Руслан Агишев

Непосланный посланник

© Агишев Р.Р., 2019

© ООО «Яуза-Каталог», 2019

* * *

Здравствуй, незнакомец! Если ты читаешь эти строки, то меня уже наверняка… Черт меня дери, что это за ересь из меня лезет?! Извини, дружище, заносит меня немного. И если честно, это совсем неудивительно, учитывая, в какую задницу я попал.

Не знаю, кому это будет нужно и прочтет ли мою историю хотя бы одна живая душа. Но хотя бы попытаться рассказать о том, что случилось со мной, я должен.

Итак… Меня зовут Дмитрий Мелехов. Родом я из Зубово-Поляны, небольшого поселка, расположенного на юго-западе Мордовии прямо на федеральной трассе М5 «Урал». В свои тридцать с небольшим успел защитить кандидатскую по истории, попробовать свои силы в бизнесе, попутешествовать по миру. Личная жизнь особо не складывается, хотя работа в этом направлении ведется довольно энергично.

Пожалуй, еще отмечу, что двумя главными моими увлечениями, которые с переменным успехом борются внутри меня, являются отечественная история и психофизиология. Гениальных высот здесь я, к сожалению, не достиг, но кое-чем бы многих смог удивить. Например, для меня не составило бы особого труда час, а то и два в подробностях и ярких красках рассказывать о знаменитом пути «из варяг в греки». Или, если переходить к психофизиологии, замедление пульса вплоть до каталепсии также не стало бы для меня особым испытанием.

Вот, пожалуй, и все, о чем бы хотел рассказать о себе… СТАРОМ! Да-да, о себе старом! А теперь пришел черед и самой истории.

Глава 1. Перенос

Наше время

Российская Федерация г. Самара

Эти новогодние праздники я решил провести как-то по-особенному. Гулянки с баней и мясом, морем и пивом уже порядком поднадоели и хотелось чего-то другого, полезного, что ли. Словом, возникла идея бесцельно побродить по городам нашей глубинки. Знаете, видел в парочке голливудских фильмах, как герои приезжали в аэропорт и брали билет на первый же отлетающий рейс. Вот именно такого и захотелось! Прийти и взять билет в какой-нибудь город, не столичный, не курортный, а самый обычный город.

Со временем идея несколько видоизменилась, правда, сохранив свое содержание. Учитывая небогатый выбор городов, в которые билеты вообще продавались на вокзале нашего городка, выбор мой пал на Самару, Йошкар-Олу и Ижевск. В первом мне хотелось посмотреть на местный стадион – наследие чемпионата мира по футболу, а в двух вторых – просто попробовать местной национальной кухни.

…И вот я в Самаре в компании брата и его супруги и в полном ожидании чего-то нового и интересного схожу на перрон. Что сказать? Охренительно! Прямо на нас из просыпающегося зимнего города надвигается здоровенная переливающаяся новогодними огоньками громадина здания вокзала. Стекло-металлическая хай-тековая конструкция правда очень впечатляла. Чувствовалось, что архитекторы особо не утруждали себя вписыванием здания в окружающий ландшафт и дали «стране угля». У них получились натуральные друзы, скрепленные вместе кристаллы горного хрусталя, эдакий минералогический шедевр – мечта геолога.

– Насмотрелись? – глядя на своих попутчиков, уже с десяток минут пожирающих глазами архитектурный шедевр, спросил я. – А то так и до остального города дело не дойдет… Знаете, что тут я подумал, посмотрев на это чудо? А может, ну его, к черту, этот стадион?!

Архитектурное чудо меня действительно натолкнуло именно на эту мысль. Ну что мы там нового и интересного увидим? Еще одно воплощение какого-нибудь модернистского проекта, отражающего чей-то, может, и нездоровый взгляд на нашу действительность. Вот именно это ощущение я и выразил брату и его жене, правда, несколько другими словами.

– Это, поди, точно такая же болванка из бетона, стекла и нержавейки. И чего там эдакого? У нас вон на родине точно такой же стадион стоит, – судя по задумчивому виду моих собеседников, мои доводы были услышаны и их явно заинтересовали. – Словом, нечего терять на него время! Вон в Сети глянем фотки или по пути со стороны глянем. Есть другое предложение… Бункер Сталина! Как вам идея?

Так уж случилось, что у моего брата был определенный пунктик, который назывался Сталин. По какой-то совершенно непонятной для меня причине он буквально с маниакальной страстью читал, смотрел, изучал все, что находил про жизнь, привычки, интересы Иосифа Виссарионовича. Это были десятки биографических книг, сканы его личных писем, фотки из интернета, документальные кадры и так далее, и тому подобное. И весь этот огромный материал, который брат коллекционировал в качестве хобби, в конце концов обрушивался на наших близких, в том числе и на меня! При каждом удобном случае он делился со мной какими-то смешными случаями из жизни Сталина, его шутками над другими, анекдотами. Словом, я был уверен, что моя идея будет воспринята на ура, и не ошибся.

До самого бункера, спрятавшегося в здании, а точнее под зданием, какого-то самарского вуза, мы добрались довольно быстро. Спасибо интернету и общественному транспорту!

Вход в музей «Бункер Сталина» был каким-то совершенно обыденным. Ни тебе здоровенной вывески, ни какой-нибудь завлекухи в виде его статуи, ничего… Если честно, я ожидал совершенно иного! Уж как бы мы иногда ни хаяли некоторых европейцев, но они к такого рода объектам подходили совершенно иным образом. Вон даже бывшие «братушки» болгары и те из какой-нибудь занюханной развалины сделают такой туристический объект, что диву даешься. Кажется, здесь, кроме груды камней, реального новодела, и смотреть-то нечего. Однако тут тебе и десятки прилавков с сувенирами, и огроменные баннеры с яркими надписями, и жаждущие общения экскурсоводы! Словом, даже проходя мимо, ты понимаешь, что здесь находится реальный и очень крутой объект!

Короче, начало меня несколько разочаровало. Обычная темно-коричневая дверь, какая-то непонятная ручка, словно в старый склад какой заходишь. Более или менее похожее на бункер и собственно на экшен началось лишь, когда мы и еще пара каких-то попутчиков, обзаведясь сопровождающим, миновали многотонную гермодверь. Последняя, если не соврал экскурсовод, могла выдержать и, соответственно, погасить взрывную волну от ядерного взрыва. Если бы кто-то, не дай бог, шарахнул по городу таким спецбоеприпасом, то укрывшиеся в бункере точно бы выжили.

Чуть позже стало еще интереснее. Мы спустились на глубину по лестнице, прошли пару коридоров с выразительными плакатами той эпохи, впечатлились жуткими картинками нарисованных ядерных взрывов, насмотрелись на манекены советских солдат в защитном снаряжении и резиновых сплошных противогазах. В антураже бункера с его давящими бетонными тоннелями все это смотрелось очень впечатляюще. Мы, если честно, немного присмирели и шли почти не переговариваясь, внимательно вслушиваясь в размеренную речь экскурсовода.

– …Из недавно рассекреченных министерством обороны документов стало известно имя архитектора, проектировавшего бункер и его системы жизнеобеспечения. Это был профессор Виноградов… – экскурсовод – дама средних лет с небрежно уложенной копной обесцвеченных волос – сделала небольшую паузу, видимо, чтобы мы попытались вспомнить имя этого ученого; однако, так и не дождавшись от нас никакой реакции, она продолжила: – В научном сообществе по поводу Алексея Александровича Виноградова до сих пор разворачиваются серьезные баталии. Одни называют его шарлатаном, основоположником и ярым защитником целого десятка ненаучных теорий – о пронизывающих пространство электромагнитных струнах-волнах, о неравномерности течения времени и так далее; другие называют его ни много ни мало советским Николой Теслой. Вообще-то сложно судить, кто на самом деле прав, а кто не прав. По странному стечению обстоятельств о Виноградове практически ничего не известно. Из архивов каким-то мистическим образом исчезли почти все упоминания о его работах и научных изысканиях…

И вот пройден очередной длинный зал, в котором стоял стол и стул самого Сталина. Я не смог удержаться и за небольшую денежку получил право посидеть на стуле.

Ну что сказать? Стул довольно удобный, но вроде ничего сверхъестественного…

– Дим, хватит уже. Пошли! – с порога зала раздался нетерпеливый голос брата, который пошел вслед за экскурсоводом. – Почти два часа здесь паримся. Есть охота.

– Иду, иду, – отозвался я, продолжая раскачиваться на стуле.

Ведь чертовски удобный стул оказался! Темный гнутый дуб, покрытый на спинке и сидушке настоящей кожей, совсем не хотелось оставлять его в этом подземелье.

– Удобный… Может, и правда Сам на нем сидел, – пробормотал я, ерзая на стуле. – А что, чай, не все с того времени, поди, продали-то.

Со стороны выхода из помещения вновь донесся недовольный голос брата. Чувствовалось, у него уже кончалось терпение. Я чуть привстал, решив напоследок качнуться еще сильнее. Ножки стула дернулись, сойдя с уже наезженной проплешины на паркете, и попали в стык между дубовыми дощечками.

Вдруг раздался резкий щелчок, словно сработал спусковой механизм какого-то агрегата. Одновременно прямо из-под паркета повалил дымок с едким химическим запахом.

– Б…ь! – только и вырвалось у меня, когда стул, оказавшийся действительно тем самым стулом, начал куда-то проваливаться. – Что это за херн-я-я-я…

Вспыхнувший пиропатрон, встроенный в паркетную доску вот уже более семидесяти двух лет назад, несмотря на свой древний возраст, сработал на все сто процентов, активировав автоматику СЭЭВКС – систему экстренной эвакуации высшего командного состава Красной Армии Советского Союза. СЭЭВКС, детище полубезумного гения – физика профессора Виноградова, помешавшегося на идеях Николы Теслы о пронизывающих мировое пространство электромагнитных волнах, был спроектирован еще в далеком сороковом году. Однако свое физическое воплощение фантастический проект обрел лишь в 1942-м, когда идущая на физическое уничтожение война подошла к самому сердцу Советского Союза. Именно тогда, в конце 1941 – начале 1942 года, проект создания СЭЭВКС и обрел свое второе дыхание. В течение каких-то нескольких месяцев в условиях дикой секретности и под личным контролем всесильного наркома внутренних дел на создании реального прототипа системы были сконцентрированы гигантские по тогдашним меркам материальные и интеллектуальные ресурсы. Из архивов поднимались уже забытые разработки ученых по сверхпроводимости материалов, по природе электромагнитных волн. Из-за океана удалось даже доставить часть дневников самого великого Николы Теслы, который, как гласила молва, уже решил эту проблему. В целом на проект в той или иной степени независимо друг от друга работало почти два десятка «шарашек». Их члены да и само их руководство даже не догадывались, что некоторые из странных агрегатов, над которыми они работали, шедшие под непонятными цифровыми и буквенными обозначениями, предназначались отнюдь не для новейших истребителей, танков и подводных лодок, а для совершенно фантастического устройства – телепортатора. Да-да, система экстренной эвакуации высшего комсостава представляла собой гигантский электромагнит из материалов со сверхпроводимостью, который был способен перенести объект массой от 70 до 90 килограмм на расстояние примерно четырехсот километров!

– Черт! Черт! – уже не сдерживаясь, заорал я. Какая там благопристойность, когда тебя куда-то начало затягивать с бешеной скоростью! – А-а-а-а!

С диким хрустом разошлись деревянные стеновые панели из дуба, и пошла трещина по паркету, которые еще помнили звук шагов Самого. За этими деревянными ошметками обнажились темные матовые металлические створки, которые прямо на глазах начали уходить куда-то в стены.

– А-а-а-а! – меня вместе со стулом запрокинуло назад и неожиданно мягко уронило во что-то наподобие металлических салазок с подшипниковыми роликами. – А-а-а-а!

Меня аж трясти начало как сумасшедшего! Как? Куда? Зачем? Почему? Салазки со страшным скрипом (вся смазка уже давно окаменела) начали разгоняться, а вся конструкция, включая меня любимого, быстро летела вниз.

– Ди… – вопль бежавшего через все помещение брата с совершенно белым безумным выражением лица почти сразу же обрубили захлопнувшиеся металлические дверцы.

Видит бог, я уже не орал… Охрип… Кровь с силой долбила в виски. Белыми от напряжения руками, словно в спасательный круг, вцепился в ручки стула. Ведь это сейчас было то единственное, что еще держало меня.

– Уроды! Твари! – бормотал я, стуча зубами и не замечая, как из надкушенной губы идет кровь. – Гады! Куда меня тащат?

В этот момент в темноте тоннеля, в глубины которого я продолжал проваливаться, вдруг начали загораться старинные лампочки. Соединенные между собой толстенными кабелями, опутанными паутиной, они светили тусклым светом и попеременно моргали. В какой-то момент древние лампочки, произведенные еще в далеком 1941 году, начали взрываться, осыпая меня мелкой стеклянной взвесью.

– А-а-а! – пытаясь прикрыть руками, орал я как умалишенный. – А-а-а!

Наконец движение салазок, на которых как влитой держался стул со мной, начало замедляться. Через какое-то время раздалась череда мягких металлических щелчков – это сработали механические стопоры, которые были призваны замедлить и в конце концов остановить падение этого эрзац-лифта.

– Б…ь, приехал… Кхе-кхе, – еле слышно забормотал я, тяжело откашливаясь от поднявшейся в воздух многолетней пыли. – Кхе-кхе-кхе. Покажись только, падаль…

Тогда я, конечно, пытался хорохориться, убеждая самого себя, что вот-вот все разрешится, может, глупой шуткой или какой-то аварией. Я что-то бормотал, сыпал проклятьями. Словом, старался хоть как-то привести себя в чувство!

– Куда это меня забросило? Б…ь, что это за пещера Али-Бабы?! – пыль начала оседать, и полуразмытые черты помещения стали более различимы.

Конечно, это была не пещера, прорытая подземными водами! Все оказалось гораздо хуже… Я оказался в каком-то гигантском зале с полукруглыми бетонными стенами, разбавленными толстенными металлическими арочными балками. Вся эта конструкция до боли напоминала кусок тоннеля метро, только какого-то огромного метро! Даже по моим прикидкам, пусть и непрофессиональным, от пола и до самой верхней точки потолка здесь было не менее пятнадцати-двадцати метров. Представляете, здесь, под хрен знает каким расстоянием от земли, можно было с легкостью разместить стандартную пятиэтажку.

– А теперь что, ждать черепашек… с, мать его, учителем Сплинтером?! – с открытым ртом я шарил глазами по сторонам и ничего не мог понять.

Полукруглые стены были густо обвешаны массивными железными костылями с висевшими на них проводами, шедшими из стен прямо в центр всего этого зала. И самое страшное было в том, что именно туда дальше начало тащить салазки…

– Черт! Что это за херня?! – вся окружающее меня было настолько сюрреалистичным (словно из какой-то компьютерной игры про постапокалипсис или какой-то забытый бункер нацистов), что у меня даже мысли не возникло выбраться из движущегося стула – он, родной, сейчас был для меня главным якорем из моего мира. – Уроды, куда вы меня тащите?

Но мои дикие вопли оставались гласом вопиющего в пустыне! Кто их мог услышать? Кто? Пара пожелтевших скелетов в давно уже истлевшей форме наркомата внутренних дел, что грудой валялись перед искореженной гермодверью в дальней части этого зала? Или скелет в точно такой же форме, но раздавленный тоннами земли и бетона в подорванном главном тоннеле телепорта? Кричать, орать, топать ногами было совершенно бессмысленно! Здесь не было никого живого! В полумраке огромного зала была лишь бездушная автоматика – та самая автоматика, что почти не изменилась со времен египетских фараонов и шумерских правителей: система каменно-металлических блоков, шаров-подшипников, взаимодействовавших друг с другом под действием силы тяжести.

– Черт, черт, черт, – шептал я снова и снова с широко открытыми от шока глазами. – Что это такое? Бляха-муха… Вляпался…

Вдруг с сильным ударом остановившихся салазок в помещении стало раздаваться странное магнитофонное шипение, словно кто-то пытался проиграть записанное на старую-престарую, латанную-перелатанную пленку.

– …Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… ние! Фаза 1… Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! – жесткий бездушный мужской голос несколько раз прорывался через шипение, но разобрать что-то в нем было практически невозможно. – Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… Аккумуляторы! Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Новое место, в которое меня вкатили эти проклятые салазки, было окружено какими-то странными черными столбами с намотанными на них медными с зеленой патиной проводами. Сверху и снизу эти столбы соединялись между собой в некое подобие единой колоннады изолированными проводами.

Не успел я толком рассмотреть свое новое пристанище, как со всех сторон начал раздаваться странный звук. Казалось, в один момент кто-то разбил сотни стеклянных чашек…

Звук все силился и совершенно не думал прекращаться! Триста сорок металлических штырей примерно с полуметровой высоты одновременно упали и вонзились в здоровенные запаянные стеклянные колбы с кислотой. Тут же более двух тонн едкой жидкости, наполняя воздух шипением и тяжелыми парами, водопадом обрушились на длинные тяжелые свинцово-никель-сурьма-кадмиевые болванки, запуская электролитические процессы.

Для запуска процесса телепортации СЭЭВКС нужен был первоначальный очень мощный электрический импульс, который и должны были обеспечить размещаемые вдоль стен гигантские сорокаметровые аккумуляторные батареи.

– Дерьмо! Б…ь! Дерьмо! – признаюсь, обоссался, даже во время первого прыжка с парашютом не было настолько дико страшно. – Б…ь!

Все вокруг меня стало наполняться электричеством. Сначала крошечные, а потом и здоровенные ярко-синие электрические разряды стали бить вдоль столбов. Небольшие молнии проскальзывали и по металлическим предметам моей одежды – пуговицам, браслетам, кольцу.

Потом воздух наполнило жуткое гудение. Это был гул от сотен, тысяч пчел и шмелей размером со свинью, не меньше! В какой-то момент гудение достигло своего пика, превратившись уже не просто в сильный звук, а в нечто материальное, осязаемое…

– А-а-а-а-а! – словно зубной бур безумного доктора сверлил что-то в моей голове. – А-а-а-а-а!

Кровь ударила в голову, взбунтовался желудок, пытавшийся вслед за мочевым пузырем избавиться от своего содержимого.

– Что же это такое… – хрипел я, отхаркивая кислую слюну изо рта.

В какой-то момент у меня начало все плыть перед глазами. Приборы, агрегаты вокруг меня стали то уменьшаться, то увеличиваться в размерах. Все словно резиновое, то надувалось, то сдувалось… Я опустил голову вниз, на свое тело, и обомлел. Точно такое же происходило и с моим туловищем! Цеплявшиеся в подлокотники стула руки казались нереальными. Их очертания размывались, становясь почти прозрачными.

– Глюки, б…ь, – я пытался поднять свои руки, но не смог их даже ощутить.

Ужас! Я не ощущал свои руки! Я не ощущал свои ноги! Б…ь! Что со мной происходит?!

Гул становился все сильнее, бегавшие по медным завиткам проводов молнии все ярче! Установка профессора Виноградова, опередившего своего время на десятки, если не сотни, лет, постепенно выходила на рабочую мощность, с каждой секундой добирая все новые и новые ваты энергии.

Восемьдесят три процента… Восемьдесят семь… Восемьдесят девять… Какофония звуков и цветов становилась уже физически нестерпимой! Девяносто один процент… Девяносто шесть… Гулявшие по агрегату электрические сполохи постепенно стали замыкаться в огромную ярко-синюю сферу. Девяносто семь процентов… Девяносто восемь… Сидевший внутри этого кокона человек уже потерял сознание и медленно сползал со стула. Из его носа текла кровь, а из уголка рта тянулась слюна. Девяносто девять процентов…

Однако за несколько секунд до выхода телепорта на рабочую мощность раздался сильный хлопок! Разбрасывая в разные стороны металлические осколки, взорвался один из запустившихся древних электромоторов, не выдержавших напряжения. Девяносто девять процентов…

Практически уже замкнувшаяся электромагнитная сфера вдруг надулась и тут же рванула не хуже авиационной бомбы! Даже четырех-пятикратный запас прочности, заложенный создателем телепорта в его основные агрегаты, оказался не способен противостоять времени…

И все же гениальное творение давно сгинувшего физика выполнило свое предназначение – спасение человеческой…

Глава 2. Появление

Интерлюдия 1

СССР

Смоленская область г. Вязьма

Центральное здание бывшей городской Лютовской больницы, а теперь больницы имени павших героев Революции, даже в этот жаркий весенний день, когда солнце щедро делилось со всеми своим теплом, выглядело угрюмо и не празднично. Видимо, всему виной была не совсем удачная архитектура здания – одноэтажной приземистой, оттого и чрезвычайно массивной, каменной коробки с нелепыми квадратными колоннами, таращившей в сторону улицы свои узкие окна.

Внутри больницы царило сонное царство и полуденная тишина, едва нарушаемая скрипом старых рассохшихся половиц от чьих-то шагов.

– Владимир Александрович, Владимир Александрович, – за удалявшейся по коридору фигурой главного врача бежала полненькая девушка в халате медицинской сестры. – Постойте!

Он обернулся уже на повороте и, поправляя очки с круглыми линзами, с удивлением посмотрел на нее. На его лице с аккуратно подстриженной чеховской бородкой было совершенно ясно написано «А что вообще могло случиться в полуденное время в полупустой больнице?».

– Да, Лидочка, что-то случилось? Я вот шел отобедать…

Запыхавшаяся от бега сестричка, лицо которой было густо-густо покрыто конопушками, тоже остановилась.

– Очнулся. Вот только что, – затараторила она, то и дело порываясь ухватить главного врача за рукав и тащить в обратную сторону. – Ну больной наш очнулся наконец-то. Парнишка, которого три дня назад пролеткой задело!

Ошеломленный напором Лидочки, недавно принятой в больницу и поэтому с небывалой энергией относившейся к любому порученному заданию, Владимир Александрович Панов, главный врач вяземской городской больницы имени павших героев Революции, сразу же сдался и безропотно дал себя вести в другое больничное крыло. Неугомонный характер девушки он уже давно изучил и прекрасно понимал, что сейчас лучше подчиниться.

– Любопытно, очень любопытно, – бормотал доктор, конечно, сразу же вспомнивший этот интересный с медицинской точки зрения случай, когда пятнадцатилетний мальчишка, задетый мчавшейся во весь опор пролеткой, впал в самое настоящее каталептическое состояние и больше трех недель не реагировал ни на какие раздражители. – Что же тогда выступило раздражителем? – От задетых профессиональных чувств он даже чуть прибавил шаг. – Лежал, лежал, а тут вдруг очнулся… Может, ошибочка какая вышла?

Лидочка, прекрасно слышавшая бормотание доктора, тут же яростно замотала головой.

– Да вы что?! Все я видела! Я как раз повязку ему на голове меняла, а он… взял и открыл глаза, – возле приоткрытой высокой двери с застекленной верхней частью она остановилась и осторожно заглянула в палату. – Смотрите, Владимир Александрович. Видите, права я была – глаза-то у него открыты.

Негромко кашлянув, Панов открыл дверь и вошел в палату, где у правой стены на кровати лежал тот самый запомнившийся юноша. Если бы не открытые у него глаза, врач бы вновь с полной уверенностью подтвердил свой прошлый диагноз. Однако открытые глаза, ясно выделявшиеся на исхудавшем желто-синем лице, говорили совершенно об обратном.

* * *

«В начале было СЛОВО!» Да, тысячу раз – да! В начале было слово! Только совершенно не то, о котором говорится в священных книгах! Я это слово прочувствовал каждой клеточкой своего организма!

– Б…ь! Б…ь! Живой! – сознание ко мне вернулось каким-то резким толчком: раз и все! – Я живой! А какого хрена темно-то? Черт! Темно как у негра в… Завалило, что ли? А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а! – орать тянуло и дальше, но что-то у меня с ушами случилось, и ор мне слышался как-то странно.

Вокруг действительно было совершенно темно. И темнота была какая-то странная, чернильная, почти осязаемая. Казалось, вот протяни руку – и ты ее сможешь смело потрогать. Только трогать что-то ничего не хотелось.

«Вот же дерьмо! А… Глаза не открыл… – веки словно чужие, будто какой-то механизм, ждавший отдельного приказа, чтобы начать функционировать. – Что еще это такое?»

По глазам вдруг ударил нестерпимо яркий свет, заставляя негромко застонать от боли. «Свет! Б…ь, больно-то как! Неужели меня на небеса забросило?! Прямо из бункера Сталина на небеса… Бред! Черт, а это еще что за вскрик?! Похоже, тут кто-то еще есть…» Мне показалось, что я услышал какой-то женский возглас.

Чертовски хотелось разобраться, где я и что вокруг происходит. Так что я вновь попытался открыть глаза, только в этот раз, наученный горьким опытом, действовал гораздо медленнее. И тут же где-то на периферии зрения мелькнуло что-то белое, явно какая-то фигура, а следом послушался звук удалявшихся шагов. «Значит, я не ошибся, и тут кто-то был. Это хорошо, – с удовлетворением констатировал я. – Значит, крыша на месте».

