головой Алтынай. — Я выходила на площадь с сотниками. Наместник не пришёл, трусливый ишак…

Потом Алтынай остаётся хлопотать над старухой, а я шагаю к лавке Иосифа, чтоб на площади по пути сделать очередное объявление.

Теперь уже на трёх языках, поскольку в реанимационной горячке я, можно сказать, «спалился»: было не до выбора, и да, говорить пришлось так, чтоб понимали, как можно скорее. И да, я не совсем болван в дари. Поскольку более-менее могу объясняться по-таджикски…

В свою бытность в молодости там, в Душанбе и южнее, я, разумеется, общался не только на пашто.

Просто, если умеешь считать до десяти, остановись на шести.

__________

Примечание.

Вот эту песню ГГ вспоминал вслух, когда нервничал, где же местный врач:

https://www.youtube.com/watch?v=-RZ1sYn4udU

Сам ГГ эту песню знал из своего прошлого в нашем мире, поскольку успел застать краем Муборакшо Мирзошоева в Душанбе, до того, как тот умер.

Видимо, либо эта песня знакома окружающим его дари в новом мире:) уже как народная.

Либо — само название уже чётко говорит, что будет дальше:)

Ну а вот уже тот вариант, который знали местные:

https://www.youtube.com/watch?v=63164Ao5i8k

Глава 25

К тому времени, как я добираюсь, наконец, до лавки Иосифа, он уже частично в курсе всех событий благодаря «базарному телеграфу»:

— Жива? — выдыхает он, почему-то волнуясь.

— Вполне, — удивлённо пожимаю плечами. — Если не секрет, почему волнуетесь? Вас бы мы в обиду всё равно не дали.

— Лишние проблемы не нужны никому, — почему-то надувается Иосиф. Потом, правда, добавляет. — В случае конфликтов между разными народами, первыми почему-то всегда страдают еудим. Но вы ещё слишком молоды, чтоб… — он не заканчивает фразу.

— С некоторым допущением, признаю правоту ваших слов, уважаемый, — за церемонным наклоном головы, прячу смех (уж больно Иосиф похож на некоторых персонажей). — Кстати, а в число ваших добродетелей случайно не входит знание стоимости таких вот лекарств и их компонентов…

По памяти, цитирую местные медикаменты, упомянутые Файзуллой в качестве обязательной составляющей его терапии спасённой бабуле.

Иосиф молча кивает, вооружается большой писчей доской (на малой я замечаю всё ещё не стёртые свои каракули) и через несколько минут поворачивает её мне:

— Вот. Плюс-минус десять сотых долей, но порядок цен точен.

— Уважаемый, озвучьте, пожалуйста, — улыбаюсь. — Я неграмотен. В этой письменности.

Иосиф, спохватившись, зачитывает цены и итоговую сумму.

Благодарю его и мысленно снимаю все свои невысказанные претензии в адрес Файзуллы: названая им цена его лекарских услуг в полтора дирхама не покрывает и половины стоимости лекарств. Которые он будет расходовать.

Стоимость медикаментов, кстати, я и сам примерно представлял, после визита с Лю на оптовый аптечный склад, где она закупалась для колледжа. Иосиф только подтвердил плюс уточнил незнакомые мне позиции (кстати, надо будет спросить, откуда он в курсе цен на медикаменты).

После недолгих расчётов, вижу, что Файзулла разделил на два все предстоящие материальные расходы на старуху, и вслух при людях озвучил половину. Просто кроме нас с ним, никому другому из толпы, не закупавшему медикаменты у профильных поставщиков, это не понятно. Потому за рвачество на него не грешу.

— А где разместили пострадавшую? — спрашивает Иосиф, терпеливо дождавшись окончания моих подсчётов.

Видимо, он издалека видел носилки на двух конях, потому и спрашивает.

— В шатре Алтынай, — и не думаю скрывать, поскольку скрывать нечего. — Старуха живёт одна, родни нет; а когда мы спросили, кто за ней присмотрит, все местные почему-то очень быстро разошлись. Как будто не они так переживали за неё получасом ранее, — заканчиваю с сарказмом.

— А почему вы не принесли её сразу сюда? — сводит брови вместе Иосиф, вопросительно глядя на меня и не реагируя ни на сарказм, ни на юмор. — Вы считаете, что в военном лагере, без крыши над головой, ей будет лучше, чем в доме со стенами?

— Ну не мог же я распоряжаться вашим домом без вашего ведома, — резонно, как мне кажется, возражаю.

— Предлагаю перенести её сюда при первой возможности, — коротко кивает Иосиф. — Это в наших общих интересах, и я это понимаю не хуже вас.

— Благодарю повторно… — прикладываю руку к сердцу. — Тогда завтра, сразу после визита местного доктора. О, чуть не забыл… Пойду проорусь на площади. По поручению Алтынай. И кстати, а вы не заметили вчера, куда делось тело убитого сотника?

— Стражники унесли, примерно через полчаса, — добросовестно сообщает Иосиф.

__________

Известие о том, что старуха Нигора жива, облетела базар так же быстро, как и известие о приключившемся с ней несчастье. Благо, очевидцев работы охранника дочери степного хана и уважаемого Файзуллы хватало. Как и свидетелей последних слов лысого степняка.

Десяток городской стражи, как обычно, разбившийся на пары, сегодня, обходя базар и кое-где собирая обычную дань, уже устал отвечать на вопросы всех подряд: известно ли Городской Страже, что имела место попытка убийства? И что в стане туркан, где сейчас находится спасённая, ждут дознавателя? Не позднее часа Магриб.

Поначалу стражники кивали. Потом морщились. Потом вообще перестали отвечать.

Посетив после обеденного времени казармы, они добросовестно донесли до второго сотника требование прислать дознавателя, но по скривившемуся лицу того поняли, что никто никуда не пойдёт.

— Как так, Нияз? — спросил, в нарушение всех правил, самый старший из десятка, сорокалетний Али. — Даже если бы это был совсем чужой человек, мы были бы обязаны вмешаться. Но она же вообще наша?..

Сотник, также в нарушение всех правил, поднялся, молча похлопал Али по плечу и, ни слова не говоря, вышел наружу.

По возвращении на базар для вечернего обхода, оказалось, что стражникам нужно ходить вместе, и что о разбивке на пары речь не идёт: проклятый охранник дочери хана опять что-то орал после обеда на площади, и теперь даже свои незаметно плевали страже под ноги, отворачиваясь. Не предлагая, как обычно, ни прохладной воды с анисом, ни куска горячей лепёшки. Коими несущих службу на базаре ранее всегда угощали бесплатно.

— И что теперь? Как людям в глаза смотреть? — стражники теребят десятника, который и сам не знает, что делать.

В конце концов, Али принимает решение:

— На сегодня давайте заканчивать. Шагайте по домам, на улице сегодня не появляться. А то как бы нас с вами за ту старуху…

Али не договаривает, но всем без слов понятно, что он имеет в виду: презрение завсегдатаев и посетителей базара в адрес стражи чувствуется почти что материально.

— Лучше завтра, если что, откажемся от половины сегодняшнего дневного жалования. А утром поговорим с остальными из сотни, и спросим дознавателя сами. — Видимо, что-то для себя решив, роняет с тяжёлым взглядом Али. — Если у сотника узнать не можем… Мы всё же городская стража. И если начальство не делает должного, то какой с нас спрос? А всей сотней всяко удобнее спрашивать…

__________

Причиной недовольства всего без исключения базарного народа в адрес стражи стало то, что лысый охранник дочери хана, выйдя между часами Зухр и Аср из лавки джугута Иосифа, прошёл на середину базарной площади и, набрав побольше воздуха и явно напрягаясь, громко закричал на весь базар на пашто:

— Новости из шатра хана Орды! Уважаемая Нигора жива! Тем, кто не слышал: поскольку никто из живущих с ней в одном городе помочь не вызвался, её отвезли в шатёр хана! Сейчас она без сознания, нуждается в уходе, а кроме туркан помочь оказалось некому!

Торговцы поумнее отметили, что охранник дочери хана, видимо, раньше уже имел опыт общения с большими толпами людей: сделав паузу, он явно с удовлетворением отметил наступившую тишину и внимание, с которым за ним принялись наблюдать все очевидцы. Хоть и старательно делая вид, что на него не смотрят.

— Если есть желающие её посетить, шатёр хана открыт для гостей! Без ограничений, — продолжал орать ханский охранник, выдержав положенную паузу. Как будто раньше имел опыт глашатая… — С рассвета и до заката! Дознаватель стражи не явился! Орда объявляет городской страже замечание, за небрежение своим долгом! Я сказал всё! На закате, дочь хана Орды сама будет говорить здесь! Если кто-то знает близких или родичей Нигоры, передайте ей то, что сейчас слышали!

Затем лысый здоровяк повторил всё то же на туркане и, к удивлению некоторых, на ломаном и искажённом, но вполне узнаваемом дари. После чего плюнул в пыль рядом со своими ногами и отправился обратно в лавку джугута Иосифа.

Оставив в среде базара сомнения и перешёптывания.

На самом деле, ни ордынский здоровяк, ни сам Иосиф, ни кто-либо из Орды не были местными и не знали: старуха Нигора мало что была одинока. Но ещё и была на четверть хань, на четверть пашто, наполовину дари. Отчасти, именно поэтому ни один из конкретных народов сразу не откликнулся на призыв о помощи, в базарной суете полагая, что это сделают другие.

Теперь же, после обличительной речи здоровяка, сказанной при всём народе на весь город, оставаться в стороне было не только неуместно, а и недостойно.

Буквально через час после того, как известие о речи здоровяка облетело окрестности, от некоторых родов и пашто, и дари потянулись женщины в сопровождении мужчин: оставить соплеменницу без внимания действительно было нельзя. Вдвойне досадно, что какой-то кочевой степной дикарь укорил всех в этом прилюдно.

А возразить было нечего.

Глава 26

Моя детская хитрость (с апелляцией к чувству вины народных масс на площади) возымела действие. Сидя у Иосифа, буквально через полчаса-час вижу, как от базара в сторону лагеря потянулись люди: женщины, несущие что-то в руках, и сопровождающие их мужчины.

Последний час Иосиф обучал меня тому алфавиту, которым пользуется Алтынай. А я делаю ответные повторы попыток объяснить ему троичную систему. На которой у него почему-то возник какой-то пунктик.

Но обилие городского народа, вразнобой направляющегося в наш лагерь, явно требует и моего там присутствия: я не уверен, что стоит оставлять Алтынай одну общаться «с народом», особенно с пашто; плюс, могут возникнуть неизбежные проблемы с переводчиками.

– Прошу извинить, – киваю Иосифу в направлении лагеря, – но у меня, кажется, возникли дела.

– Ну а чего ты хотел, после такого-то выступления, – пожимает плечами старик. – Ты очень правильно всё сказал, если хотел уязвить всех подряд в этом городе… У тебя это очень хорошо получилось… Можно было бы вообще предположить, что ты из наших. Не знай я тебя близко.

– Ну, Бирбал, кажется, говорил: «Все умные думают одинаково», – возвращаю комплимент, не подумав по инерции.

– Ты и в Хинде бывал? – тут же, как клещ, цепляется к слову Иосиф.

– Кое-где да, – лихорадочно вспоминаю, что Пакистан до сорок девятого года как раз был Индией там. Вернее, относился к ней, с точки зрения колониальной системы управления. – Но далеко не везде, страна-то огромная. Только в очень ограниченных местах.

– А связи какие-то остались? В портах, например? – гипнотизирует меня взглядом Иосиф, который, кажется, тоже в активах имеет прокачанную эмпатию.

Во всяком случае, очень на то похоже.

Потому с лёгким сердцем отвечаю, не задумываясь:

– Однозначно нет. Никого из тех, с кем я там общался, сейчас нет в живых. – И ведь нисколько не вру. На всякий случай.

Иосиф чуть меняется в лице и задумчиво продолжает:

– Это не в Шеннаи, случайно?

– Спаси Аллах, – открещиваюсь. – Нет… Только в тех районах, где живут правоверные. С язычниками там дел никогда не имел. – И снова не вру ни грамма, что характерно. – И Иосиф, это не моя тайна, прошу понять правильно. – Прикладываю к сердцу ладонь, купируя в зародыше возможные вопросы.

Сам дурак. Местной письменностью, в том числе индийской, не владею. Прочесть Бирбала сам, стало быть, не мог. Да и где они, эти книги в степи? Что остаётся думать Иосифу? Насчёт не умеющего читать кочевника?

Правильно, значит, бывал там лично… хотя, кажется, он меня за кочевника уже и не считает. Судя по некоторым деталям.

Впрочем, Иосиф нам явно не враг, а даже наоборот, потому быстро откланиваюсь и неторопливой рысью бегу в лагерь.

– Когда ты начнёшь меня слушать? – спрашивает в лагере Алтынай, отходя от группы посетителей старухи в сторону. И указывая взглядом на подаренного ею мне жеребца, бродящего неподалёку. – Если ты Рука и Голос Хана, почему бегаешь пешком, как нищий хань?

Образность сравнения не может не веселить, потому, справившись со смешком, отвечаю:

– Ты же знаешь. Пока что мне быстрее так. Потом посмотрим, но сегодня явно не время менять старое на новое… У тебя всё в порядке?

– Да. – Кивает Алтынай. – Пришли женщины, дари и пашто. Их мужчин принимают мужчины у отдельного костра. Там уже жарят мясо. Женщины, похоже, собираются присматривать за ней всё время. Они сейчас обсуждают очередь, кто за кем в какой день сюда приходит.

– Иосиф говорит, старуху можно и нужно отнести к нему, – передаю послание старика. – Можно сказать, настаивает.

– Было бы хорошо, – съёживается Алтынай, которой обилие чужого народа на её весьма ограниченном пространстве создаёт кучу бытовых неудобств. Особенно в открытой степи. – Когда сможем так и сделать? Я, конечно, поддержу тебя во всём. И мой дом – твой дом. Но если есть более подходящее место…

– Я поначалу думал сделать это завтра. После осмотра Файзуллы, – тру нос. – Но сейчас вижу, что это была не лучшая идея.

– Чего ждать до завтра? – удивляется Алтынай. – Ей ещё что-то угрожает? Её ещё нельзя переносить?

– Нет, уже можно, это я почему-то по инерции так ответил… можно переносить.

– Ну тогда повелеваю, – хлопает меня по плечу Алтынай. – Давай сейчас всё устроим и договоримся. Чтоб прямо сейчас её и перенести. Хорошо? – она по-детски наивно таращится на меня в упор, и я легонько хлопаю её по плечу в ответ.

– Тогда я к Иосифу, предупредить. – Отвечаю на её последний вопрос.

– Стой! Возьми с собой пару женщин и их спутников, – останавливает меня Алтынай. – Ты же не будешь сам мыть полы в доме Иосифа?..

Через пару часов, возвращаюсь к Алтынай. Которая, видимо, увидела издалека меня, шагающего в лагерь. Потому что не успеваю я дойти до лагеря, как навстречу мне выезжает кавалькада из пары коней с закреплёнными носилками, полдесятка конных туркан в сопровождении, и вереница местных женщин и мужчин. Несущих в руках какие-то узелки. Общим числом около полутора десятков.

Дом Иосифа как оказалось, предусмотрительно состоит из сегментов с разными входами. В одном из таких сегментов, выходящем прямо на угол площади, он отводит место для старухи и тех, кто будет с ней.

Пока готовили помещение к переезду бабули, я выяснил: дежурство местные организовали самостоятельно. К лекарю Файзулле сбегали тоже сами (либо послали быстроногих мальчишек), уточнив у того и полную стоимость лечения, и разрешённые к употреблению продукты. Заодно предупредили того, что проведывать больную следует в доме Иосифа.

В общем, казавшееся по началу муторной неизбежностью начинание, за пару часов плавно превратилось в комфортный социальный проект: с нас – только помещение в доме (впрочем, по местным меркам это тоже ого-го). Еду уже носят местные (причём в количествах, явно превышающих потребности старухи). Уход возложен тоже на местных женщин, которые разобрали между собой дежурства чуть не на неделю вперёд и вытурили всех мужчин из части дома, где лежит Нигора: дескать, и так опозорили женщину. Разоблачив при всех (от слова «облачать», то есть, обнажив её при посторонних мужчинах и прочих людях).

Этот эпизод, кстати, как оказалось, долго муссировался между местными и Алтынай. Местные (видимо, из защитной реакции психики) напирали на допущенные недопустимости. Ничего, правда, не добиваясь. Просто указывая: и на Солнце случаются пятна…

До тех пор, пока один из наших не сказал, что одежду на старухе разрезал вообще их Файзулла.

Что со временем нашло своё подтверждение в народе, и вопрос тут же закрылся…

После перемещения Нигоры в дом Иосифа и выставления при ней караула из местных женщин (категорически никого внутрь не допускающих. «Только почтенного Файзуллу», – сказали они), я пришёл снова к Иосифу, а ещё через четверть часа к нему прискакала Алтынай (на подаренном мне жеребце, если не ошибаюсь).

– И вот мы снова втроём пьём всё тот же чай, – констатирую я, налегая на орехи, принесённые в мешке Алтынай. – Хорошо всё, что хорошо заканчивается.

– Да ну, – иронично одёргивает меня Алтынай. – А кто объявил замечание местной страже? Если их дознаватель не явится к часу Магриб?

– Я думал, явится, – искренне говорю, что думаю. – Их же дело? Они же сами должны быть заинтересованы?

– Гхм, молодые люди, – привлекает наше внимание Иосиф. – Через час после означенного часа Магриб, некоторые уважаемые люди базара просили меня передать вам, что хотели бы встретиться. Со мной и вами. В том числе, касательно действий местной стражи. Не сочтите за труд, останьтесь сегодня у меня? Места в доме хватает.

– Есть какая-то информация, кто именно придёт? – Расслабленность лично с меня слетает моментально. – И о чём хотят говорить?

– У меня только догадки. – Церемонно отвечает Иосиф, излучая, вместе с тем, олимпийское спокойствие и непоколебимую уверенность.

– У меня нет информации, но есть уверенность. – Бросает Алтынай, тоже налегая на орехи. – Раздели доску на две половины.

Выполняю, что она говорит, не пытаясь скрыть своё веселье.

– Кажется, кто-то чересчур быстро учится, – говорю, косясь на Алтынай, которая тоже начинает смеяться в ответ.

– Пиши своим письмом, – диктует она. – Правый столбец. Первое. Убийство сына хана. Второе. Убийство старухи, неудачно. Три. Расследование убийства сына хана. Дальше. Расследование попытки убийства старухи. Публичный отказ Наместника от разговора с равным ему чиновником. Орда в полумиле от базара и стен города.

– Кое-что забыли, – врезается Иосиф, который, кажется, именно сейчас понимает Алтынай гораздо лучше меня. – Убийство сотника городской стражи. Без ответа и без каких-то действий.

– Теперь пиши в левый столбик. – Продолжает диктовать Алтынай, не прекращая забрасывать в рот орехи по одному. – Убийство сотника без ответа. Вызов Наместника, который не явился. Спасение старухи, которая вообще… чужая. Вызов дознавателя от Городской Стражи.

– Сюда же, – опять присоединяется Иосиф. – Закуп еды воинами Орды за золото. Договор о поставке рыбы. Защита бедного еудим от произвола Городской Стражи. Оплата услуг лекаря, спасшего старуху.

– Там всё не так просто, – поясняю, запнувшись на последнем пункте. – Файзулла работает бесплатно. Просто лекарства, которые нужны, стоят не так уж мало. Те деньги, что он назвал при всех, это ровно стоимость половины всех лекарств. За работу лично он не берёт вообще ни медяка, получается. Просто никто другой этого не понял, потому что нужно знать предмет изнури.

– Хм, не знал, – сводит брови вместе Иосиф. – Ну, пусть даже у него, как у постоянного покупателя, есть какая-то скидка у аптекарей, но всё равно… Файзулла, без сомнения, достойный человек, – поднимает глаза Иосиф. – Но речь о другом.

– Правый столбец – это то, что люди думают о местной власти? – с запозданием доходит до меня, потому что я бы сегментировал события в данном случае совсем иначе. Видимо, просто разница менталитетов… – А правый – то, что думают об Орде?

– О том, кто ведёт Орду; Орда сама не ходит, – назидательно поднимает палец Иосиф, победоносно глядя на Алтынай.

Забрасывающую в этот момент в рот очередной орех и не ведущую даже бровью:

– Нужно просто соблюдать Закон. – Пожимает плечами она. – Только и всего. А там, где действий Закона и Правил недостаёт либо не хватает, договариваются Ханы. Защищая интересы своих народов. Всё просто. – Она копирует победоносный взгляд Иосифа и забрасывает в рот очередной орех. – Эээ, а чего вы так смотрите? – она недоумённо переводит взгляд с Иосифа на меня и обратно.