Наконец глаза все же удалось открыть, и я смог более или менее оглядеться. «Помещение… Нет, комната, точнее палата». Действительно, я находился в комнате, до боли напоминающей больничную палату своими покрашенными тошнотворного цвета краской стенами, аскетичным убранством и, конечно, специфическим запахом чего-то едкого медицинского и мочи. «Точняк больница! Только… какая-то хреновая». Яркий свет, лившийся из окна, мне уже не мешал, и я с тяжелым чувством отмечал многочисленные огрехи – зеленоватое пятно мокнувшей стены в самом углу палаты, в нескольких местах отвалившуюся штукатурку, деревянный табурет, выглядевший сошедшим с экрана старинного кинофильма. «Вот тебе и реформа здравоохранения и, мать его, национальные проекты! Какие к черту томографы за миллионы долларов? Тут вон крыша течет и штукатурка сыпется… Черт, неужели в Самаре такая больница?! Город-миллионник, а палата похожа на пещеру! И, в конце концов, где все? Люди… Б…ь!»

К моему несказанному удивлению, мне не то что не удалось закричать, но и толком-то замычать. Я открывал рот, пытаясь позвать на помощь, но так и не мог издать ни звука. «Ни хрена себе съездил в Самару посмотреть бункер, мать его, Сталина…»

В этот момент со стороны коридора отчетливо послышался звук шагов. Судя по неравномерному скрипу половиц, один из проходивших шел тяжело, а второй вроде как семенил. Вот за стеклом дверей показались силуэты темных фигур, которые почему-то совсем не спешили заходить. Наконец дверь широко распахнулась, и внутрь зашел немолодой мужчина в старинных очках и с небольшой бородкой, а из-за его спины нетерпеливо выглядывала девичья конопатая мордашка.

«А вот и хозяева, – я скосил глаза на вошедших, пытаясь узнать о них как можно больше. – Мужик точно врач. Держится важно, хотя явно чем-то сильно удивлен. А эта пышечка, что за ним, по всей видимости, медсестра. Пухленькая и чертовски смешные веснушки по всему лицу… Ну и чего смотрим? Чего молчим?»

Видимо, мне удалось изобразить лицом невысказанный вопрос, отчего врач, негромко кашляя, подошел ближе и осторожно присел на тот самый древний табурет.

– Так-с, так-с, молодой человек… – негромко начал он, цепким, прямо-таки полицейским взглядом всматриваясь мне в лицо. – И как мы себя чувствуем? Будьте добры, рот… – какой-то палочкой он решительно зашуршал у меня во рту. – Хорошо. Что же это мы отвечать не хотим?

Заерзав на постели, я уже хотел возмущенно замычать, но меня опередила девушка.

– Владимир Александрович, он же не говорит, – едва это прозвучало, я тут же задавил свое мычание в самом его зародыше, нараставшие как снежный ком странности меня начинали уже напрягать, заставляя проявлять осторожность. – Бабка его сказала, что он уже больше года не говорит. Мол, когда его волки в лесу подрали, совсем замолчал, даже мычать перестал. Получается, юноша понимает все, а говорить не говорит…

Слушая все это, я в недоумении переводил взгляд то на врача, то на медсестру. С каждым произнесенным в палате новым словом моя ситуация становилась все более и более запутанной. «Бабка? Волки? Что это за бред? Меня же в бункере едва не задавило! И какой, к лешему, юноша? Что это за дерьмо?»

Доктор, что-то негромко про себя бормотавший, вдобавок взял мою руку и начал нащупывать пульс. И вот тут-то, когда я увидел СВОЮ РУКУ, мне действительно поплохело! Я с каким-то мистическим страхом рассматривал свою руку, в которой не было ничего моего. «Б…ь! Б…ь! Что это еще такое? Это что за доходяжные ручонки? Где мои?»

«Это же не мои руки! Не мои! – страшные мысли как гвозди вколачивались мне в башку, напрочь отбивая все слова. – Не мои! – я вытащил из-под одеяла вторую руку, также с ужасом убеждаясь в ее чуждости. – Не мои!»

– Ничего, терпи, юноша, – мои гримасы доктор понял по-своему и, соответственно, принялся меня успокаивать. – Горло у тебя в порядке. Так еще болтать будешь, что не остановишь. Девчонкам вон такие сказки будешь рассказывать. Хи-хи, – хихикнул в бородку врач, кивая в сторону тут же зардевшейся медсестры. – А сейчас сожми-ка руку. Ого-го, жмешь-то как сильно. Чай, знак БГТО уже есть?

Растерянно наблюдая за медицинскими манипуляциями доктора, я медленно переваривал происходящее.

– Не куксись, ты же мужчина! – «Неужели я выглядел настолько потерянным, что доктор снова и снова пытался меня подбодрить?» – И вообще молчуны сейчас в почете. Знаешь, как в Красной Армии они ценятся?! Я тебе, брат, скажу по секрету… молчуны, они ведь самые лучшие бойцы! А знаешь почему? – не видя особой моей реакции, он с еще большим энтузиазмом продолжил. – Потому что человеческий организм несовершенство какой-то одной своей функции пытается преодолеть и восполнить большей эффективностью другой. Словом, у незрячих прекрасный слух, у глухих великолепное осязание, ну и так далее.

Автоматически кивая на его действительно отвлекающую болтовню, я поднял голову. «Странно, что он еще классику Полевого “Повесть о настоящем человеке” не вспомнил. История безногого летчика Мересьева, вновь поднявшегося в небо за штурвалом истребителя, была бы в самую точку… Б…ь! Да, какой к черту Полевой?! Мересьев?! О чем это я?»

Я резко тряхнул головой, пытаясь прийти в себя от этого успокаивающего, словно обволакивающего голоса доктора. «Это все неправильно! Все не так…» На мое возбуждение тут же среагировал врач, крепче сжав мою кисть. Судя по вытащенным из кармана часам, он пытался измерить мой пульс. «Что со мной происходит? Это глюки, что ли, от наркоза? Меня прооперировали и теперь снится какая-то хрень?!»

Эти переполнявшие меня, одна другой безумней, мысли снова и снова заставляли обращать внимание на конкретные детали окружающей обстановки. «Эта обшарпанная палата с койкой и табуретами времен моей бабушки… Конопатая медсестричка в каком-то странном на вид халатик и без всякого намека на косметику… А врач в кургузом пиджачке с жилеткой и часами на цепочке вообще выглядел словно уездный учитель начала XX века… И мои руки… Руки… А остальное? Что тогда с моим телом?»

Я резко ткнул пальцем в сторону небольшого зеркальца, что лежало на прикроватной тумбочке.

– Шрамы думаешь на лице поискать? – проследив за моим взглядом, врач вновь усмехнулся. – В моем детстве, когда я зачитывался романом Буссенара «Капитан Сорви-голова» и хотел сбежать на помощь к бурам, шрамы очень ценились.

Наконец зеркальце оказалось у меня в руке. «Мать твою! Какой Буссенар?! Какие буры?! И лицо не мое…» Из зеркальца на меня смотрел совершенно чужой человек – немного скуластое, с твердо сжатыми губами, лицо совсем молодого парнишки. «Нет, это точно какой-то глюк! Глюк системы! Матрица, б…ь!» Не выдержав, я потянулся к лицу рукой и начал ощупывать кожу. Признаться, каждую секунду с каким-то нехорошим предчувствием я ожидал, что пальцы коснутся чего-то ненастоящего, резинового, какой-то маски. «Черт! Кожа, настоящая, теплая… А если ущипнуть? Б…ь, больно… Это точно не мое тело! Но как так?! Я-то здесь! А мое тело где?!»

От скачкообразно нарастающей паники меня спасла смоченная нашатырем ватка, быстро поднесенная к моему носу девушкой. Едкий запах быстро прочистил мне мозги.

– Да вы, молодой человек, видно еще не оправились от удара, – доктор покачал головой, с тревогой всматриваясь в мои глаза. – Боюсь, у вас может быть сотрясение головы. По крайней мере, все симптомы на лицо… Ну ничего, отлежишься немного, поправишься. А Лидочка вон за тобой присмотрит, – судя по решительному виду медсестры, за меня она готова серьезно взяться. – В туалет-то хочешь?

Я растерянно кивнул. Как оказалось, моему мочевому пузырю было плевать с высокой колокольни на все мои переживания, о чем он недвусмысленно и напомнил.

– Сам дойдешь? Тут недалеко, – врач махнул рукой куда-то в сторону коридора. – Халат только накинь… Лидочка, будьте добры, покажите молодому человеку, где у нас удобства.

Откинув одеяло, я недоуменно уставился на черные трусы – длинные, широкие, почти до колен. Такого странного нижнего белья я даже в армии не видел. Но хмыканье доктора тут же напомнило мне, что «светить» трусами в присутствие девушки не совсем удобно и пора надевать больничный халат.

– Что-то мне не нравится это… – уже когда я находился у двери, до меня донеслось приглушенное бормотание доктора. – Совсем не нравится…

Остальное я уже не слышал, да и не хотел слышать. При ходьбе в туалет хотелось еще сильнее, отчего все посторонние мысли не сильно задерживались в моей голове. Однако не тут-то было…

Это еще что за древность? Почти пробежав первые несколько метров, я вдруг непроизвольно замедлил шаг от того, что мой взгляд зацепился за висевшие на стенах странные плакаты. «Они тут ремонт не делали с мохнатых годов? Какие, к черту, товарищи? Осавиахим?» С первого плаката, висевшего на стене в метре, на меня смотрела строгая бабка в глухом платочке с грозной надписью над головой: «Не верь знахарю!». Со второго плаката с не менее строгим лицом в мою сторону глядела женщина в белом халате, называющая всех товарищами и призывающая вступать в общество Красного креста. «Красный крест… Еще кто-то знает о нем?»

Сделав еще несколько шагов, я самым натуральным образом споткнулся. «Бляха-муха, ну это уже не смешно!» На третьем плакате был изображен серьезный врач, читающий какой-то журнал. Но взгляд мой был направлен совсем не на него, а на совершенно безумную по своему содержанию надпись: «Подписывайтесь на медицинские журналы на 1941 год». «Что это за цирк? Розыгрыш, что ли?» Я растерянно огляделся по сторонам, но не обнаружив ничего из ряда вон выходящего, вновь уставился на этот плакат. «Совершенно новый. Не замызганный. Словно вчера только напечатали… Б…ь, вот только в штаны еще осталось наделать».

Мочевой пузырь вновь дал о себе знать, и я чуть согнувшись поковылял в сторону обшарпанной двери в конце коридора, на которую мне показала медсестра. Прямо за дверью меня ждало еще одно испытание – тщательно покрашенное противной зеленой краской дощатое сооружение, известное в народе под названием туалет типа сортир.

«1941 год… Старинные часы у доктора… Больница с туалетом на улице… Б…ь, что это все такое?» Кое-как взобравшись по ступенькам, я открыл дверь туалета и оказался внутри. «Ядреный духан, хотя и чисто… А что это у нас тут такое?» О чудо, на стенке в аккуратно прибитой коробочке я обнаружил пачку нарезанных газетных листочков, видимо, давнего предка туалетной бумаги.

«Ну-ка, ну-ка, что там нам скажет деревянный интернет?» Присев, я взял тоненькую пачку и быстро ее пролистал, к своему удивлению, не обнаружив среди бумажных листочков ни единой фотографии. Больше того, попадающиеся мне на глаза статьи были какие-то странные: «С прогульщиками и лодырями работу не ведут», «Стахановцам не создают нормальных условий на трелевке», «Культурно-массовая работа в загоне» и так далее, и тому подобное, посвященные каким-то экономическим вопросам и ни слова не было о политике. «Правдист – печатный орган райкома ВКП(б) и райисполкома?! Март 1941 года? Архив, что ли, какой порезали?» Мой мозг все еще пытался отыскать какое-то логическое объяснение всем этим диким то и дело всплывающим фактам и явлениям и совершенно отказывался воспринимать очевидное. «А что, чистили свои запасники, чердаки, подвалы. Не выбрасывать же? Сдавать макулатурой – это копейки, а так несомненная польза! Точно… Ну кто в здравом уме сейчас будет так писать? В колхозе “Красный уссуриец” Шандова Дарья Ульяновна, доярка МТФ, решила добиться права участия на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке».

Я снова и снова мял газетную бумагу, всматривался в дату издания, ее наименование. «Но ведь как новая. Если бы газета эта столько лежала в какой-то кладовке, то сейчас бы напоминала скорее наждачную бумагу, чем собственно саму газетку».

Но окончательный удар по моей еще державшейся картине мире нанес странный персонаж, встретившийся мне уже на улице.

– Эй, щегол, курить есть? – из-за открытой двери туалета на меня с нехорошим прищуром смотрела щербатая харя (другого слова было просто не подобрать для этого отталкивающего, покрытого крупными оспинами лица с золотой фиксой на месте одного из передних зубов). – Что зенки лупим? Курить, говорю, бар?

«Ба, Сенька Чалый из фильма “Ликвидация”! Охренеть!» Конечно, встретившийся мне субъект оказался лишь очень похожим на него. Эта та же самая гнусавая и наглая речь, растянутая майка с накинутым на плечи широченным пиджаком, шикарные яловые сапоги. Словом, на меня смотрел какой-то уркаган из довоенных годов.

– Че замер как статуя? – ловкие пальцы опытного карманника быстро прошлись по моему телу, как и ожидалось, ничего не найдя. – Пустой, – с явным сожалением протянул мужичок и неожиданно дал мне подзатыльник, отчего я чуть не слетел со ступенек. – Канай отсюдова.

Отойдя к стене больницы, я почти с минуту приходил в себя. Окружающая меня реальность, от которой я с таким упорством открещивался, все настойчивей и настойчивей окружала меня, не оставляя мне никакого выхода. «Это не мое тело… и не мое время. И не сон, и не глюк… Все слишком реально. Боль, запахи дерьма, звуки».

Вдобавок со стороны дороги, обдав меня волной пыли, пролетел старинный кургузый грузовичок без дверей. Опознать эту рабочую лошадку сороковых и пятидесятых годов было нетрудно, благо фильмы о войне в последние годы крутились почти по всем каналам с завидной регулярностью. Это была знаменитая полуторка – ГАЗ-АА, верой и правдой служивший во время Великой Отечественной войны и советским и немецким войскам.

«Все! Хватит! Мне нужен календарь. Должен же быть в этом здании календарь?!» Хлопнув дверью, я ворвался в коридор и быстро пошел в сторону видневшегося стола с бумагами, за которым кто-то сидел.

Однако когда до стола и висевшего над ним куска бумаги, очень напоминающего календарь, осталось всего ничего, откуда-то со стороны мне наперерез бросился комок чего-то темного.

– Митий, Митий! – раздался оглушающий радостный детский визг, и в мою ногу кто-то с силой вцепился. – Митий плишол! Митий плишол!

Это была девчонка лет четырех со смешными торчащими в разные стороны косичками, крепко обнимавшая мою ногу и что-то лопотавшая. «Что это у нас за чудо такое?» Едва отцепившись от ноги, взъерошенное чудо тут же полезло ко мне на руки, где и с удобством устроилось.

– Баба, баба! – вновь закричала девчонка в сторону моей палаты, откуда, собственно, она пулей и вылетела. – Моти, Митий плишол!

«Значит, Митий, то есть Дмитрий, это я. Хорошо, хоть имя родное… А вот это, по всей видимости, и есть баба! Ни хрена себе! У такой точно не забалуешь». Из той же палаты неторопливо выходила аскетичного вида старушка в темном платке с таким тяжелым взглядом, что мне сразу же дико захотелось куда-то спрятаться от такого взора. Она не просто смотрела, а словно обвиняла в чем-то и тут же судила.

– Все так и молчишь молчуном, – угрюмо окинув взглядом, она даже не спросила, а, скорее, констатировала факт моего молчания. – Дурья башка… Думала, хучь дохтур тебе поможет. Собирайся давай, поедем назад. Хватит тут бока отлеживать.

«Ни хрена себе встреча горячо любимых родственников с больным!» Я уже было хотел что-то замычать в ответ, как меня опередил стоявший рядом главный врач.

– Ну что вы, бабуля. Куда он сейчас поедет? Вон посмотрите на него, желтый еще весь, – доктор махнул на меня рукой, словно на тяжелобольного. – Ему еще лежать и лежать, молочко со сметаной кушать. А с усиленным питанием мы его быстро на ноги поставим.

– Молочко со сметаной? – вдруг взъярилась бабка, словно сказано было что-то крамольное и оскорбительное. – Откуда?! С хлеба на воду перебираемся. В огороде вона не скошено, не вскопано. А эта орясина здесь на пуховых перинах почивать вздумал. Ну, подумаешь, тюкнуло его телегой. Чай, руки-ноги целы, а на башке-то се заживет, – врач аж с такого наскока сухонькой бабули отступил назад. – Приседатель уж третий день к нам как на работу ходит, все про Митьку спрашивает – когда да когда тот выйдет? Я, говорит, вам потом зерна выпишу для курей, соломки на избенку… Ты, мил человек, давай-ка выпускай Митьку. Да документ нам какой нужно сладь, чтобы вопросов ни у кого не было.

Покачивающий головой доктор осторожно взял под локоть все еще продолжающую говорить бабулю и повел ее в сторону стола дежурной. Я тоже направился туда. Мне все еще нужно было собственными глазами посмотреть на календарь, висевший там. К тому же нельзя было пропустить и разговор бабули с врачом, так как для моего положения сейчас была жизненно важна любая информация.

– Здоров он как бык, милок, – продолжала упрямо бормотать бабушка. – А синяки-то сойдут за пару ден, не сумлевайся. Домой нам надо, ты уж поспособствуй.

– А если что-то серьезное? – все еще упирался врач, но, видимо, больше для проформы.

Я же тихой мышкой стоял возле стола, на котором как раз и лежали то ли моя медицинская карта, то ли какой-то журнал с историей моего лечения. Словом, несколько сшитых листов, на которых мелькало мое имя, лежали прямо перед моими глазами. «Я точно Дмитрий. Правда, фамилия моя здесь другая – Карабанов. Ничего, могло быть и хуже… Что там дальше? Боже, что за каракули?! Похоже, у всех медиков с почерком просто беда. Так… Мне пятнадцать полных лет, и родился я 5 февраля 19… мать его, 26-го года?! Бляха-муха! 26-го года! Все, амбец! Вот тебе и съездил в Самару…» Я оторвался от бумаг на столе и ошалелым взглядом зацепился за висевший календарь, на верхушке которого большими ярко-красными буквами было написано: «Табель-календарь» и чуть ниже: «1941 год». «1941… 41-й… Б…ь, 41-й год! Не 60-й, не 70-й и не 80-й, а год начала великой мясорубки! Черт, черт, а день-то какой?»

Я с такой силой вцепился в край стола, что хрустнули суставы пальцев. «Число какое? Число? Дата?» Шаря глазами в поисках хотя бы каких-то отметок на настенном календаре, взглядом я старался обходить июнь…

– Боец, ты чего застыл-то? – из этого оцепенения меня вывел хриплый голос врача, видимо, уже закончившего разговаривать с моей бабулей. – Ха-ха, подсчитываешь сколько здесь провалялся. Не бойся, не так долго. Поступил ты к нам шестого…

«Что ты, мать твою, тянешь?! Месяц какой?»

– Да, точно, именно шестого тебя привезли к нам. А сегодня, собственно, девятое июня, – главный врач оторвался от календаря и успокаивающе посмотрел на меня. – Вот что, брат, я бы тебя, конечно, еще оставил под наблюдением, но уж больно бабушка твоя просила выписать. Смотри, тут я на бумаге кое-что написал тебе про режим. Старайся несколько дней не перенапрягаться. А если что, сразу же к нам. Ясно?

Что он там говорил, о каком режиме и пилюлях, я уже не слышал. Собственно, после прозвучавшей даты – 9 июня – мне уже вообще ни до чего не было дела. НИ ДО ЧЕГО!

– Посли, Митий, – в некотором ступоре я сжал ладошку сестренки, которую она доверчиво вложила в мою, и пошел в сторону выхода. – Посли, посли.

Однако я шел так медленно, что с ее непоседливой натурой это было просто невозможно выдержать. Пару шагов она еще терпела, прыгая и кривляясь, потом наконец вырвала свою ладошку и вприпрыжку понеслась к выходу.

«Черт, черт, война. Война, мать его, через какие-то несколько недель так долбанет, что еще целую эпоху будем о ней вспоминать… Б…ь, мы ведь еще в Вязьме находимся! В той самой Вязьме, мать твою! Куда меня к черту занесло?! Это же Вязьма! “Черный октябрь”, сотни тысяч человек пленено и убито!» Меня аж пот пробил от перспективы сидеть здесь и ждать в том месте, где будет проходить направление главного удара немецко-фашистских войск… Нет уж! Ну его на хрен! Надо валить отсюда и желательно подальше! Солдат из меня явно малахольный. Чем я вообще немца встречать буду? Хлебом-солью, массажем акупунктурных точек?»

В этот момент, прерывая мой напряженный внутренний монолог, с улицы раздался детский крик, сразу же сменившийся всхлипыванием и плачем. «Ребенок! Настя!» Я тут же вспомнил так обрадовавшуюся мне девчушку, доверчиво прижимавшуюся к моей груди и единственную, кто будил во мне теплые эмоции в этот день.

До распахнутой двери, из которой была видна часть улицы, был какой-то десяток метров, который я пролетел, почти не касаясь пола. Потом прыжком перескочил порог и невысокое крыльцо и оказался на пыльной дороге… перед самым носом уже знакомого мне уркаганистого мужичка. Тот, опустив голову, огорченно рассматривал разбитое стекло здоровенных золотистых часов на цепочке.

– Вот же сикуха бешеная, – смачно сплюнул он в пыль, поднимая голову и замечая меня. – Опять ты… Уж не твоя ли это сеструха? – потрясая рассыпающимся стеклом часов, он кивнул в сторону… сидевшей прямо на пыльной дороге девчушки и баюкавшей разбитую в кровь коленку. – Ну, шкет, готовь карбованцы. Эта мокрощелка котлы такие знатные разбила, что в подарок уважаемому человеку пойти должны были. А теперь мне по гроб жизни будешь должен. Сечешь?

И этот плюгавый, брызжущий слюной дядька с наезжавшей на глаза кепкой подошел ко мне вплотную, дыша на меня вонючей махоркой.

– И чтобы сикуху эту я больше тут не видел? За такие котлы могут и продыряви… Сечешь, мелкий? – он развязно, с откровенным презрением, цедил каждое слово.

«Да, секу!» Этому карманнику-щипачу, уверенному в своей силе, просто не повезло. Еще несколько минут назад я бы точно так же, как и у туалета, просто прошел мимо, не обращая на него никакого внимания. Сейчас же я стоял перед ним в таком взвинченном состоянии, что напоминал не человека, а первоклассный порох, которому было достаточно лишь искорки для пламени.

«Секу!» Делая шаг вперед, я с силой вколотил до боли сжатый кулак в грудину этому уроду. «Секу!» От удара точно в солнечное сплетение (спасибо знанию акупунктуры) урку просто снесло с места и бросило на землю. «Секу!» Нарастающие рыдания Насти меня заводили все сильнее и сильнее. «Секу!» Я подскочил к валявшемуся телу, пытавшемуся отдышаться, и пробил ему еще один футбольный удар ногой прямо в живот. «Секу!» Злосчастные часики, бренча цепочкой и осколками стекла, разлетелись во все стороны золотистыми кусками. «Секу!» Я бил его снова и снова, вымещая свою злость, отчаяние и беспомощность.

– Стой! Стой, твою мать! Ты что, щенок, творишь? – кто-то сильный и большой вдруг схватил меня и легко поднял в воздух. – Ты же его всего измолотил… Ну-ка, постой на месте, – меня, словно куль, поставили на место и к носу поднесли здоровенный волосатый кулачище, и только после этого я смог рассмотреть его хозяина – высокого, одетого в запыленную синюю форму милиционера. – Эй, гражданин, с вами все в порядке? Осторожнее, осторожнее. Давайте, руку придержу… Оба-на, старый знакомый! – милиционер вдруг криво улыбнулся, наконец разглядев окровавленное лицо стонущего от боли урки. – Гражданин Миронин. Что же ты какой невезучий? Только с нар и снова в историю попал… А это у нас что такое?

Цепкий взгляд постового вдруг задержался на расколотых часах, валявшихся в паре шагов от места драки. Судя по его удивленной улыбке, они ему явно были знакомы.

– Да, Миронин, сегодня точно не твой день… – раскуроченный механизм покачивался на цепочке прямо перед глазами уркагана. – Только не говори мне, что вот эти золотые «капитанские» часы Patek Philippe, что вчера кто-то тиснул у американского специалиста, ты в глаза не видел? Не-е, точно не твой день. Сначала тебя вон малек так отделал, что посмотреть душа радуется. А теперь еще и за часики у меня присядешь…

Только что смотревший на него исподлобья мужичок, вытирающий кровь и слюни с разбитого лица, вдруг как-то по бабьи заголосил:

– Беспредел творишь, гражданин начальник. Кореша своего подговорил котлы подбросить, а я страдай! Не мои они! В первый раз вижу! Ты лучше у фраера этого поспрашай, откуда котлы эти… А мне, гражданин начальник, в больничку надо. Вона как меня корешок ваш изувечил.