– Мне кажется, почтенный Иосиф намекает на то, что от имени Базара, на котором у Степи есть теперь свои интересы, с Ханом Степи договариваться некому, – бормочу, поражённый догадкой. – По крайней мере, лично у меня возникает такая мысль, когда я гляжу на эти ваши два столбца.

– Чуть глубже, – удовлетворённо кивает Иосиф. – Базар – это сердце города. А город – это сердце и мозг Провинции. Я пока сам ещё всё обдумываю…

– Да ну, вы чего, – встряхиваюсь через три минуты.

В течение которых Иосиф тоже напряжённо думает, а Алтынай продолжает уничтожать орехи и мёд, предложенный Иосифом. Беззаботно таращась в сторону площади.

– Вы серьёзно? Прошла же всего какая-то пара дней, – продолжаю размышлять вслух. – Ну, пусть хлопнула Алтынай этого стражника… Пусть даже стражник был не из последних… Ну вызвала она Наместника после этого, а тот не явился. Ну спасли сегодня старуху. Но, кстати, все вместе же спасли; если совсем точно, то благодаря Файзулле? – вопросительно смотрю на собеседников. – Вам не кажется, что вы очень притягиваете за уши какие-то… – мне не достаёт слов в этом языке, чтоб полностью высказать всё, что думаю о таком «анализе».

– Какая главная угроза провинции в этом году? – как дедушка внуку, улыбается Иосиф, глядя на меня.

– Сейчас. Надо записать народы, их промыслы… – быстро включаюсь, повинуясь какому-то импульсу. – Угрозы у каждого могут быть свои…

– Не надо, – качает головой Иосиф всё с тем же видом дедушки перед внуком. – Всем вместе народам и промыслам, одна общая угроза, какая?

– Голод? – бросаю наугад.

Иосиф молча кивает и продолжает:

– А кто самый главный в Провинции (которой грозит голод)?

– Наместник, – хмурюсь.

Я вижу, по какому пути Иосиф меня «ведёт» своим анализом, но не понимаю, что находится в конце этого пути.

– А кто ещё, случайно и с недавних пор, не просто равен Наместнику, а даже как бы и выше него по положению? – продолжает злить меня елейной улыбкой Иосиф.

– Хан Орды, – медленно вдыхаю и выдыхаю. – С известным допуском, его дочь. Которая, в силу ряда причин, может и говорить, и действовать от его имени.

– От имени Шатра Хана, – вставляет Алтынай, – но это не важно… Слушай дедушку дальше…

– А кто платит золотом на базаре за товар, который мог бы взять силой? И которого у самих в избытке? – задаёт Иосиф вопрос, ставящий меня в тупик.

– Кто? – перевожу взгляд с него на Алтынай.

– Вот так иногда как дурачок, – бросает Алтынай Иосифу. – В основном – надёжный, заботливый, умный, предусмотрительный, смелый, добрый… А в самых простых вещах иногда – как дурачок. Я раньше думала, что издевается… Или насмехается.

– Твоя сестра, – говорит мне Иосиф, прерывая спич Алтынай. – Сегодня, при тебе. Покупая баранов.

У меня в голове с запозданием складывается головоломка и я с размаху, зажмурившись, хлопаю себя ладонью по лбу:

– Не сообразил!

– Я же говорю, иногда как дурачок, – безэмоционально комментирует Алтынай, по-хозяйски, уже самостоятельно, заваривая чай в чайнике Иосифа, на его же переносной жаровне. – Который за конями может табунов не увидеть.

– Это ещё не всё, – терпеливо и вежливо продолжает Иосиф. – Ненадлежащая работа стражи – это, конечно, прокол. Но кто сегодня заменил собой и стражу, и врача в первое время, причём помогая жителям города? На чьи налоги, по обычаям, это должно осуществляться?

– Я? – недоумеваю, не понимая намёка.

– Люди Хана Орды, – вежливо поправляет Иосиф. – Не важно, какие именно… Важно, что сделали работу стражи, бесплатно, плюс врач… И ничего не попросили в качестве оплаты. Вместо этого, попросили ещё раз людей Наместника прибыть на разговор. По поводу их же обязанностей. – Палец Иосифа снова назидательно взмывает вверх.

У меня в голове, наконец, укладывается подобие общей мозаики, в которую не могу поверить именно из-за дикости происходящего:

– Вы сейчас на что намекаете? – прямо в лоб спрашиваю Иосифа.

– Мда… Видимо, ваша сестра шутит с подтекстом, – уклончиво отвечает тот, отворачиваясь. – Хорошо. Давайте подождём часа Магриб, а потом дождёмся гостей. Желающих говорить со всеми нами. Только уже весь базар гудит о том, что Хан или его дочь отлично знают, как накормить свою Орду. Судя по происходящему. А голод – самый страшный учитель и лучший погонщик...

– Скорости мыслей, – заканчивает за старика Алтынай, разливая заварившийся чай в пиалы.

________

А мне приходит в голову, что иногда скорость реакции местных порой обгоняет ту, к которой привык я.

Бюрократия – бюрократией, но местную прямолинейность и скорость принятия решений тоже сбрасывать со счетов не стоит.

Взять хоть и зарезанного рукой Алтынай стражника…

Глава 27

– Извините, это те, кто уже вносил аванс, – с этими словами Иосиф отлучается в лавку, поскольку к нему приходит кто-то из клиентов.

Наши четверо отобранных им парней, после небольшого перерыва, снова помогают ему, как ни в чём не бывало и не отвлекаясь ни на что постороннее.

Кстати, судя по тому, как уверенно они подают ему и пакуют то, что он указывает, товары они уже или выучили, или научились распознавать его пометки на тюках.

Пользуясь тем, что мы на время остались одни, поворачиваюсь к Алтынай, переворачивая свою пустую пиалу вверх дном:

– Не зови меня больше дурачком при посторонних.

– Он не посторонний, – удивляется Алтынай. – Он влез в наши проблемы больше нас самих. Гораздо больше… У нас, в отличие от него, всегда есть вторая возможность, даже вторая и третья. Откочевать подальше, если что-то тут не понравится. Либо вернуться на старые территории. А у него такой возможности нет. И кстати, в случаях, когда разные народы не ладят между собой и доходит до крови, первыми всегда страдают джугуты… Так отец говорил.

– Какая жалость, что я не застал этого без сомнения достойного человека, – киваю. – С моим личным опытом частично тоже совпадает… Но не переводи разговор с главного. Ты меня очень задела. НЕ говори больше подобного при ком-то ещё. Если у тебя есть ко мне какие-то претензии, просто скажи о них мне. Наедине, без посторонних. Если это повторится ещё раз, я очень на тебя обижусь. По-настоящему.

– Извини, не хотела обидеть, – меняется в лице Алтынай. – Просто думала, что он не чужой, вот и сказала бездумно…

– Я вижу.

Она накрывает своей рукой мою правую, лежащую на столе. Видимо, в попытке сгладить ошибку.

– Ты вообще очень непосредственный ребёнок. – Смотрю на наши переплетённые руки. – Но даже если Иосиф тебе близок в равной со мной степени, то я пока что ощущаю определённую дистанцию между ним и нами. Я согласен, что он не чужой нам и достойный человек! Но лично мне он пока близок не настолько, как ты. По крайней мере, пока что.

– Извини. Была не права. – Серьёзно говорит Алтынай через пару секунд, пронзительно глядя мне в глаза. – Позволь мне извиниться.

– Извинения принимаются, – киваю, протягивая руку к перевёрнутой пиале и возвращая её в нормальное положение. – Забудь.

– Мы же сейчас наедине? – зачем-то уточняет Алтынай, продолжая сверлить меня взглядом.

– Более чем, подтверждаю.

– Ну тогда ты действительно дурачок, – смеётся она. – Под «извиниться» я имела ввиду совсем иное. Как женщина перед мужчиной. У тебя когда последний раз была женщина? – Резко переходит на серьёзный тон она, поднимаясь и подходя ко мне вплотную. – Я тебе нравлюсь, как женщина?

– Неожиданно, – смотрю на неё широко открытыми глазами. – Даже не знаю, что и ответить.

– Говори, что думаешь, – пристально смотрит на меня Алтынай. – И что чувствуешь.

– Среди людей, где я жил раньше, девушка не считается взрослой до шестнадцати лет. И то, что предлагаешь ты, там считается преступлением. – Поясняю. – Я очень хорошо к тебе отношусь, но какая-то часть меня считает это недопустимым.

– Я тебя люблю. – Не отводит взгляда Алтынай. – Ты?..

– Я тебя тоже. Но то, что предлагаешь ты, у нас делают только со взрослыми девушками. В том числе и потому, что беременность, вынашивание и роды ребёнка в тринадцать лет ещё слишком большой груз для организма. Который только вчера был детским.

– Ну, даже ишаки и быки знают, что есть и другие способы, – размышляет Алтынай, не отпуская мою руку. – Если дело только в моей беременности…

– Так. Давай остановимся. Только Лолиты нам тут и не хватало… – бормочу, первый раз за всю жизнь не зная, что делать. – Ещё и с извращениями… Давай так. Ты согласна, что это слишком серьёзный шаг, чтоб решать всё вот так поспешно?

– Возможно, – недовольно морщится она. – Но я тебя обидела… Ты точно сейчас не говоришь мне «НЕТ»?

– Точно. Успокойся. Я искренне говорю тебе: давай не торопиться! Я согласен, что у вас взрослеют раньше, быстрее и стремительнее. Я согласен, что ты умнее многих, если не всех. Но я не могу в одно касание забыть законы своего народа, по которым жил много лет. И по твоей команде перестать чувствовать себя преступником там, где действия, по моим обычаям, считаются недопустимыми.

– Ладно. Ты прав, – неохотно вздыхает Алтынай и непоследовательно садится ко мне вплотную. – Я согласна, что тело не должно управлять разумом…

– Молодец, – обнимаю её, лихорадочно размышляя на непривычные темы. – Кстати, – вовремя спохватываюсь. – А как ты понимала всю эту толпу женщин и мужчин, дари и пашто, пришедших к тебе в шатёр?

– Ну они же не сошли с ума, чтоб идти в ханский шатёр туркан без переводчика, – пожимает плечами Алтынай. – Там одна женщина говорит по-нашему. На южном наречии, правда, но понять-то можно.

– А насчёт того, кто из нас дурачок… Знаешь, почему я вас не всегда понимаю? Ну, вот по крайней мере сегодня, и тебя, и Иосифа? Потому что я эту вашу угрозу голода не воспринимаю всерьёз.

– Почему? – удивляется Алтынай. – Ты не выглядишь ни маленьким, ни наивным…

– Потому что знания – великая сила. И человек прокормит себя, где угодно. Если есть знания, воля к победе и хоть сколько-то времени.

– Ты сейчас искренне веришь, что говоришь, – ещё сильнее прижимается ко мне Алтынай. – И выглядишь убелённым сединами старцем. Который видел так много, что и не передать. Но говоришь вещи, присущие маленькому ребёнку. Вот именно в такие моменты мне и кажется, что ты издеваешься. Как тебя понимать?

– Тут лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Тем более, Иосиф, кажется, занят надолго. – Поднимаюсь, выдергивая на себя за руку и Алтынай. – Пошли, покажу кое-что. В качестве примера.

– Что ты тут потерял? – недоумевает Алтынай на самом краю какого-то чужого фруктового сада, обнесённого забором. – Ты же не собираешься воровать в чужом саду?

– В сад даже не полезем, – успокаиваю её. – Мне нужен самый маленький кусочек чёрной земли…

– Какая разница, какого цвета земля? – ковыряет носком почву Алтынай, недоумённо глядя, как я на корточках вожусь руками между корнями деревьев, выходящими за пределы забора.

– Вот если бы умела выращивать овощи, то знала бы и разницу в видах земли. – Не могу удержаться от назидательного тона. – Они отличаются ещё сильнее, чем породы лошадей. Ну или так же. Всё, я нашёл, что хотел, – показываю на ладони полдесятка упитанных дождевых червяков.

– Зачем тебе эта гадость? – взвивается шёпотом Алтынай, отпрыгивая от меня на два шага.

– Урок номер один. Успокойся и не кричи. На своего мужчину в чужом саду, – хмыкаю в ответ.

Не особо ожидаю, что аргумент моментально возымеет своё действие. Однако, именно так и происходит.

– Хорошо. Что дальше? – с любопытством шепчет Алтынай, опять подходя ко мне и, воровато оглянувшись, беря меня под руку.

– Пошли в дом. Жаровня нужна.

________

– Это – резерв лично для тебя, для самого крайнего случая. – Заканчиваю пояснения и демонстрации.

Очистив червяков от слизи, удалив из них землю и обработав по всем правилам. Затем обваляв в горсти первой попавшейся муки и зажарив по-быстрому на жаровне.

– Я не буду этого есть, – качает головой Алтынай, со смесью любопытства и отвращения глядя на мой пример кухни Индокитая.

– А я тебе и не предлагаю. – Пожимаю плечами. – Это не ужин, да тут и на одного мало. Сам съем. Знаешь, если стоит выбор, умереть с голоду, или съесть змею и червяка, лично я бы первое не выбирал.

– Это понятно, но всё равно как-то дико, – хмурит брови Алтынай.

Не отводя взгляда от жаровни.

– Я это сделал не для того, чтоб тебя заставлять, – отравляю в рот хрустящие крошечные полоски мяса одну за другой. – Я тебе хотел напомнить, что вы даже рыбу ловить не умели. Это просто пример. Что невежество рождает не только необычайную смелость в суждениях. А и необоснованную трусость и в них же, и в действиях. – Тщательно пережёвываю и глотаю, под широко раскрытые глаза Алтынай. – Это крайнее средство. Когда больше ничего иного нет. Это просто пример, что умереть с голоду – это глупость. И еду можно найти, где угодно. Если постараться. В Хань вообще едят змей и скорпионов, и считают деликатесом.

– Промолчу, – Алтынай расфокусировано смотрит сквозь меня широко открытыми глазами, вызывая у меня смех.

– Кстати. Насколько я знаю… В списке ХАРАМ их нет, – отрицательно качаю головой, указывая на пустую жаровню. – Это просто твоя психика.

– Так неприятно же?! – прорывается у Алтынай.

– А мы с тобой сейчас говорим не о переходе на кухню и диету Хань. А исключительно об экстренных резервах Главы Рода. Которыми ты, в силу этно-психологии, не владеешь. А я их знаю если и не досконально, то достаточно. Для того, чтоб не умереть с голоду самому и не дать умереть близким. Я это к чему, – пытаюсь зафиксировать нужный маркер. – Я пытался объяснить, почему я вас с Иосифом иногда не понимаю. Вот поэтому: вы будете умирать, ходя по пище. Или не знать, как выловить рыбу из реки, в которой берёте воду каждый день.

– А что такое этно-психология? – Алтынай, пользуясь отсутствием людей, снова садится вплотную ко мне, прижимаясь спиной.

– Дай подумать, как тут объяснить… Смотри. Если твоего отца убивают, а твой старший брат жив; что будет с жёнами твоего отца?

– Те, которые не его мать, уйдут жить к нему, – поводит плечами Алтынай. – Так всегда было.

– А что говорят Хань об этом степном обычае? – смотрю ей в глаза, чуть улыбаясь.

– Что мы варвары и наши мужчины живут со своими матерями... – нахмуривается Алтынай. – Но это же бред... Мы всегда так жили. И жёны моего отца, кроме одной, никак не кровные родственники моим братьям! В Степи женщине одной не выжить иначе! Хань же...

– ...вот это и есть этно-психология, – перебиваю её, поскольку отлично представляю, что она сейчас будет говорить и как всё аргументировать.

Глава 28

За выяснением отношений, копанием и поеданием червяков, и лирической беседой проходит оставшееся до заката время.

– Хм, не явился, – констатирую очевидное, глядя на пустую площадь. – Вот же… Не буду сквернословить.

– Не надо сквернословить, – одобрительно кивает освободившийся наконец от дел Иосиф. – Я именно это и имел в виду, когда говорил, что визит некоторых уважаемых на базаре людей к нам сегодня неизбежен.

– Ладно, пойду скажу Слово, – как-то по-взрослому подбирается Алтынай. – Проводишь? – Она трогает меня за рукав.

– Пошли, конечно, – пожимаю плечами.

_________

В час Магриб на базарной площади никого от Стражи не появляется. Самые прозорливые из горожан, предполагавшие подобный исход, с любопытством ожидают, что будет дальше.

Из дома джугута Иосифа, вплотную примыкающего к его же лавке, через какое-то время выходит дочь хана Орды, сопровождаемая уже привычным лысым охранником.

– Жители города! – разносится над базаром её звонкий голос.

Который собрались слушать почти все жители окрестных кварталов: во-первых, такие животрепещущие (и важные для будущего) события в городе и на базаре случаются не каждый день. Во-вторых, странная и поначалу пугающая Орда оказалась гораздо более безопасной (и даже более полезной), чем собственная городская стража. Оплачиваемая из собственного кармана горожан, налогами, если уж на то пошло…

– Спасибо всем, кто откликнулся на несчастье почтенной Нигоры! Ей лучше, за ней ухаживают ваши женщины, она находится вон в том доме! – Дочь хана указывает рукой на один из входов в дом джугута Иосифа, куда Нигору перевезли сегодня днём. – У Орды нет никаких новостей о расследовании городской Стражей убийства сына хана Орды, друга Султана! На просьбу Орды разобраться, Стража никак не ответила! Не моё дело укорять вас в отсутствии гостеприимства, это ваше личное дело и право города… Но Закон один для всех, и Справедливость тоже! Её не может быть много или мало, она либо есть, либо её нет! От имени Орды объявляю! Один из убийц сына Хана был нами пойман ещё в день убийства, прямо на месте преступления. Видит Аллах, мы не хотели самосуда! Но даже у шатра Друга Султана не вышло не то что добиться справедливости в вашем городе! А даже привлечь внимание Наместника либо Городской Стражи!

Здесь, положим, дочь хана, конечно, лукавила: уж что-что, а внимание Наместника, как и Начальника стражи, у неё привлечь получилось… Другое дело, что соглядатаи и того, и другого, знакомые жителям в лицо, для степняков могли ничем не отличаться от обычных горожан. Поскольку, чтоб знать всё о жителях города, в нём нужно жить с детства…

Но лукавила дочь хана явно не со зла, да и не в убыток простым горожанам; так что, от чего бы и не послушать. Заодно потешаясь над вытягивающимися лицами тех самых соглядатаев, разрывающихся сейчас между желанием дослушать всё до конца (чтоб не упустить ничего важного) и поскорее оказаться перед глазами начальства (чтоб первому сообщить, о чём от имени Орды говорят на площади).

– Жители города! – продолжал, между тем, раздаваться над площадью голос девчонки. – Мы хотели передать убийцу для справедливого суда, согласно законам провинции! К сожалению, нам некому его передавать: судя по тому, что вижу лично я – Алтынай из рода дулат – в этом городе нет ни суда, ни справедливости! Ни стражи! Хотя и полно бандитов, нападающих даже на беззащитных старух средь бела дня… И остающихся безнаказанными. Моя последняя надежда на то, что вам, живущим тут, чьи отцы жили тут, и чьи дети будут жить тут, не всё равно! Какой город вы оставите вашим детям. Пожалуйста, передайте кауму Дуррани! Малик одного из их родов – убийца моего брата! Он в наших руках, и, в отсутствие справедливости в этом городе, мы вынуждены судить его сами! Я не жду более ни Наместника, ни стражу, ибо моё терпение вышло! Но шатры Орды всегда открыты для тех, кто, как и мы, чтит Закон! Если ваши старейшины пожелают, то завтра, между часами Фаджр и Зухр, я жду всех, кто пожелает принять участие в разбирательстве! Сказано от имени Орды!

Находившиеся на площади зрители (а некоторые из них специально оставили дела и пришли послушать речь дочери степного хана лично) ещё какое-то время не расходятся, обсуждая между собой услышанное.

Те из них, которые стоят близко к говорившей, слышат, как её лысый охранник недовольно бормочет себе под нос:

– Почему Фаджр? Это же вставать так рано…

Недовольство хмурого здоровяка, исподлобья глядящего на жителей города, веселит, тем не менее, всех присутствующих.

По здравому размышлению, не расходящиеся ещё почти час зеваки приходят к выводу: Орда в своём праве. Приличия соблюдены: Наместника звали, не явился. Стражу тоже звали, с тем же успехом. Старуха Нигора вообще была своя!

А если справедливости (ведь действительно) не достаёт даже на своих, то где уж чужим ожидать от пустыни дождя… тем более, люди Дуррани на базаре были. Куда и когда идти, слышали. А на беззаконных варваров степняки, при ближайшем знакомстве, пока не похожи: того малика вообще могли б сразу тихо прирезать, и кто б его хватился… или искал бы по Степи.