Милиционер махнул на него рукой и наконец-то повернулся ко мне.

– Не узнал, что ли? – судя по его широкой улыбке, он-то меня явно узнал. – Дядя Гриша. Бати твоего брат. Вот таким крохой тебя на руках качал… Смотрю, все молчишь. Ну ничего. А смачно ты его приложил, – вдруг он подмигнул мне. – Миронин до сих пор аж отдышаться не может. А он ведь в драке-то очень непрост, очень… Батька, поди, учил?

Я кивнул, а что еще нужно было сделать. Каждая новая встреча, каждое новое слово позволяли мне все лучше и лучше врасти в этом времени и, кто знает, возможно, остаться здесь.

– Баб Маня, здравствуй, – из-за двери показалась бабуля с вытянувшимся от удивления лицом. – Как здоровьичко? Ничего? Да не беспокойся ты. Все хорошо. Ничего твой не набедокурил… Наоборот, молодец он у тебя. Хулигана задержал. Герой, как и батя его… Вы сейчас домой, поди? Может, подброшу вас до станции? С ветерком.

Ну и кто откажется от предложения не плестись по жаре несколько километров до железнодорожной станции, а пролететь это расстояние за несколько минут на машине. Словом, уже через час мы – бабуля и я с Настей, спокойно посапывающей у меня на руках, – сидели в купе поезда, куда нас без всяких вопросов пристроил какой-то знакомец бабули.

Глава 3. Кто виноват и что делать?

Интерлюдия 2

Смоленская область г. Вязьма

Лютовская больница

Лида, та самая медсестра с веснушками, что дежурила сегодня, еще долго провожала взглядом тарахтевший автомобиль, увозивший на вокзал их необычного пациента. Естественно, девушка никому и никогда бы не призналась, что ее любопытство было связано не только со странным поведением этого парнишки, но и с ним самим.

«Как он налетел на этого противного хулигана! Раз, два, и тот уже лежит в пыли!» Украдкой вздохнула она, вспоминая увиденную драку их пациента и замучившего всех урки. «И как это у него ловко получилось… А наши все подходить к нему даже боялись».

Колченогий автомобиль с высокой складной крышей исчез за поворотом, а девушке уже давно пора было идти на рабочее место, но ее все никак не отпускали мысли о симпатичном парнишке. «Только странный он какой-то. Смотрел на все так, словно в первый раз все это видит… А как увидел наш стеклянный шприц для уколов, даже расхохотался. Хм, какую-то кавказскую пленницу вспомнил. Что за кавказская пленница? Никогда об этом не слышала».

Брови ее вдруг нахмурились, а лобик прорезали глубокие морщины. Ей вдруг подумалось, что это он над ней смеялся. Правда, решительно мотнув головой, тут же она отогнала эту так некстати скользнувшую мысль. «Нет, он не такой. А все же интересно, что эта за кавказская пленница?.. Потом он еще что необычное говорил, когда только очнулся. Как уж он там сказал-то? Какого-то Путина упоминал, про национальные проекты, кажется, что-то говорил… Это про какого Путина? Про сторожа нашего, что ли? А при чем тут он?»

Интерлюдия 3

Смоленская область

Несколько раз смачно плюнув на вытащенный из кармана форменной тужурки платок, Порфирий Григорьевич, проводник поезда Москва – Минск, начал натирать бронзовую ручку одного из купе.

– Эх… – снова и снова он пытался вычистить замызганную тысячами прикосновений бронзу. – Грязь, одна грязь. Совсем все не то… А как ведь было…

Он еще помнил железную дорогу в те времена, когда в купейных вагонах путешествовали лишь важные одетые с иголочки господа, сверкающие аксельбантами офицеры, источающие вокруг себя нежный аромат парфюма дамы.

– Все было чинно, благородно, – продолжал бормотать проводник. – И, главное, все разговоры вежливые, с обхожденьицем… Эх, и здрасте вам, и пожалуйте, и милости просим. А кто и рублем тебя пожалует, а может, и пятью. Это если какой господин перед дамой себя показать хочет… Эх, а щас, голытьба одна! Тьфу ты господи!

Так разговаривая сам с собой, он и не заметил, как дверь в дальнем купе открылась и оттуда вышел невысокий паренек лет пятнадцати – шестнадцати, в простых темных штанах и сатиновой рубахе. Он медленно прошел по коридору, пристально разглядывая широкие окна, массивные двери с большими бронзовыми заклепками по периметру.

– Здравствуйте, – от вдруг раздавшегося прямо над ухом голоса проводник мгновенно прекратил бормотание и с кряхтением выпрямился. – Не оттирается? «Комет» вроде помогает… Чайку бы мне.

Порфирий Григорьевич пока прятал платок, с подозрением рассматривал подошедшего паренька. Уж больно он напоминал ему ту самую голытьбу, о которой он только что вспоминал. «И чего он гутарит? Комет какой-то… А вроде и не хулиган. Одежонка, конечно, простовата, но чистая, опрятная. Да и бражкой от него не прет, как от некоторых…»

– Чаю надо? Хорошо, сейчас плеснем чайку, – пробухтел он в бороду, все-таки признавая за мальцом право войти в когорту более или менее нормальных пассажиров своего вагона. – Пошли.

Они прошли по коридору до самого конца вагона, где и располагалась каморка проводника. Порфирий Григорьевич вытащил один из стаканов с громадным подстаканником, украшенным еще старорежимным орлом, и плеснул туда кипятку.

– Что, заварки-то нету? – усмехнулся он, глядя на паренька, недоуменно смотревшего на пустой кипяток. – Эх, тетеря. Ладно, есть у меня запасец.

Парень же, осматриваясь по сторонам, вдруг спросил:

– А что, там печений, конфет, газет не продаете?

Тут уже пришла очередь проводника удивленно хмыкнуть. «Ха, что удумал! Отродясь такого не было. Бутылочку белой, конечно, можно было за три или четыре цены из-под полы загнать, но чего другого… А ведь голова! Что бы и правда всяким съестным припасом не приторговывать? В Минске можно недорого взять и сала, и бульбы, а ближе к столице все и сбыть. Конечно, не ко всякому подойдешь с таким товаром. Здесь вообще ухо востро надо держать…»

* * *

Смоленская область

Мерно стучат железные колеса, негромко поскрипывает старинный вагон, создавая при этом ту самую неповторимую убаюкивающую мелодию поездки на поезде. Уже давно заснула Настя, уютно устроившись между мною и бабушкой и положив свою головку ко мне на плечо. Чуть позже задремала бабуля, отложив в сторону небольшую рукописную книжицу с церковными акафистами. Лишь только у меня сна не было ни в одном глазу: как сыч я сидел, уставившись в одну точку, и усиленно размышлял над двумя извечными русскими вопросами: кто виноват и что делать?

В принципе, с ответом на первый вопрос мне все было более или менее понятно. В произошедшем виновато поганое чудовище с тремя головами. Первая голова – это мой брат, которого черт дернул вытащить меня в Самару; вторая – это, собственно, я, который на какой-то хрен уселся на этот чертов стул; третья – это тот самый чокнутый профессор Виноградов, что изобрел проклятый телепортатор.

С ответом же на второй вопрос была самая настоящая засада! Что делать? Что? В моей голове была настоящая каша. «За границу дернуть? А что, махну в Крым, наймусь на какую-нибудь рыболовецкую калошу, скорешусь с местными и давай, до свидания… Или через горы в Иран и Турцию, благо дорожка мне немного знакома… Или попробовать в США рвануть? Со знанием будущего буду там как сыр в масле кататься! Б…ь, что за дерьмо мне в голову лезет?! Бежать собрался! Красавец!»

Знаете, я не квасной патриот, не плююсь ядом при виде американского флага и не готов сносить Ельцин-центр, но обязательно каждый год 9 мая смотрю Парад Победы, с большим удовольствием пересматриваю любимые фильмы про войну и с трепетом перебираю награды дедушки. И эту Великую войну я знаю не только со красивой и героической стороны, но и с грязной, кровавой и смертельной. Со слов деда о предательстве лучших друзей, о горькой лебеде вместо хлеба, о горящих заживо сослуживцах мне знакома и эта неприглядная часть войны.

Словом, Великая Отечественная война для меня, как для миллионов других, уже давно стала сакральной, где столкнулись в смертельной битве силы добра и света с силами зла и тьмы. И каждый из нас (хотя сейчас правильным будет говорить: многие из нас) с молоком матери, с самого детства впитал этот дух победы над страшным врагом. Именно поэтому сейчас даже сама эта мысль о бегстве из страны показалась мне крамольной. «Бежать… Послать все и вся к черту и свалить из страны?! Как там в фильме “Брат 2” бешеный таксист говорил: “сегодня Родина там, где задница в тепле”. А что? Нам не привыкать. Одну Родину просрали в 90-х, просрем и здесь!» Я словно гнойный нарыв на теле давил и давил в себе это рвущееся дерьмо – страх, нерешительность, неуверенность.

– Что ты аки шелудивый елозишь?! – вот же незадача, своими метаниями случайно разбудил бабулю. – Рабенка вон разбудишь.

Сделав виноватое лицо, я закрыл глаза и снова погрузился в раздумья. «Что тогда делать? Предупредить Сталина обо всем этом дерьме? Как? Разговаривать я толком не могу. Попробовать написать письмо?! Кто вообще поверит!» Я же прекрасно помнил, как Кремль с огромным подозрением относился ко всем сообщениям о скором начале войны. Только за май на стол Сталина легли более десятка разного рода разведывательных сообщений из не связанных между собой источников. Сообщения шли из самой Германии, Японии, Англии; о скором нападении сообщали многочисленные перебежчики; в депешах пограничников говорилось о начале развертывания у границ Союза передовых ударных немецких частей. «И тут я, такой красивый, ванговать начинаю. Пишу, так, мол, и так, дорогой товарищ Сталин, я из будущего и сейчас расскажу вам всю правду! Ну это же бред! Более того, это крайне опасный бред, за который я с легкостью отправлюсь в лагеря лес валить».

С мысленным стоном от такой перспективы я открыл глаза. Вокруг по-прежнему никому и ничему не было никакого дела до моих терзаний. Наш вагон все так же, издавая убаюкивающие звуки, медленно ехал на запад от Вязьмы, бабуля дремала, а маленькая кроха крепко спала.

«А если рвануть в Самару, найти эту машину и…» Признаться, идея через несколько недель оказаться в компании с маленькой девочкой и еле передвигающей ноги бабулькой на острие немецкого удара меня не особо прельщала. Да, если честно, именно сейчас какой из меня боец? Что я могу такого, что позволит мне на поле боя выжить? Да-да, я не говорю о победе, красивых подвигах и героических походах, а всего лишь о том, чтобы выжить на передовой! С винтовкой, что со штыком длиннее меня, я вряд ли в кого попаду, а, скорее, сам наколюсь. Применить на поле боя против наступающей матерой пехоты противника, имеющей за плечами огромный опыт боев по всей Европе, какие-то суперновые тактические приемы? Не смешите меня! Если я что-то и помню из виденных по телевизору тренировок спецназа, морской пехоты или десантуры, то вряд ли смогу все это здесь воспроизвести… Не выйдет из меня и знатного партизана-диверсанта. Все эти красивые картинки из героических фильмов про партизан для меня остаются лишь картинками, от которых до реальной жизни, как до Гималаев пешком. Я ни черта не знаю о настоящей маскировке, о правильном хождении по лесу, об особенностях диверсионной работы! Да вообще смогу ли я вот взять и убить человека?!

«Б…ь, какая Самара? Какая, к черту, машина? Этот же проклятый бункер начали строить только тогда, когда над страной нависла здоровенная задница, – я наконец вспомнил рассказ экскурсовода о начале строительства бункера. – Черт! – тут меня осенила крайне неприятная мысль. – Это же получается… Если я все-таки смогу как-то связаться со Сталиным и он сможет дать пинка немцам, то тогда и бункер не начнут строить… Все, ЖОПА!»

Со скрипом на зубах я снова открыл глаза. Пытаясь хотя бы немного успокоиться, я стал разглядывать своих новых родственников. Вот, у окна сидела и дремала бабуля, даже во сне умудряющаяся сохранять строгое и недовольное выражение лица. Ее тонкие поджатые губы, немного крючковатый нос и тщательно зачесанные назад волосы, слегка видневшиеся из-под темного платка, словно говорили окружающим: «не подходите ко мне и не заговаривайте со мной, у меня и без вас хватает проблем и забот». Полную противоположность собой являла Настя – кудрявый ангелочек в легком платье, лицо которой выражало полную безмятежность и довольствие.

Я смотрел то на одну, то на вторую, потом переводил взгляд на проносящиеся мимо нас деревья, столбы, одинокие деревенские избы. Все это было таким спокойным, мирным… Мне же в это мгновение внезапно пришла в голову страшная мысль о том, что все скоро изменится, и на долгие годы люди будут жить лишь одной войной. «И больше ничего не будет прежним! От голода умрут сотни тысяч женщин и детей, миллионы мужчин погибнут на фронте… Вы просто еще не знаете об этом. Вы все уже трупы!» С наворачивающимися на глазах слезами я гладил по голове вновь обретенную сестренку и с ужасом понимал, что она-то, скорее всего, погибнет в первую очередь. Как дочь красного командира, ее на оккупированной территории не ждало ничего хорошего. Перед моими глазами проходили страшные образы надвигающейся войны – скалящие зубы немецкие солдаты, пустые глаза русских женщин, высохшие до состояния мощей детские трупики, километры колючей проволоки на высоких изгородях лагерей.

Так я сидел еще долго, пока, к своему удивлению, не осознал, что меня начало отпускать. Исчезло или, точнее, притупилось это тяжелое чувство надвигающего апокалипсиса, которое еще некоторое время назад грызло меня, словно злобный пес, и теперь я вновь мог более или менее спокойно подумать о своем будущем.

«Не о том я думаю… Письмо, Сталин, партизанщина, профессор Виноградов с его телепортом… Нет, черт побери, не о том я думаю, – взгляд в проносящуюся мимо пустоту, в которой нет-нет да мелькнет редкий огонек фонаря станции, чуть подтолкнул мои думы в другую сторону. – Сначала мне надо убраться из окрестностей Вязьмы. И желательно сделать это до подхода немцев. Если этого не сделать до конца сентября, то я могу попасть под немецкий каток. А вот как и куда мне свалить, это большой-большой вопрос… Вообще для любого шага мне нужна информация. Сейчас я полный ноль в местных реалиях и раскладах».

За составлением всех этих наполеоновских планов я и не заметил, как заснул. Мерный стук железнодорожных колес, приглушенный свет, тепло одеяла – все это действовало не хуже снотворного.

Разбудила же меня резко заелозившая Настя, острыми локтями больно ткнувшая меня в живот. Открыв глаза, я обнаружил, что бабуля уже проснулась и шуршала какими-то бумажками в своей котомке.

– Вставай, Митька. Ужо будет наш полустанок, – и она выразительно потрясла своим мешком. – Собирайся и Настьку буди.

Через какие-то полчаса мы уже стояли на сбитых в единое полотно просмоленных шпалах, которые, видимо, изображали собой перрон, и смотрели вслед уходящему составу.

– Хватит рассиживаться, – бабуля закинула котомку за спину и бодро поковыляла в сторону хорошо натоптанной тропки – чувствовалось, что люди со станции именно по этой тропе и ходят. – Напрямки махнем, – она махнула рукой в стоявший непроходимой стеной лес. – Тут тропками всего ничего, с пару километров будет.

С Настей то на прицепе, то на загривке я приноровился не сразу. Лишь через несколько сотен метров вроде бы начал привыкать к вопящему и дрыгающему живому рюкзаку за спиной. Оказалось, идти через лес было не так уж и страшно. Тропка, по которой мы шли, петляла между громадинами дубов, раскидистыми кронами накрывавшими целые поляны. В одном месте тропинка неожиданно ныряла по склону оврага, заставляя нас перепрыгивать через неглубокий ручей; в другом, напротив, – ползла вверх, по поросшему густой травой холму.

«Да, у нас такого не увидишь, – перешагивая через очередной протянувшийся через тропку корень, подумал я. – В нашей полосе леса рафинированные. Здесь настоящая тайга!» И пусть это была не тайга в ее настоящем смысле, но описать увиденное иным словом у меня просто язык не поднимался. «Здесь вообще, кажется, сделаешь шаг с тропы и потеряешься… Знатный лес… Партизанский».

Через несколько километров, когда мы вышли на проселочную дорогу, нас догнала скрипучая телега, на которой мы и продолжили наш путь.

– Как доберемся, тебе, Митька, сразу же надо к приседателю бежать, – начала бабуля, едва только пристроилась на телеге. – Чтобы пристроил тебя куда-нибудь… Слышь, окаянный?

– Вот и добрались, – наконец подал голос молчавший все это время возница – сухонький, заросший по самые глаза бородой мужичок. – Слава богу, серые сегодня на пути не шалили, – он размашисто перекрестился и подмигнул мне. – Что, Митька, чай, волков-то нашинских не позабыл?

Я скривился от такой подначки, но сразу же забыл о ней. Все мое внимание занимал открывавшийся вид на село. Любопытство мое совсем не было наигранным… Я как заведенный вертел головой по сторонам, стараясь запомнить любые подробности, которые позднее могут спасти мне жизнь. «Улицы кривые, не то что у меня в деревне. Не поймешь ни хрена, куда идти. Как они тут строились?! Один дом окнами сюда, другой в обратную сторону, – село словно оседлало несколько оврагов и холмов и поэтому казалось каким-то многоуровневым. – А вот, похоже, и местная власть. Флаг, табличка какая-то. Надо запомнить… Кажись, сворачиваем. Бог мой, что это за халупа? Может, нам не сюда?!»

Заросший бородой мужичок что-то протяжно прогудел, натянув поводья, и его лошаденка встала как вкопанная. Стало быть, я не ошибся – нам именно сюда. «Вот, значит, ты какая, Старая Падь. Б…ь! Дерьмо!» Спрыгнув с телеги, я тут же вляпался в свежую, еще дымящуюся коровью лепешку. И это, по всей видимости, очень ярко и символично отражало ту ситуацию, в которой я сейчас находился и в фигуральном, и настоящем смысле…

«Ну вот, а теперь пора “врастать” в местную среду и вершками, и корешками. Ха-ха, черт!» К сожалению, разработанного ПЛАНА «врастания» у меня так и не появилось. ПЛАН?! Вообще о каком плане сейчас могла идти речь? О большом красивом листе ватмана с синими и красными стрелочками, ведущими на встречу друг другу?! О плане победы над Америкой, который висит у каждого уважающего себя патриота на стене под ковром? Или о плане победы над Германией? Да у меня в эти секунды буквально голова пухла от десятка целей и задач, которые все казались мне важными и нужными… Это и связь с руководителями страны, и своя эвакуация из этих мест, и создание своей команды, и поиск профессора Виноградова – создателя телепорта и так далее, и тому подобное.

Правильно же сориентироваться в этом времени и грамотно расставить приоритеты во множестве вставших передо мной задач мне крайне мешал недостаток знаний о местных реалиях. Я и шагу не мог ступить, чтобы не попасть впросак. Спасибо, еще спасало молчание и недавнее лежание в больнице! Можно было сделать просящие глаза с наворачивающими на них слезами или, наоборот, придать лицу каменное бездумное выражение, после чего многие вопросы окончательно исчезали.

Если честно, я о настоящем вообще ни черта не знал… Ни о гигиене этого времени (чем, в конце концов, зубы чистить? или подтираться-то?), ни о документах (какие у меня должны быть бумаги? «Уши, лапы и хвост», что ли?), ни о местной пище (а где конфеты?), ни о местной власти (кто тут в селе вообще самый главный босс?), ни о специфических оборотах речи (кто-нибудь что-нибудь завернет эдакое, а ты ни слухом ни духом), ни о местных газетах и радио (насколько это был объективный источник информации) и так далее. Кроме этого, было еще множество нюансов, которые мне просто жизненно необходимо было знать, чтобы сойти здесь за своего и не казаться белой вороной.

Словом, я прикинул следующим образом. В моем распоряжении было примерно две недели чистого времени до начала местного апокалипсиса – до начала войны. Потом был еще примерно месяц до того, как немецкие войска появятся в этой местности. Значит, полтора месяца у меня есть!

И отталкиваясь от этого срока, я и отвел себе на добычу информации почти целую неделю. Семь дней и семь ночей – это, по-хорошему, много или мало? Целых сто шестьдесят восемь часов? Вот я проверил, насколько это время субъективно и объективно велико… Оказалось, это катастрофически маленький срок, за который было крайне сложно стать своим. Я, отводя себе эту неделю, еще мыслил категориями XXI века, когда и скорости передвижения, и каналы распространения информации, да и сама информация, были совершенно иными.

Видит бог, я даже представить себе не мог, насколько сложно оказалось разузнать хоть что-то. Чтобы получить какие-нибудь сведения даже о самых обычных вещах, мне приходилось устраивать настоящую специальную операцию, которая не всегда завершалась удачно… Вон пару дней назад в поисках самой обычной газеты я отчаялся до того, что даже попытался залезть в открытое окно чужого дома, где на столе лежали несколько пожелтевших печатных листков. Ведь по-другому раздобыть мне газету было почти невозможно! В селе ее не купить в киоске (да и денег нет), не найти выброшенной на улице (выбросить газету – да такое было просто немыслимым), не раздобыть у бабули (она явно недолюбливала советскую власть, перенося свою нелюбовь и на печать)! Оказалось, познакомиться с местными газетами можно было лишь в библиотеке, куда я пока соваться опасался. Учительница местная и так уж на меня странно косилась, когда шарился по страницам чьего-то забытого на парте учебника.

Я, конечно, не сдавался и ухищрялся как мог! Три дня я с утра и до самого вечера лазил по селу, стараясь посетить все самые важные объекты сельской инфраструктуры. Спасибо, хоть их было не так много, и находились они вблизи от бабкиного дома. Это были сельсовет, школа с библиотекой, медпункт – местный зародыш ФАПа, колхозное правление, колхозные мастерские, сельская лавка, возле которых я терся постоянно!

Еще меня сильно выручало молчание и, конечно, сам факт лежания в больнице, которые позволили «отбрехаться» от председателя колхоза. Этот деловой до ужаса мужичок, бывший вечно в «мыле», меня просто замучил, каждодневно пытаясь вытащить в поле и усадить за рычаги трактора. Придет и начинает талдычить: «Ну что ты, Митюха, опять отдыхаешь?! Уважь уж обчество. Колька, паразит, снова запил. Уже пятый день пьет без просыха, а трактористов больше нема…» Словом, бродить по селу приходится с большой осторожностью – то прихрамывая, то постанывая.

Как ни странно, но такая нехитрая маскировка хорошо помогала. И редко кто-то из сельчан обращал на меня, особенно ковыряющего в носу, внимание (за что им спасибо большое). Они сновали между сельсоветом и колхозным правлением, школой и лавкой, разговаривая, крича, ругаясь, бормоча и шепча.

Иногда мне перепадало даже чуть больше, чем обрывки малопонятных разговоров. Так, на второй день моей эпопеи в селе и вынужденного караула возле школы я стал свидетелем одного интересного разговора между той старой учительницей и отцом одного из учеников.

– Вы, Наталья Павловна, не сумлевайтесь, мой негодник все сделает, – добродушно бухтел крепкий мужчина, мявший в руках полотняную кепку. – Он эту книжку у меня всю прочитает. От корки до корки! Все про наше село будет знать! Как отче наш! Ой! – мужичок почему-то вдруг замялся, едва произнес про «отче наш». – Я говорю, все выучит…

На подоконнике открытого окна школы как раз и лежала та самая книга о селе. Судя по ее видневшейся мне обложке, это была еще не старая книжка. По всей видимости, какое-то исследование по краеведению. Словом, вы понимаете, что я не мог не сделать стойку на нее. Краеведение – это ведь не только и не столько история, это и знание о настоящем этого села и окрестной местности: карты, дороги, знаменитые жители, памятные события и еще много чего интересного и нужного мне.

– Вы уж, Фома Егорович проследите, будьте добры, – послышался строгий голос учительницы. – Он же у вас умненький мальчишка. Хулиганит только иногда. Вчера вон доску школьную воском натер. Смотрите, писать совсем невозможно.

Я встал на цыпочки и осторожно заглянул в окно. Там, в классе, пожилая женщина в темном жакете и светлой длинной юбке продолжала жаловаться на одного из своих учеников.

Та самая книга лежала буквально в нескольких сантиметрах от меня. Я даже год издания разглядел. Всего лишь 1939 год! Какая удача! Совсем свежак!

– А за эти его непотребства я ему выдам по первое число ремнем-то! – батя ученика вновь начал бухтеть. – Он у меня сидеть пару ден не сможет!

Словом, книгу я эту не мог упустить. Да чего греха таить, пришлось мне ее утащить.