А уж кормить здорового мужика (иной в малики наверняка бы не выбрался) только для того, чтобы тот дождался «справедливого суда» – это уже вообще наивность, граничащая с глупостью…

Впрочем, какими бы странными пришельцы ни были, город от них ничего, кроме развлечений и даже кое-каких добрых дел, пока не видел.

Кстати, за завтрашнее мясо воинами Орды сегодня вечером в мясном ряду тоже было уплачено золотом… Понимающий – поймёт.

________

После наивного (как по мне), но достаточно ёмкого «выступления» Алтынай на площади, лично я заметил более десятка людей, наверняка в том или ином виде подвизавшихся либо в аппарате Наместника, либо в Страже (что одно и то же).

В отличие от обычных горожан, их эмоции настолько явно отличались (для меня и Алтынай) от эмоций простых людей, что их сословная принадлежность не составила никакого секрета.

– Готов спорить, кому-то сегодня во дворце будет не весело, – констатирую очевидное, возвращаясь с Алтынай в дом Иосифа. – Ещё один центр власти на одной и той же территории – это жёстко, – хмыкаю уже в доме.

– Я не жажду власти, – ровно и как-то отстранённо отвечает Алтынай. – Хочу лишь справедливости. По счастью, лично мне есть что противопоставить местному произволу.

– Интересно, – с видом учёного-исследователя говорит Иосиф, встречая нас в доме. – Очень интересно. Пожалуйста, идёмте, желавшие говорить с вами уже частично собрались.

Иосиф проводит нас в дальнее внутреннее помещение, окна которого выходят во двор и в сад, где за столом уже сидят трое местных бородачей.

Делаю шаг в комнату первым, здороваясь:

– Мир вам, уважаемые. Рады видеть вас, спасибо радушному хозяину этого дома, – лёгкий поклон в сторону Иосифа. – Не знаем ваших обычаев, но у нас женщины могут находиться и говорить вместе с мужчинами. Да не обидит вас присутствие дочери хана за одним с вами столом.

Ещё раз вежливо кланяюсь и, местами попирая правила, пропускаю впереди себя Алтынай.

Подчёркивая её статус.

Которая идеально чувствует атмосферу и являет собой чёткий баланс вежливости, достоинства и стоящей за её спиной Силы (явно чувствующейся в каждом её жесте).

Трое бородачей по очереди представляются, их имена мне ни о чём не говорят. Ясность вносит Иосиф:

– Здесь присутствуют люди, чьи капиталы, оборачивающиеся на этом базаре, сравнимы с расходами Наместника. Но, как и я, время от времени тоже страдающие от произвола и несправедливости.

На жертв произвола, как с моей точки зрения, никто из присутствующих вообще не похож (видимо, имеются в виду финансовые моменты. Непростой жизни обеспеченных «инородцев» на данной территории).

Следующие несколько часов, как по мне, можно было бы считать просто зря потраченным временем: никаких серьёзных тем не поднимается. Никаких предложений не звучит. В намерениях наших гостей сквозит тщательно скрываемое любопытство.

Через четверть часа после начала застолья, к нашей компании присоединяется ещё пять человек, которых Иосиф рекомендует аналогичным образом (среди этих уже есть представители народов и дари, и пашто).

Из вежливости, все беседы за столом ведутся исключительно на наречиях туркана (пусть порой очень причудливых и редких, но зато всем присутствующим понятных).

Вместе с тем, если оставить за скобками велеречивые обмены любезностями, взаимные комплименты, то останется только подчёркнуто-сдержанное и вежливое любопытство с обеих сторон (особенно, со стороны Алтынай, которая тут самая младшая по возрасту. Хотя и самая старшая по статусу и положению, прямо каламбур).

Вообще, мозгами я понимаю, зачем наши собеседники хотели этой встречи (когда в твоих руках финансовый капитал регионального масштаба, ты, естественно, стремишься поставить на всех лошадей в забеге, на всякий случай).

Но меня подобный прагматизм к концу встречи начинает утомлять, и я мало что не зеваю.

Это, в свою очередь, не укрывается от Алтынай, которая ведёт себя за столом с достоинством ханской дочери, но с позиции лично моей младшей (по возрасту) родственницы в роду. Она, бросив на меня в течение пяти минут три внимательных взгляда, встаёт, извиняется со ссылкой на возраст и усталость, церемонно прощается с каждым участником встречи и просит меня, как близкого, сопроводить её.

Что я с удовольствием и делаю.

– Не напрягайся, – смеётся Алтынай в выделенном нам секторе дома, состоящем из пары смежных помещений. – Я видела, что ты там чуть зевать не начал. Все приличия соблюдены, так что можешь сказать спасибо. За то, что я тебя оттуда утащила.

– Спасибо, – киваю, выбирая место для сна. – Это было как нельзя кстати. Какие-то затянувшиеся смотрины, а не деловая встреча.

– Ты же не думаешь, что на первой встрече, да ещё и с женщиной, стали бы решать какие-то серьёзные вопросы? – выразительно поднимает брови Алтынай. – Это так, прощупывание на уровне ощущений: можно ли друг с другом иметь дело. Не более… Что-то типа смотрин невесты, – Алтынай заливисто смеётся. – Только применительно к делам.

– Не отказался бы узнать, что они хотели – Говорю в ответ. – То есть, мозгами я понимаю, что они просто раньше других озаботились знакомством с новым источником Силы в городе. Но что-то это как-то всё … – не могу подобрать нужного слова.

– Не надёжно и не серьёзно? – как-то по-взрослому чуть улыбается Алтынай.

– Точно.

– А как было бы серьёзно?

– Ну, в тех местах, где жил я, есть такое понятие: протокол намерений. – Просвещаю Алтынай. – Считается хорошим тоном его озвучить на первой встрече, с обеих сторон. Если этого не происходит, это означает, что инициировавшая встречу сторона не увидела в собеседниках перспективы для дальнейшего разговора

– А почему приглашённая сторона не может инициировать обмен намерениями? – заинтересовывается Алтынай.

– М-м-м… как бы это покороче… я даже не задумывался, просто есть же «правила игры»… Ну, существует неписаное правило: при обмене информацией, между чужими друг другу, любая информация обесценивается. И правилом хорошего тона считается, когда инициатор первым предлагает свой кусочек информации на обмен. Если приглашённому интересно, он отвечает своим, примерно аналогичным по важности и стоимости. – На всякий случай, поворачиваюсь к Алтынай и уточняю. – Не сильно сложно?

– Нет, пока всё понятно, продолжай, – с любопытством кивает Алтынай, устроившаяся в углу со своим неизменным мешочком орехов.

– Вот дальше, как в шахматах, собеседники делают ходы по очереди: кусочек информации от инициатора, кусочек от приглашённого. В общем, это уже лишние ненужные детали того общества, – решаю не грузить ребёнка перед сном лишней и паразитной информацией. – Вот у меня на эту тему есть свои привычки. Если встреча состоялась, а намерения сторон не объявлены, даже на уровне заявлений, то я привык считать, что инициатор не увидел в собеседнике равноценную величину.

– Тебя это напрягает? – со смехом безошибочно попадает «в болевую точку» Алтынай.

– Умом понимаю, что тут всё иначе, – киваю в ответ. – Но привычка – вторая натура. На уровне чувств и эмоций да, напрягает.

– Тут всё несколько иначе, чем в том обществе, к которому привык ты, – поясняет Алтынай, вытягиваясь на огромном накрытом тюфяками квадратном помосте, примерно три на четыре размерами. – Никто никуда не торопится.

– Помню…

– Перед тем, как задуматься о ведении с кем-то серьёзных дел, с ним следует познакомиться. – продолжает «просвещать» меня Алтынай. – Мой отец вообще говорил: «Если душа не лежит к человеку, дел с ним лучше не начинать. Всё равно ничего не получится».

– Я бы поспорил, – пожимаю плечами.

– Ну ты и не такой, как мы, – ответно двигает плечами Алтынай. – В общем, чтоб не говорить много… Отец с Султаном точно так же разговаривали о мелочах примерно неделю вечерами. Перед тем, как начали обсуждать условия нашего перемещения сюда.

– А ты откуда знаешь? – удивляюсь. – Там к беседе допускали и женщин? Особенно маленьких девочек?

– У нас в Степи женщины могут сидеть за столом вместе с мужчинами, – ещё раз пожимает плечами Алтынай. – Султан, видимо, учёл наши обычаи. Просто наш стол, хоть и находился рядом, но стоял отдельно.

– В общем, что ты об этом всём думаешь? – задаю лобовой вопрос, чтоб сверить свои ощущения с её пониманием.

– Они хотят дружить. Открыто делать это боятся. – Имеет в виду сегодняшних визитёров Алтынай. – Текущую власть не любят. На резкие слова или поступки, в отличие от нас, не способны, потому что не воины. – Дисциплинированно завершает она, тоже борясь с зевотой. – Если коротко, они пришли за надеждой. В первый раз, как водится, ограничились только поверхностным знакомством с ней. Со своей надеждой, в смысле. Близко подходить к ней побоялись, если ты понимаешь, о чём я, – смеётся своим собственным словам Алтынай.

– Ничего себе, ребёнок, – бормочу, хлопая в ладоши три раза. – Я бы такие слова быстро не подобрал. Но в целом согласен. Другое дело, насколько это всё нужно нам.

– Представь, что у тебя табун жеребцов. В твоей местности, где ты кочуешь, подходящих им для спаривания кобыл нет. Ты договариваешься с хозяевами подходящего табуна, где такие кобылы есть, но туда далеко добираться. Вот нет ничего плохого, раз уж ты оказался по таким делам в той местности, договориться со всеми остальными хозяевами подходящих кобыл в тех местах, просто чтоб был запас возможных действий, – заканчивает Алтынай, закрывая глаза. – Тут то же самое. Мы пока просто смотрим на табуны друг друга…

Сижу ещё пару минут на краю этого помоста, в очередной раз впечатлённый образностью сравнения. Потом перехожу в соседнюю комнату, где засыпаю на точно таком же помосте, не раздеваясь.

_________

Лекарь Файзулла к своим почти сорока годам успел заработать и достаток, и репутацию в городе. Если честно, он искренне любил людей. Из людей, больше всего он любил детей и женщин.

Люди в ответ, как правило, платили ему тем же. Его две жены подарили ему пятерых чудесных детей, дом был просторен, сундуки полны. Вполне можно уже задуматься и о третьей жене, положение позволяет.

Срочные вызовы случались и раньше, в том числе из дворца Наместника (где был свой целитель, но иногда тот просто отсутствовал, сопровождая Наместника в поездках по провинции).

К своей чести, Файзулла никогда не делил больных ни на бедных, ни на богатых, ни на знатных. Как лекарь, он отлично понимал, что Искра Всевышнего в каждом без исключения человеке горит одинаково. А всё прочее – недостойная внимания суета.

Когда местные мальчишки в сопровождении ордынских туркан затарабанили в ворота с криками, что старой Нигоре нужна помощь, Файзулла ни секунды не колебался. И хотя, будучи врачом, именно на диких степных конях он раньше верхом не сидел, но с какой стороны забираться в седло, знал. Хотя по городу обычно перемещался исключительно пешком, здороваясь со всеми и никого из знакомых не обделяя приветливым словом.

За искреннюю любовь, люди платили Файзулле тем же. Тем больше было его удивление, когда, пробираясь сквозь толпу, он услышал в свой адрес слова, которые с натяжкой можно было считать руганью. Впрочем, такое случалось не впервые и некоторые «острые» пациенты бывает, костерят лекаря ещё и не так. Ровно до той поры, пока он не подарит им желанное облегчение.

После первого же взгляда, брошенного на Нигору, причины ругани степняка стали понятными: назвавшийся коллегой здоровяк, сил имел несчётно, но не имел умения их правильно применять, как лекарь. А жизнь в самой пострадавшей уже еле теплилась…

Через полчаса старательно прилагаемых усилий, Файзулла не мог не отметить: почтенной очень повезло, что этот степняк, с его почти бездонным резервом, оказался рядом (видимо, в последний момент): если бы не участие здоровяка, ещё бы не известно, как всё окончилось. Вернее как раз известно…

Но спускать браных слов, да ещё и чужаку, из профессиональной ревности не хотелось. Потому во время разговора Файзулла указал стоимость половины лекарств, которые планировал потратить на Нигору.

Впрочем, и сам степной здоровяк, и его спутники были не местными и не знали, что с бедняков Файзулла давно не брал ничего: его собственное положение позволяло не тянуться к последним грошам бедноты. А долг лекаря, в свою очередь, не позволял оставить их без помощи.

Но Всевышний милостив к рабам своим: делай честно, что должно, и достаток воспоследует. Как, собственно, и случилось.

Ещё большим было удивление Файзуллы, когда буквально через пару часов свои уличные мальчишки снова постучали в его ворота. На этот раз, приведя двух степняков постарше: те не говорили на дари, но вручили один дирхам золотом и аккуратно отсчитали половину второго серебром. Видимо, в оплату за один следующий визит.

Файзулла ещё подивился тому, что кочевники заранее побеспокоились о завтрашней оплате. Хотя сама Нигора была им никем. Впрочем, деньги привычно бросил в специально для этого предназначенный сундук (банков в этом городе пока не водилось).

Уже ближе к вечеру, уличная молва (и обычные ежедневные пациенты) донесли до Файзуллы, что тот самый лысый степняк здорово поносил жителей города, хуля за стяжательство и равнодушие к своим же. Ещё часом позже соседи-дари сообщили, что Нигору перенесли в дом джугута Иосифа. И посещать её завтра надлежит именно там. Кстати, по слухам, дочь степного хана и этот лысый здоровяк (являющийся, кажется, её охранником) обосновались там же.

Если это действительно так, надо будет завтра воспользоваться знакомством с таким необычным человеком (попутно: интересно, откуда у лысого степняка такой огромный резерв? И может ли это быть следствием его жизни в степном климате?): у старшего сына Файзуллы было врождённое заболевание сердца. Целительского искусства самого Файзуллы, впрочем, хватало не только на то, чтоб не беспокоиться за жизнь наследника; а и на то, чтоб тот вообще не чувствовал никакой разницы между собой и сверстниками.

Но одно дело – постоянная поддержка со стороны. А другое – полная собственная свобода, проистекающая из исправления недостатков природы.

Если этот огромный степняк согласится помочь (и всего-то в течение часа поделится своим бездонным резервом), о досадном врождённом недоразумении сына можно будет забыть на всю оставшуюся жизнь.

В просьбе к «коллеге» Файзулла не видел ничего зазорного. Если тот обычной старухе, впервые встреченной на улице, не отказал… Коллеге, ещё и сработавшему вместе, отказать не должен тем более.

И кстати. Если эти ордынцы настолько богаты, чтоб выбрасывать по полтора дирхама в день за незнакомую старуху, может, хоть с ними удастся обговорить хоть какое-то подобие лечебницы для неимущих кварталов города?

По всем правилам, такая лечебница уже давно должна была быть организована за счёт налогов, собираемых Наместником.

Но увы, в жизни ни единого дирхама на это выделено не было. А сам Файзулла, периодически справляясь в канцелярии Наместника об этом, в ответ встречал только недоуменное качание головой.

_________

– У тебя хорошие компаньоны, Иосиф, – говорит один из приглашённых (тучный сорокалетний мужчина с самой длинной, чёрной, как смоль, бородой) после того, как дочь хана со спутником уходят. – Не кичливые, и достаточно дружелюбные, если говорить о самой девочке.

– Будет ошибкой считать её просто девочкой, – качает головой второй из присутствующих, явно принадлежащий к народу пашто. – Вначале сотник городской стражи. Говорят, даже пикнуть не успел… Потом сегодняшнее объявление касательно Дуррани. То далеко не самое мелкое племя...

– Может, она просто молода и прямолинейна? – смеётся первый собеседник.

– Если у юного и прямолинейного есть своя Орда, ему уже не нужно беспокоиться о произволе сотни городской стражи, – туманно отвечает Иосиф.

– Ладно, не набивай цену. Тут собрались только те, кто оценил, как ты удачно разобрался с городской стражей, – смеётся пуштун. – Хотя, справедливости ради, шакалы совсем … – далее следуют грязные ругательства, от которых остальные присутствующие чуть морщатся. – Свою работу совсем не делают. Только поборы. Уже женщине одной днём на улицу не выйти… Мы передадим, кстати, пожелания дочери хана тем из Дуррани, кто сейчас в городе. Ещё сегодня. Иосиф, передай своей гостье, что пуштуны прибудут на её суд. Я, правда, пока не знаю, кто именно…

Глава 29

– А они между собой на суде не передерутся, если из разных каум люди прибудут? – деликатно осведомляется Иосиф, по которому видно, что это не более чем поддержание учтивой беседы. – Вы же и друг другу порой совсем не друзья?

– Не наша забота, – роняет пуштун. – В Орде пусть сколько хотят дерутся. Там будет кому на них управу наладить. Случись вдруг что… Да и будут же Старейшины скорее всего, не молодые.

– Успеют приехать? – спрашивает сидящий рядом дари.

По инерции, беседа продолжается на туркане (хотя главные участники уже и ушли).

– Да. – Снова лаконичен пуштун.

– Такое впечатление, что ты о турканской Орде лучшего мнения, чем о своих, – ради развлечения, продолжает подначивать пуштуна дари.

– Вот не начинай, – морщится пуштун. – Я за Правду. И если действительно нарушен Пашто-Валлай, то нарушивший должен отвечать. Ты же не жил у нас… Войны между своими не видел. – Пуштун тяжело смотрит на соседа-дари и продолжает. – Лучше самый жестокий, но строго соблюдаемый порядок. Чем власть беззакония и хаоса. Это если нашими категориями считать.

– А какие у вас категории? – спрашивает сосед слева, прикладываясь к пиале с красным чаем, который пьёт только он.

– Сколько детей этого поколения оставит своих детей после себя, – хмуро отвечает пуштун.

– Насчёт жёсткого порядка и хаоса, я бы поспорил, – ни к кому не обращаясь, мерно говорит Иосиф, – но не буду. Не за тем собрались.

– Так я это и не про твой народ и сказал, – удивлённо поднимает брови пуштун. – А про свой. – Затем пуштун как будто спохватывается, что-то вспоминая. – Кстати, всё спросить хотел. Иосиф, а сколько человек из десятка в вашем народе грамотны? В среднем?

– А о каком возрасте сейчас говорим? – отвечает вопросом на вопрос Иосиф, под смех всех окружающих.

– Ну давай возьмём двадцать, двадцать пять лет, – задумчиво отвечает пуштун. – Так сколько?

– А ты сейчас какую грамоту имеешь в виду? – второй раз отвечает вопросом Иосиф.

Под уже почти что неприличный громкий хохот окружающих.

– Нашу, вот такую? – Иосиф выкладывает какой-то символ из фисташек на столе. – Или письменность тех мест и стран, где мы можем находиться?

– Да хоть какую! – теряет терпение пуштун, под уже почти что нечеловеческий смех окружающих. – Хоть какую грамоту! Лишь бы умел записать свою мысль на пергаменте! Хоть как-то!

– Не буду спрашивать, учитываешь ли ты в своём вопросе соблюдение правил той речи, на которой ведётся запись, – задумчиво продолжает Иосиф. – Или, по-твоему, достаточно просто узнаваемо передать слова на письме?

Все присутствующие за столом уже вытирают слёзы, не в силах сдерживать рези в животе от смеха на полный желудок, ещё и после обильного угощения.

– А то ты почему-то так нервничаешь, что мне, право, не ловко, – поднимает глаза на своих собеседников Иосиф (двое из которых уже откинулись назад на подушки и даже не пытаются удержаться за столом сидя, сотрясаясь от хохота). – В общем, из десятка, если к двадцати годам, грамотными в моём народе будут все десять. – Быстро заканчивает ответ джугут, видя, что пуштун теряет последние остатки терпения. – Другое дело, Наджиб, что у нас любой, просто записавший слова, ещё не считается грамотным.

– А что ещё надо-то? – вспыхивает любопытством пуштун. – Ну, пусть один записал, другой прочтёт. Так? Что ещё надо, что прослыть грамотным у вас?

– Во-первых, ты упускаешь умение считать, и считать быстро и правильно. Во-вторых, у нас как раз очень часто надо, чтоб письмо прочёл не какой угодно «друго-о-ой», – передразнивает пуштуна джугут, – а только тот, кому письмо адресовано. Другие, даже прочитав, понять не должны. А попасть, ты прав, само письмо может много кому в руки... Но, на твой вопрос я, кажется, всё же ответил. Не буду сейчас подробно упоминать, что наши с тобой народы по-разному будут оценивать одного и того же человека, грамотен ли он…

Из комнаты, где сидят купцы, слышны только невнятные всхлипы. Но слуг в своём доме джугут никогда не держал (по непонятным для других причинам), и свидетелей веселья ни в каком приближении не обнаруживается.

А дочь степного хана и её охранник уже давно спят в выделенном почётным гостям крыле дома.

_________

На утро приходится подниматься ни свет, ни заря, чтобы к указанному Алтынай часу быть уже в ханском шатре вместе с ней.

За самим пленным маликом, Алтынай говорит, послали на рассвете; и привезти его должны только к полудню.

Гостившие вчера у Иосифа «коллеги»-купцы ржали, как кони, до поздней ночи (интересно, чем он их там развлекал?). Периодически заставляя просыпаться и меня.

Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, потому пришлось терпеть.

Алтынай, кстати, в отличие от меня, спала, как убитая: вот они, плюсы молодого возраста.

– Слушай, а как этот суд будет происходить? – спрашиваю её уже в лагере. – Я должен что-то знать заранее, должен как-то готовиться?

– Вообще, существует два варианта, – начинает отвечать она, попутно готовя всё к завтраку на двоих. – Обычно, имеющая претензии семья высказала бы всё прилюдно. Бий опросил бы свидетелей и участников, рассмотрел бы все обстоятельства и доказательства и вынес бы решение. Но это бы годилось, если бы не все сегодняшние обстоятельства.

– И где у нас тут бий? – развожу руками. – Опять же, насколько решение нашего бия устроило бы остальные народы, тех же пашто? Коль скоро ты приняла решение звать и их.

– Ну, если руководствоваться строго условиями тамги, то всё, что происходит в Степи, решается в самой Степи, – задумчиво сводит вместе брови Алтынай.

Подавая лепёшки и мясо с чаем на завтрак.

– Потому, решения нашего бия было бы достаточно, если глядеть только на Закон, – откусывает кусок от своей лепёшки она. – Но тут задета семья хана. Более того, последний наследник мужского пола… Значит, нужен представитель семьи хана, имеющий от этой семьи все полномочия.

– А какие именно могут быть полномочия, например?

– Например, объявить кровную месть, – отвечает Алтынай. – И потребовать наказания всего рода обидчика, вплоть до седьмого колена. Или проследить, чтоб это наказание было исполнено в точности, без исключений.

– Это имеются ввиду дети? – уточняю для себя все детали, стараясь не испытывать эмоций. – Что за исключения?

– Нет, детей ростом ниже стремени никто не трогает. Обычно, – продолжая жевать, качает головой Алтынай. – Ну и девочек тоже не трогают, не достигших понятного возраста... Хотя-я-я-я, тут возможны и варианты; в зависимости от того, насколько сердиты хан, его семья и её представители на суде… А исключения – это обычно старые, больные и немощные. Но в нашем с тобой случае это обсуждать не имеет смысла, поскольку я сама и участник, и свидетель, и член семьи хана. И бия у нас нет. А тут в роли бия нужен кто-то с авторитетом и именно таким опытом. Чтоб никому в голову не пришло оспорить его решение… При наших обстоятельствах, было бы логично позвать аксакалов, – смеётся Алтынай. – Но Еркена, например, звать особого смысла нет, особенно после того, как ты его из шатра выпроваживал. А с остальными уже я постерегусь связываться. Они могут встать на его позиции не потому, что он прав…

– А потому, что они одного круга и возраста?

– Ага, старики же. Просто из старческой вредности…

– Я бы посмеялся. Если б не обстоятельства. Так какой выход ты видишь?

– А я сейчас не собираюсь никому доказывать свою правоту, – серьёзно говорит Алтынай. – Мне хватит того, что я знаю. Чтобы принять решение, и осуществить его, моих возможностей хватит.

– А зачем ты позвала пуштунов?

– Правило хорошего тона, – пожимает плечами она. – Живём почти на одной земле. Какое-то время даже ели вместе один хлеб… Позвала их в память об этом. Не хочу уподобляться им в беззаконии. Ну и, это дело должен был разбирать Наместник. Которого я вообще не понимаю. Хочу понять, насколько простой народ согласен здесь с Правилами и Законами.

– А что тебе это даст?

– Нам тяжело здесь. С твоей рыбой, конечно, появился огонёк надежды. И даже окреп, превращаясь в костёр. Но если тут все такие, как этот малик, то я уже просто не хочу, чтоб мои дети и люди жили по соседству с такими бесчестными людьми. Проще откочевать обратно, на старые территории.

– Ничего себе, – присвистываю. – Какая быстрая смена образа маленькой девочки на другой.

– Это потому, что ты рядом. С тобой, многие вещи видятся иначе. И некоторые шаги становятся очевидными.

– Ты и без меня далеко не дура, – замечаю.

– И не говорила, что дура, – смеётся Алтынай. – Но так помногу раньше никогда не думала. Как ты говоришь? Энергия – это способность выполнять работу?

– В одном из контекстов, – киваю.

– Вот работа бывает и для ума, – с видом провидца поднимает вверх палец Алтынай, под мой смех. – А с тобой, именно этой работы ума я за последнее время проделала больше, чем мой отец за всю жизнь. Наверное.

– А чем больше тренируешься, тем выше результаты, – соглашаюсь сквозь смех. – Не сердись. Я от умиления.

_________

К обеду ещё нет ни пообещавших прибыть пуштунов, ни нашего пленного. Но зато от лавки Иосифа прибывает один из нашей четвёрки, с просьбой лично ко мне, прибыть по просьбе почтенного Файзуллы.

Ну, тут без вопросов. К кому – к кому, а к нему приду всегда.

– Возьми коня! – резко останавливает меня Алтынай. – Хватит меня позорить, – шипит она, оглядываясь по сторонам. – Ты же уже умеешь! До Иосифа точно доедешь…

– Виноват, по инерции, – тут же беру поправку. – Поможешь оседлать?

– Это очень легко и быстро. – Вздыхает Алтынай. – Бери тогда вот это всё…

_________

На просьбу Файзуллы, лысый степняк прискакал буквально через четверть часа на таком же большом жеребце, себе под стать.

Сам Файзулла сидит за столом, перед входом в отведённую для старухи часть дома.

– Чем могу помочь, уважаемый? – опускает положенные по этикету вопросы о здоровье, самочувствии и семье охранник шатра хана.

Правда, за стол садится, не чинясь, и чаю себе тоже наливает.

– Хотел попросить об одолжении, – вежливо отвечает Файзулла, соглашаясь на предложенный стиль общения.

Кто его знает, вдруг у них сегодня в лагере Орды что-то серьёзное, и лично у этого лысого «коллеги» проблемы со временем. Возможно, он просто не имеет возможности вести ничего не значащие беседы, в силу того, что ему есть куда торопиться.

– Во-первых я хотел поблагодарить за вашу помощь, оказанную в работе с Нигорой. – Вежливо отвечает Файзулла. – Должен заметить, что ваш резерв трудно переоценить. Если бы не он, всё могло бы быть иначе.

– Там, откуда я, у всех резервы такие, – понимающе роняет степняк. – Место такое. Других просто не бывает.

Вот и первая загадка решилась, отмечает по себя Файзулла. Видимо, дело действительно в каких-то особых условиях их жизни.

– Во-вторых, хотел попросить лично вас о точно такой же помощи ещё раз. – продолжает лекарь, вежливо глядя на здоровяка. – Насколько я увидел, расход значительного количества резерва у вас никакого дискомфорта вообще не вызывает, это так?

– Как вы заметили, почтеннейший, у нас с вами разные размеры резервов. – Смеётся степняк. – И когда я выжимал свой досуха, что случалось, то и мне приходилось несладко. Но в случае с почтенной Нигорой, значительным количество израсходованного резерва было только для вас. Не для меня. Но о какой именно помощи вы хотели попросить?

Файзулла в ответ, за минуту, экономя время здоровяка, сообщает и описание болезни сына, и собственный план лечения. После чего вопросительно смотрит на здоровяка.

– Да вообще без проблем, – пожимает плечами степняк. – Час в роли источника? С той же производительностью, как мы делали с Нигорой?

– Возможно, даже меньше, – педантично уточняет Файзулла. – У моего сына всё таки нет опасных для жизни травм. И возрастом он в несколько раз моложе почтенной Нигоры. Там нужно не тащить больного из-за кромки, а просто поправить кое-что в клапане.

– Без проблем, – взмахивая рукой, повторяет охранник ханской дочери. – Но у нас в Орде кое-что намечается, потому имею встречное предложение: давайте это делать прямо сейчас? Потому что я не поручусь, чем окончатся наши сегодняшние дела… – В этом месте он запинается, явно подыскивая подходящие слова. – Извините, я плохо говорю на дари, потому буду краток. Можем задуманное вами сделать вот прямо сейчас?

– Конечно, – чуть удивляется Файзулла, – но удобно ли это вам? И насколько вы готовы?

– То количество резерва, что нужно вам, не проблема. Всегда готов, – отмахивается лысый. – А лично мне, в свою очередь, удобно как раз решить вашу проблему сейчас, и знать, что вопрос закрыт. Чем, не дай Аллах, если отложим, а у нас в лагере потом… Или хан, или ишак, или я. – непонятно завершает свою речь чужак, видимо, и правда плохо говорящий на дари. Судя по регулярно не так произносимым словам и не совсем ясным мыслям.

– Благодарю, – кивает Файзулла, поднимаясь из-за стола. – Но я хожу по городу пешком, у меня с собой нет коня. А ваш вряд ли увезёт двоих взрослых мужчин, не так ли?

– И снова вообще не проблема, – отмахивается степняк. – Я сам люблю ходить пешком. Это наша Алтынай меня к этой лошади приклеить пытается… – в этом месте здоровяк осекается, как будто сказал что-то не то. – В общем, пойдёмте, почтеннейший Файзулла. Чем раньше начнём…

Впрочем, по дороге к дому Файзуллы, косноязычие совсем не мешает степняку поддерживать достаточно грамотный разговор на медицинские темы, и у лекаря начинает даже где-то закрадываться подозрение, что степняк и сам мог в прошлом иметь отношение к какой-то систематизированной медицинской школе. Хотя, откуда у них такое в Степи…

На предложение Файзуллы подумать о лечебнице в бедных кварталах, степняк поначалу очень удивляется:

– А разве её в вашем городе нет? Ну вы и живёте…

________

Сын Файзуллы оказывается разбитным пацаном, примерно лет Алтынай, который явно боготворит отца.

Само вмешательство занимает даже менее часа: видимо, время Файзуллой было указано с запасом. Насколько я вижу, у сына имеет место пролапс митрального клапана. В принципе, насколько помню, с этим диагнозом у нас даже командир взвода один был, причём не из последних. А обнаружилась болячка на учениях, когда он просто без затей вырубился на дистанции (благо, свои дотащили на руках в прямом смысле, куда надо; а медики на учениях всегда бдят).

Файзулла действительно ас: точечными выверенными «касаниями» он корректирует обмен веществ так, что через час говорит мне:

– Спасибо большое. Мы закончили, всё в порядке.

Сам пацан, его сын, изначально погружён лично мной в глубокий целительский сон, и участия ни в триумфе, ни в беседе не принимает.

– Искренне благодарю за помощь, – Файзулла уже поднялся вслед за мной на ноги и норовит поклониться мне в пояс.

Без труда удерживаю его руками (спасибо разнице в размерах):

– Не стоит благодарности. – Потом вспоминаю ещё один важный вопрос. – Насчёт лечебницы. Обещаю, что ответ будет в течение двух дней. Лично я полностью с вами согласен, она необходима; но нам с вами обоим следует помнить, что у города есть свой Наместник. Я пока не могу сказать, что скажет Шатёр Хана Орды об этом. Последние дни у Орды и Наместника не самые лучшие этапы взаимопонимания…

Файзулла понимающе кивает, провожая меня задумчивым взглядом.

А я тут же перехожу на бег, поскольку до часа Зухр не так и далеко.

_________

Благодаря бесконечному резерву степняка, проблему сына удалось решить в одно касание. Дай Аллах здоровья… хотел сказать дикарю – но степняк не дикарь. Не смотря на свой звероватый вид.

Файзулла не мог не отметить, как быстро и мощно тот погрузил сына в целительский сон, более пригодный вообще для хирургии. Такое впечатление, что за талантами этого здоровяка стоит действительно какая-то школа.

Вторым удивлением стало то, что охранник ханской дочери, вежливо попрощавшись, припустил бегом, подобно уличным мальчишкам. Нимало не беспокоясь о том, что подумают о взрослом бегущем мужчине прохожие.

Видимо, им в Степи невдомёк, что степенный и взрослый мужчина бегать прилюдно не должен. Ещё и по улицам.

Впрочем, коня лысый здоровяк не стал брать исключительно из вежливости в адрес Файзуллы. Так что и бежать ему, видимо, пришлось по той же причине.

Но радость от исцеления сына очень скоро заполняет душу Файзуллы без остатка, не оставив места мыслям о странностях и нестыковках.

Надо пойти и прямо сейчас поделиться этой радостью с жёнами: крепкая и здоровая семья сильна единомыслием мужа и его жён.

Глава 30

– Слушай, вот зачем было в такую рань вставать? – Пользуясь тем, что никого большое рядом нет, капаю на мозги Алтынай. – Если всё равно уже обед, а тут ни пуштунов, ни наших с пленным. И ждать их ещё наверняка не один час.

– Да я вчера погорячилась, – признаётся Алтынай. – Хотела поскорее со всем разобраться, вот и брякнула, не рассчитав по времени.

– А самое печальное, что нам никуда отойти нельзя, да? – Уточняю у неё. – Мы же вроде как главные действующие лица?

Алтынай только молча разводит руками.

– Ладно, – снисходительно хлопаю её по спине. – Ты ж ещё маленькая…

– Вот не начинай, – злится Алтынай, веселя меня и хоть частично компенсируя мой моральный ущерб от бесполезного раннего подъёма. – Зато ты уже доброе дело успел с утра сделать!

– Это да, тут не поспоришь, – соглашаюсь, поскольку уже рассказал ей о Файзулле и его сыне. – Кстати! Чуть не забыл! Файзулла говорит, что лечебницы в бедных кварталах нет, и спрашивает…

– … дело богоугодное, – задумчиво отвечает через пару минут Алтынай. – Хотя и создаётся впечатление, что в этом городе решение абсолютно всех накопившихся проблем жители почему-то ждут от Орды! Прямо как в игре, «Стань посланцем Аллаха»!

– Что за игра? – заинтересовываюсь. – Даже не слышал.

– Она детская, – смеётся Алтынай. – Ты же не обрезанный, где бы ты в неё в детстве играл?

– И не поспоришь, – соглашаюсь. – Один-один. Так что насчёт лечебницы? А то у меня есть моё мнение, но не хочу высказываться первым перед тобой.

– Я-то не против. Но очень многое будет зависеть от того, как пройдёт сегодняшний день. Давай, если ты не против, поговорим об этом позже?

– Как скажешь, – поднимаю перед собой открытые ладони. – Только вот думаю, что это наверняка будет не бесплатно… лечебница то есть.

– Это меньшая из проблем, – отмахивается Алтынай. – Самое дорогое, как я понимаю, это услуги врача? – Она вопросительно смотрит на меня, а я киваю в ответ.

– Ну тогда я не думаю, что Файзулла затеял этот разговор, чтоб получать деньги Орды за лечение своих же бедняков. – Легко приходит к какому-то своему решению Алтынай.

– Однозначно нет, – подтверждаю. – Тут речь скорее о помещении, об организации надлежащего ухода за такими, как Нигора, и подобные хозяйственные заботы. Даже сейчас, насколько я понял, Файзулла и так никому не отказывает: ни бедным ни самым бедным. Просто он вынужден бегать по всему городу, это раз. Ну и качество лечения при ненадлежащем уходе, это два. Мне кажется, он просто не успевает посещать всех, кого надо, в разных концах бедных кварталов. А у себя дома их принимать не может, по понятным причинам.

– Это по каким таким причинам? – внезапно загорается Алтынай.

– Ну, дома он принимает знать и богатых. Приносящих ему деньги, – делюсь размышлениями и наблюдениями, сделанными сегодня в процессе разговора. – Если он в том же месте, но бесплатно, начнёт принимать бедноту…

– Ему будет нечем кормить своих детей, – резюмирует Алтынай. – Потому что богатым это будет как пощёчина.

– Точно. Слушай, а ты не боишься, что после твоего объявления ваше стадо с передержки могут куда-то к себе отогнать? – Вспоминаю ещё один пункт, о котором хотел спросить. – Если пуштунов кто-то предупредит, и они захотят скотину спрятать?

– Ну, во-первых, стадо ещё не клеймили, наши же наблюдают, – замечает Алтынай. – Так что перегон стада никакого бремени с них не снимет. Во-вторых, знаешь, тебе скажу честно. Я и сама думала об этом…

– Что решила?

– Если даже это случится – бог с ним, со стадом. Это будет мне хорошим уроком, за который я согласна заплатить. Но в этом случае я буду знать, что о Правде здесь речь не идёт. И лично я тут больше не останусь. Ни в этих краях, ни рядом с этими людьми.

– Тоже позиция, понял, – задумчиво и солидно киваю несколько раз подряд. – Ладно. Тогда я спать. Буди, если что.

– М-м-м, давай иначе, – Алтынай деликатно трогает кончиками пальцев мой локоть и я понимаю, что меня сейчас снова чем-то нагрузят. – Давай я пойду проведаю Нигору, а ты пока подежурь тут? Если что, позовёшь меня?

– Даже стесняюсь спросить, почему ты кого-то из своих этим не озадачишь, – вопросительно смотрю на неё.

– Не хочу сейчас ни с кем кроме тебя разговаривать из мужчин, – откровенно отвечает Алтынай. – Сама не знаю, почему. Просто не хочу, и всё. Каприз.

– Ну, каприз – это, конечно, дело святое… – саркастически хмыкаю.

– Женщинам встречать гостей не поручишь. Как и меня позвать. – Поясняет Алтынай. – К Нигоре сходить надо, просто долг гостеприимства. Получается, она вроде как у нас, а я женщина, и самая молодая.

– А там тебе что, ни с кем общаться не придётся? У неё же там целые делегации постоянно, из местных женщин.

– Там уже образовался свой женский клуб; где я, говорящая только на туркане, ничего не понимаю, – смеётся Алтынай. – Впрочем, еда, кумыс, чай, сладости в изобилии: приносят же с собой много. Плюс, мужьям ухаживающих женщин внутрь хода нет: женская часть дома, ещё и с больной Нигорой. Кажется, многие женщины пользуются возможностью просто нормально там отдохнуть… И национальная разница никого не смущает. – Сдаёт всех Алтынай. – Мне бы как раз такое место, чтоб настроиться. На сегодняшний разговор.

– Ну шагай, что я могу ещё сказать…

– Твоего коня возьму? Ты его всё равно не любишь и не ценишь…

– Да бери сколько угодно. Всё равно это твой конь… Тут и идти-то всего ничего.

– Я уже поняла, что подарила тебе то, что тебе не нужно. – Не оборачиваясь, выходит из шатра Алтынай. – Ладно, тогда ты, если что, за мной пешком сходишь?

– Вообще не проблема.

_________

Не сказать, что Наместник очень сильно нервничает: его должность была ему пожалована Султаном, и оспорить его кандидатуру в среде соплеменников мало кто бы смог. Вернее сказать, никто. Потому что, помимо знания языков и финансов, перечень прочих требований был настолько специфичен, что ему мало кто соответствовал. Да и налоги в Столицу передавались не просто регулярно, а ещё и на одну-две десятых больше положенного (рвение и добросовестность всегда в чести).

Теоретически, Султан мог посадить на трон Наместника и кого-то из своих родственников, но именно в этой провинции любого чужака-туркан «съели» бы за несколько месяцев: чтоб управлять местными, их надо понимать и слыть среди них своим. А для этого, надо быть местным самому.

Странные действия девчонки из Орды и её охранника, конечно же, секретом для Наместника не являлись: Городская Стража, помимо трёх сотен охраны, имела и достаточно обширный негласный аппарат. Числом те самые вооружённые три сотни как бы не превосходящий.

Однако, как известно, собака может лаять сколь угодно долго и громко – а караван всё равно будет идти. Эти пришлые выскочки могут сколь угодно долго кричать на площади, на него у них повлиять всё равно не выйдет. ОН будет всегда делать только то, что он сам считает нужным. А уж беготня по городу и разговоры со степными дикарями в списке нужного Провинции и Наместнику точно не значатся.