В другой раз я почти полдня пролежал в лопухах, подслушивая девчачьи разговоры. Если честно, даже предположить не мог, что за бесполезной шелухой в них будет столько полезной и нужной информации! Я, конечно, опух от бесконечных разговоров о каких-то новых и ярких тряпках у бесстыдницы Аленки – председательской дочки, о смазливом парне – шофере и гармонисте. Но наградой мне стала информация о девчачьих песенниках! Да-да, об этих сшитых вместе и тщательно украшенных обычных школьных тетрадках, куда девчонки записывали понравившиеся им песни, вклеивали яркие картинки и прочее. Я же запал на нечто другое… Оказалось, там могли попасться и поистине золотые сведения – о местном роднике, о расписании поездов на ближней к селу станции, о ближайших средних и высших учебных заведениях и так далее.

Все это натолкнуло меня на одну мысль, которая поначалу мне показалось лишь интересной. Время же показало, что эта идея оказалась пророческой! Размышляя о сложностях получения информации и трудности передвижения, я задумался о помощниках. «Если уже сейчас я скатился до воровства газет и книг, то что произойдет, когда мне понадобится что-то более серьезное?! Еда, вещи, деньги, оружие, в конце концов?». По-хорошему, эта мысль о помощниках, а может и настоящей команде пришла мне уже давно, но именно сейчас она начала оформляться во что-то более или менее осязаемое. «Сейчас один я точно ни черта не смогу сделать. Для меня вон даже раздобыть газету – уже целая эпопея. Чего тут говорить про станцию или про Москву. Значит, мне нужны люди. И думать о них нужно уже сейчас, а не тогда, когда немец нам всем даст пинка под зад».

Знаете, сидение в лопухах оказалось очень эффективным. Если бы, конечно, не муравьи, я бы наверняка додумал тот самый главный ПЛАН до самого конца. «Однозначно начинать нужно с тех, кто ближе всего. А кто это? Правильно, бабуля! Надо ее для начала как-то вербануть». Муравьи кусались все сильнее и сильнее, а шевелиться особо резко было нельзя. Продолжавшие трещать девчонки за свои раскрытые тайны меня определенно бы порвали на множество маленьких медвежат. «Бабка вообще-то крепкий орешек. Такой в КГБ работать. Или как там сейчас все это добро называется? НКВД, точно! С ней придется повозиться… Вообще здесь спешить нельзя».

Однако, счастливый случай мне все же помог подобрать к ней ключик. Произошло это благодаря одной случайности, на которую я сразу и не обратил внимание… Где-то на исходе первой недели, которую я дал сам себе на подготовительный этап по сбору информации о селе и ее жителях, я решил основательно взяться за свою главную проблему – молчание. Ведь врач еще в больнице сказал, что с точки зрения физиологии у меня было все в порядке. Значит, мне нужно лишь работать и еще раз работать над своим молчанием.

Вообще-то кое-что я уже умел. Ха-ха! Мычал я прекрасно. Так мычал, что сельские коровы обращали на меня внимание, принимая, по всей видимости, за своего. Вдобавок после первых тренировок – о чудо! – у меня стали получаться кое-какие слова. Правда, было одно огромное НО! Мое горло очень быстро уставало и после длительных словесных упражнений начинало выдавать одни сплошные хрипы… Словом, для прокачивания навыка общения, без которого, в принципе, было не обойтись, будь ты хоть семи пядей во лбу, я начал каждый вечер тренироваться разговаривать. Проделывал я все это скрытно, таясь от своих новых родственников.

В тот вечер, когда проблема с бабулей наконец-то начала разрешаться, я, как и обычно, забрался в дальнюю часть двора. Здесь у задней бревенчатой стены дома я уже успел в высокой крапиве вытоптать небольшой пятачок, где, собственно, и расположился. За несколько вечеров у меня уже сложилось несколько упражнений, с которыми я и работал.

– Лы-ы-ы-ы-ы-ы, – негромко пытался я рычать, чтобы зазвучала буква «р». – Л-ы-ы-ы-ы-ы-ы. Челт! Не идет… Лыцаль, лыцаль, лано, лов, – говорил я, растягивая слова, но все равно ничего не получалось. – Челт! Челт! Плоблема…

Помучившись так с полчаса, меня вдруг осенило. «Стоп! Что это я пыркаюсь? Помнится, как-то наш всеми любимый доктор Малышева говорила про работу логопедов… Чего уж она там трындела-то?» Перехваченные когда-то с экрана телевизора фразы вспоминались с трудом. «Кажется, логопеды советовали в таких случаях говорить распевно или просто не париться и петь. Точно! Они советовали петь!» Я обрадованно потер руками. Что ни говори, а наука должна просто обязательно помочь в таком вопросе!

«Сейчас, сейчас, мы что-нибудь затянем». Я потоптался на своем пятачке, окруженном высоченной крапивой, но в голову ничего не шло. «Б…ь, уж не киркоровское ли гуано затянуть? Хотя “Цвет настроения синий” вроде и ничего». Как на грех, ничего адекватного не припоминалось. Там, в своем времени, я не был особым меломаном, хотя в машине многое и приходилось слушать. «Дожил… Нужно петь, а ничего не идет в голову!»

В конце концов я нашел песню, а точнее, меня нашла песня. Если честно, в тот момент я с чувством хлопнул себя по лбу, не понимая, и как я раньше не додумался до этой единственной песни. А, по-хорошему, какая еще песня должна была мне вспомниться в преддверии тяжелейшей в истории страны войны?! Только одна, и называется она «Священная война»!

Боже, как я пел! Я не пел, я жил этими словами! За каждым звуком великой песни перед моими глазами вставали лица сгоравших в танках советских танкистов, вгрызавшихся в противотанковых рвах в мерзлую землю женщин, орущих от диких перегрузок пилотов, встававших во весь рост под пулеметные очереди советских пехотинцев… Едва речитативом я начал напевать первые слова песни, как буква «р» чудесным образом начала звучать. И с каждым новым разом она звучала все четче и четче.

Вставай страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною

С проклятою ордой!

В какой-то момент слова песни-марша, песни-клятвы, песни-призыва я уже пел в полный голос. Правда, голос этот был нетвердым, напоминающим детский и писклявым, однако напор и мощь песни все равно чувствовались…

БАМС! Вдруг с силой хлопнула дверь нашей избушки! Я тут же заткнулся и нырнул в самую гущу крапивы, откуда прекрасно просматривалось наше крыльцо. «Вот же старая карга! Я, дурень, и не заметил, как она вернулась». Прямо перед входом, что-то бормоча себе под нос, лежала бабуля. Корячась, она крепко обнимала какой-то сверток, в котором я, к своему изумлению, узнал оклад ее самой оберегаемой иконы «Владимирской Богородицы». «Чего это она?» Высунувшись из крапивы, я с изумлением следил за ней. «Она же с этой иконы буквально пылинки сдувала, а тут куда-то тащит ее… Подожди-ка, она чего-то там бормочет». Я по-пластунски, осторожно отодвигая стебли крапивы, пополз в ее сторону.

Наконец в ее бормотаниях я что-то стал различать.

– Ой, что же это тако? Матерь Божия… – шептала – бормотала бабуля, бережно укутывая полураскрытую икону. – Заговорила… Боженьки мои, чудо-то какое… Дождалась, боженьки мои, дождалась, – было слышно, как она начала всхлипывать. – Богородица заговорила… Плохое что-то пророчит. Темную орду пророчит… Надо скорее к матушке Фросе бежать… Боженьки мои… Что же это тапереча будет?

Расслышав, что это она там бормочет, я немного прифигел. «У бабули что, шифер поехал? Какая еще Богородица? Какая там темная орда? Мать его, да это же…» Меня аж пот с головы до ног пробил от пришедшей в голову мысли. «Это что же получается, бабуля приняла мое пение за голос Богородицы?» Резко вскочив, я подбежал к стене избы, где несколькими минутами ранее занимался своими тренировками. «Черт побери! Отдушина в стене! Мать ее…» Прямо в бревенчатой стене избы располагалось отверстие примерно с кулак взрослого человека. «Вот это я дал! Бляха-муха! У нее же от всего этого мозги могут набекрень съехать… Она ведь совершенно искренне верит!» В этот момент меня осенило! «Вот же он, ключик! Черт меня дери, это же самый настоящий золотой ключик… И как бы это ни было гадко, но я должен буду это использовать в своих целях. Иначе я … мы все здесь сдохнем под немецкими танками».

Глава 4. Попытка не пытка

Интерлюдия 4

с. Старая Падь

Мимо покосившейся изгороди, собранной из кривых жердей, прошмыгнула сгорбленная фигура. У входа в покосившуюся избенку, с крыши которой свисали космы побуревшей соломы, она на мгновение задержалась, поправляя темный платок.

Низенькая дверь со скрипом отворилась и пропустила старушку внутрь избы, в темноте которой играли лишь несколько крошечных огоньков.

– Кто там еще на ночь глядя? – из глубины комнаты раздался скрипучий надтреснутый голос. – Матрен, ты это?

Хозяйка дома, тайная схимонахиня Ефросинья, одна из монахинь Серафимо-Дивеевского монастыря, разогнанного большевиками еще несколько десятилетий назад, приподняла лампадку с оплывшей свечкой повыше.

– Я, матушка Фрося, я, – на освещенный кусочек земляного пола, едва прикрытый соломой, вышла сухонькая бабулька, «божий одуванчик», крепко сжимавшая какой-то сверток. – Я, дура, тебя на ночь тревожу… с вестью…

Она несколько раз перекрестилась и с почтением приложилась к руке хозяйки.

– Матушка… с благой вестью я пришла, – старушка смахнула выступившие слезы вытащенным откуда-то платочком. – Нонче вечером, как только приложилась я к иконке своей, – она осторожно, с благоговением развернула свой сверток, и в неровном свету свечек появился небольшой оклад потемневшей от времени иконы, – и начала Богородицу славить, голосок такой тонкий услыхала… Истинный крест, услыхала, – старушка, вытирая продолжавшие идти слезы, вновь смахнула их платочком. – Голосок был тоненький, тоненький, прямо-таки ангельский…

Схимонахиня, едва прозвучали эти слова, недовольно поджала губы, от чего лицо ее, почти полностью скрытое под черным платком, приобрело суровое, почти каменное выражение. Ей крайне не понравились эти разговоры о голосах свыше, ибо уж очень явно от них отдавало какой-то ересью.

– Что ты, Матрена, такое говоришь? – в руках хозяйка медленно перебирала небольшие костяшки четок с крестиком. – Подойди-ка ближе… – требовательно произнесла Ефросинья. – Голос слышала?

За долгие годы скитаний по разоренным Гражданской войной и голодом селениям и притеснений от помешавшихся от вседозволенности людей монахиня научилась хорошо скрывать свои эмоции. Вот и сейчас Ефросинья, словно ничего и не случилось, внимательно вглядывалась в лицо той, что уже с десяток лет помогала ей вести монашеский образ жизни в этом забытом Богом селе.

– Слышала, матушка Фрося, как есть слышала. Вот как тебя сейчас слышу, так и голосок этот ангельский слышала, – старушка вновь зашмыгала носом. – Тоненький такой, светлый… Я как услыхала, даже расплакалась… – зажатым в руке платочком она осторожно протерла оклад иконы. – А голосок все говорил и говорил… Только слаба я на одно ухо-то. Плохо слышу.

Старушка аккуратно поставила икону на деревянную лавку и вдруг неожиданно опустилась на колени.

– Вот тебе крест, матушка, слышала. Истинно все, что говорю, – она вновь размашисто перекрестилась. – Только, прости господи, не все я разобрала, что голос-то говорил, – продолжала она рассказывать жалостливым тоном. – Про страшные времена слышала я. Будто ворог страшный кровушкой народной зальет всю нашу землицу… и потом встанет весь народ как один…

Хозяйка продолжала сидеть не шелохнувшись. С ровной прямой спиной и неподвижным лицом, она напоминала каменную статую неведомого божества, перед которым склонился один из его адептов.

– А в конце голосок даже запел… Матушка Фрося, словно молитву какую запел, – дрожащим голосом продолжала рассказывать старушка. – Вставай страна огромная… вставай на смертный бой, – она попыталась напеть, но голос ее то и дело прерывался кашлем. – С какой-то черной ордой, матушка, призывал биться…

* * *

Интерлюдия 5

г. Вязьма

Колхозный рынок вблизи железнодорожного вокзала

Пронзительный паровозный гудок разнесся над толпой. С шипением, выпуская клубы белого пара, прибывал московский поезд.

С рынка, придерживая чемоданы, авоськи, а то и обыкновенные холщовые мешки, уже бежали будущие пассажиры – те счастливцы, у кого были заветные билеты. От них не отставали и те бедняки, кому достать билет так и не удалось, и они надеялись на милость и добрую волю проводника.

Сам же рынок, казалось, и не заметил их потери, потому что на смену им уже бежали другие. И эти, так же как и первые, сразу же бросались к неровно стоявшим прилавкам с товаром, к просто сидевшим на земле продавцам. Они деловито копались в мелкой картошке, пожухлой зелени. То и дело трясли доставаемой из кошельков мелочью, яростно торгуясь за каждый металлический медяк.

– Да она же вся проросшая! Еще и подгнившая, поди… – мяла в руках картошку интеллигентного вида женщина в видавшем виды платье. – Надо бы сбросить за такое, а?

– Где гнилая? Ты что, милая? – цыкал через дыру в зубах плюгавенький мужичок. – Картошечка первый сорт!

Чуть в стороне от них почти с таким же успехом торговались старые, уже не раз латанные сапоги, на которые нацелился пузатенький покупатель в большой кепке.

– Гляди, дядя, якая подошва! Гляди, гляди! – пузачу чуть не в зубы тыкали одним из сапог. – Як у слоняки. Знаешь, поди, таку животину, что в Африке обитает… Да этим торбозам сносу нет, – нахваливала их красномордая бабища, продолжая трясти сапогами. – Их еще внуки твои носить будут и меня вспоминать. Бери, не сумлевайся!

Отворачиваясь от этой парочки, мы вновь погружаемся в бурное многоголосье рынка, которое, словно библейское чудовище, говорит множеством голосов…

– Грибочки, соленые грибочки! Миленькие мои, кому нужны грибочки?! Сама солила! – выкрикивал задорный голос молодухи. – Ядреные, хрустящие…

– Да куда ты грабельки свои тянешь, мил человек? – кто-то чуть не шипел низким голосом. – Не видишь, что ли, товар-то знатный!

– За колечко, говоришь… Ну-ка, покажь, – из-за пазухи вылезла рука с небольшим свернутым платочком, внутри которого блеснуло тоненькое колечко с красным камушком. – А говоришь, ничаво нет… Муженек, чай, еще купит.

Но вдруг среди всего этого множества самых обычных голосов, спорящих и договаривающихся о вещах и еде, тебе слышится что-то странное и непонятное. Ты делаешь шаг в сторону, выходя из толкающего людского потока, и оказываешься в нескольких шагах от двух бабушек, плотно закутанных в темные, почти черные платки. В этих сухоньких бабульках в потрепанной одежонке не было ничего необычного, в отличие от их разговора.

– Твоя правда, Марфа, твоя правда, – качала головой одна, что постарше. – Совсем худые времена, совсем, – повторяла она по нескольку раз один и те же слова, словно забывала их. – Истинный крест, неспроста все это…

– Храмы то порушили совсем. А кто рушил? Кто? Сами же… И не отмолишь-то грех такой, – подхватила вторая бабуля. – Матушка Фрося говорит, что Антихристово время наступает… Сказано в Евангелии, что когда придет человек с черным ликом и в черных одеждах, то кровь прольется по земле, – с придыханием говорила она. – Орда проклятых филистимлян придет с запада…

– Икона Богородицы даже замироточила. Сказывают, как начали читать «Отче наш…», так капельки кровушки на ее глазках и появились, – голос второй перешел на шепот. – А потом голоском она своим ангельским запела осанну…

И вскоре уже забыв этот перехваченный кусочек разговора, ты наслаждаешься жарким летним деньком, безоблачным небом и прохладной водой протекающей невдалеке речки. Однако вечером ты вновь и вновь вспоминаешь этот последний разговор и что-то иррационально страшное и чужое наполняет твою душу, заставляя тебя вздрагивать в ночной тишине от любого шороха.

* * *

с. Старая Падь

Заброшенная покосившаяся избенка, крыша которой от времени и непогоды уже давно пришла в полную негодность. Кирпичная труба едва выглядывала из-под кривой шапки бурой соломы.

Палисадник возле дома густо зарос сиренью, придавая избе с выбитыми окнами вид давно не стриженного хулигана. Плотные лапы кустарников, переплетенные друг с другом, почти полностью закрывали тропинку, которая когда-то вела к крыльцу дома.

Однако если же сойти с этой тропки и не побоявшись протиснуться сквозь густой кустарник и стеной стоявшие одеревеневшие стебли крапивы, то можно было увидеть уютную полянку. Это было небольшое пространство хорошо вытоптанной травы, в центре которого стоял перевернутый деревянный ящик с кучей какой-то бумаги на нем.

Я осторожно отодвинул большую ветку сирени и вновь, уже не помню в какой раз, посмотрел на проселочную дорогу, которая вела в сторону железнодорожной станции.

– Черт побери, – раздосадованно прошипел я, опять никого там не обнаружив. – Этот алконавт Колян уже давно должен был вернуться. Неужто этого горе-тракториста повязали в городе с моими письмами? – признаться, от такой мысли у меня все похолодело внутри. – Этот ведь дурень сразу меня сдаст… Б…ь, никому нельзя даже простейшего дела доверить.

Да, я все-таки решился громко заявиться о себе и назвать вслух ту самую Дату! Именно поэтому я уже второй день сижу в этом облюбованном мною логове с самого утра и до вечера, обложившись тетрадными листками и серыми почтовыми конвертиками.

Вчера я полдня буквально в поте лица корпел над первой партией писем, адресованных почти двум десяткам первых лиц. Достоверно не зная особенностей функционирования советской почты в общем и системы перлюстрации корреспонденции в частности, я решил особо не мудрить. «Кто его знает, всю эту машину? А вдруг какой-нибудь излишне впечатлительный товарищ что-нибудь накосячит, и письмецо до Самого не дойдет? А значит, надо подстраховаться…» Словом, я решил настрочить десятки писем в редакции крупнейших газет, областных управлений НКВД и, естественно, самому товарищу Сталину и поднять самую настоящую волну, чтобы слухи о начале войны прошлись по самым верхам страны. Потом же, согласно своим собственным законам жизни, эти слухи, многократно усилившись, должны были дойти и до самого низа. «Надеюсь, потом, когда наступит день Х и придет большая серая немецкая задница, это знание спасет хотя бы кому-нибудь жизнь».

Всю первую партию писем конспирации ради я запаковал в несколько конвертов. На лицевых конвертах я надписал адреса крупных советских газет и за литр вонючего самогона договорился с Колькой-трактористом, что он их в городе в почтовые ящики бросит. Именно эти надписанные сверху адреса должны были сыграть роль маскировки для любого слишком любопытного. Самому Николаю, если честно, было вообще до лампочки, кому и от кого эта увесистая пачка писем адресована…

Во внутренних же конвертах примерно в половине случаев я написал совершенно иные, грозные адреса: «Москва, Кремль, т. Сталину. Лично в руки!», «Москва, Кремль, т. Берии. Совершенно секретно», «Минск, НКВД. Не вскрывать», «Киев, НКВД. Не вскрывать». Не сомневаюсь, что главные редакторы газет дальше сделают всю «грязную» работу за меня и отправят письма именно туда, куда мне и надо.

– Нет, Колян же самый натуральный дурак, а таким чертовски везет, – я вновь высунулся из своего убежища. – Он все сделает, как мы и договаривались. Ведь знает, собака, что это не последняя моя просьба, подкрепленная драгоценным для него пойлом.

Осторожно вернув ветку сирени на место, я вернулся к своему импровизированному столу – еще крепкому деревянному ящику, на котором лежали бумага и конверты. Мне предстояло подготовить очередную партию писем, которые должны были убедить Сталина в том, что я не душевнобольной, не шутник или идеологический диверсант и знаю ОЧЕНЬ МНОГО. «Конечно, кто в здравом уме сразу поверит в такое? Товарищ Сталин? Товарищ Берия? Честно говоря, я бы и сам не поверил, если бы мне кто-нибудь, совершенно непонятный, сообщил о скором начале войны».

– Да… Такие посты, как правило, дураки не занимают… – многозначительно промычал я, обдумывая содержание второй партии писем. – Не та закалка. Попробуй в таком гадюшнике выжить. Да за это орден сразу давать нужно! – я вновь замолчал.

Вопрос о втором послании был слишком серьезным, чтобы писать его с бухты-барахты. Совершенно ясно, что если здесь самого Сталина не впечатлить чем-то убойным и проверяемым, то любые сообщения от меня будут считаться если не намеренной дезинформацией, то уж бредом точно!

– Что-то убойное, тогда он скорее поверит и в остальное… – сев по-турецки, я облокотился на ящик.

По правде говоря, шокировать Сталина какими-то фактами, датированными 22 июня и далее, бессмысленно. Не особо подходила и информация о каких-то внешних, международных событиях, которые легко можно было принять за происки разведок буржуазных государств – идеологических противников Союза. Нужно было что-то сугубо личное – такое, что знал только Он или круг наиболее близких Ему людей… К счастью, у меня было кое-что подобное (спасибо, увлечению брата).

– Дай-то бог памяти, что уж там братишка рассказывал про предвоенное времяпровождение Сталина… Гм… – я машинально начал малевать что-то карандашом на бумаге. – Так-так, что же там у него было?

Так я мучил свою память до тех пор, пока в ней не всплыли кое-какие интересные подробности майских и июньских дней жизни товарища Сталина и его близких. «Что уж там брат рассказывал про мемуары охранника вождя… как его там, блин… Власика и еще одного… э-э-э-э… Рыбкина, нет, Рыбина, точно!» Были там несколько анекдотических и просто обычных историй, о которых посторонние не могли знать. Надо было лишь об этом в письме доходчиво рассказать. «Главное, с датами не напутать. Кто там знает, сколько будут эти письма идти? Два, три, четыре дня? А может, их вообще со страху за сутки на стол к вождю доставят?! Короче, мне нужны пара-тройка фактов, которые не особо устареют в течение двух недель».

– Кажется, есть такое… – я потянулся всем телом; тело от долгого сидения в одной позе затекло и ему адски хотелось подвигаться.

Обслюнявив карандаш, я наклонился над своим кривым столом и, подтянув ближе первый тетрадный листок, начал.

«Уважаемый товарищ Сталин, надеюсь, что мое первое письмо дошло до Ваших рук. Я уверен, что у Вас возникли сомнения в достоверности изложенного. В этой связи хочу изложить некоторые факты, которые должны случиться с Вами в самое ближайшее время.

…А 13 июня, когда Вы сядете за стол обедать, обратите внимание на левый, ближний к Вам краешек скатерти. Вы увидите, что ее кончик испачкан красным. Думаю, Вам не составит особого труда выяснить, что это была пролитая при открывании бутылка с Вашим любимым вином.

…Вечером же, когда Вы посетите театр, обратите внимание на то, что один из Ваших личных охранников немного прихрамывает на правую ногу. Он будет, конечно, отнекиваться, что абсолютно здоров и у него ничего не болит. Однако даже легкая пальпация голени покажет, что у него довольно сильный ушиб ноги и ему, скорее всего, нужен будет осмотр грамотного хирурга.

…16 июня около девяти вечера у Вас может резко повыситься давление и закружиться голова. К счастью, это будет не что-то сердечное, а всего лишь недомогание, которое довольно скоро пройдет. Старайтесь в этот момент прилечь и не подвергать себя особым нагрузкам.

Надеюсь, эти приведенные мною примеры Вас, товарищ Сталин, убедят, что к моим словам стоит прислушаться. И поэтому хочу еще раз повторить: 22 июня ровно в 4 часа утра без объявления войны немецкие войска перейдут границу, а самолеты фашистов начнут сбрасывать первые бомбы на наши аэродромы! Прошу Вас, прислушайтесь к этому сообщению, чтобы вновь не повторились страшные разгромные поражения Красной Армии первых месяцев 1941 года».

Высунув от усердия язык, я в конце снова поставил свою подпись – «Посланник». А что, должен же Он знать, от кого идут эти письма? Должен! И это имя ничем не хуже, чем Оракул, Кассандра и прочие.

– Так, надо бы это продублировать на всякий случай… Или нет? Все-таки после первой партии к каждому такому письму должно быть особое отношение. Сто процентов, не должны ничего потерять! – отложив немного затупившийся карандаш, я с наслаждением выгнул спину – затекла. – Кстати, не пропарил ли я своего почтальона?

От этой мысли я чуть не подскочил вверх. Не получилось. С кряхтением распрямив затекшие ноги, я подполз к зеленой стене и отогнул одну из веток.

– Ого, да у меня просто бешеная чуйка! – довольно пробормотал я, разглядывая вышагивавшую по дороге знакомую покачивающую фигуру. – А вон и грузовик отъезжает. Значит, он опять мотался в город на колхозной полуторке с нашим завгаром. Хорошо! Рядом вроде не видно кровожадных энкавэдэшников. Ха-ха-ха.