Каум Дуррани, чей малик, по слухам, был в плену у степняков, кауму Наместника не был ни роднёй, ни даже сколь-нибудь близкими друзьями. Старики говорили, раньше некоторые рода обоих каум вообще периодически держали и друг друга за кровников. Так что, если эти зажравшиеся выскочки Дуррани пострадают от рук степняков, то так им и надо. Свои родственники наверняка только спасибо скажут за то, что смог уязвить старых врагов чужими руками. Так им обоим и надо…

Справедливость хороша тогда, когда она на пользу Наместнику (а заодно и Провинции).

А если, ради не пойми чего, надо по жаре идти на площадь! потом говорить не известно с кем… Это уже не справедливость получается. А наоборот, несправедливость.

Тем более, сегодня в купальне было запланировано нечто интересное, с несколькими омывальщицами сразу… Ему уже намекали, что новая служанка из краёв Хань приготовила что-то необычное и интересное. Какое-то целое представление, сопряжённое с… А вот с чем сопряжённое – это и будет сюрпризом.

Червячком сомнения терзала мысль о том, что ежедневные поступления в казну стали чуть меньше. Последние пару дней. Но с этой мелочью, если вспомнить о предстоящей прямо сейчас купальне, вообще-то можно смириться: до выплаты налогов в казну Столицы ещё ой как далеко. А на себя денег пока всегда хватает, спасибо Всевышнему…и этой должности. На которой ещё никто никогда не голодал.

Отдельной занозой была не расходившаяся никуда Орда, стоявшая лагерем у города. Но часы складываются в дни, а никаких проблем от Орды, как оказалось, особо-то и нет. Более того: всё те же соглядатаи доносят, ордынцы вроде даже женщину какую-то спасли. Так что, если хотят стоять лагерем – пусть стоят. Их дело.

Да и, если подумать, чтоб их изгнать или разогнать, надо собирать своих пашто. А это никак не бесплатно… Свои бы ещё согласились взяться за оружие, если б творилось что-то непотребное. Но Орда настолько щепетильно блюдёт все возможные устои, что иначе как за деньги даже свои на них нападать не станут.

Так что, если ордынцы так хотят проедать под городом зимний корм своих коней – пусть их. Тем более, вреда от них никакого…

Убитого сотника жаль, это да. С самим собой не поспоришь. Но и тут, если подумать, имеет место не иначе как промысел Всевышнего: сам Наместник в своё время пытался, вопреки Законам, часть лучших мест на базаре прибрать к своим рукам: выжить предыдущих владельцев, потом расставить в нужные места своих людей и родственников, и получать с одной овцы две нормы шерсти за раз.

Убитый степняками сотник был как раз тем человеком, который помогал "освободить" эти лучшие торговые места.

Далеко не бесплатно, разумеется.

Но потом кое-что пошло совсем не так: свои люди, включая родню, будучи поставленными даже на самые лучшие места на базаре, ожидаемых барышей почему-то не дали. Да что там барыши, все они вообще почему-то постепенно разорились… Не смотря на все виды поддержки со стороны Наместника (включая полное освобождение от всех налогов!).

Видимо, чтоб успешно зарабатывать на базаре и в торговле, занять лучшее место всё же мало, думал потом Наместник, подсчитывая не такие уж и маленькие убытки.

От ожидания, которое полагал путём к удвоению своих богатств.

Но ведь и это не всё! Выжитые с лучших мест торговцы, по большей части, обосновались на других, гораздо худших местах. Но, странное дело, даже там их дела быстро пришли в порядок, судя по уплачиваемым ими налогам!

Трогать их на новом месте Наместник уже не стал, будучи научен одним разом.

А этот сотник, так удачно помогавший поначалу в таких деликатных вопросах, регулярно заявлял (не наглец ли?!): свою часть работы он-де сделал. То, что родственники Наместника не могут дать планировавшихся барышей, это проблемы только самих родственников (в виду имелся конечно же сам Наместник!).

Недостаток неафишируемого дохода, от Наместника сотником так и не полученный, сам сотник, по рассказам тех же соглядатаев, добирал лично. Вручную, с тех же торговцев.

На что уже сам Наместник был вынужден, скрепя сердце, закрывать глаза. Поскольку сотник многозначительно глядел в сторону известных соглядатаев самого Султана в Провинции – Главного Казначея Провинции и Верховного Муфтия. От которых до ушей Султана, как показывал опыт, было всего ничего.

Так что, так кстати зарезавшие зарвавшегося неблагодарного наглеца степняки, если знать подоплёку, оказали Наместнику услугу.

В общем, по здравому размышлению, сотника было не то что не жаль, а где-то даже слава Аллаху. Не вслух будь помянуто…

Глава 31

От нечего делать, сижу какое-то время в тени шатра, ем лепёшки и пью кумыс. Заняться, в преддверии грядущих разбирательств, решительно нечем: уйти нельзя. А коня забрала Алтынай – не потренируешься.

Через какое-то время, однако, появляются две неразлучные женщины из коша, Раушан и Сауле: они, видимо, собираются начать готовить что-то типа стола с угощениями.

– Приветствую вас, – здороваюсь с обеими сразу, поднимаясь. – Какими судьбами здесь?

Сауле молча взмахивает рукой в ответ, а Раушан объясняет:

– У вас сегодня гости ожидаются? Вот мы приехали всё подготовить, мужчины же одни не справятся. Да и еды нормальной надо было привезти.

– Мы бы без вас ничего и не готовили; а даже если б и решили, то тут на базаре купили бы всё готовое, – удивляюсь вслух их неожиданной заботе. – Зачем было беспокоиться? Да и эти гости, как в горле кости. Знаете, те ещё… – Не продолжаю очевидное с моей стороны.

– Да нам не в тягость, – прорезается, наконец, Сауле. – Дастархан – лицо коша. А если он пустой, то это получается уже не лицо… А совсем другое место...

– Как на коня садиться, ещё помним, – хохочет, перебивая подругу, Раушан. – Да и скучно там у нас сейчас.

– А тут какие-то новости намечаются, – продолжает Сауле, как будто одну общую на двоих вокальную партию. – Да и Еркен сюда собирался, не хотели мы его одного к вам допускать. Мало ли чего он в очередной раз удумает…

– Этот может, – моментально соглашаюсь, искренне радуясь приезду обеих старух: начни этот старик вдруг опять чудить, после очередного кумыса, бабушки ему вполне дадут укорот. Поскольку для молодых парней Орды трезвая старуха гораздо больший авторитет, чем пьяный аксакал (регулярно забывающий как о правилах приличия, так и о своём человеческом достоинстве).

Вслед за старухами появляется пара молодых парней, нагруженных какой-то поклажей и, очевидно, помогающих бабулям донести груз от их коней.

– Вот сюда кладите! – указывает им Сауле на место рядом с очагом.

– Подвиньтесь пожалуйста, ақай, – обращается ко мне один из «носильщиков», сгружая тяжёлую поклажу в двух чересседельных сумках, которые он несёт через плечо.

Подвигаюсь, как просят, не сразу соображая в чём затык.

– Ты сегодня ел? – по-домашнему и между делом спрашивает Раушан, извлекая на свет из баулов сыр, сырое мясо, рыбу, муку и бог его знает что ещё.

– Да, спасибо, – киваю в ответ. Потом соображаю, что не так. – Эй, почему ақай? – Кричу вслед парню, но тот уже не слышит либо просто не обращает внимания. – Вроде одного возраста, – бормочу себе под нос. – Неужели так на старика похож?

– Похож, но не статью, – роняет Сауле.

Кивая на две наших с Алтынай постели, лежащие в разных концах юрты.

– Поступками, ещё глазами. Ну, взглядом то есть, – рефреном отзывается Раушан. – Люди же всё видят…

Далее старухи возятся по хозяйству со скоростью и сноровкой бригады поваров с парой кухонных комбайнов, не обращая на меня ни малейшего внимания.

А меня посещает неловкое ощущение, что приватности и личного пространства не существует если и не во всём этом мире, то уж в Степи точно. Где все, всё, обо всех знают. Как ни скрывайся, деликатно демонстрируя всем без исключения, что излишнее внимание тебе не приятно.

– Вообще-то у нас не совсем гости ожидаются, – говорю, чтоб что-то сказать, через четверть часа, наудивлявшись вдосталь особенностям местной жизни. – Алтынай пуштунов на суд позвала. Или они считаются за гостей?

– Не воевать же званы, – откликается Сауле. – Если приедут, да с миром, гости и есть.

– Некрасиво получится, если стол пустой, – Раушан мерно режет что-то в большой казан. – Лучше пусть всё будет приготовлено, но не понадобится. Чем если понадобится, но будет не готово…

– С этим не поспоришь, – признаю очевидное и становлюсь в наряд по кухне третьим, помогать старухам.

Заняться-то всё равно нечем.

– Ой, да чего ты будешь женской работой заниматься? – отмахиваются от меня было бабки.

– А я незаметно, внутри. – Подвигаюсь внутрь шатра, с глаз возможных наблюдателей. – Всё равно заняться нечем.

Принятый в род Алтынай новый родич, немного похожий на азара, только с виду был звероподобен и нелюдим. Это и Раушан, и Сауле уже поняли.

Как и то, что ему может быть намного больше лет, чем кажется: ну какой парень или мужчина, двух или трёх десятков лет от роду, откажется сам от женщины? К тому же, явно себя ему предлагающей…

Только тот, кто привык смирять и чувства, и руки, и чресла. То есть, человек поживший, – это обеим подругам, хвала прожитым годам, было понятно.

А что до внешности, то мало ли, какими силами владеет странный шаман. Может, умение убегать от старости – из их числа.

Когда Атарбай взялся помогать с женской работой по приготовлению пищи, обе старухи переглянулись, но ничего не сказали вслух: действия лысого родича явно выдавали человека, знакомого с приготовлением пищи на большое число людей.

Кроме того, из его помощи явствовало, что он уже чтёт кош своим: никому из чужих, никакой мужчина бы в жизни не открыл таких деликатных навыков, как женская работа на кухне. Коих у мужчины-то и быть не должно, поскольку и взяться неоткуда.

_________

Мы с бабулями, перекидываясь словами, какое-то время вместе шинкуем овощи, нарезаем и подготавливаем мясо, чистим рыбу, промываем и замачиваем рис; в общем, готовимся «метнуть на стол» расширенный вариант праздничного меню. Случись вдруг необходимость. Из расчёта человек на сорок – пятьдесят, если не ошибаюсь.

За работой время летит незаметно, потому я, увлёкшись, чуть не пропускаю тот момент, когда с края лагеря возле нас появляется один из дежурящих там парней:

– Первые уже едут, – бросает он мне, – вести их сюда?

– Да, только сейчас за Алтынай схожу, – начинаю подниматься.

– Давайте я сам съезжу, я на коне, это быстрее будет, – бросает через плечо парень и убегает в сторону пасущихся коней, не дожидаясь от меня ответа.

_________

– Мир вашему дому, – звучит от входа в шатёр через некоторое время (потребовавшееся мне, чтоб удалить следы личного участия в кухонных работах и одеться подобающе).

Отзеркаливаю приветствие, встречая крепкого, высокого, сухого пуштуна лет за пятьдесят. Происходящего явно из горных кланов.

– Говоришь на пашто? – с соблюдением форм вежливости, спрашивает он у меня, располагаясь рядом со мной (после того, как принимает моё приглашение присоединяться).

– Волей Всевышнего, знаю ваш язык. Я Атарбай, говорю от имени рода дулат, – пользуюсь оговоренной с Алтынай формой знакомства. – Как мне обращаться к вам, уважаемый? И где остановились ваши спутники? Не нужно ли им чего-либо?

– Ахтар, – кивает старик, протягивая руку к пиалам с курагой и кишмишем. – Со мной здесь ещё двое наших, но они остались в городе, у родни. Благодарю за заботу. Что известно о вашем суде над одним из наших?

– Ждём, пока все соберутся. И на всякий случай: я – один из тех, что участвовал в стычке с вашими. На моих руках их кровь. – Сообщаю в лоб, чтоб не оставалось ни тени недомолвок.

– В моём роду чтят Пашто-Валлай, и я приехал на суд. – Тяжело роняет старик. – Будем разбираться вместе с вами. Пуштуны пришли сюда только слушать. Говорить мы будем потом, среди своих. Не здесь.

_________

Пуштуны, видимо, разных племён, родов и семей начали прибывать в лагерь Орды ближе к полудню. Тому, кто хоть чуть понимал в этом народе, было видно: первыми прибыли представители горных кланов, общим числом пять человек.

Каждый из прибывших был уже в возрасте. В лагерь Орды, положившись на законы гостеприимства, старики пашто приходили самостоятельно, где их сразу провожали к ханскому шатру (а там прибывших принимали в свои руки женщины-туркан, наделяя и едой, и питьём).

Через какое-то время, в лагере появилась и дочь хана туркан; достаточно молодая ещё девчонка, знающая, тем не менее, себе цену.

Видимо, прибывающим пуштунам был предоставлен шатёр самого хана туркан, поскольку и дочь хана, и её неизменный лысый охранник расположились прямо под открытым небом, предусмотрительно подстелив, правда, кошму.

Неожиданно, вслед за людьми пашто, прибывают и испрашивают разрешения присутствовать несколько представителей общины дари; помимо того, ещё Старшина ряда мясников; представители квартала кузнецов и ещё до двух десятков других уважаемых людей города.

Видимо, лагерь туркан к этому был готов, потому что всем прибывшим хватает и места, и угощения рядом с пуштунами.

Незримое напряжение отчасти висело поначалу в воздухе, но (слава Аллаху) зрелость присутствующих мужей была лучшей защитой от опрометчивости слов и поступков.

После пяти человек из горных кланов, от пашто прибыло сразу четыре человека из Гильзаев, которые, кажется, заранее встретились между собой где-то в городе. Потому что в лагере Орды они появились вместе, о чём-то переговариваясь.

И в завершении, трое человек из разных родов каума Дуррани, присоединившись к соплеменникам, предложили больше никого не ждать: сам пленник уже около полутора часов сидел на земле, охраняемый двумя десятками доставивших его туркан (и бросал нечитаемые взгляды на соплеменников-пашто, задерживая подолгу взгляд на представителях горных кланов).

Наконец, дочь хана туркан делает знак своему охраннику, легко поднимается со своей кошмы и выходит в середину специально освобождённого пространства, образовывая треугольник с пленником (в одной из вершин) и пуштунами (во второй).

– От имени хозяев, приветствую всех посетивших нас сегодня! – дочь хана туркан специально избегает называть пришедших гостями, видимо, держа в голове возможные грядущие разногласия.

Между фразами, она предусмотрительно делает паузы, чтоб её лысый охранник мог перевести её слова и для пашто, и для дари.

– Прошу слова! – от группы пуштунов поднимается высокий старик, прибывший в лагерь туркан самым первым.

– Говори уважаемый, – кивает ему лысый спутник дочери хана, после чего переводит слова пуштуна на туркан.

– Меня зовут Ахтар, каум Каррани. От лица всех присутствующих тут пуштунов, – старик указывает рукой на соплеменников, сидящих рядом с ним, – предлагаю: пусть суд ведётся на туркане! Среди нас есть знающие этот язык, они переведут нам всё на пашто! То же самое касается общины дари! И наоборот. Если будем говорить мы, тогда ты, Атарбай, говорящий от рода Дулат, переведёшь нас с пашто на туркан! Община дари говорит на пашто? – старик поворачивается к сидящим справа от него дари, высматривает один или два подтверждающих кивка, и поворачивается обратно. – Это наилучший способ вести дело, ради которого мы все собрались!

– Согласна, – кивает дочь хана туркан сразу после того, как её охранник переводит ей слова Ахтара на ухо.

Буквально через несколько минут, все присутствующие перегруппировываются, собравшись каждый возле группы, язык которой они понимают лучше всего.

– Всё нормально? – чуть слышно спрашивает ханская дочь своего охранника, чуть сведя брови и задумчиво наблюдая за перемещениями групп людей по площадке.

Тот молча кивает и достаточно громко обращается к Ахтару, отстоящему от него на пятнадцать шагов:

– Уважаемый, если позволите… из каких именно вы Каррани? Не из вазири ли часом?

– Да, – чуть удивлённо отвечает Ахтар. – Ты бывал у нас?

– Вы же говорите на вазири, – уклончиво отвечает лысый охранник под внимательными взглядами всех пуштунов. – Давно не слышал этого диалекта! Хотел перепровериться, чтобы правильно вас понимать! Спасибо!

Дочь хана туркан поднимает вверх руку и дожидается, пока все разговоры стихают.

– Меня зовут Алтынай, из рода дулат. Я говорю от имени шатра хана туркан. Я думала, как нам всем вести себя на этой встрече, – начинает она, не особо напрягая голос. Но её хорошо слышно всем в безветренной вечерней степи. – Я перебрала несколько вариантов нашего разговора; например, рассказать вам самостоятельно все события, участницей и свидетелем которых была я сама. Потом представить доказательства. Но женщины-дари подсказали кое-что получше.

Дочь степного хана делает паузу, давая переводчикам время пересказать всё своим землякам.

– Я вообще не говорю на дари, – продолжает дочь хана туркан. – А в женскую часть дома, где сейчас находится Нигора-апай, нет хода мужчинам. Моему брату, в том числе, – она хлопает по предплечью здоровенного лысого охранника, стоящего рядом. – Я вначале думала, что буду там отдыхать, поскольку никто из присутствующих у Нигоры-апай не будет понимать моего языка, а я не знаю ваших. Но оказалось, что, если люди не враждуют, то разные языки не помеха. Женщины дари предложили, – дочь степного хана поворачивается к пленнику-пашто, сидящему на земле и с безразличным видом обкусывающему ногти на связанных спереди руках. – Малик каума Дуррани, расскажи сам всем этим людям: почему ты сидишь связанный среди туркан? Как ты к нам попал? Что ты делал последнюю неделю? И как оказалось, что малик-пашто оказался в плену у дулат-туркан?

Сидящий на земле малик, которому спутник дочери хана переводит её слова, молча сплёвывает себе под ноги, вопросительно подняв глаза на неё и ничего не отвечая.

В группе пуштунов поносится лёгкий ропот.

Дочь хана вскидывается, хватаясь за кинжал, но высокий лысый спутник придерживает её за локоть, обращаясь к ней на туркане:

– Не нужно горячиться, сестра. ОН этого и добивается. Позволь мне.

Девочка молча взмахивает волосами, кивая, закусывает губу и делает шаг за спину тому, кто зовёт её сестрой.

– Я Атарбай, говорю от имени шатра хана. Уважаемые Mishertob Дуррани, Гильзаи и Каррани, – ничуть не стесняясь ни количества присутствующих, ни неловкости ситуации, лысый кочевник обращается к пуштунам. – У нас есть свои способы заставить говорить вашего соплеменника! Мы умеем спрашивать. Я умею спрашивать. Мне приходилось спрашивать раньше. У меня никогда не было такого, чтобы я не получил ответа на свои вопросы, раньше или позже. Ваш соплеменник сейчас не боится умереть, потому что знает, что бывают вещи и похуже. Например, когда ты уже хочешь умереть. А жить предстоит ещё очень долго, день или даже два.

Высокий лысый кочевник подхватывает с земли пленника, одной рукой вздёргивает того на ноги и, подобно учащемуся ходить младенцу, проталкивает того на заплетающихся ногах к сектору, в котором сидят старейшины пашто.

– Я лично, вот этой рукой, взял в плен этого человека, – кочевник, называющий дочь хана сестрой, толкает в спину пленника так, что тот падает и скользит по траве в сторону своих соплеменников, бормоча ругательства. – Когда он убил троих туркан, отнял их гурт баранов и собирался поднять меч на мою младшую нерожавшую сестру, – кочевник указывает взглядом на Алтынай из рода дулат. – С ним был ещё десяток таких же, как он. Тех мне пришлось убить всех, потому что я был один, а сестра стояла у меня за спиной. Но я не моя сестра. Я не верю ни словам разбойников, ни убийцам детей и женщин. И я говорю, вам, Дуррани, Гильзаи и Каррани, откликнувшимся на наш зов. Не давайте разгореться огню BADAL между нашими народами! Спросите своего человека сами! Или его спрошу я. При вас. Как умею.

Один из группы гильзаев чуть морщится, затем, не вставая, ловит взгляд пленника и произносит одно слово:

– Говори…

_________

– … таким образом, мы знали, и где будет стадо, и сколько людей будет его сопровождать, – завершает речь пленник в полной тишине. – Я сказал всё, не трогайте семью, – он вопросительно переводит взгляд с одного соплеменника на другого. – У меня больше нет мужчин в роду. Я сказал всё, не трогайте женщин!

– У тебя есть ещё вопросы? – хмуро поворачивается к большому лысому кочевнику Ахтар, не отвечая на слова связанного малика.