Несмотря на пробивший меня смех, где-то в моей подкорке все равно сидело и зудело понимание совершаемой ошибки. Не понимать, что такой способ связи в этом времени может быть чреват фатальными последствиями, мог только полный идиот. К счастью, полным идиотом я себя не считал! Просто идиотом вроде тоже…

– Посмотрим, посмотрим, что, землячок, ты нам принес, – я начал лихорадочно собирать все свои материалы: конверты, листки, карандаши – и упаковывать их в специально припасенную тряпицу; эти улики надо было пока спрятать до того момента, как я освобожусь. – Я, надеюсь, не длинный и вооруженный хвост…

К счастью, разговор с Николаем, от которого, как и обычно, пока еще немного попахивало, не принес мне плохих новостей. По его словам, он в точности выполнила все, что я ему сказал. Словом, первая партия писем должна потихоньку ехать по своим адресатам.

Успокоившись, я приступил к подготовке другой своей операции, итогом которой должна была стать «вербовка» или «приручение» нашей бабули.

В процессе поиска к ней ключика я пару дней пытался за ней осторожно походить. Однако слежка провалилась! Бабуля оказалась мне просто не по зубам. Она была, как вечный двигатель, постоянно в движении. С самого утра и до позднего вечера бабуля ходила по своим многочисленным товаркам, пациентам, которых лечила всякими травками и еще, как выяснилось, молитвами.

Все же мне удалось узнать кое-что, что было с ней непосредственно связано… Оказалось, в окрестностях Вязьмы в многочисленных селах и деревушках нашли приют почти по полсотни монахинь бывшего Иоанно-Предтеченского монастыря, взорванного еще в начале Гражданской войны то ли красными, то ли белыми. Многие из монахинь, даже самого преклонного возраста, решили не отказываться от своего образа жизни и продолжали все эти двадцать лет придерживаться монашеского правила. Все дни они проводили в молитвах и послушаниях.

Наша же бабуля оказалась одна из тех, кто всячески поддерживал монахинь. Она собирала для них продукты и одежду, а потом самолично и отвозила все собранное. По этой причине бабушка и пропадала целыми днями. «Бабуля-то наша оказалась настоящим энтузиастом. Я же думал, она просто молиться в молельный дом ходит…»

Когда все это узнал, мне пришла в голову одна интересная идея. Тогда она мне действительно показалась очень интересной и многообещающей. «Главное, что она верующая! Как говорится в нашем времени, она фанатично верующая… Прошлый случай с иконой и моим пением это полностью подтверждает».

Пожалуй, придуманный мною план мог родиться только в голове человека XXI века, ценности и ориентиры которого были изрядно расшатаны прогрессом и, мать ее, цивилизацией.

– Значит, верующая? Хорошо! Значит, устроим тебе мироточение иконы, – я тихонько подобрался к избе и убедился, что там никого не было. – Настя уже вовсю спит, а наша бабуля снова где-то бродит.

Я быстро шмыгнул внутрь дома и подошел к лавке, под которой у меня еще с утра был припрятан обломок ножа. Это был небольшой кусок металла с длинной рукояткой из оленьего рога, которым я и полоснул себя по пальцу.

– Ай! Б…ь, как больно-то, – действительно, оказалось очень больно, чертовски больно. – Вот уж и не думал. Так… – я встал на лавку и подобрался к иконе вплотную. – Что мне так гадко-то?

Через неровно пляшущий огонек лампадки на меня укоризненно, но в то же время ласково смотрели уставшие, словно сияющие изнутри глаза Богородицы. Неизвестный художник так мастерски изобразил ее чуть полное лицо с длинными волосами, спадающими ей на плечи, что оно казалось живым.

– Изви… ните… – прошептал я, дрожащим пальцем касаясь глаз матери Бога. – Изви… ните… – и возле ее глаз остались крошечные красные капельки крови, действительно, словно слезы. – Черт… Я должен это сделать. Должен! Понимае… те – должен.

Дальше я уже кубарем вылетел из избы и не разбирая дороги понесся прочь. Мне вдруг так стало гадко на душе, что хотелось где-то спрятаться, свернуться калачиком и тихо-тихо плакать. Именно это я и сделал, забравшись в свое укромное убежище.

Когда я возвратился, было уже за полночь. Пробираясь в потемках по комнате, я сразу же обратил внимание на то, что лампадка возле иконы не горела. Более того, не было и самой иконы! «Значит, сработало! Черт! Черт! Сработало! Я даже боюсь представить, что тут было совсем недавно». На небольшой полочке, заботливо накрытой светлой вышитой тряпицей, совершенно ничего не было. Красный угол был абсолютно пустым. «Похоже, наша бабуля вновь умчалась к своим, чтобы поделиться этой новостью. Значит, дело сделано и осталось лишь ждать, когда эти новости о страшной войне выстрелят среди простого народа… Вот же гадство! – глубоко вздохнул я. – Не для себя ведь все это сделал, а чтобы людей предупредить… А на душе так хреново, что просто беги».

Забравшись на печку, где обычно и спал, я закутался в какие-то старые тулупы, пахнувшие кислой овчиной, и попытался забыться сном. Получилось не сразу. Сон никак не шел. Я то и дело ворочался с боку на бок, вздыхал, сопел. В голове моей не переставая крутилась всякая всячина – огромные укоризненные глаза иконного образа, разгорающийся огонек лампадки, скрюченная фигура бабушки. В конце концов, утомившись, я все же отрубился.

Однако, ближе к утру я неожиданно проснулся, словно что-то меня толкнуло. Я откинул тулуп и резко сел. Вокруг было совершенно тихо, ни звука не раздавалось. Лишь где-то в дальнем углу избенки надоедливо посвистывал сверчок.

«Чего-то не пойму…» Протерев глаза, я по уже годами заведенной привычке машинально вскинул левую руку, чтобы посмотреть на часы. Еще советские, подаренные батей, они больше двадцати лет служили мне верой и правдой, став своеобразным амулетом. «Часы… Где? Сперли? Черт побери, какие, к лешему, часы?!» После нескольких секунд бездумного осматривания кисти руки до меня вдруг дошло. «Часы, часы… Боже мой, как же я мог забыть?!»

От неожиданно осенившей меня мысли я схватился за голову и еле слышно застонал. «Недоумок! Пророк хренов! Письма он расписал… Я же про Жукова забыл! Завтра на вокзале в Вязьме, где будущий маршал Победы выйдет из поезда подышать воздухом, у него “тиснут” его наградные часы». Этот эпизод был прекрасно описан в фильме «Ликвидация», в котором случай с часами Жукова был перенесен из Вязьмы в Одессу. «Точно! Константинович должен сегодня поездом выехать из Москвы. Кажется, это была инспекция по войскам Западного военного округа, должная проверить, какие выводы были сделаны местным командованием из январских военно-стратегических игр. Да, точно! В моем времени это была довольно громкая история. Оказалось, что местное командование совершенно не чесалось по поводу исправления недавно выявленных косяков. У них там была какая-то охренительная задница! Танки без горючего и запасных частей, старшие командиры в постоянных отпусках, самолеты на аэродромах стояли без маскировки. Насколько я помню, в шоколаде были лишь погранцы, которые, черт побери, через пару недель и лягут в землю, не тронувшись с места… Словом, Жуков на месте должен был выдать знатных люлей. К сожалению, громоздкой и неповоротливой Красной машине этот пинок окажется слишком поздним, санкционировав дополнительную неразбериху в командном составе и реорганизацию в структуре войск. А к 22 июня эта неразбериха окончательно выйдет боком всей стране, лишив инициативы все высшее командование приграничных округов».

Я сидел, не шелохнувшись, боясь спугнуть эти мысли. «Хрен с этими моими письмами. Пока они еще дойдут, пока еще в них поверят, уже война будет в самом разгаре! Немец попрет так, что будет уже не до моих предсказаний… Короче, не хрен ломиться через парадные ворота, если можно спокойно постучаться в задние. Жуков, по всей видимости, адекватный товарищ и просто обязан прислушаться к моим словам. Тем более что они полностью соответствуют его выводам по итогам военно-стратегической игры, в которой он, по сути “играя за немцев”, полностью разгромил советские приграничные войска».

С каждой минутой раздумий мне все больше и больше нравилась мысль обратиться именно к Жукову, который, как считали историки, имел определенное влияние на самого Хозяина Кремля. Я, конечно, знал и о тех собаках, которые «вешались» на Жукова… О наклеиваемых на него «истинными историками» таких ярлыков, как «генерал любой ценой», «товарищ только вперед», «завалить противника трупами бойцов» и так далее. Знал и об этом, и о многом другом, но Жукова по-прежнему считал одним из победителей.

«Да, именно на вокзале Вязьмы у него должны утащить часы. Вроде, какой-то пацан-беспризорник подойдет и спросит закурить, а потом пропадут часики… Это должно произойти уже завтра! Времени совсем не осталось». Я лихорадочно вспоминал расписание поездов, идущих через нашу станцию на Вязьму. «Стоп! Кажется, в семь утра с копейками московский поезд делает у нас короткую остановку. Потом до самой Вязьмы он идет примерно два-три часа, как повезет… И если я на станции сяду, то что-то и может выгореть… Черт, и письмо уже поздно писать! Неужто придется ему все открыть? Он, конечно, адекватный, спору нет, но у него тоже есть свои тараканы. И как бы они не выкинули завтра какой сюрприз!»

Открыться, конечно, рано или поздно придется. Я в этом совершенно не сомневался! Однако мне не хотелось делать это именно сейчас, пока я был, как говорится, со спущенными штанами. Вот с момента появления «запасного аэродрома» уже можно было бы поговорить и в открытую. А пока же… «Ладно, будем ловить момент на месте. Сейчас главное – добраться до станции и попасть на поезд».

Вышмыгнул из дома я на самом рассвете. Оставлять Настю одну было конечно страшновато, но я понадеялся, что бабушка все же скоро подойдет.

Насколько я помнил один подслушанный разговор, где-то в середине села живет мужичок – дядько Бушан, который каждое утро на станцию сына возит на работу. Думаю, как раз с ним-то и доберусь до станции.

Сама дорога на телеге и четвероногом одре, который с виду еле передвигал ноги, заняла около часа. И как говорил сам дядько Бушан, еще крепкий старик разбойного вида: «Это моя кормилица исчо спит. А вот если бы в обед или вечор поехали, то и за половину часа на месте были…»

И вот лес расступился, и показалось одноэтажное здание станции, с двух сторон оседлавшее железную дорогу, на которой уже стоял поезд.

«Вот же старый пень! Из-за его шуток и прибауток едва не опоздали на московский». Я шустро спрыгнул на деревянный настил и побежал к поезду. «Вот же монстр! Я раньше и не думал, что он такой здоровый!» Паровоз, плюющийся перегретым паром и черными клубами дыма, выглядел настоящим гигантским драконом, который с высоты своего роста с презрением смотрел на крошечных людишек. «К такому и подходить страшно!» Постояв несколько секунд и полюбовавшись такой мощью железного монстра, я быстро юркнул внутрь пульмановского вагона.

– Митька, ты, что ли? – внутри я вдруг оказался нос к носу с высоким мощным мужчиной со здоровенными усищами. – В город, смотрю, собрался… Баба Маша как? В порядке? Ворчит помаленьку? А ты, смотрю, все так и молчишь…

Видимо, мужчина хорошо знал и меня, и бабулю мою, поэтому мне оставалось всего лишь мычать в нужных местах и делать жалостливое выражение лица.

– Давай-ка в первое купе иди и сиди там как мышка. А я вам потом чайку с пиленым сахарком принесу… И не шуми. Слышишь, Митька? У меня в вагоне тут московские генералы в купе. Всю ночь гудели, а сейчас почивать изволят, – с усмешкой негромко добавил проводник. – Давай иди. А я пойду пройдусь, пошукаю, все ли в порядке…

Направленный толчком руки в сторону купе, я довольно быстро оказался на месте, которое практически не отличалось от недавнего. Здесь также была немного обшарпанная кожаная обшивка на сидениях, когда-то роскошное полированное дерево на стенах, сейчас уже порядком затертое и в сколах.

Словом, на эти остатки былого великолепия можно было любоваться и дальше, но сейчас… я не имел права терять ни единой минуты.

«Значит, у меня где-то два часа чистого времени, чтобы подобраться к Жукову и поговорить с ним. Вопрос: как это сделать? – я осторожно подошел к высокой двери купе, на которой было прикреплено большое зеркало, и медленно приоткрыл дверь. – Вроде тихо… – так же осторожно я и закрыл дверь. – Походу, действительно все дрыхнут… Рано или поздно они все равно встанут. Раз в моем времени у него на вокзале в Вязьме часы тиснули, значит, скоро наш генерал должен встать. А потом… – тут я хитро улыбнулся, ибо пришедшая в голову мысль показалась мне довольно смешной. – Потом ему определенно придется посетить гальюн или как он здесь называется? Вот там-то с ним и поговорим».

Я вновь приоткрыл дверь и, оставив щелку, стал ждать. За примерно полчаса, показавшиеся мне мучительно долгими, я и сам чуть не отрубился. Несколько раз засыпал прямо у двери и практически вываливался в коридор.

«Ого, кто-то зашевелился, – наконец с той стороны послышался шум по-хозяйски открываемой двери. – Так… Кто это там у нас такой красивый?»

В проеме показалась невысокая коренастая фигура в широченных галифе и белой майке, через которую были перетянуты узкие подтяжки. Через руку мужчины было перекинуто полотенце. В другой руке он держал какую-то толстую кисточку со стаканом. «Это же помазок. Бриться собрался его благородие». Я почти полностью высунулся из своего купе, пытаясь понять, он это или не он.

«Хрен его знает…» Вдруг мужчина повернулся к двери в купе и что-то произнес. В этот момент я почти увидел его лицо. Точнее, увидел лоб! Широченный высокий лоб, жуковский лоб! «Он! Георгий Константинович Жуков собственной персоной. Прошу любить и жаловать! Бриться намылился… Остальные в купе, а значит, пока не высунутся. Удача! Сейчас главное – рылом не щелкать».

Я быстро шмыгнул за дверь и, стараясь не издавать ни звука, пошел в ту часть вагона, где только что скрылся генерал.

«Да, у нас тут не толчок, а настоящие хоромы». Я на глаз прикинул размеры туалета и приятно ими поразился. «Не хреновые, оказывается, в свое время были вагоны! Б…ь, царские! Ого-го! Жуков-то у нас еще и поет…» За плотно прикрытой дверью слышалось не только журчание воды, но и негромкое пение. Правда, разобрал я что-то только про Красную Армию и какого-то барона. Остальное он как-то пробурчал. «Судя по времени, через полтора часа мы будем на месте. Значит, управиться мне нужно за десять, максимум пятнадцать минут. Ну что же, приступим!» Сняв с себя рубашку с длинными рукавами, я напялил ее на голову на манер ковбойского платка и вплотную подошел к двери. Открывалась она наружу, и, к счастью, с моей стороны была даже щеколда, которую я тут же задвинул.

– Эй! – звук моего голоса ткань рубашки глушила слишком сильно, поэтому пришлось ее немного отодвинуть от лица. – Эй! – вновь крикнул я и осторожно стукнул по двери.

– Занято! – с той стороны раздался громкий недовольный и явно командирский голос. – Не понятно, что ли…

«Ну что же, занято так занято. Тогда попробуем жестче».

– Гражданин Жуков! – я добавил в голос металл. Уж не знаю, как это получилось, но через рубашку мой еще неокрепший голос стал явно звучать как-то не по-человечески странно. – Вы меня слышите? Хорошо. Тогда слушайте внимательно.

На той стороне практически мгновенно все стихло. Казалось, он и дышать перестал.

– Сидите тихо и не пытайтесь открыть дверь. Это в ваших же интересах. Меня вы не знаете, – я старался говорить короткими рублеными фразами, при этом иногда чуть растягивая слова, словно русский не был моим родным языком (сейчас все могло пригодиться, чтобы ввести в заблуждение относительно моей личности). – Зато я знаю про вас очень много или почти все. Помните, почти два года назад осенью на западном берегу Халхин-Гола вы крепко выпивали со своим закадычным другом. Вы праздновали победу над японцами… Надеюсь, вы не забыли, что вы говорили о военном таланте товарища Сталина?

На той стороне вообще все умерло. Эти сведения об опасном разговоре в том памятном месте, с которого и взошла звезда военного гения Жукова, я почерпнул со страниц одной книги мемуаров. И, если честно, то сейчас я совсем бы не хотел оказаться на месте нашего генерала. Он прекрасно осознавал, что могло ему грозить даже за малейший намек о тех событиях. В эту секунду было уже не важно, что и как он говорил на той пьянке. Важно, было то, чтобы все это вообще оставалось в тайне.

– Успокойтесь, товарищ Жуков, никто ничего не узнает. А сейчас слушайте внимательно. Возможно, то, о чем я вам расскажу, спасет жизнь не только вам, но и многим тысячам советских бойцов, – я на пару секунд замолк, переводя дух (знаете, как тяжело разговаривать, закрывая рот тканью?). – В результате вашей инспекции выяснится, что командование приграничных войск Западного военного округа совершенно не сделало никаких выводов из недавно проведенной военно-стратегической игры. Вы вскроете множество и других нарушений и недочетов, устранить которые вы уже физически не успеете. Двадцать второго июня ровно в 4 утра немецко-фашистские войска перейдут границу Советского Союза и начнут полномасштабное вторжение. Одновременно с сухопутными ударами воздушным бомбардировкам будут подвергнуты и десятки советских городов – Минск, Киев, Вильнюс…

Я говорил и говорил, пытаясь за короткий срок вывалить на Жукова максимально возможный объем информации о скорой войне. Говорил я сумбурно, скача с одного на другое.

– Вы и без меня знаете, что на новой линии западной границы укрепленные районы совершенно не готовы. Во многих местах лишь приступили к строительству укреппунктов. В другие успели завезти орудия, но забыли поставить снаряды к ним. На старой линии границ, наоборот, многие позиции уже перестали быть полноценными огневыми точками. С них снято вооружение, убраны броневые заслонки с дотов.

С болью в голосе я рассказывал о разбомбленных аэродромах, на которых сгорели, даже не успев взлететь, новейшие советские самолеты.

– Большая часть аэродромов расположена в открытых местах и уже давно сфотографирована немецкими разведчиками. Почти везде отсутствует или совершенно не готово зенитное прикрытие. Вы что, с неграми из Африки собирались воевать? Думаете, немец будет здесь церемонии разводить?

В какой-то момент я почувствовал, что мое время практически истекло, и мне пора бежать обратно в свое купе. Тогда я закончил этот разговор словами о Брестской крепости.

– За все эти ошибки командования, ваши просчеты и дружеские попойки через несколько недель заплатят кровавую цену защитники Брестской крепости, которые несколько месяцев будут в полном окружении сражаться с врагом. И они будут абсолютно уверены, что доблестная Красная Армия вот-вот придет к ним на помощь… Вот и все, что я хотел сказать. А вы, товарищ Жуков, посидите минут двадцать спокойно и не выходите, а то никому здесь не поздоровится…

Глава 5. Из огня да в полымя

Интерлюдия 6

г. Москва, ул. Большая Лубянка, административное здание

Наркомата внутренних дел СССР

Кабинет Л. П. Берии

Народный комиссар внутренних дел Советского Союза с нескрываемым раздражением тряс в воздухе парой листков.

– Это что такое? Я тебя спрашиваю! – взгляд его нехорошо прищуренных глаз буквально метал молнии, обещая все немыслимые кары. – Вы что там – вообще мышей не ловите?

Прямо перед ним навытяжку стоял начальник управления НКВД по Смоленской области Хромов Виктор Яковлевич. Этот высокий мужчина с крупными чертами лица то краснел, то бледнел под взглядом всесильного наркома.

– У тебя же там целая вражеская группа диверсантов окопалась! А они и в ус не дуют, – и в это мгновение маленький Берия почему-то казался гораздо выше почти двухметрового Хромова. – Это надо же… только за одни сутки было выявлено двенадцать писем, в которых содержалась паникерская информация. Ты что, совсем не понимаешь? Это же в чистом виде клевета на советских руководителей и на товарища Сталина лично! – листки в руке Берии снова взлетели к верху. – Эти подонки хотят посеять панику в приграничных районах! И, как я вижу, им это прекрасно удается…

Нарком несколько раз прошелся по кабинету, переводя дух. Потом подошел к своему столу и оттуда вновь угрожающе зыркнул на своего подчиненного.

– Сроку тебе, Хромов, неделю! Докладывать мне будешь каждые два дня о проделанной работе. Через неделю чтобы эта сволочь была у меня здесь, – он с силой хлопнул по столу, сваливая на пол резную подставку под карандаши. – Делай что хочешь… Хоть у каждого почтового ящика ставь по милиционеру, хоть шерсти всех бывших под гребенку, но результат мне обеспечь. Понял?

Тот судорожно что-то прохрипел, пытаясь вытянуться еще больше.

– Товарищ народный комиссар… – сведенное судорогой горло Хромова с трудом пропускало звуки, – внутренних дел… Как выяснилось, писем было больше… – при этих словах лицо Берии исказилось. – Один из работников почты сообщил, что в тот день в районе центрального отделения почты было брошено в почтовый ящик пятнадцать похожих конвертов.

– Твою мать, – выругался Берия, расстегивая верхнюю пуговицу кителя и освобождая шею. – Еще три письма. Целых три письма где-то гуляют… [нечетко произнесенное ругательство на мегрельском языке]… Хромов, разберись со всем этим! Слышишь, разберись! Увеличить число патрулей возле учреждений. Усилить проверки приезжающих на станциях! Чтобы больше ни одна сволочь не смогла голову поднять! Ты меня понял?! И достань мне этого писаку, пока не стало поздно… для тебя.

Интерлюдия 7

Василевский А. М. Дело всей жизни / мемуарная литература. – М.: Политиздат, 1989. – 239 с. [выдержка]

«…Я тоже был на том памятном заседании в Кремле, по результатам которого было смещено все высшее военное и политическое руководство Западного Особого военного округа. Лишились своих должностей командующий войсками Западного Особого военного округа генерал армии Д. Г. Павлов и начальник его штаба В. Е. Климовских, которые были взяты под стражу сразу же после окончания заседания.

Признаюсь, для всех нас тогда это было самым настоящим шоком. Ведь многие из нас, кто участвовали в январских военно-стратегических играх, еще помнили, с какой теплотой и уважением по отношению к Павлову тогда высказывался сам Сталин. После катастрофических допущенных Павловым в игре просчетах Хозяин лишь снисходительно пожурил его за них. А тут мгновенное лишение должности, всех званий, наград и последовавший за этим арест.

…Не меньшим открытием для нас стали и результаты генеральной военной инспекции боеготовности войск Западного Особого военного округа, о которых в свойственной ему резкой и безапелляционной манере доложил Георгий Константинович Жуков. Он рассказывал о настолько ужасных вещах, вскрытых в ходе инспекции, что это не укладывалось в голове… О сотнях новейших танков, которые были не способны тронуться с места или проехать несколько километров без поломки. Об отсутствии в танковых частях запасов горючего, боекомплекта. О крайне низкой профессиональной и боевой подготовки танкистов, артиллеристов, летчиков. О полном разгильдяйстве в отношении маскировки аэродромов с новейшими самолетами. О процветании в некоторых военных частях пьянства.

Однако больше всего меня поразило другое. Ведь о проблемах с двигателями и трансмиссией у наших новых танков были известно и раньше. Оказалось, что после объявления учебной тревоги абсолютное большинство механизированных соединений Западного Особого военного округа оказалось целые сутки не способно выдвинуться к заданным рубежам. С командованием многих из них даже вообще не удалось наладить связь. Это были ужасные свидетельства, особенно в преддверии войны с грозным и опытным противником, который в совершенстве изучил все приемы и методы современной войны.

А ведь войсковые соединения Западного Особого военного округа считались одними из самых боеспособных. Сюда последние месяцы массово шли самые современные танки и самолеты. На всех совещаниях и заседаниях генерал Павлов неустанно рапортовал о растущем профессиональном и военном мастерстве вверенных ему войск. Его как грамотного руководителя не раз ставили нам в пример.

…Сталина в таком взбешенном состоянии я ни разу не видел. Взяв слово после доклада Жукова, он буквально рвал и метал, обвиняя генерала Павлова в том, что из-за своего разгильдяйства и преступной халатности тот фактически оставил без прикрытия всю западную границу страны… И тогда мы даже предположить не могли, насколько пророческими окажутся слова Иосифа Виссарионовича».

* * *

с. Старая Падь

Последние несколько метров до дома я уже еле передвигал ноги, цепляясь, словно за спасательный круг, за штакетник забора. «Эти секретные операции, думаю, меня когда-нибудь доконают, – шептал я про себя. – Б…ь, вторые уже сутки толком не сплю!» Налившиеся свинцом ноги наконец начали окончательно отказывать, заплетаясь в немыслимые узлы.

– Ба! Вот он, кобелина! Вы только полюбуйтесь на него! – а бабка меня уже встречала настолько противным и скрипучим голосом, что меня аж покоробило. – Ты где шлялся-то, дубина столеросовая? Слышь, дурында?

Я устало замычал, как и обычно, только лишь бы она отстала. Вообще тот факт, что я заговорил, еще никто и не знал.

– Гулял он. Знамо дело, что гулял… – ворчала бабуля, поворачиваясь к дому. – А то не видно… Аж с лица-то спал. И что за девки только пошли? Немой ведь, ан нет, гож им! Хотя молчун-то в этом деле даже лучше… Кхе-кхе… Давай-ка в дом. Поснедай там, чаво я приготовила, а то ехать скоро надоть.

Я мысленно застонал. «Какая еще поездка? Ноги вон того и гляди отвалятся! За ягодами, что ли, опять… Рано вроде еще… Вот бабуля – Терминатор прямо, неймется ей».

В доме я сел на лавку и с облегчением вытянул гудевшие от усталости ноги. «Боже, как же это классно! Валялся бы так и не вставал». Глаза мои закрылись от наслаждения.

– С молочком вона ешь, – бабка появилась в двери и сразу же приметила мою безвольную тушку. – Куда же ты такой ходил-бродил? Совсем вона квелый… Хе-хе, заездили совсем мальчонку, – проскрипела старушка. – К полудню нам на станции надобно быть. Слышь, Митька? – я с забитым ртом кивнул в ответ. – Настьку еще собрать надоть. В Дубок поедем. Матушка Фрося просила в тамошний скит икону передать.

Не сразу до меня дошло, о чем вообще она говорит. Я лениво крутил горячую картофелину, пытаясь ее очистить от липкой кожурки. «Опять поезд. Черт! Какие-то Дубки еще… Название какое-то смешное…» И оно мне показалось немного знакомым, словно слышал его недавно. «Дубок, Дубок… А, тот проводник из генеральского поезда что-то про эту деревушку говорил. Точно, оттуда он родом!» Наконец я вспомнил… и тут же обомлел, припоминая и остальное.

– Кхе-кхе-кхе, – кусок картошки, что я куснул в процессе раздумий, тут же колом встал у меня в горле. – Кхе-кхе-кхе! – никак не мог откашляться я и начинал задыхаться. – Кхе-кхе-кхе! – кусочки злополучного картофеля буквально раздирали горло. – Кхе-кхе-кхе!

Наконец бабуля с силой ударила меня по спине, возвращая мне способность свободно дышать и ругаться. Да-да, я ругнулся, точнее, попытался выругаться! «Да что же это такое?! Б…ь! Б…ь! Что же за невезуха такая? Сначала нелегкая меня притащила меня под Вязьму, под которой через месяц начнется самая настоящая мясорубка. Теперь еще и бабка, старая карга, отчудила! В Дубки намылилась! В скит! Иконку передать! Иконку, мать ее! За пять дней до войны! В Дубки, что все лишь в тридцати километрах от Бреста! Охренеть!» Я даже сползать с лавки начал от такой новости. Руки безвольно упали на стол. «Старая, ты совсем с дуба, что ли, рухнула?! Это же Брест! Брестская крепость! Да уже от этих только слов поджилки трясутся! Брестская, мать ее, крепость! Понимаешь?! Брестская крепость!»

– Митька! – обеспокоенно вскрикнула бабка, подходя ко мне ближе. – Чаво это с тобой? Болит, что ли, где?

Словом, через пару часов мы опять оказались на той самой станции. «Что-то я становлюсь настоящим путешественником в этом мире! – подумалось мне. – Буквально летаю… К сожалению, только не в ту сторону, в которую надо!»

Забравший нас с перрона поезд стоял всего ничего. Мы едва успели зайти внутрь вагона, как он уже начал движение.

– Что, Митрич, по старой памяти найдешь для нас местов-то? – бабка уже калякала с проводником. – До Бреста с тобой поедем.

– Конечно, найдем! – мужчина аж расплылся в улыбке, показывая все свои немногочисленные металлические зубы. – Все сделаем в лучшем виде. Для вас, баба Маша, обязательно найдем.

«Бабулю все, что ли, тут знают? – тихо охреневал я от такого приема. – И там у ней связи, и здесь все схвачено! До станции аж с ветерком нас доставили, едва только она мужичка какого-то попросила. И здесь то же самое!»

Настюха мне, конечно, кое-что рассказывала о нашей бабуле… И лечиться к ней по мужским и по женским болезням большие люди ходят, и монахинь она подкармливает, и с председателем местным что-то мутит. «Прямо не бабка, а крестный отец! – давался я диву. – Вот с кем, пожалуй, тут и надо разговаривать о войне! Она-то уже всех на уши поставит!» Подумав об этом, я и замер. Эта мысль вдруг мне настолько понравилась, что я чуть не выматерился! Хорошо, удалось сдержаться.

– Вот, Мария Ермолаевна, прошу вас сюды пожаловать, – подхватив под ручку нашу старушку, проводник вел ее вперед по коридору. – У нас тута одни военные, командиры. Что-то последние пару дней все как с цепи сорвались. Один состав за другим, один за другим… Но есть у меня тута местечко одно свободное. Вас туда и определю. Вот, прошу!

Не знаю, уж чем ему бабуля угодила, что вылечила, но мужик постарался! Купе было просто шикарным по местным меркам. По обоим стенкам стояли широкие лавки с высокими спинками. Кожа на них была с коричневатым отливом, хорошо сохранившаяся. У самого окна стоял столик с витыми ножками. Ну просто мечта, а не купе!

– Спаси тебя бог, Митрич! Угодил так угодил, – морщинки на лице бабушки разгладились, она его несколько раз перекрестила в воздухе. – А вы, сорванцы, что встали столбом? Садитесь. Настька, давай-ка накрой пока на стол. Откушаем, чтобы дорожка наша была лепой…

На стол легла немудренная пища. Яиц с десяток, кусочек сальца с мясными прожилками, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Рядом пристроилась краюха каравая с темной коркой. Пара луковиц и коробочка с солью. Вот, пожалуй, и все.

– Отче наш… – бабушка привычно зашептала молитву.

Настя тоже что-то забормотала. Один я сидел на лавке, молча.

– Можно, к вам? – дверь купе неожиданно открылась, заставляя меня вздрогнуть.

В проходе стоял какой-то военный, из-за плеча которого явно проглядывало виноватое лицо проводника.

«Ух ты, перец какой красивый нарисовался!» А посмотреть действительно было на что… Вошедший младший лейтенант с перекрещенными металлическими пушчонками на петлицах выглядел настоящим орлом. Ярко начищенные сапоги (да в них смотреться можно, как в зеркало), до синевы выбритый, ладно сидящая форма. Вдобавок и взгляд такой жесткий, несгибаемый… Словом, «слуга царю, то есть Вождю, отец солдатам»!

Высокого роста, крепкий, с широченным разворотом плеч, едва только войдя, он сразу же заполнил собой почти все помещение. По ощущениям даже тесно стало.

– Здравствуйте, товарищи, – лейтенант улыбнулся. – А меня к вам определили. Так что принимайте.

Военный аккуратно пристроил в углу купе пузатый сидор, выглядевший довольно тяжелым. И рядом поставил небольшой фанерный чемоданчик, оббитый потертой кожей.

– А это от нашего стола вашему, – достав из своего чемоданчика несколько свертков, он широким жестом выложил их на стол. – Вот печенье и… даже шоколадка, – темная плитка, как это ни странно, была обернута в простую бумагу, ничем не напоминающую этикетку. – А тебе, боец, монпансье… – он протянул мне небольшой светлый леденец.

Недолго думая, я, спрятав в кармашек своей рубашки леденец, взял небольшой кусочек плитки и сразу же отправил его в рот.

«М-м-м-м… Что сказать?» Смаковал я шоколадку долго, растягивая время столько, сколько мог. Когда еще удастся в этом времени шоколад попробовать… А то я все эти деревенские каникулы был на бессахарной диете! Лишь один раз удалось мед перехватить и все! «Черт… Что-то не то». Странным образом для этого тела, но я прекрасно помнил вкус нормального, качественного шоколада, который, тая на языке, оставлял приятное послевкусие. Здесь же я чувствовал что-то другое и, как это ни странно, отчетливо мне напоминающее какую-то химию. «А, вспомнил! Да это же один к одному напоминает вкус той шоколадки из Финляндии, которую я пробовал в далеком 96-м, кажется, году… Тот же неестественный, зверски приторный вкус! И тает вдобавок еле-еле».

Я растерянно смотрел на бабулю, которая тоже откусила кусочек и медленно его посасывала. «Она что, совсем не чувствует, что это дерьмовый шоколад?! Хотя откуда ей, бедняжке, знать-то? Поди шоколада нормально и не видела».

– Я же только из училища, – лейтенант тем временем уже расположился на лавке, оббитой неплохо сохранившейся, правда, местами хорошо протертой кожей. – Вот, теперь на границу еду, – он положил ногу на ногу и с добродушным видом стал нас рассматривать. – Шоколад-то как? Хороший?

Бабка что-то в ответ пробормотала, но к угощению больше не притронулась.

– Тоже в Брест едете? – лейтенанта нисколько не смутила такая угрюмость, он продолжал буквально излучать доброжелательность. – А ты, боец, как с учебой? Отличник, наверное?

«Разговорчивый какой перец, – что-то меня начало напрягать такое поведение парня. – Чего он привязался… Брест да Брест. Брест да Брест. Какая ему, на хрен, разница?!» Тут мой взгляд остановился на его блестевших сапогах, а потом задержался на подошве одного из них. «Сапожищи, конечно, знатные у него. В таких по любой грязи форсить можно. Вон как густо гвоздиками подбиты. Такие точно не сносишь. Оказывается, знатно тут сапоги делают… А гвоздики-то какие необычные… Какие-то многогранники, что ли». Действительно, занимательные были гвозди, шляпки которых представляли собой то ли шестиугольники, то ли семиугольники.

«Мать твою! Да это же не наши гвозди!» Я моментально вспомнил многочисленные хитрые приемчики нашей контрразведки, которым в первые месяцы войны удавалось довольно быстро вычислять заброшенных в наш тыл диверсантов. Это и уже набившие оскомину блестящие скрепки из нержавейки на удостоверениях, и шелковое белье, и те самые квадратные гвозди на подошвах сапог… «Черт, а может, хрень все это! Ну выдали всему выпуску такие на складе. Наши вон с Германией до последнего торговали. Читал, что уже началась война, а где-то еще пытались отгрузить немцам то ли зерно, то ли металл». Я вновь уставился на эти злополучные гвозди, но лейтенант переменил позу, и подошва исчезла с моих глаз.

«Сначала этот непонятный химический шоколад, теперь еще квадратные гвозди… У немцев вроде пищевая химическая промышленность была охренительно развита. Заменители всего делали: и кофе, и чая, и шоколада… Или это моя паранойя?!»

Но я уже смотрел на нашего гостя совершенно другими глазами, выискивая в нем что-то такое, что могло бы выдать в нем диверсанта. «Рослый, выбритый, чистый и чуть надушенный… Ну и что? За собой следит, аккуратист. Может, он лучший в училище и все делает от “а” до “я”… Что еще?» Однако ничего в голову мне не шло. Командир-артиллерист был совершенно обычным, нормальным. Качать его, как в фильме «В августе 44-го» мне никак не удавалось. «Хотя… Что это у него баулов-то столько? Чемоданчик и сидор?! Это что за приданное? Ну пара белья, мыльно-рыльные принадлежности могут быть у выпускника. Из училища едет. Значит, обрасти имуществом просто не успел еще. Не семейный вдобавок. Что у него там может быть? Тушенки пару банок, хлеба каравай, картоха?» Тут я вспомнил, что лейтенант с напряжением стаскивал свой сидор с плеча. «Значит, тяжелый. А для такого лося тяжелый – это сколько килограмм? 10, 15, 20?»

Я буквально приклеился взглядом к этому мешку с лямками, далекому предку современного рюкзака. Под влиянием всех этих раздумий я вроде бы даже стал различать какие-то углы в сидоре. «Что же там за херня? Ящик? Коробка? Б…ь, что же я туплю?! Рация! Конечно, рация! Размер вроде подходящий. Да и время самое то! Восемнадцатое! Сейчас спокойно приедет, снимет комнатушку в городе… И в этой же самой форме даст всем жару. А если еще он не один, а с друганами?» С каждой новой секундой нарисованная мною картина опасного врага становилась все более живой и явной, заставляя меня верить все сильнее.

Однако как бы мне не хотелось, но сделать я ничего не мог! От слова совсем! Правда, когда он на несколько минут вышел оправиться, я все же осторожно пнул ногой по этому сидору. «Б…ь! Он что там, камней, что ли, наложил? Больно ведь… Походу, все-таки рация… Вот же гад! Вообще охренел! Ничего не боится. Наглый! Не по лесам шарится, а в купе едет», – честно говоря, я до глубины души поразился самообладанию этого человека, если он действительно был немецким диверсантом.

«Черт, черт, надо хотя бы попытаться». Я всю ночь не мог толком спать, строя в голове самые фантастичные планы разоблачения и поимки хитрого врага. К сожалению, я промучился так до самого утра, но так ничего и не придумал. Оставалось положиться на волю случая.

Выходили мы из вагона все вместе. Наш попутчик, о чем-то рассказывая соседям из другого купе, медленно спустился на перрон и остановился около вагона. Он положил рядом с собой чемоданчик и закурил, словно чего-то ожидая.

Я же, бледнея от отчаяния, что ничего нельзя сделать, во все глаза всматривался в снующих мимо людей. Видит бог, я уже хотел, наплевав на все, заорать «Ловите шпиена»! Однако тут мне все же повезло. Я увидел…

– Вот! Точно! – еле сдерживаясь, чтобы не заорать от радости, прошептал я. – Патруль!

Возвышаясь над гомонящей, толкающейся толпой, на перроне стоял высокий худой капитан с красной повязкой на правой руке. Взгляд его быстро пробегал по проходящим мимо него людям в одну сторону, а потом возвращался обратно. Чуть позади него стояла пара бойцов комендантского взвода: один – щуплый красноармеец, а второй – невысокий крепыш. У обоих за плечами висела винтовки.

Недолго думая, я замедлил шаг, пропуская вперед бабулю с Настей за ручку, и тут же нырнул в толпу, которая бурлящим потоком проносилась возле стоявшего поезда. С первых же метров я не один и не два раза порадовался, что не ребенок и могу своим весом хоть как-то сопротивляться толпе. И все равно меня как надувной шарик толкали, пинали жирными бедрами, чемоданами, кошелками, какими-то мешками. Я едва успевал уворачиваться от некоторых особо опасных предметов, проскальзывая между снующими пассажирами.

– Дядя… Дядя, – наконец я пробился к патрулю и попытался, заикаясь, привлечь к себе внимание. – А-а-а-а-а!

Однако в шумной разноголосице перрона мой детский голосок был совершенно не слышен. Теряя терпение от того, что враг мог уже исчезнуть, я не выдержал и дернул капитана за рукав.

– Товарищ капитан, смотрите! – первым на меня все же обратил внимание не командир, а один из его красноармейцев – коренастый крепыш. – До вас тут просятся.

И тут капитан обратил на меня внимание. Он чуть наклонил голову и внимательно стал рассматривать меня. «Матерый товарищ… Глазищами так и зыркает, – я изо всех сил пучил свои оловянные глазки, делая испуганный взгляд. – Такого глазками кота из Шрека можно и не пронять».

– А-а-а! – я вновь прочищаю голос и несколько раз тыкаю пальцем в сторону нашего попутчика. – Там э-э-э кра-а-асный командир… э-э стр-а-анный, – я вновь ткнул пальцем в сторону своего вагона, где вроде еще виднелся тот лейтенантик. – С оружием, – я довольно правдоподобно изобразил стрельбу из пистолета. – Очень стра-а-анный командир, – и чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, я вновь ткнул пальцем в сторону того парня. – Злой!

Видит бог, я ожидал от капитана почти всего. И громкий ржач, и добродушное ворчание с похлопыванием по спине. Мол, давай-давай, до свидания! Не беспокой взрослых дяденек! Но последовавшее дальше оказалось для меня некоторым шоком…

– Говоришь, странный, злой? Да еще и с оружием, – на лице капитана не было и намека на улыбку или сарказм, наоборот, он говорил совершенно серьезно, словно ему каждый день подростки сдают тепленькими немецких диверсантов. – С оружием, значит, – я тут же ожесточенно закивал. – Тимонин!

Вышедший из-за его спины боец уже тянулся по стойке смирно.

– Что лыбу давишь? Видишь, пионер надрывается? А вдруг что-то серьезное… – он говорил спокойно, размеренно, а сам то и дело косил в сторону вагона. – Эх, Тимонин, не был ты в Маньчжурии! Там вон вообще пацаны, от горшка два вершка, такое вытворяли, что диву даешься! И вообще было распоряжение. Проверять всех подозрительных! Всех, высоких и низких, бородатых и лысых, с сидорами и без! Понятно тебе? Давай-ка мухой вон к тому младшему лейтенанту, – он кивнул в сторону. – Вон, к артиллеристу! И вежливо, с уваженьицем, попроси у него документики. На сидор за спиной погляди. А мы пока тут посмотрим…

Сам же тихо пробормотал:

– Ну вот и посмотрим, права ли моя чуйка? А ты, парень, у нас сам откуда? – он повернулся к парню и тут же выругался, заметив лишь ускользающий в толпе клок темной рубашки. – Проклятье, улизнул, чертенок!

Естественно, я не собирался околачиваться рядом с ним. «Ищи, товарищ капитан, дураков в другом месте! – ввинчиваясь ужом в толпу, приговаривал я про себя. – Я лучше с партера на основное действие погляжу… А вот у нас и Тимонин».

Мне удалось вскарабкаться на массивное каменное основание старинного фонаря, который, словно древний маяк, возвышался над перроном. Отсюда было неплохо виден наш вагон и улыбающийся младший лейтенант, который что-то рассказывал красноармейцу с красной повязкой. Вот из нагрудного кармана гимнастерки он вытащил какой-то листок или бумажку и протянул ее Тимонину, который, кажется, начал ее изучать.

– Чего он там заснул, что ли? – в нетерпении топтался я на каменном пятачке, чувствуя, что у меня затекают ноги. – Сказал же тебе старшой, что сидор его нужно потрясти! Сидор, глухой!

Наконец Тимонин закончил изучать квиток и вновь что-то спросил. Потом кивнул. Лейтенант в ответ громко рассмеялся и спокойно стащил с плеча сидор, ставя его на землю. К моему удивлению, мой подозрительный попутчик выглядел совершенно спокойным и, я даже сказал бы, веселым. Последнее вообще никак не вязалось с моим подозрением.

– Митька! Вот ты где! – в этот самый момент, когда все могло разрешиться, меня окликнули. Прямо перед фонарем стояла возмущенная бабушка, уперев руки в бока, а Настька, маленькая негодница, в точности копировала ее позу. – Мы тут места себе не находим, а он на фонаре торчит! Орясина такая, а все на паровозы не можешь налюбоваться.

Меня уже тащили вниз, когда я бросил последний взгляд назад. Лейтенанта уже на старом месте не было, а Тимонин стоял, навалившись на вагон. «Как же так? Пустышка, что ли?! А шоколад, а гвозди?» Красноармеец же вдруг начал сползать по стенке вагона вниз. Но меня уже, дернув за рукав рубахи, тащили прочь от перрона…

С перрона с большим трудом нам удалось выбраться. Еще один отправлявшийся на восток поезд штурмовало уж слишком много народа. Подозрительно много народа хотело срочно уехать из Бреста. Особенно бросалось в глаза, что большинство из штурмующих вагоны были женщины и дети, навьюченные, словно мулы, большим числом чемоданов, сумок и котомок.

Бабушка, ступив на каменную брусчатку возле одного из высоких домов, на несколько минут остановилась. Подслеповатыми глазами она что-то довольно долго изучала на прибитом к забору указателе. Наконец, видимо ничего не разобрав, она выцепила из проходящих мимо людей какого-то солдатика – высокого, худого, на котором гимнастерка со штанами болтались как на вешалке.

– Запамятовала я что-то, мил человек. Кружусь, кружусь здесь. А ты, вижу, все здесь знаешь, – красноармеец, совсем еще мальчишка, похоже недавно призванный, важно расправил плечи, стараясь казаться старше и еще выше. – Подскажи, где бы мне племянника свово найти. Тута он где-то служит. Начальник, – солдатик еще сильнее наморщил лоб. – Ефим Моисеевич Фомин. А?

Красноармеец ответил не сразу. Коснувшись висевшей через плечо винтовки, он пару мгновений шевелил губами, словно вспоминая всех «Ефимов Моисеевичей» в Бресте и гарнизоне. Однако тут до него дошло, что начальник и Фомин здесь может быть только одним человеком.

– Товарищ комиссар… – разинул он рот. – Конечно, мамаша, конечно. Знаю, где сейчас находится товарищ полковой комиссар. Здесь у него место расположения. Давайте, я вас провожу.

Судя по тому, с каким пиететом он посмотрел на бабушку, Фомин здесь был действительно большим начальником. «Похоже, это тот самый Фомин, что был одним из руководителей обороны, – прокручивал я в голове, пока мы шли по улице. – Возглавлял часть гарнизона, когда бойцы пошли на прорыв. Сам же, кажется, попал в плен, где его кто-то выдал… Да-а, херовая судьба!» Я прекрасно помнил про него, по иронии судьбы в этой жизни оказавшегося моим дальним родственником. В экспозиции Брестской крепости, где мне посчастливилось побывать аж три раза, фигура комиссара Фомина занимает особое место. Так что я шел на встречу с ним не без внутренней дрожи. «Вот, б…ь, время! В 32 года, имея жену и сына, возглавить оборону Брестской крепости и держаться до конца. Фактически совершенно осознанно пойти на смерть. Кто бы так смог еще?»

Оказалось, до того здания, где заседал комиссар, было три или четыре сотни метров. Но «чапали» мы до него минут пятнадцать, так как на жаре бабушка то и дело останавливалась, чтобы отдышаться… Наконец мы оказались перед старинным двухэтажным домом с небольшими окошками. Весь из красного мощного кирпича, с характерными украшениями, в свое время дом, видимо, принадлежал какому-то купчине.

Красноармеец провел нас внутрь, потом по коридору и, отдав честь какому-то военному за столом, исчез за большой дверью.

– Ефим Моисеевич, туточки до вас! – открыв дверь, с характерным говором доложил красноармеец. – Есть! Проходите, мамаша, – он посторонился, пропуская нас внутрь.

Мы вошли, и тут я впервые увидел вживую одного из легендарных руководителей обороной Брестской крепости – полкового комиссара Фомина. Вставший при виде нас командир был невысокого роста, худощавый, с темными волосами. Особенно запомнились в это мгновение его глаза – глубоко посаженные, иссиня-черные и… воспаленные, словно он не спал много часов подряд. Чуть позже мы узнали, что комиссар действительно не спал уже больше полутора суток, еще держась лишь на одной силе воли.

– Я вас слуша… – начал он, не сразу узнав бабулю. – А! Тетя Маша! Что вы здесь делаете? – и, если честно, я в его голосе совершенно не услышал радости, даже, наоборот, в нем явно сквозило какое-то нескрываемое беспокойство. – Да еще с внуками… Как же так?

И дальше красные как помидоры бабуля и ее племянник о чем-то яростно спорили. Первая степенно, но напористо, второй сильно жестикулируя…

Фомин пытался отправить нас обратно на вокзал и посадить на первый же поезд на восток. Он через слово говорил: «НАДО», «СРОЧНО», «ОЧЕНЬ ВАЖНО», напирая на какие-то обстоятельства и при этом не произнося о них вслух. Наконец, когда бабуля его достала своим упорством и желанием во что бы то ни стало добраться до злополучных Дубков, комиссар выдал:

– Тетя Маша, скоро война, – произнес он сквозь зубы, чуть ли не рыча. – Война, тетя Маша. Немец попрет прямо здесь. Другой дороги тут нет, – он сверлил ее красными воспаленными глазами. – Вот прямо тут, в этом самом месте, снаряды будут рваться. Вы понимаете это? А сдержать их крепость не сможет, – уже тише добавил он. – Там, за рекой, уже неделю не смолкают звуки танковых моторов, немецкие самолеты каждый день чуть не по нашим головам ходят. А мы сиди и молчи! Слышишь, тетя Маша?! Уезжать вам немедленно надо! Уезжать и точка!

Бабка же тихо перекрестилась и с окаменевшим лицом забормотала:

– Значит, правда война. Прости меня господи, – тонкие пальцы старушки еще сильнее прижали к груди сверток с иконой. – Значит, предупреждала это нас Матушка-заступница… – Фомин с удивлением на лице пытался понять, о чем это его тетя говорит. – Говорю, Ефимушка, Матушка наша Заступница, Богоматерь, кровавыми слезами плакала. Предупреждала нас грешных, что грядут страшные Антихристовы времена… – бабуля, растирая слезы, схватила комиссара за рукав. – Помоги, Ефимушка, дай машину. Мы только до Дубков и обратно. В скит нам нужно. Матушка Фрося наказ дала. Никак нельзя ослушаться, – и по ее глазам было совершенно понятно, что старая женщина не отступится – если надо, она и пешком пойдет в это расположенное в лесу село. – Помоги…

– Хорошо, хорошо, – он все-таки уступил напору бабушки, которая перла вперед, словно тяжелый танк, твердя об одном и том же. – Дам я машину, чтобы вас докинули до этих чертовых Дубков. Сегодня же дам, – тут он подошел к женщине вплотную и негромко добавил. – Тетя Маша, только я прошу вас… Через сутки уезжайте оттуда. Я послезавтра снова вышлю машину, чтобы забрать вас. Понимаете? Ровно через сутки! Ни минутой позже…

После этого разговора бабушка, забрав Настю, ушла в какой-то только ей известный магазин, оставив меня на пару часов в приемной у своего племянника. Фомин же, выдав мне какую-то тяжеленную книжку и махнув рукой, мол, читай, уже через пару минут совершенно забыл обо мне. И это было неудивительно, его телефон звонил практически непрерывно!