– Только один, вернее, два, – кивает старший брат дочери хана, поворачиваясь к пленнику. – Кто именно из наших тебе рассказал о стаде, предложив убить всех сопровождающих, особенно девчонку, и в обмен забрать стадо себе? Это был первый вопрос. Второй вопрос: что именно ты пообещал этому нашему человеку в благодарность?

– Вон тот старик, кажется, Эркин или Эркен, – малик кивает на бледного, как полотно, Еркена, которого, что-то подозревая, уже несколько минут держат под руки два джигита-туркан. – Это был ответ на первый вопрос. Ответ на второй вопрос: пообещал ему, что представлю его ко двору Наместника.

Ответ пленника на первый вопрос был встречен всеми в гробовой тишине. Хотя, лысый спутник ханской дочери удивлённым совсем не выглядит.

После того, как пленник отвечает на второй вопрос, группа пуштунов взрывается смехом. Крайне неуместным, судя по лицам остальных, в данных обстоятельствах.

– Всем спокойствие! – громко говорит лысый степняк, перекрывая зарождающийся ропот. – Вы не пашто! Этот пленный малик с самого начала не мог этого сделать! И не собирался выполнять своего обещания, просто пуштунам известна вся подоплёка внутри их народа…

– Почему?! – Еркен мало не с пеной изо рта безуспешно рвётся из рук джигитов. – Как не собирался?!

Очевидно, потрясения не прошли для старика-туркан бесследно. И, кроме иссушающей душу страсти, в его душе не осталось места ничему иному. – Я специально узнавал! Наместник тоже Дуррани! Они же из одного племени?! Почему не собирался?!

– Не всегда вместе с белой бородой приходит мудрость, – громкий голос Атарбая перекрывает смех пуштунов. – Иногда седина в бороду приходит в одиночестве. Старый ты дурак…

– Как ты разговариваешь со стариком?! – роняя капли слюны на одежду, продолжает бесноваться в руках молодых Еркен. – Что это всё значит?!

– Наместник из хеля ачакзаи. А это – малик из нурзаи. – Смотрит на Еркена, как на пустое место, Атарбай. – И те, и те действительно каум Дуррани. Но эти два хеля друг другу кровники чуть не со времён Пророка, да благословит его Аллах. Наместник Провинции этого малика даже на порог не пустил бы. Вернее, может быть, и пустил бы. Но не выпустил бы…

– Больше вопросов нет? – обращается к Атарбаю Ахтар.

Тот отрицательно качает головой.

Ахтар кивает кому-то из Дуррани; тот встаёт и, ни слова не говоря, буднично перерезает горло связанному пленнику. Конвульсивно выбивающему дробь ногами по земле.

– Мне есть ещё что сказать, – продолжает сказавшийся Ахтаром старик-пуштун. – Мы, Каррани, не договаривались ни о чём ни с сидящими здесь Дуррани, ни с Гильзаями. Мы вообще только тут и встретились. Возможно, Дуррани и Гильзаи думают иначе. Но от имени Каррани, благодарю род дулат за приглашение.

Старик покидает своё место и, пройдя открытое пространство, останавливается перед дочерью степного хана. Затем достаёт из-за полы одежды завёрнутую в шёлк лепёшку.

– Я немало прожил, и намерения других людей иногда видны мне ещё до начала их действий. – Старик-пуштун бросает нечитаемый взгляд на тело пленника, лежащее на земле. – Если бы туркан хотели плохого, им бы не было нужды звать нас всех сюда: испачканный кровью кинжал прячут в темноте. И не зовут других людей, чтоб его получше спрятать при свидетелях.

Старик обводит тяжёлым взглядом абсолютно всех присутствующих.

– У Каррани нет сейчас другого хлеба, – Ахтар говорит на пушту, но слово «нан», которое он использует, на многие тысячи конных переходов понятно всем правоверным (да и не только им одним): и племенам пушту, и народам дари, и кочевникам-туркан, и даже живущим далеко на юг пенджаби.

– Между нами нет вражды, – Ахтар разламывает сухую лепёшку, протягивая половину девочке-туркан. Сам откусывает от своей половины.

Дочь степного хана, понимая слово «нан», молча откусывает от своего куска, передавая остаток высокому лысому спутнику, который, доедая оставшийся кусочек хлеба, переводит ей все слова пуштуна.

Ахтар коротко кивнув им обоим, возвращается на своё место.

_________

Лично мне по Еркену всё было ясно уже давно. Просто доказательств не хватало.

Планируя вместе с Алтынай дальнейшие шаги, мы добросовестно рисовали наши «таблицы» не один десяток раз: проблемы были понятны, но не находилось решения.

Пока Алтынай, мыслящая нестандартно, не предложила свой план.

Который и сработал на все сто.

Раушан и Сауле, кстати, сразу после всего выговаривали мне, что я зря упрекал Еркена ещё и за старость. В нём, типа, хватало и своего дерьма, и возраст-де трогать не стоило: не по понятиям.

Лично у меня они своими упрёками вызвали только невежливый смех: ещё там, один мой начальник, по имени Еркен Раимжанович (бывают же совпадения!), был на 25 лет старше меня. По работе мы с ним очень не ладили: он напирал на возраст, авторитет и личные интересы на югах. А я предлагал рассматривать нашу с ним иерархию с позиций компетентности и профессионализма.

Вот как-то на профессиональный праздник, Раимжанович был выпивши и вещал, сравнивая: «У нас в языке старость – только с уважительными эпитетами. Белая Борода, … т.д. А у вас в языке что? Только грубости и неуважение! Старый дурак, старый пердун, старый козёл…»

Говорить бабулям, что мыслю я всё же не на туркане, я, понятно, не стал.

А они, кажется, восприняли мой смех с обидой.

_________

Примечание 1: по личному опыту, слово «НАН» (ХЛЕБ) действительно понимают все, от Астаны до Исламабада.

В Индии лично я не был, но говорят, что даже индийцы понимают.

_________

Mishertob = старейшины

BADAL = месть

«ақ сақал» = «белая борода» по-русски

хель = род

Глава 32

– Спасибо за приём, – благодарит один из пуштунов, не вставая, впрочем, из-за стола.

– Но, кажется, у нас осталось ещё одно незаконченное дело? – подхватывает Ахтар, глядя по очереди на меня и на Алтынай. – Хотя, скорее даже просто разговор.

Мы решили сесть рядом, поскольку всё происходившее сегодня больше касалось туркан и пуштунов. Все прочие гости расположились чуть поодаль.

– Дело осталось скорее у нас, а не между нами. Стадо, – кивает Алтынай после того, как дожидается моего перевода. – Находится на маленьком плато, за вот теми горами. В одном дневном переходе от нас. Со стадом десяток пашто из тех, которые изначально нападали.

– Тоже нурзаи, – добавляю. – Кажется, у них в этот раз здорово не досчитаются мужчин этим летом…

– Вы намерены забрать стадо обратно и всё сделать самостоятельно? – обращается один из Дуррани лично во мне, не уточняя подробностей.

Перевожу Алтынай, вопросительно поднимая бровь.

– Конечно, – удивляется Алтынай. – А они предлагают что-то иное? Например, молиться Аллаху, чтоб те десять человек образумились? Не буду смеяться вслух…

Перевожу на пашто без каких-то эмоций, наши собеседники молча кивают, грустно глядя кто на стол, кто себе на руки.

– У нас есть способ сделать всё тихо, без риска для нас. Это во-первых. Зачем нам кто-то ещё? Стадо всё равно наше. – Добавляю от себя (поскольку Алтынай это всё от меня уже слышала, мы это обсуждали). – На суд либо сколь-нибудь справедливое разбирательство в этой Провинции рассчитывать не приходится. Как и на саму справедливость, если только ты сам её не творишь своими руками. По счастью, у Орды есть оговоренное право защитить себя по своему усмотрению. Но есть и ещё один момент. Скажите, уважаемые: что скажут все без исключения пашто, если у любого хеля получится вначале украсть стадо туркан; потом быть пойманными с поличным, а в конце концов всем десятком выйти сухими из воды, без наказания? Либо быть наказанными символически?

Пуштуны хмуро глядят нам меня и не отвечают. Потому на свой вопрос им отвечаю я сам:

– Все ваши между собой будут говорить, что туркан можно не опасаться. Что за преступление (которое по вашему же Пашто-Валлай карается смертью) дурачки-туркан всего лишь грозят пальчиком, как малым детям; и, по тупости своей, всех пойманных затем отпускают на четыре стороны. Значит, что? – Все по-прежнему тяжело молчат, глядя на меня. – Значит, дурачков-туркан можно щупать на упитанность регулярно: всё равно ведь они всех отпускают.

Пара бородачей молча кивает, остальные всё продолжают смотреть на меня.

– И мой встречный вопрос вам, уважаемые. Начнём с Дуррани. Что бы вы сделали, угони я ваше стадо, убей трёх человек ваших и подними руку на любую вашу женщину?

– Орда туркан в своём праве, – хмуро отвечает после паузы кто-то из Гильзаев. – Никто не спорит. Но это не делает данный разговор слаще, легче либо приятнее для нас…

– С другой стороны, будет глупо не спросить в лоб. Раз тут собрались мужчины и разговор открытый. Мы можем как-то решить вопрос выкупом? Либо работой для вас? Есть ли возможность выкупить у вас жизни этого десятка? – говорит второй из Дуррани, явно лишь для очистки совести.

Собираюсь ответить ему всё, что думаю, без прикрас и двойных подтекстов, когда меня за руку трогает Алтынай:

– Переведи мне всё что он сказал, – просит она. – Чувствую, это что-то важное.

Добросовестно перевожу.

– Что ты хотел ответить? – впивается она в меня взглядом, выслушав перевод.

– Хотел спросить в ответ, если бы он свою жену застал с другим, он бы тоже занялся увещеваниями? И объяснял бы обоим, что так делать некрасиво? – пожимаю плечами.

– Ты же понимаешь, что это было бы оскорбление? – не сводит с меня глаз Алтынай, сдерживаясь от смеха (но это вижу только я). – И я сейчас не смеюсь, удерживая серьёзное лицо, только потому, что это будет крайне неуместно в этой беседе. И давай так. Пожалуйста, с этого момента переводи даже все мелочи, которые они говорят. Мне есть что им сказать, но ты сейчас говоришь с ними за меня. А я не понимаю, куда вы идёте в беседе…

_________

Беседа между пашто и представителями ханского шатра туркан изначально не ожидалась лёгкой: слишком много противоречий в интересах.

Да и сами туркан, брат с сестрой, были не так просты, как можно бы ожидать в силу их возраста.

Кстати, они совсем не походили друг на друга внешне. Видимо, или дети разных родителей, которые между собой были родными братьями и сестрами. Или отец девочки прижил лысого от какой-то рабыни с очень сильной кровью, не оставив сыну не только наследства (всем явно распоряжалась младшая сестра, а не старший брат), но и хоть какой-то своей восточной внешности.

От пашто не укрывается, что на логичное и неизбежное предложение Дуррани, лысый брат дочери хана собирается ответить что-то резкое. Возможно, даже граничащее с оскорблением. Один из пашто, говорящий на туркане и понимающий всё сказанное, тихо посмеивается, ничего не говоря вслух.

Но пуштуны уже оценили, что сестра здоровяка намного мудрее и глубже, чем можно было бы ожидать от неё. Дочь хана останавливает брата, явно требует объяснить ей последнюю реплику, потом устраивается поудобнее и начинает отвечать, делая паузы для перевода:

– Я понимаю вас. Как понимаю и своего брата, собирающегося действовать исключительно в соответствии с вашим же Пашто-Валлай. Я понимаю и матерей и жён тех десятерых, которые ещё хотя и живы, но на самом деле уже мертвы. У нас очень разные интересы, потому поймите и вы меня. Для чего мне, потерявшей родного брата, сына моего отца (видимо, действительно двоюродные, и сёстрами или братьями были их родители, – мелькает у всех пашто), оставлять в живых тех, которые после этого обязательно сделают положение моего народа ещё хуже? Одним лишь рассказом о том, что туркан можно убивать безнаказанно. Уже бог с ними, с овцами…

– У нас на твой вопрос нет ответа, дочь хана туркан, – вежливо говорит один из горцев-Каррани. – На этот вопрос можешь ответить только ты сама. Но и не спросить о родственниках мы не могли.

– Мне бы было что вам ответить, если бы в этой провинции были хотя бы налажены основы Суда, и Наказаний после этого суда. Мы бы подчинились решению такого суда, если бы видели, что он честен, справедлив и беспристрастен, – продолжает девочка.

– Добавляю от себя: мы бы, возможно, подчинились, если бы суд в провинции вообще был. – Говорит лысый в конце перевода. – О чём, к сожалению, речь не идёт.

– Ты сейчас говоришь не со слов своей сестры, – полувопросительно говорит Ахтар.

– Всё просто. Главная – она. Но я несу ответственность за то, чтобы она вообще была, и чтоб она жила. – Поясняет брат девочки. – Если я, будучи старше и опытнее, увижу, что своими решениями она сама себе создаёт угрозу, я сам буду эту угрозу устранять. Отпустить по домам десяток бандитов, убивших твоего брата, чтоб по их же дороге к тебе потом пришли их друзья? Уже числом больше? Вы серьёзно? – Кочевник смеётся. – Кровную месть пока никто не отменял. Сестра может прощать. Я – нет. Бадал – дело рук мужчин. Сестра может хотеть чего угодно, но именно в этом случае я бы всё равно поступил по-своему.

– А откуда вы знаете, что тот десяток до сих пор сторожит ваше стадо и что заново овец ещё не клеймили? – спрашивает один из Гильзаев.

– Там наши люди ведут наблюдение с самого первого дня, – пожимает плечами дочь хана. – Видимо, тот десяток пашто до сих пор ждёт команды малика, не зная его судьбы.

– А откуда ты так хорошо знаешь обычаи пашто, вплоть до отношений между разными хель? Жил с нашими? – Ахтар пристально смотрит на степняка, явно пытаясь уловить эмоции того. – Жил рядом либо среди пашто? Воевал с нами? Воевал против нас?

После каждого вопроса, Ахтар впивается взглядом в глаза собеседника с новой силой.

Пуштуны-Каррани знают, что старик может чувствовать ложь.

– Не в этой жизни, – спокойно выдерживает взгляд старика степняк, явно не желая развивать саму тему. – Скажу лишь так: между мной и вами под этим небом нет ни капли крови.

Какое-то время сидящие за отдельным столом пашто и брат с сестрой туркан воздают должное зажаренному на вертеле барашку, фаршированному овощами, черносливом, курагой, фисташками, чесноком и луком: закладываемые в нутро барана виды начинки не перемешиваются, кладутся с просветом друг между другом. Потом нутро барашка зашивается. После жарки, зашитое вспарывается, и каждый может выбрать в добавление к мясу тот вид начинки, который ему больше всего нравится.

– Очень вкусно, – по очереди отмечают все без исключения пашто. – У нас так не готовят…

– У нас есть две бабушки, они вообще хотели конину подать, – смеётся здоровяк. – Я еле отговорил.

– Мы не едим коней, – степенно кивает Ахтар. – Спасибо.

– Ну, сама-то конина не харам, – замечает здоровяк. – Видимо, дело всё же в привычке и традиции…

– У нас конина считается праздничным деликатесом, – кивает его сестра.

– Уважаемые туркан, а что бы вы сказали, если бы Ллойя Джирга пашто предложила вам участие, на правах полноправного рода? – после барашка, за очередной переменой чая, спрашивает Ахтар.

Он делает знак одному из своих спутников, и тот, останавливая здоровяка-туркан, переводит дочери хана слова Ахтара самостоятельно. Добавляя от себя:

– Говорите на туркане. Сейчас буду переводить я.

– Ллойя Джирга же – только для тех, кто живёт по Пашто-Валлай, разве нет? – удивляется брат дочери хана. – И для тех, кто говорит только на пашто, или сейчас не так? Мы же совсем другой народ, других традиций. Давая согласие войти в вашу Джиргу, очень многими обычаям туркан Орде придётся поступиться. Зачем это Орде?

– Присоединяюсь к вопросам брата, – кивает дочь хана. – Спасибо за предложение, но прошу ответить на эти вопросы.

– Наши старики говорят, что после прошедшего голодного года может быть ещё один или два таких. – отвечает Ахтар. – До нас доходили слухи, что вы собирались выращивать какие-то овощи, в количествах, достаточных для пропитания. Но у вас нет ни инструментов, ни подходящих земель, ни свободных мужчин. Но, говорят, вы знаете, как это делать? – Пуштуны вопросительно смотрят на туркан. – Мы могли бы дать вам доступ на поливаемые и орошаемые земли, не пригодные для выращивания чая или риса. Но для овощей вполне годящиеся. Также, мы могли бы снабдить это начинание инструментами, пусть и не сразу. И людей для обработки земли мы могли бы дать. Возможно, объединившись, двум народам было бы легче пережить следующие несколько лет?

– Моя сестра молода и не очень хорошо знает ваш народ и обычаи, уважаемый Ахтар. – Ни секунды не задумываясь, отвечает здоровяк, останавливая сестру касанием руки. – Первым скажу я. Потом будет говорить она, это будет окончательным решением. Джирга и участие в ней – это не только и не столько права. Это ещё и значительный сонм обязанностей. Участие в вашей Джирге и принятие на себя этих обязанностей было бы равносильно отказу от многих личных свобод туркан. Моя сестра однозначно не знает следующих слов. Кажется, кто-то из ваших, или Рахман-Баба, или Назо Токхи – бабушка Назо, мать одного из Шахов… или даже сам Ахмад Шах Дуррани? Вот кто-то из них говорил: «Иногда отдельного человека, иногда и целый народ ставят перед выбором: свобода или еда. Народ, выбирающий еду, в итоге всё равно останется без еды. Но перед этим потеряет и свободу».

– Перед тем, как присоединиться к словам брата, я бы хотела посмотреть на список прав и обязанностей, налагаемых участием в вашей Джирге, – тщательно подбирает слова дочь хана.

Пуштуны начинают смеяться, а здоровяк поясняет сестре:

– Это изустный свод правил. Его нет в письменном виде. Чтоб знать его, надо быть пуштуном. Там даже не знать, там скорее чувствовать надо… Ну или специально пообщаться с ними на эту тему придётся, долго; но всё равно могут быть пробелы.

– Будьте моими гостями, уважаемые, – встряхивает волосами дочь хана. – Кто из вас согласится ввести меня в курс прав и обязанностей, налагаемых правилами Пашто-Валлай? И участием в джирге? Оговоримся сразу: это никак не аванс и не заявка на участие туркан в ней. Это просто оценка всех обстоятельств, перед принятием решения…

– Благодарим за гостеприимство, – чуть кланяется пуштун, говорящий на туркане. – С твоего позволения, о нашем народе буду рассказывать я. И воспользуюсь вашим гостеприимством на столько времени, сколько потребуется, чтоб ответить на все ваши вопросы.

– А правда ли, уважаемые хозяева, что вы каким-то образом научились ловить ещё и рыбу в реках? – спрашивает кто-то из Дуррани. – В наших землях тоже есть реки, вам мы не помешали бы своей ловлей. Но искусство ловли рыбы никому из нас не знакомо. Возможно было бы научить этому и нашу молодёжь?

– Этим занимается брат, – отмахивается дочь хана, указывая на здоровяка. – Договаривайтесь с ним.

– Возможно, конечно, – устало кивает здоровяк. – Места под Солнцем, рыбы в воде и травы в Степи нам не жаль. Только пусть ваши кузнецы и женщины помогут сделать снасть получше? И вначале с оставшимся десятком воров разберёмся…

_________

Десяток пашто уже давно нервничает в ожидании малика либо каких-то указаний: с неклеймёным гуртом овец, ни к каким людям идти нельзя, включая своих. Более того: к своим нельзя в первую очередь. Потому что возникнут вопросы, и кто-то что-то со временем наверняка прознает. А в этом случае будет лучше самому утопиться.

Но от малика нет новостей, да и клеймо для овец от кузнеца должен был привезти он сам, либо кто-то из его ближайших людей.

Первое время десяток выставлял даже пару часовых по краям плато, но сейчас уже не до этого: кажется, о них полностью забыли.

Не хочется думать о том, что отсутствие малика может иметь серьёзные причины.

Внезапно раздаётся грохот, очень похожий на выстрел из оружия «барсов Султана». Один из десятка падает, как подкошенный.

Буквально через секунду тот же грохот роняет на землю ещё одного человека.

Неужели люди султана?! Да нет, мелко для них… из-за каких-то овец…

Пока оставшиеся на ногах размышляют, третий выстрел сбивает с края плато вниз третьего человека.

Оставшиеся семеро бегут к пасущимся неподалёку коням и, как есть, вскакивая на тех без сёдел, пытаются направиться к спуску с плато.