– Как нет транспорта?! – кричал Фомин в телефонную трубку, устало растирая глаза. – И что? А я вам его откуда возьму, рожу, что ли? Ты что, не понимаешь, что все подследственные до завтра должны быть вывезены из Бреста?! Понимаешь, значит. Тогда и решай проблемы, раз понимаешь! Чтобы к 16:00 машины были на месте!

Кинув трубку на место, комиссар откинулся на спинку кресла и несколько секунд с силой тер грудину в районе сердца.

– Машков! Еще чаю давай! – во второй комнате, где за столом разбирал горы каких-то дел его заместитель, тут же кто-то вскочил. – И заварки клади, не жалея, а то вырубает.

Я же тихонько сидел в углу на колченогом стуле и медленно листал книгу, стараясь лишний раз о себе не напоминать. «Б…ь, я вынул счастливый билет… Здесь же крутятся все самые последние новости. И чем я дольше тут просижу, тем больше, соответственно, узнаю».

– Фомин! – раздраженно произнес он в трубку, когда вновь раздался звонок. – Да! Да! Транспорт будет! Всех вывезем. Архив? Сколько там мешков? – напряженно слушая, комиссар медленно выстукивал по столешнице костяшками пальцев какой-то незнакомый ритм. – Ладно, в кузов все покидаем. Должно влезть… Слушай, Палыч, что там у нас с семьями комсостава? Ну? Что? – он аж побагровел от услышанного, медленно вставая с места. – Идиот! Какая провокация? Это сообщение пришло по спецсвязи! Быстро, слышишь, быстро поднимай свой зад! Оповестить членов семей командиров! В течение суток! Сколько их там? – в трубке, видимо, что-то мычали в ответ. – А кто знает? Черти в лесу?! Да?! Завтра же начать эвакуацию! Ты что… Какое еще барахло? Бросить все!

Эбонитовая трубка вновь упала на место, а комиссар никак не мог успокоиться.

– Совсем мышей не ловят там… Пол-Бреста уже снялась с места, а эти, как клуши, расселись и зад свой греют, – бормотал он, вновь потянувшись к груди и начав ее усиленно растирать. – Барахло еще надумали с собой забрать… Дурак! Тут людей бы успеть вывезти, – взгляд его поднялся к стене и с ненавистью остановился на отрывном календаре, где красовалась «горящая дата» – 19 июня 1941 года. – Дурак!

Страница в моей руке задрожала и остановила свой ход. «Вывозят зеков, семьи офицеров. Похоже, письма мои все-таки дошли туда, куда нужно. Или может сработал вариант с Жуковым. Уж больно он тогда в туалете потрясенно молчал, когда я начал ему рассказывать обо всем этом приближающемся дерьме… А собственно, какая, на хрен, разница! Главное, поверили, и началась хоть какая-то движуха».

К сожалению или к счастью, вскоре меня вновь забрали из приемной. Бабушка, расцеловав племянника и перекрестив его (отчего тот поморщился), с какими-то свертками направилась на выход из здания. И уже через полчаса мы отправились в путь по старинной брусчатке многострадального города.

Глава 6. Удавка затягивается

Интерлюдия 8

г. Москва

Совершенно секретно. Служебная записка. Штамп «Секретно-политический отдел Главного управления государственной безопасности НКВД».

«…Автором всех образцов несомненно является одно и то же лицо. Об этом говорят общие признаки почерка, проявляющиеся в большинстве букв рукописи и характеризующие ее исполнение в целом.

…Почерковедческая экспертиза всех представленных образцов (под номерами от 1 до 15) указывают на высокий уровень владения письменной речью. В образцах крайне редко встречаются орфографические и пунктуационные ошибки. ‹…› Отмечается высокая степень лексических и стилистических навыков письма.

Выделенные характерные черты почерка позволяют говорить о том, что автор представленных образцов получил качественное образование, предположительно в высших образовательных учреждениях. ‹…› Богатство словарного запаса, характер употребления терминов и понятий… указывает скорее на гуманитарную специфику образования автора, чем на естественно-научную.

…При этом в тексте писем встречаются выражения и обороты, которые являются нехарактерными… Последнее указывает на то, что автор письма родился или долгое время жил не на территории Советского Союза. Одновременно, хотя и вероятность этого крайне низка, нельзя исключать и тот факт, что местом жительства фигуранта может был изолированная этническая общность, ареал проживания которой расположен в труднодоступных территориях страны.

Предположительно, объект является мужчиной сорока – пятидесяти лет, получившим образование в одном из высших учебных заведений царской России. Родился или долгое время проживал не на территории Советского Союза…

Интерлюдия 9

г. Москва

Кремль, кабинет Сталина

Застывшее в воздухе напряжение, казалось, можно было резать ножом. Стоявший у края стола невысокий полноватый человек, в круглых очках, с выпученными глазами, и дико потел. По его покрытому красными пятнами лицу стекали крошечные капельки.

– Знаешь, Лаврентий, – прямо напротив него, буквально в нескольких шагах, стоял другой человек, который медленно и хорошо выверенными движениями, за которыми чувствовался значительный опыт, набивал курительную трубку табаком, – когда мы назначали тебя на такую должность, то были уверены, что ты справишься с этой ответственной работой в отличие от твоего предшественника, – Сталин на мгновение оторвался от своего занятия и укоризненно взглянул на Берию. И, казалось, в его взгляде не было ничего, кроме отеческого сожаления, но у застывшего наркома вновь сердце провалилось в пятки. – Вот скажи мне, товарищ Берия, – тот явно вздрогнул. – Я совершенно не понимаю…

Из раскуренной трубки медленно клубился едва заметный дымок характерного едкого запаха. Хозяин кабинета начал медленно прохаживаться вдоль стола, то и дело посматривая на своего гостя.

– Правда не понимаю… – в его голосе вновь прорезался явный акцент и действительно послышалось искреннее недоумение. – Как столько сотрудников целого наркомата, на который страна никогда не жалела никаких средств, не могут найти одного единственного человека? Вот объясни мне это, товарищ Берия.

Нарком сглотнул возникший в пересохшем горле ком. Он ясно понимал, что с каждой новой секундой его молчания шансов еще раз услышать из уст Сталина наименование «товарищ» у него остается все меньше и меньше.

– Товарищ Сталин, – хрипло начал он, едва не скатываясь на сипение. – Сотрудники наркомата работают круглосуточно. Специальная группа ответственных работников, имеющих большой опыт оперативно-розыскной работы, уже выехала в город Вязьму. Обнаружено, что именно в почтовые ящики Вязьмы были выброшены все обнаруженные письма. На настоящий момент нет никаких сомнений, что здесь действует не один человек, а целая организованная группа.

Берия прекрасно понимал, опираясь на опыт подготовки и последующего разгрома липовых, а иногда и не совсем липовых диверсионных или террористических организаций, что Сталин скорее поверит в существование полноценного заговора, чем в добрую или злую волю одного человека. Вот и старался «копать» именно в этом направлении.

– Я уверен, товарищ Сталин, это полноценный заговор, – теперь уже пришла очередь хозяину кабинета вздрогнуть; правда, было непонятно, это произошло от страха или от удивления. – Возможно, это даже дело рук военных. Пока, конечно, нет доказательств, но многое указывает на нечто похожее с Тухачевским… Письма нельзя было подготовить, не владея большим объемом оперативной и стратегической информации о состоянии Красной Армии. Особенно настораживает факт того, что авторы письма наиболее осведомлены о состоянии войск Западного военного округа, – тут он сделал крошечную паузу и вновь продолжил: – Насколько вы помните, товарищ Сталин, Западный военный округ возглавляет Павлов, близкий друг генерала Жукова. Тем более последний не так давно был у него… – Берия попытался «закинуть удочку» на предмет применения к некоторым военным особых методов. – Вот если бы начать разработку…

Однако дальше случилось то, чего нарком ожидал меньше всего. Сталин вдруг выругался.

– Б…ь! – неожиданно с чувством выдал он матерную конструкцию. – Лаврентий, твою мать, ты совсем е…ся?! – посеревший от страха Берия покачнулся и едва устоял на ногах. – Совсем? Какой, к х…м, Павлов?! Какой Жуков? Какая, к х…м, группа?

Сталин резко схватил лежавшие на столе бумаги и с силой их кинул в лицо наркому.

– Б…ь, нет никакой группы! Понимаешь, нет! Нет! – слова он будто гвозди вколачивал. – Вот, это заключение твоей же группы! Все это писал один человек! И бросили в одном городе, в один почтовый ящик! И, б…ь, многое же из этого оказывается правдой! Ты понимаешь?! Какая, к черту, спецгруппа? Да с него пылинки сдувать нужно! Пылинки!

Для Сталина многое из этих писем и впоследствии тайного доклада Жукова оказалось настоящим откровением и, более того, жестким ударом по его самолюбию. Конечно, вслух он не говорил, какой он гениальный полководец, но где-то в глубине его души бродили похожие мысли. А оказалось, что страна-то со всеми ее десятками тысяч танков, самолетов и пушек и не готова к современной войне…

– Хоть землю рой, но найди его…

* * *

Окрестности г. Бреста

Грунтовая дорога на северо-запад, к границе

Затуманенными глазами я смотрел на петляющую грунтовку, на деревья, наступающие на дорогу, и все более отчетливо понимал всю бессмысленность этой поездки. «Да что же это я? Так и брошу все? Поеду в это проклятое село, в белорусскую глухомань, и спрячусь там под женской юбкой?» Ведь получится все именно так! Все самые тяжелые годы он просидит в безопасности, в тепле, сытости, пока остальные, в том числе и его родственники, будут молча умирать в окопах, за рычагами танка и станка.

И он так живо себе представил эти картины, что, даже не ожидая от себя, застонал. Тихо, тоскливо… Благо сидел он в кузове, и поэтому стон его никто не услышал.

Однако доехать до места в этот день так и не удалось. Примерно через пару километров на дороге нам встретился милиционер. Размахивая пистолетом, он кричал, что впереди какие-то уголовники напали на сельсовет и срочно надо ехать в город, за помощью. Словом, через час-полтора мы были снова в городе у Фомина.

Тот еще утром отправил свою семью на восток, поэтому разместил нас в своей квартире. Тогда же он сказал, что придет поздно и просил сразу же ложиться спать и его не ждать.

Больше ждать я не мог и решил действовать этой же ночью.

И выждав для верности с полчаса, пока все уснут, я тихо выбрался из кровати, осторожно пробравшись через закутавшуюся в одеяло Настю. «Развалилась как мамонт. Не пройти, не проехать… Чертова дверь, хрен откроешь». Через дверь я уже попал в длинный коридор, в конце которого горел свет. «Фомин-то пришел, кажется… Хорошо».

Помня, что спешка нужна лишь при одном деле, я не торопясь заглянул из коридора на кухню. Увиденное там меня сначала насторожило. Полковой комиссар сидел у раскрытого окна с зажженной папиросой и негромко разговаривал с… самим собой.

– Что, Ефимушка, не ожидал такого бардака? – ворот его кителя был широко расстегнут, демонстрируя голую шею. – Б…ь, десять лет готовились – готовились-готовились! – готовились, а оказалось, ни хрена-то мы и не готовы! Вот так-то!

На столе перед ним стояла початая бутылка водки и наполненный на половину стакан.

– Как же так, Ефим? – запрокинув голову, он медленно выцедил стакан. – Скажи мне, как же так могло случиться? В газете пишут, по радио говорят, инспекционная рожа с высокой трибуны говорит, что все в порядке, все хорошо.

Комиссар явно был пьян и сильно на взводе вдобавок.

– И сам ты, мил друг Ефимушка, тоже писал туда, – пьяно улыбаясь он посмотрел на потолок. – Что все в порядке во вверенных тебе соединениях. Писал ведь? – самому себе же он вновь кивает. – Писал, а как же? Войсковые соединения… стрелковые части, – время от времени он икал, заглатывая слова и целые предложения. – Демонстрируют высокие успехи в военной подготовке и политическом… И способны единым мощным ударом нанести поражение любому врагу… Б…ь! А на самом деле, Ефимушка?

Фомин дотянулся до бутылки и вылил остатки водки себе в стакан.

– На самом деле… – он крепко сжал пальцами стакан и несколько секунд пристально всматривался в запотевшее стекло. – Хм… На самом деле крепость – одна большая ловушка. Дивизии, артиллерия, танки, а мы даже приготовиться не успеем… Здесь же все как на ладони. Вдобавок немцы этой крепостью еще год назад владели. Да они тут каждый камешек изучили и на карты нанесли. Теперь сиди на заднице и бей артиллерией по квадратам!

Я высунулся из-за угла коридора, внимательно следя за комиссаром. Чувствовалось, клиент практически дозрел и скоро его можно было брать голыми руками. Однако тут я потерял равновесие и буквально вывалился на середину кухни.

– Ого, племяш! – удивленно пробормотал Фомин, наклонившись чуть вперед. – Значит, разбудил я все-таки тебя. Иди-ка ты спать, пока остальные не проснулись, – так и не дождавшись от меня хотя бы какого-то ответа, он задумчиво качнул головой. – Ты же не можешь говорить…

Я же, сделав лицо кирпичом, медленно подошел к столу и сел рядом на стул.

– Не пойдешь, значит. Не хочешь спать… – тут комиссар опустил голову и, обняв ее ладонями, глухо произнес. – А я, брат, хочу, зверски хочу спать… – он поднял красные глаза на меня и невидящим взглядом уставился куда-то мне за спину. – Только не могу, страшно мне. Как только глаза закрываю, такие в голову картины и вещи лезут, что не по себе становится… Что ты на это скажешь? Хм, молчишь… Все молчишь.

Я положил свои руки на стол и приготовился внимательно слушать его. Чувствовалось, Фомин достиг той стадии опьянения, когда ему требовалось с кем-то поговорить.

– Сутки назад из Москвы пришло предупреждение о том, что немцы в ближайшее время готовят крупную провокацию. С применением танков, артиллерии и самолетов, – он горько усмехнулся и посмотрел прямо мне в глаза. – И, знаешь, что было приказано делать крепости? Ха-ха… Держаться и не поддаваться на провокации. Понимаешь, держаться и не поддаваться на провокации. Ха-ха, – я продолжал молчать, выжидая тот самый единственный момент, когда станет пора вставить свои две копейки. – Не-ет, чует мое сердце, не будет никакой провокации. Нет. Будет совсем другое… Что-то другое… Всю последнюю неделю город стоит на ушах. Из своих нор всякие недобитки, сволота полезла. Милиция не справляется, пришлось вводить дополнительные военные патрули. С той стороны границы бегут десятки перебежчиков и все как заводные твердят одно и то же… – я насторожился. – Война! Вот-вот начнется война! А мы тут со спущенными штанами…

«Вот он, этот момент! – у меня ойкнуло в сердце. – Сейчас или никогда!»

Я наклонился вперед, почти ложась на столешницу, и глухим (правда, еще кое-где заикаясь) голосом произнес, сверля его глазами:

– Прекрати ныть, комиссар! Ты же мужик, а не баба! Что ты скулишь, как побитая собака!

Раньше я всегда считал, что выражение «трезветь на глазах» – это всего лишь такая фигура речи. Однако в то самое мгновение, когда я произнес первые слова, с лицом Фомина стали происходить удивительные вещи. Его квадратная челюсть медленно поползла вниз. Лицо же с выпученными от дикого удивления глазами начало то бледнеть, то краснеть.

– Что? – он попытался встать со стула, но у него ничего не получилось. – Что… ты сказал? – рукой комиссар вцепился в край стола, попутно сметая на пол бутылку и стакан. – Черт, неужели допился… – комиссар быстро схватил стакан и с подозрением понюхал остатки его содержимого. – Дима, ты же больше года как говорить перестал?!

Усмехнувшись, я оскалился, словно пес.

– Это не важно, – продолжал давить я. – Совершенно не важно. Главное другое, комиссар. Для тебя главное – это время! – ошарашенный мужик совершенно ничего не понимал. – Время до первых артиллерийских залпов по крепости!

Я видел его растерянность, его непонимание и прекрасно понимал, что он мой с потрохами. Это была чистая психология с ее специальными вербальными и невербальными приемами, нейролингвистическими прикладными техниками и практиками, которые в это время еще только разрабатываются в головах всемирно известных ученых. Все было словно по методичке – ошарашь человека, выбей его с привычной системы координат и дальше можешь брать его голыми руками.

– Тебе и всем здесь осталось жить ровно до того, как ты, Ефимушка, вместе с оставшимися в живых защитниками крепости попадешь в плен! Время до твоего расстрела…

Глаза комиссара при слове «плен» сверкнули огнем, и он заскрипел зубами.

– Врешь, паскуда! Врешь! – его аж затрясло, и он несколько раз попытался встать с места, но влитые несколько стаканов водки надежно вязали ему ноги. – В крепости больше дивизии бойцов, почти батальон танков и две гаубичные батареи. Любой… любой, кто сунется к нам, получит такой удар, что не соберет зубов!

Честно говоря, в эти несколько мгновений, пока Фомин разъяренным медведем пытался вылезть со своего места, я чуть было не обделался. Уж больно жутким было выражение его лица: перекошенный рот, бешеные глаза, хватающие движения толстых пальцев.

– Ты головой-то подумай, – я отстранился чуть назад: когда перед тобой такое пышущее злостью лицо, лучше быть от него на расстоянии. – Крепость – это каменный мешок, из которого лишь несколько выходов. До границы здесь жалкие километры. Для орудий это раз плюнуть!

Я торопился рассказать ему все, что знал. Нутром чувствовал, что комиссар вот-вот потеряет терпение.

– Немец же здесь каждый камешек знает! Они с 39-го года тут каждый сантиметр зарисовали, каждое здание. А немецкая разведка? Сколько вы непонятных личностей за последнее время ловили? А? – Фомин уже не хватался за стол, а тихо сопел: видимо, что-то из моего рассказа его все-таки зацепило. – А самолеты с крестами не летали? Все ваши склады, все объекты инфраструктуры, – я уже шпарил как по написанному в проспектах Брестского музея, в котором был несколько месяцев назад. – Нанесены на немецкие карты и будут разрушены первыми же залпами орудий. Вы же как на ладони! Полчаса артподготовки, и дом комсостава, склады с продовольствием, оружие и бронетехника превратятся в руины! – я говорил и говорил, быстро, захлебываясь, а перед моими глазами стояли живые картинки кино, где полураздетые красноармейцы с безумными перекошенными лицами бежали в сторону врага. – О чем вообще говорить, если у вас в крепости даже колодца нет! А когда взорвут водопровод, что пить будете? Из речки? Так туда не подойти, все просматривается и простреливается… – выдохнувшись, я замолчал.

Что думал в эти мгновения комиссар, я не знал и не мог знать. Не знал я и того, насколько он поверил в мои предупреждения. Однако я видел, как с него спала вся злость, как опустились его плечи и потухли глаза. «Давай, давай, Ефим, шевели мозгами! Ты же командир, а не пенек с глазами! Думай, думай, крепко думай… Я же ничего не придумал. Сто процентов, все эти соображения и тебе приходили в голову. Наверняка ты уже обсуждал их с другими командирами, но всякий раз вы, скорее всего, отмахивались от своих опасений или получали по шапке за них от вышестоящего начальства».

Так молча мы сидели где-то минут пять-семь. Я буравил глазами стол, давая ему время все осознать. В эти секунды только он должен был принять решение. Ефим же все пытался закурить, но непослушные пальцы никак не могли зажечь спичку. С каждым новым движением очередная спичка ломалась.

– Так, вот что, – наконец комиссар что-то для себя решил. – Завтра я договорюсь с теткой, чтобы вы еще на денек задержались. Что бы вскоре не случилось, ехать к границе вам нельзя. Я попробую уговорить ее ехать обратно… И еще, – он внимательно посмотрел на меня. – Завтра я пришлю за тобой машину. Тетке скажу, что обещал тебе экскурсию. Ей ни слова! Понял?! Завтра решим, что с тобой делать. Если все правда, то я должен доложить наверх… А сейчас, Молчун, иди спать, – он невесело улыбнулся, называя меня Молчуном. – Мне надо подумать. Давай, вперед.

Ничего не говоря, я сполз со стула и, шаркая ножками, пошел к коридору. Уже на выходе из кухни я обернулся и заметил, как комиссар что-то быстро-быстро строчил в своем блокноте…

Добравшись до своего места, я тут же вырубился и проснулся лишь тогда, когда меня кто-то начал сильно трясти.

– Вставай, сонная тетеря. Быстрее. Время уж скоро к обеду, а ты все дрыхнешь, – оказалось, это бабушка нависала надо мной и недовольно трясла меня за плечо. – Там машина из крепости пришла. Боец такой ушастенький внизу стоит. Говорит, от Ефимки. Мол, он тебе экскурсию в крепость обещал. Быстрее поднимайся, негоже служивого ждать заставлять.

После таких слов я буквально подпрыгнул над постелью.

– Ну здравствуй, – внизу меня действительно ждал лопоухий красноармеец, улыбающийся во все свои зубы. – А товарищ комиссар говорит: племянника моего встретить надо. Давай-ка залазь в кабину. Чай, не ездил еще на таком! Машина – зверь! Полторы тонны берет, – не унимался паренек, продолжая болтать. – Держись, сейчас поедем… А что молчишь? Машина не понравилась? Эх же, я дурень! Товарищ комиссар же говорил, что тяжело, мол, тебе пока говорить….

Ну и на этом спасибо! Вздохнул я с облегчением, решив еще немного побыть молчуном. Как выяснилось, в таком случае удается от человека узнать гораздо больше.

И все же я вздохнул с облечением, когда мы добрались до ворот. Судя по характерным башенкам, это были Тереспольские ворота.

Сильные руки красноармейца спустили меня с кабины, и я оказался в нескольких шагах от дощатой поверхности моста, ведущей к красно-каменной твердыне… Брестская крепость.

Словно возникла из средневековья часть крепостной стены вместе с высокой двухэтажной башней. Массивная, приземистая, таращившаяся во все стороны амбразурами окон, она смотрелась грозной преградой на пути любого врага.

– Сильно?! А то! Крэпасц, она, матушка, така, кого хочь напугает, – рассмеялся боец, замечая мой ступор. – Пошли, товарищ комиссар ждет, наверное, уже.

Его голос доносился ко мне словно из тумана. Он был ватным, нечетким. «Что он там гундосит? Бог мой, это же Холмские ворота…» Я шел, еле передвигая ноги, и немигающими глазами всматривался в красную громадину. «Они же совершенно целые!» Было совершенно дико видеть все это целым, абсолютно неповрежденным. Я же прекрасно помнил другими эти ворота и стены, в моем времени покрытые, словно сыр, трещинами, выемками, зазубринами, выщерблинами.

– Отстаешь, боец! – не унимался смеющийся красноармеец, останавливаясь и поджидая меня. – Давай быстрее.

Сейчас крепость казалось картинкой, сверкающей новизной и прилизанностью. Кирпичная кладка и брусчатка под ногами блестели после дождя, контуры бойниц и окон были ярко подведены белой краской. И даже нависавшие над воротами две башенки казались изящными и игрушечными. И в эти секунды, стоя под ярким июньским солнцем, мне даже кощунственной показалась мысль о том, что через пару суток все здесь превратится в самый настоящий филиал ада на земле. И с неба будут лететь снаряды тяжелых осадных орудий, мощные авиабомбы, а выбегавших через ворота крепости станут расстреливать немецкие пулеметчики.

– Вот здеся постой, – мой ушастый проводник довел меня до какого-то двухэтажного здания и, оставив одного на крыльце, исчез внутри. – Я мигом!

«Мигом он… Иди-иди, а я пока осмотрюсь». Я с любопытством таращился по сторонам, с трудом узнавая здания и постройки крепости. Многое, что в моем времени просто не сохранилось, сейчас возвышалось во всей красе. «Казармы… Все блестит, покрашено, побелено, подметено… А это что за здание? Его я что-то не помню. Это же будущая церковь! А сейчас это клуб, и сегодня в нем вроде должны кино про Чкалова показывать… А эти красавцы куда еще собрались?»

Мимо меня с залихватской песней вышагивала колонна красноармейцев. Четко печатая шаг, улыбаясь.

– Колька! Колька, твою за ногу! – раздался вопль позади меня, когда колонна начала исчезать в воротах. – Куды это вас? – мой проводник сломя голову слетел с крыльца и подбежал к конопатому бойцу, маршировавшему последним. – Мы же сегодня Чкалова должны смотреть.