Вдруг, откуда-то из-за ближайших к повороту камней, слетает до десятка арканов, захлёстывая пятерых человек и сдёргивая их с коней.

Оставшихся двоих ещё до поворота сбивает на землю последняя пара выстрелов.

_________

В своих забегах по горам от трех сотен мало уступающих мне ребят (а особенно – от их собак), я не только чуть проредил их количество. Я ещё и разжился кое-каким их снаряжением. В частности, кстати пришлась местная винтовка с десятком выстрелов, снятая мной с одного из трупов.

Можно было бы взять второй десяток зарядов со второго, но я ещё с колледжа был предупреждён: местные маги чувствуют боезапас, если тот выше определённого количества. А единственным моим шансом было как можно дольше оставаться незамеченным.

Спасибо местным конструкторам, или кто тут в их роли: по эргономичности и рациональности, этот образец оружия мало уступит даже современным мне там образцам: разбираясь на десяток с небольшим компонентов, она компактно укладывается хоть и в узел, с которым я путешествовал всё это время.

На дополнительные десять зарядов, в итоге, я покушаться не стал: сильно в моей жизни они ничего не меняли, а вот осложнить моё и без того не самое приятное положение могли вполне. Мало ли какая там чувствительность у стихийных магов Султаната.

Винтовка пригодилась уже сейчас против десятка пуштунов, угнавших наше стадо: половину из десятка вообще удалось перестрелять на расстоянии: несмотря на убогий прицел, дальность прямого выстрела у этой штуки весьма впечатляет даже меня.

Глава 33

– … но ведь и вы тоже часто поступаете именно так! – горячится наш гость, откликающийся на имя Bacha. Лично у меня вызывающее смесь идиосинкразии с истерическим смехом (хотя на самом деле, у них какой-то монарх был именно с таким именем).

– Для нас такие поступки – очень серьёзное исключение и следствие каких-то особых редких событий! – Не меньше нашего гостя горячится Алтынай, укрывая вместе с ним письменами очищенный участок земли возле шатра. – А у вас они просто часть образа жизни… Часть вашей Системы, как говорит мой брат. Знаете, Бача-ақа, у нас в степи Ислам прижился не сразу, и не быстро. – Всё ещё размышляет вслух Алтынай, хотя лично мне её будущее решение уже пару дней как очевидно. – И нельзя сказать, что путь Ислама у нас был безоблачен, скорее наоборот. По большому счёту, и сейчас нам есть куда расти в этом вопросе. А принятие норм, напрямую противоречащих… Я не считаю это решение правильным. Даже если начать с меня. Я – последняя оставшаяся в живых в нашей семье. По вашим правилам, я и наследовать за отцом бы не могла, так?

Сам Бача уже который день гостит у нас, внимательно присматривается, и уже обо многом в курсе. Впрочем, мы и секретов особых от него не держим.

– Женщины не наследуют. Следовало бы призвать кого-то из родственников вашего отца, да хранит его душу Аллах и приветствует. – Осторожно отвечает Бача, тоже напряжённо размышляя.

Вообще, как по мне, мужик изначально занялся бесполезным: агитировать Степь примкнуть к Джирге – это всё равно что разом решить конфликт менталитетов. Скажем, на этой же самой территории, с этими же самыми (с известным допуском) этносами, то же самое не удалось даже в другом, гораздо более просвещённом мире. В гораздо более развитый век, стоило лишь чуть тряхнуть древо Государства. Этнические конфликты перемежались с религиозными, и лично я помню вспоротые пришедшими талибами животы у целых селений азара-хазарейцев, причём в окрестностях Кабула, в первой половине девяностых.

Так же, как и собранные на окраине кишлака со всех домов телевизоры, которые пришедшие бородачи расстреляли из пулемётов, взывая к религиозной сознательности масс. И оперируя недоступными мне категориями, оправдывающими уничтожение «этих порождений шайтана» (то есть телевизоров), размягчающих дух правоверных, я тогда не понял правда, каким образом.

А в это время с Земли в космос уже вовсю летали многоразовые космические корабли.

– Ну и зачем это лично мне? – улыбается Алтынай. – Не говоря о кровной мести, о вашем понимании достоинства и чести, и многом другом. При этом, учтите: из всех наших, я наиболее открыта к возможным переменам, и любопытна как в силу возраста, так и в силу пола. Поймите правильно: туркан не исключают ни дружбы, ни совместной поддержки с пашто. Но вход в Джиргу – это как минимум ещё и проблема языка. Говорить на пашто мы не будем.

– В этом случае, не о чем говорить. – Влезаю я, поскольку в их беседах участвую не менее их самих, в роли консультанта Алтынай. – Язык раз, браки только со своими, два: как минимум, по поводу этих двух пунктов Джирга пашто непримирима всегда и будет непримирима всегда.

– С этим утверждением трудно не согласиться, – задумчиво кивает Бача. – Хотелось бы верить в какие-то взаимные уступки, но тут ты скорее всего прав, Атарбай. А ведь и у нас не так мало родов, которым сама идея ввода туркан в Джиргу будет, словно укус слепня коню во время гона. Видимо, противоречия традиций действительно слишком глубоки. Жаль…

Алтынай смеётся, я скупо улыбаюсь, ожидая продолжения.

– Видимо, стоит признать, что мы очень погорячились. Попытавшись соединить несовместимое, – не разочаровывает меня Бача. – Но тогда, под впечатлениями свежего общения, эта идея казалась более осуществимой…

– Наше неучастие в вашей Джирге никак не отменяет возможностей ashar, нашего с вами сотрудничества, – качает головой Алтынай. – И любой совместной работы. У нас, кстати, тоже есть точно такое же слово. Если у нас с вами, кроме общих слов в языках, есть ещё и общие цели, то мы вполне можем идти к этим целям в одном караване. Надо просто согласовать «совместное движение коней и верблюдов»…

Сам Бача оказался кем-то типа старейшины в своём народе, ещё и выполняющим частично обязанности казначея. Заселяясь по соседству с нами для общения на темы возможного объединения, он небрежно сгрузил на кошму несколько сумок. Пару раз в день, к нему приходят его соплеменники (соблюдая, впрочем, все положенные правила внутри лагеря Орды), у одних он берёт деньги, которые потом бросает в один из мешков. Другим он наоборот выдаёт деньги, уже из другого мешка. В общем, судя по ещё кое-каким деталям, человек на местном уровне явно непрост.

– Атарбай, когда научишь наших ловить рыбу? – Бача задаёт один из ключевых вопросов, который мы пока всё откладываем и откладываем.

– Хоть завтра, – пожимаю плечами. – Со своим стадом и вашим десятком мы разобрались. Тела вам отдали, кроме того, что улетело в пропасть… но тут уж извините, не было вариантов. Но до самого лова ещё есть работа. Ваши кузнецы и женщины должны помочь изготовить вот такие снасти, они прослужат дольше…

Какое-то время мы разбираем теоретические и практические вопросы рыбалки сетями конкретно в этой местности. Алтынай, посидев с нами из вежливости ещё какое-то время, направилась в свой «женский клуб», который поначалу образовался в доме Иосифа, но сейчас переехал, вместе с поправляющейся Нигорой, к ней же самой в дом.

От беседы о рыбалке нас отрывает молодой пуштун, пропущенный нашими внутрь лагеря и, запыхавшись, выдыхающий в адрес Бачи:

– Они опять пришли! Мы не дали им денег, как вы и говорили!

– Угрожали? – вопросительно поднимает бровь Бача, ничуть не стесняясь моего присутствия.

– Пытались, – утвердительно кивает парень. – Мы их выставили. Но отправляться нужно завтра, или послезавтра. А эти шакалы наверняка будут настороже…

Парень уже знает, что я говорю на пушту (он тут не первый раз); ничуть меня не стесняется, и говорит сейчас так, как будто я должен быть в курсе их дел (что далеко не так: я оценил степень доверия Бачи, но и вопросов не задавал. Потому об их делах и проблемах имею весьма отдалённое представление, базирующееся в основном на моих догадках).

– Минатбар говорит, надо просить соседей о помощи! – парень, ничуть не стесняясь, кивает на меня.

Вопросительно поворачиваю подбородок к плечу и поднимаю бровь.

– Наших торговцев начал беззастенчиво обирать свой же, Наместник. – Поясняет Бача. – Вернее, его стража. Они могут даже остановить наш караван, чтоб потом, под видом осмотра, забрать множество ценного.

– А мы тут при чём? – пока не могу вникнуть, на что он намекает.

– Если бы с караваном шла часть туркан, такой караван не подлежал бы осмотру ни в Провинции, ни Стражей, ни вообще где-то – поясняет Бача. – Вы же приравнены к родне Султана, и можете вести какие угодно дела, ни перед кем не отчитываясь. Твоя сестра, по-хорошему, сама как Наместник...

А мне почему-то неожиданно вспоминается случай там.

Автобусная остановка на периферии, в виде герметичного «стакана» с кондиционером. Вокруг – пустыня и летняя жара. Внутри остановки сидят три мужика-пуштуна, в традиционных одеждах (которые ни с чем не перепутаешь), лет за сорок, а то и за пятьдесят возрастом, о чем-то своём оживлённо болтают.

К остановке подходит девочка (в традиционной одежде тоже). Ну как девочка, как раз примерно возраста Алтынай – лет тринадцать. Ни секунды не задумываясь, она входит в эту остановку (там двери сами открываются и закрываются, фотоэлемент).

Пуштуны, не прерывая беседы, продолжая ржать между собой, не сговариваясь, не отвлекаясь, синхронно встают и выходят из остановки.

Дальше ждут свой автобус уже на улице. На улице, повторюсь, лето и под пятьдесят градусов по Цельсию.

Причина их выхода «на солнышко»: девочка \ женщина не должна оставаться наедине с незнакомыми мужчинами в одном помещении. И не по понятиям, и ей может быть некомфортно.

Никто никого не понуждал. Никто никому ничего не говорил. Просто такой вот «социальный рефлекс», именно что на уровне рефлекса.

Никого не идеализирую. Просто почему-то вспоминается личный опыт, видимо, для точности анализа.

_________

Дом еуди Иосифа.

И во дворе дома, и снаружи, у его дверей, и на несколько десятков шагов в каждую сторону от дома стоят вооружённые туркан и пашто, переговаривающиеся между собой и явно прибывшие с кем-то из находящихся внутри.

В дальней комнате, окна которой выходят во двор дома, и которая используется для очень важных конфиденциальных разговоров, собрались около двух десятков человек.

– Мы всегда исправно платим, что положено, и на общее дело, и в мечети, и на помощь братьям из нашего народа. – Спокойно говорит пуштун, известный присутствующим как Бача. – Тому свидетель я, как управляющий деньгами пашто на этом базаре вот уже второй десяток лет. И я вам говорю: то, что сегодня касается только нас, завтра коснётся всех вас.

– Для кого-то такая ноша может оказаться неподъёмной, – бесстрастно говорит Старшина мясного ряда.

– О чём и речь, – доносится сразу с нескольких концов стола.

– Реально изменить ситуацию могут только пашто и туркан, – явно не в первый раз повторяет хозяин дома, еудим Иосиф. – Помимо желания справедливости, нужна ещё и сила. А сила есть только у них.

Беседа ведётся на понятном почти всем присутствующим дари.

Дочь степного хана, говорящая только на туркане, пришла со своим привычным охранником, который, как доносят слухи, является ещё и её братом (второй крови через родителей). Её брат аккуратно и негромко успевает переводить ей всё, сказанное за столом, добавляя от себя пояснения в вопросах, непонятных девочке в силу молодого возраста.

– Скажу от имени пашто, – хлопает по столу самый старший из присутствующих пуштунов, Ахтар. – Хотя Наместник и сын нашего народа, пуштуны просят не возлагать на них ответственность за его поступки, действия, и бездействие. Мы отказываемся от него, как от родича: он отрезанный ломоть. Сказано от имени Джирги.

– Неожиданно, – удивляются сразу несколько человек, сидящих в группе дари.

– Если вы думаете, что бешеный пёс принимается кусаться, начиная с чужих, вы очень ошибаетесь, уважаемый, – со смесью досады и разочарования отвечает Ахтар. – Бешеный пёс обычно начинает с того, что срывается с привязи; и первым уязвляет своего хозяина. Как правило.

– Его собственный род отказался от него, но до сего момента это было нашим внутренним вопросом. – Кивает в такт Ахтару кто-то из его родичей-Каррани, сидящий рядом. – Сейчас это действительно бешеный пёс, сорвавшийся с привязи. И пашто, говоря языком туркан, сейчас находятся в одной лодке со всеми.

Когда это туркан успели обзавестись и освоиться с лодками настолько, чтоб это стало входить у них в поговорки, никто не задумывается. Как и пропускает насмешливое хмыканье в этом месте со стороны дочери Степного хана, когда её брат с ничего не выражающим лицом переводит ей всё в подробностях.

– Уважаемые, мне есть что сказать, – поднимает руку брат дочери Степного хана. – Но у нас не было времени подготовиться к разговору с вами: занимались вязкой лодок с пашто, – степняк кивает в сторону Ахтара и прочих пуштунов. – Мы с сестрой не успели ни договориться, ни даже сравнить, что известно каждому из нас. Разрешите, я сейчас скажу, как я вижу ситуацию и выходы из неё. Затем моя сестра меня поправит, если я ошибусь. Сказанное ею будет сказано от имени Орды.

– Давайте, без вас всё равно ничего не решится, – вразнобой доносится с разных концов стола.

– Бача, переведёшь всем на дари? – обращается уже, видимо, к товарищу степняк.

– Конечно. Говори на туркане, чтоб твоя сестра понимала, – кивает тот.

– Итак… У нас есть четыре проблемы и три вопроса. – Начинает степняк, вооружаясь большой доской для записей, которую Иосиф всегда выставляет на видное место перед каждым разговором. – Проблема номер один: стража Наместника не выполняет своих обязанностей; налоги растут; по улицам ходить всё опаснее. Есть даже пострадавшие женщины.

Степняк записывает на доске всё сказанное письменностью, используемой кочевниками-туркан. Ни слова не говоря, рядом с ним становится Иосиф и очень быстро, почти не глядя на запись туркан, записывает всё то же самое на дари, и рядом – на пашто.

– Вторая проблема. Лечебница. Я сейчас не буду перечислять ни вспомоществование при сложных родах, ни помощь старикам, ни лечение при травмах, произошедших на общественных работах… Скажу лишь: все знают, что лечебница нужна, и всё необходимое для неё у нас есть. – Мел в руках кочевника продолжает мелькать по доске. – Третье. В городе нет справедливого суда. А необходимость в таком суде возникает ежедневно, в вопросах различной степени важности. И четвёртое: жители перестают чувствовать себя в безопасности. Как из-за уличных разбойников, всегда расцветающих при попустительстве Городской Стражи. Как из-за отсутствия помощи со стороны Провинции всем тем, кому такая помощь должна оказываться. Так и из-за небрежения Наместником своими обязанностями. ВСЁ ТАК?

Над столом возникает гул нескольких голосов, звучащих одновременно, но Иосиф, на правах хозяина дома, хлопает ладонью по своей половине доски, призывая к тишине:

– Всё так. Продолжай.

– Теперь мои три вопроса. – Брат дочери Степного хана молчит около половины минуты, тщательно скользя взглядом по каждому присутствующему. – Первый вопрос: верно ли, что каждую проблему по отдельности мы можем решить сами?

Переждав очередной гул голосов, кочевник опускает веки:

– Значит, считаем, что да… Все согласны. Второй вопрос: если мы позаботимся о решении этих вопросов сами, а Орда совместно с пашто возьмёт на себя функции Городской Стражи, нужен ли народу Города и дальше институт текущего Наместника, со всеми налогами, утекающими в Столицу?

Над столом повисает молчание.

– И третий вопрос, – кочевник кладёт мел на место. – Согласны ли присутствующие, объединившись, организовать вместо Наместника собрание старейшин? Которое и будет управлять Городом? По примеру Джирги Пашто, как вариант…

_________

Примечание.

Как пуштуны могут «отказаться от своего», в наш просвещённый век очень хорошо видно на примере судьбы Мохаммада Наджибуллы.

_________

– Иосиф, а откуда у тебя эта штука? – удивлённо спрашиваю, глядя на старика, который неторопливо готовит какое-то сообщение.

– От нашей общины выдаются многим, – не отрываясь от своего дела, пожимает плечами Иосиф. – Особенно тем, кто начинает новое дело, на деньги общины, в новых местах. Мало ли что: вдруг кто-то из наших столкнётся с чем-то таким, о чём следует срочно оповестить всех?

– А кто будет принимать твоё сообщение? – продолжаю любопытствовать, глядя, как Иосиф работает с кривым, стареньким, но вполне узнаваемым амулетом связи.

Похожим на тот, который у меня был испорчен вирусом на границе.

– Именно мой связан с тремя такими же, – Иосиф перечисляет ничего не говорящие мне географические названия этого мира. – В тех местах, сообщение гораздо более оживлённое. Мои соплеменники дальше передадут всё, что узнают от меня, по цепочке.

– И как часто ты с ними списываешься?

– Обычно раз в месяц, раз в два месяца: чаще ресурс амулета не позволяет. Он уже старый… Знаешь, сколько час его работы стоит?

– Вполне. – Киваю в ответ, хотя Иосиф на меня и не смотрит. – А в Империи есть представительства вашего торгового дома? – спрашиваю безэмоционально.

Потому что на эмоции сейчас просто не хватает самих эмоций.

– Не через первые руки, три таких амулета в цепочке надо пройти, но вообще есть, – снова кивает Иосиф. Продолжая работать с текстом.

– А в Столице Империи можно в одно медицинское учреждение передать письмо, в руки адресату?..

_________

К входным воротам Первого Магического Медицинского Колледжа подходит яркий представитель народа еудим.

Его останавливает стража:

– Цель визита?

– Мне нужно передать письмо для Декана Колледжа, – вежливо отвечает еуди. – Лично в руки.

В руках еуди держит конверт, на котором письменностью еудим написано от руки: «Господин Декан, пожалуйста, передайте это моему брату! Самому маленькому преподавателю Вашего колледжа!»

– Следуйте за мной, – кивает один из стражников.

_________

Кабинет Декана.

Присутствуют Пун, Декан, Валери, уоррент и мэтр Хлопани.

– Господин джемадар, это явно адресовано вам, но мы бы просили прочесть и нам, – смеётся декан, указывая взглядом не невзрачный конверт, из которого торчит лист пергамента, испещрённый письменностью еудим. – Если сочтёте возможным. Потому что у меня есть только одно объяснение по поводу возможного адресата. И дело может касаться всех.

– Я бы с удовольствием, – вежливо кивает Пун. – Но я не знаю языка, на котором это написано.

– Я знаю, – роняет Хлопани. – Разрешите?

Хлопани протягивает руку к конверту, извлекает пергамент с записью:

– А тут на общем. Просто алфавитом еудим записано, – бормочет Хлопани. – Та-а-ак…

«Здравствуй, дорогой брат, самый маленький из всех нас.

Пишет тебе твой самый большой брат, который только сейчас получил возможность с тобой связаться. Причём столь необычным способом… Чтоб рассеять твои возможные сомнения, вспомни сам, как мы вместе с тобой таскали один на двоих поднос, на нашей с тобой первой работе. А наш с тобой злобный начальник костерил нас по очереди за то, что медленно передвигаемся. Тебе, кстати, тогда доставалось больше.

Впрочем, потом ты перенял все черты того нашего начальника, да упокоит Всевышний его без сомнения достойную душу…

Прости, что долго не давал о себе знать: я вынужден был отъехать очень далеко на юг. Вернуться куда надо и вовремя у меня не получилось. Помнишь нашего Джанго? Вот оказывается, там были такие же, но ещё больше…»

– Кто такой Джанго? – живо спрашивает Декан, жестом извиняясь перед Хлопани за вмешательство, – до этого момента мне всё было понятно.

– Служебная собака. – С нечитаемыми интонациями отвечает Пун. – Одна служебная собака, на нашей первой заставе. Из тех, что атакуют беззвучно.

– А что такое поднос? – отрывается от письма Хлопани. – Лично мне вот про поднос не понятно.

– Шаровая опорная плита, – также безэмоционально отвечает Пун.

«… я встретил здесь родичей, родню по Гаухар. Спасибо им за тёплый приём, сейчас живётся гораздо легче, чем даже месяц назад. Всего написать не могу, но моя родственница тут – примерно как твой нынешний начальник. Которого ты зовёшь Соратником…»

– А Гаухар – это кто? – поворачивается в сторону Пуна Валери, внимательно слушающий Хлопани.

– Была его женой. – отвечает Пун.

«…Вообще, лучше запиши город: ….. это его название.

Кажется, меня тут уже многие знают. Пожалуйста, передай привет дедушке Вальтеру , у которого мы с тобой последний раз брали одежду. Одежда, что он дал, выручала меня много раз! По правде сказать, даже не знаю, было ли в моей жизни бы всё так хорошо, если б не узелок дедушки Вальтера… крепко обними его от моего имени. А то и, чем чёрт не шутит, скажи ему, что я ему тут буду очень рад?! Для торговца с ЕГО опытом, тут наверняка гораздо больше возможностей, чем на его нынешнем месте?!

Если он соберётся сюда ко мне, попроси его прихватить с собой несколько подносов? Он наверняка придумает, как. Они бы тут мне очень пригодились...

И кстати! В том месте, откуда я ушёл, выросли цены и на фураж, и на подковы, и на работу кузниц. И растут уже два месяца: мимо нас порой идут караваны, вот я внимательно слежу за слухами, которые идут вместе с караванами.»

– Концентрируют силы, – ни к кому не обращаясь, роняет уоррент. – На границе с нами.

«… тот человек, что принёс тебе это письмо, ровно через три дня зайдёт за ответом: у них какие-то сложные штуки, позволяющие общаться на расстоянии. Но нужно писать на их языке, потому что и набирать, и передавать сообщения по цепочке сюда будут его родственники. Наверняка люди достойные, но я никого из них не видел и не имею чести знать лично. Имей это ввиду. Рад буду твоему ответу.»

Глава 34

– Какого чёрта надо? – грубо спрашивает Сотник Орды, носящий отличительный бунчук и подошедший к окраине лагеря по просьбе одного из постов.

С недавнего времени, помимо обычных караулов, в Орде постоянно дежурит кто-то из старших чинов, говорящий на дари (который стал языком общения между разными народами в городе и на базаре).

Его собеседник, сопровождаемый десятком человек, тоже носит знаки различия сотника, но уже Городской Стражи (которая, признаться, последнее время появляется на улицах всё меньше, а какие-то обязанности выполняет и того меньше).

– По поручению Наместника… – начинает сотник Стражи.

Но Сотник Орды его грубо перебивает:

– Не интересно. Мы вне власти Наместника, и свои послания он может…

Ордынец наклоняется к «коллеге» и что-то шепчет тому на ухо.

– Так что, мой тебе совет. – Продолжает ордынец уже вслух. – Не надо тревожить родню Султана из-за поручений этого шакала: целее будешь.

– У меня приказ. – Хмуро сверлит собеседника взглядом стражник. – Пригласить твоё начальство к Наместнику. В моей сотне все приказы всегда исполняются.

– Отчаянный ты человек, – неожиданно смеётся ордынец. – Ничейному коню прийти туда, где готовят шужык; чтобы попросить у повара морковки… – Дальше ордынец повторяет фразу на туркане, явно веселя всех присутствующих.

– Я не знаю, что такое шужык. – Неожиданно спокойно отвечает стражник. – Но у меня приказы всегда исполняются. Сам бы к вам не шёл.

– Уважаю, – серьёзно отвечает ордынец. – Тогда твоё сопровождение остаётся тут, сам иди за мной. Но это надолго, имей ввиду…

– Как надолго? – зачем-то уточняет стражник.

– Час или два.

– Всем в казармы. Вернусь сам. – Бросает стражник сопровождающим и, не оглядываясь, следует за ордынцем.

Который приводит его в пустой шатёр и кивает на кошму:

– Располагайся.

Сам ордынец куда-то исчезает, чтоб через четверть часа вернуться с дымящимся чайником, парой пиал, большим куском вареного бараньего мяса на блюде и парой дымящихся лепёшек.

– Угощайся, – кивает ордынец стражнику. – У вас, говорят, недели две как жалование задержали. Через полчаса ещё кое-что будет, но это только когда бабушки закончат…

– Да, – односложно кивает тот и, явно стараясь сдерживаться, набрасывается на еду. – Жалования нет. Это правда.

– Говорят, и стражи больше нет? – явно из вежливости интересуется ордынец.

– Стража состояла из четырёх сотен. Три – охрана города. Их и нет, они разбежались. Мы – охрана дворца. Сейчас, помимо своих обязанностей, как можем, выходим в город. Пытаемся хоть как-то заменить городскую стражу.

– Достойное упорство. Но это же зря, – пожимает плечами ордынец. – Мы вместе с пашто, по поручению аксакалов… как это по-вашему…

– Я понимаю.

– В общем, работу городской стражи выполняем полностью.

– Как так? – удивляется стражник. – Мы вас не видим. Согласен, весь город мы может и не закрываем... Но всё равно, будь вы на улицах, мы должны были бы встречаться?

– Ты просто не в курсе. Моё начальство, вместе с городскими аксакалами и вашими старшинами, изучили задания Городской Стражи. – Откидывается на подушки ордынец, явно оставляя стражнику побольше еды. – Все убийства, грабежи домов, кражи и подобное именно в этом городе почему-то происходят в основном по ночам. Мы от Орды выделяем на каждую ночь конную сотню, приказы которой всем жителям обязательны, если на улице. Пуштуны выделили кое-кого из лекарей, которые чуют правду и неправду. Ну, могут отличить, врёт ли человек... которого мы задерживаем... Вот по ночам мы вместе с пуштунами есть везде. По крайней мере, жалоб последние пару недель от жителей не было.

Стражник заинтересованно кивает, продолжая отрезать от большого куска и отправлять себе в рот ломтики мяса.

– Днём обычно происходит другой вид преступлений. – Ордынец отпивает из пиалы чай, чтоб его отказ от еды не выглядел слишком явным. – Днём обычно или пытаются расплатиться фальшивой монетой, или как-то иначе обмануть, в основном на базаре. Но Совет Торговцев эти хитрости знает наперечёт, и на территории базара есть кому этим заниматься круглые сутки.

– А кто организовал безопасность базара? – удивляется стражник. – В отсутствие нас? Надо же, чтоб этому человеку поверили сразу и дари, и пашто, и все прочие?

– Организовали Орда и каум Каррани, если знаешь такой, – коротко хохочет ордынец под сосредоточенный кивок стражника. – А поручителем выступил всё тот же Совет Торговцев: базар ведь не на территории города.

– Если Орда – это всё объясняет. – Уныло кивает стражник. – Говорят, вы золотом за обычных баранов платите...

– Мы платим тем, что интересно продавцу, – педантично уточняет ордынец. – В вашем случае, это золото. Хотя, последние несколько дней ваши отпускают нам баранов в обмен на рыбу. Которую ловим мы.

– Вам баранов продают не наши, – качает головой стражник. – Белуджи. Мясо – это их дело здесь.

– Я имел ввиду вообще вас, городских, – примирительно машет рукой ордынец.

В этот момент в шатре появляется кто-то из молодых и, коротко поклонившись, ставит между двумя сотниками большое блюдо с пловом (на котором, помимо самого плова, лежат мелко нарезанные овощи, зелень, перец и курага).

– Слава Аллаху, уже приготовили, – вскидывает руки в ритуальном жесте ордынец.

Стражник машинально повторяет жест.

Какое-то время мужчины едят молча, только подливая себе чай из высокого фарфорового чайника с длинным носиком.

– Так, пока ты ешь… теперь можно и о делах. – Ополаскивая пальцы в специальной пиале, говорит сотник Орды. – У меня два начальника. Дочь нашего хана раз. Её брат два. Кому из них приглашение? Кого из них позвать? Они уже должны были освободиться.

– Думаю, что без разницы, – неожиданно откровенно отвечает стражник. – Всё равно никто из них к Наместнику не пойдёт… Я бы, на месте вашей дочери хана, ещё и выдрал бы гонца… Вы же родня Султану. Наместник должен был прийти сам…

– Ну сам же всё понимаешь, – чуть двигает бровями ордынец. – И чего вообще сюда тащился?

– В моей сотне приказы выполняются, – упрямо повторяет стражник.

– Ну тогда жди… – Ордынец неожиданно легко, после плотной пищи, поднимается на ноги и выходит из шатра.

Через ещё четверть часа, сотник Орды возвращается с высоким лысым спутником, в котором все городские уже без труда узнают брата дочери Степного хана.

– Мне передали предложение вашего Наместника, – с порога кивает гостю лысый. – Чтоб у тебя не было проблем, и чтоб слова не оставались словами, передай это своему начальнику. – Брат дочери хана протягивает свёрнутый в трубочку пергамент.

– У меня сейчас нет начальника, – стражник хмуро поднимается и принимает из рук лысого здоровяка письмо двумя руками. – Начальник стражи уехал. Остался только Наместник.

– Прочти, не запечатано, – кивает лысый сотнику стражи. – И написано на дари и пашто.

«1. В городе … отсутствует городская стража.

2. В городе … отсутствует городская лечебница.

3. В городе … отсутствует справедливый, работающий, честный суд, уважаемый жителями города и несущий всем без исключения Волю Султана.

Властью, данной мне Тамгой, объявляю:

Собрание жителей города, именуемое городским Советом Старейшин, считать Городской Властью вместо Наместника, пока не будет объявлено иного. По вопросам справедливого суда, разных видов вспомоществования, защиты от притеснений и в случае надобности в Городской Страже, жителям надлежит обращаться через Старшину своего квартала или базарного ряда в Совет Старейшин Города. Налоги оплачиваются, как и раньше: либо сразу в ведомство Городского Казначея, либо своему Старшине.

Дворец Наместника больше не имеет власти в данном городе, пока не будет объявлено иного.

Никаких обид либо разорений Наместнику либо его Дворцу не чинить: каждый дом города неприкосновенен.

Подписано:

От имени Орды …

От имени Джирги …

Муфтий …

Казначей … »

– Если боишься передавать сам, можем помочь доставить, – пожимает плечами лысый после того, как стражник оканчивает читать. – Это уже три дня как висит на базарной площади.

– Нет, бояться нечего, – задумчиво говорит его собеседник. – Просто у нас во дворце и не знают, что власть поменялась…

– Э-э-э-э-э, не говори так! – поднимает палец лысый. – Ты же умный человек, хотя и… служишь Наместнику.

Далее лысый почему-то хмыкает, давя смешок, затем продолжает:

– Власть принадлежит только Султану. С этим не спорит никто. Просто родня Султана, увидев творящиеся непотребства, по просьбе жителей города, временно исправляет ситуацию.

– Ага, и с пашто договорились, – задумчиво смотрит на лысого стражник.

– Не только, – обижается лысый. – С пашто это само собой. Но ещё – с муфтием. Со Старшинами базара. Со Старшинами городских кварталов. С Казначеем. А если говорить о пашто, то знаешь сколько там аксакалов в джирге? Думаешь, легко было убедить каждого?

– С Ордой за спиной, которую поддерживает хотя бы половина Джирги пашто – легко убедить любого. – Уверенно отвечает стражник.

– Ты просто не понимаешь. Потому что смотришь на вещи из Дворца, – досадливо бросает брат дочери хана. – Уже сейчас четыре пятых всех вопросов решает Совет Старейшин города. Нам власть не нужна, если я правильно понял твои мысли. Которые ты так и не высказал вслух.

– А зачем тогда это всё?! – стражник удивлённо ведёт рукой вокруг себя, неопределённо двигая пальцами в воздухе.

– Ты всё равно не поверишь, – коротко бросает лысый, собираясь покидать шатёр. – А мне будет лень с тобой спорить. А если мы поспорим, то настроение испортится у обоих. А ты не поверишь всё равно.

– Погоди, – удерживает за руку лысого стражник. – Ты действительно хочешь сказать, что власть в Городе сейчас принадлежит людям?

– Так. Не говори так больше. – Резко оборачивается здоровяк. – Власть принадлежит Султану. Это не обсуждается. По крайней мере, говорить вслух нужно только так... Ваш Наместник думал иначе, и где он теперь… Другое дело что пути, которыми эта власть управляет в городе, Султану не интересны. Ему важен результат: налоги.

– А пути определяет народ? – продолжает настаивать стражник.

– А так всегда было. И горе стране, в которой иначе, – вступает в беседу сотник Орды. – Кстати, знаешь, как мы называем нашу Родину на нашем языке?

– Я не говорю на туркане, – хмурится в ответ стражник.

– Земля Свободных Людей. А свободы рядом с рабами не бывает. И сюда мы согласились откочевать только с условием сохранения своей свободы. – Непонятно отвечает ордынец. –Ладно, иди неси ответ Наместнику…

На выходе из лагеря, сотника городской стражи догоняет молодой парень со словами:

– Сарқыт! – протягивая завёрнутые для удобной носки лепёшки, мясо, и отдельно – изрядную меру ещё горячего плова в странной большой керамической посуде, стоящей в чересседельной кожаной сумке.

– Не донесу, – чуть удивляется стражник.

– Коня бери. – Говорит на ломаном дари парень-ордынец. – Коня отдашь любому нашему в городе.

_________

– Ну и что дальше? – спрашивает Алтынай, с интересом наблюдая, как я начиняю большую рыбину (надеясь сегодня в конце-концов приготовить коктал).

Квартал кузнецов, наконец, сладил нужный мне железный ящик. А быстрые местные пацаны не поленились смотаться километров за тридцать, за ивовыми щепками.

– Всё как ты планировала, – пожимаю плечами. – Здесь теперь хозяйка ты. Налоги Султану я бы, на твоём месте, ещё какое-то время посылал. Просто чтоб полностью сплотить жителей провинции общей идеей. А потом, возврат этой именно отдельной Провинции будет стоить дороже, чем махнуть на неё рукой.

– Не планировала так рано, вместо отца… – Алтынай не договаривает, продолжая наблюдать за мной.

– А ты и не вместо, – качаю головой. – Всё то, что сделано, стало возможным исключительно потому, что совпало с чаяниями простого народа. Разных народов. Мы просто не путаем цель и инструмент.

– А что есть цель? – всё также задумчиво спрашивает Алтынай.

– Не навязываю. Но лично мне кажется, что целью должно быть благополучие народа. Населяющего местность. А всё остальное – инструменты. Как то: власть, своя Орда под рукой, договор с Джиргой. Налоги, на которые строится лечебница; справедливый суд, не глядящий на сословия, и так далее…

– Почему это всё никогда не получается у старших? – Неожиданно серьёзно спрашивает Алтынай.

– А старшие успевают насмотреться плохого. И перестают Верить. Потому их путь ведёт не туда, куда надо, – пожимаю плечами. – И потом, ты не путай свои желания с планами и задачами. Крепка лишь та власть, которая есть продолжение Воли Народа. Но далеко не все это понимают.

– А если народов много, и у каждого народа свои желания?

– Это развалило не одну хорошую страну, – киваю. – Но здесь, с помощью Всевышнего, у тебя получилось почти невыполнимое. С моей взрослой точки зрения.

– Ты не оставишь меня? – Алтынай серьёзно смотрит мне в глаза.

– У меня очень немного близких людей в этой жизни, – говорю после паузы, тщательно подбирая слова. – И все они, по стечению обстоятельств, могут считать себя врагами твоего родственника. Я о Султане.

– Да я знаю, что ты из Империи, – отмахивается Алтынай. – Но мы же сейчас не о власти, а о нас.

– Как давно поняла? – широко открываю глаза.

– Ты совсем дурак? – не меньше меня удивляется в ответ Алтынай. – С первого дня! А где ещё ты мог быть женат на конырат, причём так чтоб жена зимой не кочевала, а потом ещё и погибла?!

– И ты всё время молчала? – пытаюсь уложить в голове мозаику из фрагментов, которые норовят рассыпаться в разные стороны.

– А кому я должна была идти вещать внутренние дела семьи, рода и родни?! Вот сейчас опять тот момент, когда ты как дурачок… – Алтынай хлопает меня по груди открытой ладонью. – Но вокруг никого нет, потому говорю вслух, что думаю. Это вы там в городах позабыли, что есть правильно; и себе что-то попридумывали. А Свободные Люди знают, что ближе родни нет никого… И никакая Власть не стоит того, чтоб быть важнее Родни. Кстати, даже недоумки-пашто это понимают… Удивлена, что это новость для тебя.

– Новость – не то слово, – бормочу, зависая над рыбой. – Ко мне скоро должны прибыть друзья, по крайней мере, некоторые из них. Планировал с ними договариваться, как жить дальше лично мне...

_________

«Дорогой мой самый большой, но худой брат,

Твоё письмо получил. Спасибо за новости. У меня мало времени, потому буду краток.

Мой начальник, которого ты упоминал, передаёт тебе привет и свои извинения. Поскольку очень сожалеет о том, что не смог встретиться с тобой, как полагается, тогда, когда тебе эта встреча была нужна. Ты понимаешь.

Со своей стороны, мой начальник не имеет к тебе ни вопросов, ни претензий. Он просил тебе напомнить: ты свободный человек, поскольку все твои обязательства взяты на себя тобой добровольно. И твоя помощь уже многократно поставила Его в неловкое положение: три раза одну овцу не стригут.

Сообщи мне о своих планах. Я уже понял, что твои семейные дела с новыми старыми родственниками требуют твоего присутствия у твоей родни. Не переживай: ты свободный человек. Это слова моего начальника.

(если точно: «лучше иметь такого свободного Другом, чем…»; дальше не продолжаю, ты и сам понял).

Из приятного: дядюшка Вальтер решил тряхнуть стариной и приедет к тебе в гости, как ты и просил. Всё, что ты просил, он доставит. Но просит тебя встретить его прямо в Хинде, прямо в порту: ему одному будет тяжело довезти до тебя все подарки. Кстати, твои новые родственники могли бы очень помочь, начиная уже с порта. Пиши.

П.»

«Дядюшку Вальтера встречу. Прямо в порту, начиная со следующего месяца, буду дежурить лично: сколько потребуется по времени, и вместе с частью своих новых родственников. Количеством примерно столько, сколько было на нашей с тобой первой работе, если умножить на десять. Такого количества помощников должно хватить на все неожиданные случаи, буде таковые воспоследуют.

А.»

_________

– Вы уверены, что так будет лучше? – Декан внимательно смотрит на Пуна, кроме которого больше никого в кабинете нет.

– Это тот редкий случай, когда мы с Ней полностью совпали во мнениях, – уверенно кивает Пун. – Каждый человек развивается на своём Пути. По крайней мере, должен развиваться. ОН в своём развитии подошёл к какой-то точке, после которой давить на него будет неправильно. Да и, давайте откровенно: он не дворянин. Короне ничего не должен, поскольку никому не вассал. Корона ему даже Крест не вручила, как полагается, вы же помните. Он и так дважды сделал больше, чем мог. А из армии его формально уволили ещё в госпитале. В связи с расформированием части.

– Да, он рассказывал… – задумчиво кивает Декан.

– А у вас, насколько понимаю, присяги вообще в Колледже нет, как части процедур? – Пун с интересом смотрит на Декана.

– Тут иное, – с досадой отмахивается тот. – У нас до него всегда были только дворяне. Которые уже вассально кому-то что-то должны. ДО прихода к нам. Он – первое исключение, и не факт, что не последнее.

– Ну тогда права ОНА: одну овцу трижды стричь не стоит, – легко итожит Пун. – А нам с ним близкими друг другу быть ничто не помешает. Да и Вальтер же к нему едет… Со связью будет полегче.

– Но это уже будет только наша с ним связь, – Декан несколько раз опускает раскрытые ладони на стол, что-то прикидывая.

– Именно. – Кивает Пун, – ОНА вообще собирается затеять реформу. Делегировав большинство полномочий…

– Я в курсе, давайте не сейчас! – неожиданно резко обрывает Пуна Декан, указывая глазами на открывающуюся дверь.

_________

Примечание:

Сарқыт – обязательная часть любого тоя. Суть обычая: на нормальный той, угощения всегда готовится как бы не втрое. Обычай. Много сотен лет.

Сегодня есть масса примеров, полуанекдотических, когда молодые женятся; их родители берут кредит скажем $ 50 000, чтоб достойно отпраздновать свадьбу.

Поженились. Родители платят кредит.

Молодые чем-то не сошлись, расходятся.

А кредит родителям платить ещё год или полтора…

ОТВЛЁКСЯ.

Сарқыт – это когда оставшиеся блюда заворачиваются гостям с собой.

Что давали раньше (лет 500 тому) и как это паковали – не знаю. Но сегодня, в эру пластиковых контейнеров, уйти с любого праздника своей казахской родни БЕЗ килограмма мясных нарезок, ведёрка плова (завёрнутого с собой), контейнера осетрины либо лосося и т.д. (вплоть до горок икры всё в том же пластиковом контейнере) – просто невозможно.

Лично моё наблюдение: во многих семьях, Сарқыт стараются подготовить так, чтоб он по обильности превосходил саму подачу еды на тое (!)

Content

Семён Афанасьев
Не та профессия 1

Глава 1 (в качестве эпилога первой части, вместо пролога второй)

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34