Я тоже подошел к ним ближе.

– В полевой лагерь выводят нас, – огорченно махнул рукой конопатый боец. – Эх-ма, все люди как люди, а мы в поле сидеть будем, комаров кормить. И нагрузили ведь как верблюдов. Лейтенант приказал по четыре боекомплекта на руки выдать.

Ремень его действительно оттягивали не две, как обычно, а четыре поясные сумки с боеприпасами.

– Неделю назад ведь уже выводил нас в полевой лагерь. Теперь вообще очередь второго батальона, – прокричал конопатый и бросился догонять своих, которые уже были на середине моста.

– Да, дела… – задумчиво проговорил мой сопровождавший, встречая глазами направлявшуюся к воротам еще одну колонну бойцов. – Суббота ведь, а тут такое… Да и в штабе какой-то бедлам. Все носятся как наскипидаренные! – пробормотал он, ни к кому не обращаясь, видимо, любил поговорить сам с собой. – Я у них спрашиваю, начальство, что ли, какое к нам в гости едет? А они только руками, как кочеты крыльями, машут… Ух, вот ты где! – его взгляд наконец выцепил меня. – Товарищ комиссар занят. Сказал, чтобы я тебя тут поводил по крепости и все показал. Мол, племяш мой пусть погуляет… Слышал? Погуляем?

Я сразу же ожесточенно закивал. Побродить по крепости в компании такого говорливого сопровождающего – это было именно то, что мне нужно. «Видимо, вчерашняя беседа с Фоминым прошла не напрасно, и он начал суетиться. Вон из крепости часть войск выводит… Интересно, что все-таки он задумал? Чтобы выводить войска, нужен приказ, а его никто не отдаст, пока снаряды не начнут падать им всем на головы! Значит, комиссар решил все взять на себя. Поверил мне… И правда, силен мужик. Не побоялся взять на себя такую ответственность – это много значит… А мне, значит, он сегодня должен устроить допрос по всей форме. Ну что ж, поглядим…»

– Ы-ы! – сразу же начал я рулить, раз уж представилась такая возможность, пальцем я ткнул в сторону видневшихся казематов, в которых, насколько помнил, были устроены склады с продовольствием. – Ы-ы.

Повернув туда, мы медленно пошли мимо кольцевой казармы. Старинное здание даже внешне внушало к себе уважение. А если вдобавок знать толщину его несущих стен, то уважение к крепости взлетало просто на недосягаемую высоту.

– И чего там смотреть? Казематы – они и есть казематы, – бойцу же, видимо, это зрелище за месяцы службы окончательно опостылело, он с явным интересом смотрел в сторону то ли столовой, то ли клуба. – Вон туда лучше посмотри! Видишь, какой знатный домина.

«Емеля! Какой это тебе дом?! – я повернул голову влево и увидел местный клуб, бывший Свято-Николаевский храм, это было массивное приземистое здание с широким, чуть обрубленным куполом. – Это клуб! И чего это его туда тянет? А! Кино… Понятно. Но нам надо поглядеть на склады».

Подходя к углубленным в землю казематам, от которых лишь кирпичные входы-морды выглядывали на белый свет, я заметил какое-то странное шевеление. «А комиссар действительно не робкого десятка оказался… Смотри-ка, походу, решил оружейные склады вскрывать. Отлично! Теперь у бойцов в крепости реально прибавится шансов вырваться на волю. Это тебе не с лопатами и топорами переть на немецкие пулеметы… Хотя нет, здесь вроде продовольственный склад». Я тут же сильно (насколько мог) дернул за руку лопоухого бойца, пытаясь тянуть его в сторону склада, откуда доносились голоса на повышенных тонах.

– Ну не могу, товарищ капитан! Не могу! Не положено. Бумагу треба с печатями. Чтоб все чин чинарем! – чуть не плакал полный мужчина в мятой гимнастерке, висевшей на нем мешком. – А сейчас никак… Я же говорю, начсклада уехал еще вчера, – спиной он стоял к металлическим воротам, закрытым на здоровенный замок. – Будет только завтра. Завтра, товарищ капитан, и получите продукты. Суббота ведь.

Напротив него стоял высокий плотный капитан в окружении двух бойцов. А в паре метров от них стояла полуторка, из полураскрытой двери которой выглядывало удивленное лицо бойца.

– Один упорол куда-то, второму бумага нужна. Б…ь, все через задницу! Ладно, сейчас будет тебе отдельный приказ… – капитан рубанул рукой воздух и повернулся к стоявшим сзади него бойцам. – Вы двое, стойте здесь и следите, чтобы этот боров никуда не делся. А то спрячется, снова будем его искать. Понятно? А я в штаб, приказ выковыривать.

Проводив взглядом удалявшегося командира, я повернулся в другую сторону. Здесь уже смотреть было нечего.

– Любопытный какой, – боец послушно повернулся вслед за мной, видимо, понимая, что со мною до столовой он так и не дойдет. – Ладно, пошли дальше…

Я же в сотне шагов от нас заметил еще один грузовик, из которого десятка два красноармейцев что-то разгружали. Это были какие-то ящики, кажется. Небольшие ящики, в которых вряд ли хранились винтовки или автоматы. А судя по тому, как пригибались бойцы, ящики вдобавок были тяжелые.

– Ы-ы, – затыкал яростно я пальцем в ту сторону.

Лопоухий шумно вздохнул, и мы побрели вперед, к грузовику.

– Эй, славяне, чего в казарму тащим? – проводник мой наконец заинтересовался такой активностью возле своей казармы. – Уж не монпансье ли? – засмеялся он, кивая стоявшим в кузове бойцам. – Угостите?

– Монпансье… Ха-ха-ха, – из кузова тут же раздалось ржание двух или трех здоровых глоток. – Угостим. Так угостим, что без зубов останешься.

– А он, братцы, взрывчатку заместо сахару в чай класть будет, – добавил кто-то снизу, и ржание стало еще сильнее. – Иди сюды, насыпем тебе кулечек.

Обидевшийся боец, повернулся к штабу и, не обращая внимания на мой недовольный скулеж, потащил меня за собой. У того самого двухэтажного здания с крыльцом он вновь на несколько минут исчез и почти сразу же появился.

– Давай, брат, пошли. Ждут тебе уже, – он подхватил меня и перенес через высокие ступеньки.

Едва войдя в кабинет, я аж присвистнул. Фомин, видит бог, выглядел как загнанная лошадь. Прямо без слез и не взглянешь. Красные как у вампира глаза, мешки под ними, ввалившиеся щеки. «А мы ведь виделись с ним только вчера. Он, получается, всю ночь не спал, а потом еще днем носился…»

– Садись, племяш, – усмехнулся он одними губами, остальное же лицо как было, так и осталось неподвижной каменной маской. – Наконец-то нам с тобой удастся поговорить… Рассказывай!

Если честно, то застать меня врасплох этим вопросом ему не удалось. Уже с самого утра я ломал голову над тем, как объяснить Фомину все эти мои откровения. С самого начала было понятно, что выдать ему какую-то научно обоснованную версию мне не удастся. Ну что я мог ему сказать? Я, мол, переметнувшийся от немцев разведчик, который досконально знает все их планы и может предвидеть, что и как произойдет в ближайшее время. Или я шел-шел по дороге и нашел целую кипу секретных документов, в которых вся ясно и подробно было расписано о нападении Германии на Союз. Бред ведь это! Полнейший бред, на рассказ о котором даже время тратить не нужно было!

Словом, единственное возможное объяснение, которым в данный момент я мог бы попытаться объяснить свое знание будущего да, по-хорошему, и прошлого, лежало в области сверхъестественного, а точнее религиозного. Выбор в пользу версии сверхъестественного, а не рационального характера, облегчался и тем, что сейчас, несмотря на усилия большевиков, реально верующих все еще оставалось довольно много. Я даже подозревал, что и сам Фомин, долгое время воспитывавшийся моей бабушкой, с большой симпатией относиться к религии. И даже зуб бы дал, что он был крещеным.

«Так что мудрить здесь не буду. Как говорится, чем проще, тем лучше! И главное, побольше наглости, а точнее уверенности. Здесь еще талантливо и с полной самоотдачей врать не привыкли, особенно в вопросах, связанных с религией… Короче, все это пришло в виде откровения. Мол, видел в голове какие-то неясные светлые фигуры, рассказавшие мне о скорой страшной войне… В конце концов, немного разбавим это ссылками на библейских героев и в результате получим что-то весомое. Конечно, выглядит это не очень, скажем, даже мерзковато. Ну и что? Разве есть другой выход? Лучше оставить все без изменения, чтобы все они в землю легли? Да?!» Что тут говорить, с собой нам очень легко договориться.

– Пролеткой меня сбило дней пять назад, – начал я, добавив в свой голос трагичности, вдобавок словно специально меня пробило на хрипотцу, что привнесло в создающуюся атмосферу еще больше тайны. – Доктор говорил, что я, словно труп, двое суток лежал. Не стонал, не двигался, сердце с перебоями билось, почти холодный… Чуть не закопали меня, дядя.

Кто-то сказал, что в ложь, разбавленную правдой, человек поверит скорее, чем просто в голую правду. Вот именно это я сейчас и постараюсь проверить.

– Я еще никому не говорил этого. Ни единой душе на этом свете, – мой голос снизился до шепота, и я, насколько смог, попытался изобразить, насколько потрясен случившимся. – Никто этого еще не знает… Когда я был там, то видел свет. Везде был свет, один лишь свет. И меня куда-то тянуло, словно на буксире.

Я как завороженный продолжал рассказывать о том, что будто бы вспоминал.

– А потом вдруг я услышал сильный звук. Это была труба! Громкая, как оркестровая, труба! Я почти оглох… И тут все стихло, а потом раздался тихий женский голос, – я выдавал информацию не сразу, давая Фомину возможность многое додумать самому. – Прямо как у мамы, – к сожалению, всплакнуть мне не удалось, хотя это именно сейчас было нужно просто до зарезу. – Она говорила со мной, дядя.

Ого-го, проняло-то его как! Глаз дергаться начал. Глядишь, и ногами скоро застучит. «Давай-давай думай, кто мог ко мне явиться?! Ну! Ну?! Крещеный же! Бабуля-то, поди, в детстве тебе все растолковала…»

– Плакала она сильно, – еще тише продолжил я, зыркая глазами в сторону комиссара. – И я плакал… Тогда она обняла меня и мне стало так хорошо, спокойно. А потом она грустно посмотрела на меня и сказала, что скоро на нашу землю придет страшный враг, на знамени которого будет ложный крест. И стала она мне показывать видения про сотни катящихся танков, про ржущих от безнаказанности немцев с закатанными на руках рукавами, про горящие на аэродромах самолеты с красными звездами, про тысячи повешенных женщин и мужчин… Это было страшно, очень страшно.

Ну наконец-то! Мне все же удалось выдавить из себя слезинку, после которой словно прорвало плотину. Слезы потекли рекой. Я стал всхлипывать. Мое воображение шло за моими же словами, рисуя страшные картины будущего, точнее уже почти настоящего. В какой-то момент мне даже показалось, что что-то подобное со мной действительно было. И я настолько разогнался, что стал выдавать в качестве откровения и то, что сначала хотел умолчать.

– Я видел столько ужасного, что даже сложно себе представить… Я видел тысячи пленных советских бойцов. Босые, в кровавых бинтах, с потухшими глазами, они шли по своей же земле под конвоем врага… – я, походу, поймал вдохновение, из меня перло и перло такое, что я уже и не помнил. – Я видел целую армию предателей, которые сдавали немцам важные документы, города, целые укрепленные районы. Власов, Гончаренко, Михайлов, Грач и многие-многие другие с радостью шли на сотрудничество с врагами и предавали своих же товарищей, отправляя их на смерть.

И тут случилось такое, что окончательно убедило меня в правильности выбранного пути… Фомин, комиссар, ответственный за идеологическое просвещение бойцов, вытащил из нагрудного кармана небольшой холщовый мешочек, из которого торчал тонкий кожаный шнур. Дрожащими пальцами он осторожно раскрыл мешочек и вытащил оттуда… потертый старинный КРЕСТИК. «Поверил! Черт побери, Фомин мне все-таки поверил!»

Опустив глаза, комиссар мял в пальцах крестик, словно этот кусочек металла являлся его якорем. Через какое-то время Фомин с тяжелым вздохом поднял на меня глаза и начал говорить:

– Во все это было бы трудно поверить, если бы… – было видно, как тяжело ему дается каждое слово. – Многое из того, о чем ты рассказываешь, я видел собственными глазами… Война, вот она на носу, а нам запрещают к ней готовиться. Дело до того дошло, что на некоторых пограничных заставах личным приказом руководителя военного округа отобрали у патрулей оружие. Они… Ха-ха-ха… боятся, как бы пограничники ненароком не спровоцировали противника и не начали войну. Это же по-настоящему страшно! У пограничников и летчиков отобрали патроны, у артиллеристов и танкистов снаряды…

Вдруг он выпрямился и с силой положил локти на стол.

– А знаешь, Дмитрий, что я решил? – в меня уперся жесткий взгляд, в котором я увидел лишь одно – отчаянную решимость. – Я все сделаю сам. Да, все сделаю так, как должен сделать. Отец всегда говорил, что однажды в твоей жизни наступит момент, когда ты поймешь – по-другому поступить нельзя… Я поднял крепость в ружье. Правда, это коснулось лишь подчиненных мне частей. Думаю, без особых вопросов мне удастся вывести из цитадели два стрелковых полка и все бронемашины. Часть подразделений уже получила приказ о передислокации в летние лагеря. С танками же засада, – с досадой продолжил комиссар. – Командир уперся как бык. Видите ли, ему особый приказ нужен… А остальным что, приказ не нужен? А мне? – закипал Фомин. – А то, что я без приказа вывожу из места дислокации целые соединения, это хвост собачий?! Это трибунал! Хорошо, пока еще волна не поднялась. Лишь слухи гуляют среди бойцов и командиров…

Я все это время сидел почти не дыша, как мышь. Внимательно слушал все, что он с горечью рассказывал. «А комиссар-то не робкого десятка оказался. Красавец просто! Взять на себя такое, что мама не горюй… А писали, что они все тут были запуганные, безынициативные. Ни хрена! Вон настоящий орел напротив меня сидит!»

– …Я проверил то, что ты рассказал про водопровод. И правда, несколько снарядов в это здание, и весь гарнизон останется без воды… Проклятье, это же все на виду было! – чуть не выругался он, сжимая ладони в кулаки. – Мне тут нашли парочку местных, которые смогли показать, где в крепости раньше колодцы были. Уже сейчас в тех местах бойцы начали рыть. Не знаю, успеем ли, но все же… Была у меня еще одна идея, – задумчиво произнес Фомин. – После твоих слов о каменном мешке я подумал, что крепости не помешает еще один выход. Это должен быть такой проход, через который можно было бы в нужный момент ударить по врагу и скрыться в лесу, – я заинтересованно перегнулся через стол: «Уж не подкоп ли он решил вырыть?» – Если крепость будет взята в кольцо, то уходить имеет смысл лишь на восток. Туда у нас ведут только одни ворота, через которые голым буром не пройти. Всех положат за милую душу. Ставь на мост три-четыре пулемета – и дивизию положить можно… Я вот что придумал. А если взорвать восточную стену одной из кольцевых казарм. Потом через пролом махнуть к реке и дальше…

Едва он завел разговор о взрывчатке, как я вспомнил те самые зеленые ящики, что бойцы сгружали с грузовика и вносили в один из казематов. По всей видимости Фомин решил именно в том месте в час Х устроить с помощью взрыва пролом, через который и нанести неожиданный удар по немцам.

В этот момент в дверь кабинета постучали, и одновременно со стуком за моей спиной появился тот самый капитан, что недавно скандалил с интендантом у склада. Вошедший командир был весь пунцовый от злости, словно наэлектризованный.

– Товарищ полковник, – вытянулся командир. – Склад с продовольствием закрыт. Начсклада в Вязьме еще с прошлого дня, а помощник его ключи не отдает. Говорит, режьте меня, но без приказа не открою!

Фомин резко подвинул к себе чистый листок с чернильницей и начал что-то писать.

– Приказываю в целях повышения боеготовности подразделений, дислоцированных в… создать в местах расположения каждого отделения недельный запас продовольствия, – громко прочитал он написанное. – Подпись: полковой комиссар Фомин. Левашов, вот приказ! – капитан взял сложенный вдвое листок бумаги. – Если этому куркулю и моего приказа будет мало, сажай его в холодную. Понял?!

Тот козырнул, но почему-то не спешил уходить. Капитан несколько мгновений мялся, но потом спросил:

– Товарищ полковник, по крепости ходят слухи, что скоро немец перейдет границу… Но у нас же договор о ненападении. Ведь по радио говорил сам товарищ…

– Товарищ капитан! – Фомин вскочил с места, прерывая Левашова. – Что бы ни случилось, вы командир Красной Армии. Вы давали присягу защищать Родину! Вам понятно?! – помрачневший капитан вновь встал по стойке смирно, а Фомин, тяжело вздохнув, упал обратно на стул. – Извини, Сергей, – негромко произнес комиссар, когда первый порыв злости прошел. – Весь как на нервах… Там, – он выразительно подчеркнул голосом это слово, – есть мнение, что завтра немцы готовят крупную провокацию. Так сказать, попробуют проверить нас на прочность. Предположительно, – тут комиссар бросил взгляд на меня, – в провокации примут участие не только пехотные части, но и моторизованные и воздушные. Ударить, капитан, могут так, что у нас не только сопли, но и кровь потечет… И еще… Левашов, ружкомнаты в казармах сделали? Хорошо! Проверь, чтобы сегодня бойцы спали в одежде и с оружием в руках. Ясно? Выполняй.

Едва же капитан скрылся за дверью, Фомин сдулся в прямом и переносном смысле. Еще недавно грозный и решительный полковой комиссар вдруг превратился в обычного уставшего мужчину, который боится того, что может вот-вот наступить.

– Все! Теперь окончательно все закрутилось! Если завтрашнее воскресенье пройдет спокойно, то меня уже ничего не спасет, – сейчас, с глазу на глаз, он совсем не скрывал, что боится любого развития событий: и оказаться правым, и оказаться неправым. – Слушай, племяш… А знаешь, почему я тебя вообще вчера стал слушать?

Я вновь замер. Признаюсь, этот вопрос я не раз себе задавал и вчера, и весь сегодняшний день. Почему мне поверили практически сразу? Почему полковой комиссар фактически пошел на преступление, без приказа и весомых оснований начал выводить соединения из крепости?

– А все просто. Твои слова ведь стали для меня последней каплей! – с красными с лихорадочным блеском глазами Ефим Моисеевич в эти секунды казался мне смертельно больным человеком, который изливал душу священнику. – Последнюю неделю с той стороны пришло уже больше десятка перебежчиков. Сначала шли местные жители, которые сочувствовали нам. Потом перешли границу и сдались пограничникам сразу трое немецких пехотинцев. Сразу трое, понимаешь?! И все они, словно заведенные, талдычили одно и то же! Одно и то же! Скоро война! В ближайшие дни война! – от сильного волнения пальцы комиссара гуляли по столу, словно живые: они то схватят карандаш, то чернильницу. – Три дня назад к нам вообще перешел целый офицер… Я видел карту развертывания первого эшелона немецких войск… А штаб округа … Ха-ха, – он засмеялся, но это было карканье, а не смех. – У них на все один ответ! Не поддаваться ни на какие провокации! Не отвечать стрельбой! Сидеть тихо, как сурки! Один раз мне вообще предложили во избежание инцидентов отобрать оружие у бойцов. Ты понимаешь? Ха-ха-ха… И ведь не у нас одних такое. Я разговаривал с одним знакомым летчиком. Это наши соседи. У них же еще хуже! Нарушителей границы не сбивать! Огня не открывать, – с горечью в голосе продолжал он изливать душу. – А они по головам ходят! Внаглую.

Я не отрываясь смотрел на комиссара. «Вот, значит, как… Я просто оказался в нужное время в нужной точке, – промелькнуло у меня в голове. – А ведь он мог и не поверить».

– А тут появился ты. Уже с год молчавший, абсолютно ничего не говоривший, – вновь усмехнулся он. – И заговорил со мной. Не замычал, не загугукал. Ха-ха-ха. А начал рассказывать мне о войне, о том, что вот-вот должно произойти… Я же чуть не поседел вчера, когда понял, что может произойти с моей семьей. Они ведь сначала и семьи комсостава запретили эвакуировать. Только два дня назад пришло распоряжение начать эвакуацию…

Глава 7. Никогда не вставай на пути мчащейся лошади

Интерлюдия 10

г. Москва ул. Грановского, «Дом на набережной»

За окном уже давно стемнело. Ночная Москва, чуть подсвеченная фонарями улиц, выглядела таинственной незнакомкой, скрывающей свое лицо за темной вуалью.

– А-а, – вздрогнул лобастый мужчина, разметавшийся по кровати. – Стучат, что ли? Саша, ты ничего не слышала?

Лежавшая под бочком мужчины женщина подняла заспанную темную головку и хотела что-то сказать. Однако вдруг снова раздался стук. В дверь действительно кто-то настойчиво стучал.

– Проклятье! – в лунном свете стало заметно, как побледнел мужчина. – Саша, одевайся! – он уже стоял у окна и с напряжением всматривался вниз, где, как ему показалось, стоял темный автомобиль. – Это за мной… – произнес он уже шепотом.

Молодая женщина, мелькнув красивой белоснежной сорочкой, тоже оказалась на ногах.

– Слушай меня внимательно, – генерал армии Георгий Константинович Жуков крепко сжал плечи своей супруги и горячо зашептал: – Это точно за мной. Видно, кому-то очень не понравились итоги моей инспекции, и они решили от меня избавиться. Они же идиоты, Сашенька! Идиоты! – из глаз испуганной женщины непрерывным потоком текли слезы. – Слушай меня внимательно… Как только за нами закроется дверь, срочно собери все документы и ценности. Не реви, не реви, – стук тем временем становился все более нетерпеливым и настойчивым. – Успокойся, родная. Возьми самое-самое ценное. Не собирай все барахло! Соберешься и мигом на вокзал, где возьмешь билет в Саранск. Слушай внимательно…

Через несколько минут Жуков, уже в галифе и чистой майке, стоял перед открывающейся входной дверью, за которой маячили несколько широкоплечих фигур в мундирах.

– Капитан Говоров Никита Сергеевич, Наркомат внутренних дел, – у Жукова нестерпимо закололо в груди. – Товарищ генерал, извините за поздний визит. Дело особой государственной важности.

«Все, – Георгий Константинович собрал всю свою волю в кулак. – Это конец. Сейчас в воронок и… поедем “пить кофе” к этому подонку Берии». Однако молодой капитан вдруг ПОПРОСИЛ РАЗРЕШЕНИЯ пройти внутрь.

– Георгий Константинович, давайте поговорим на кухне. Мне срочно нужно прояснить некоторые детали вашей недавней инспекции, – Жуков, наклонив широкий лоб чуть вперед, пропустил капитана в квартиру. – Это не займет много времени…

Недоумевающий генерал провел ночного гостя на кухню, где они расположились за столом.

– Товарищ генерал, вот документ, подтверждающий мои полномочия, – в руки Жукова легла бумага с очень характерными фразами «ОБЕСПЕЧИТЬ МАКСИМАЛЬНОЕ СОДЕЙСТВИЕ», «ОСОБАЯ СЛЕДСТВЕННАЯ ГРУППА» и очень характерными размашистыми подписями «СТАЛИН», «БЕРИЯ». – Прошу вас вспомнить необычные события, произошедшие с вами в поезде.

Жуков мгновенно вспотел. Ему вспомнился тот страшный разговор, когда его закрыли в туалете. «Суки, кто мог рассказать? Сергей? Костя? – перебирал он в памяти своих коллег по инспекции, с которыми, будучи навеселе, кое-чем поделился. – Б…ь, кто-то из них! Больше некому!»

Интерлюдия 11

Львовская область

Солнце уже уверенно карабкалось по облакам, когда от одной из таких пушистых и белоснежных куч к земле стремительно спикировала тройка стальных птиц. «Юнкерс-88», многоцелевой самолет Люфтваффе действительно напоминал какую-то хищную птицу. Высокая скорость, прекрасные летные качества позволяли этому железному охотнику с легкостью догонять любого тихохода и быстро уходить от более грозного противника.

– Курт, – светловолосый бомбардир, висевший на кожаных ремнях в нижней полусфере прозрачной кабины, внимательно всматривался вниз, тщательно фиксируя знакомые ориентиры, – мы над Западным Буком! Давай на 10-12 градусов правее, мы немного отклонились от курса.

Сверху от пилота раздалось что-то утверждающее, но сильный шум в кабине жадно ловил любой чужеродный звук, быстро вплетая его в громкую какофонию других звуков – свиста, скрипения, гудения и так далее. Однако легкая дрожь грозной машины, чуть завалившейся вправо, сигнализировала, что пилот все услышал.

Бомбардир успокоенно повис на ремнях, продолжая разглядывать проплывавшие далеко внизу огромные куски желтоватых хлебов, отливавших яркой сочной зеленью густых дубрав. И думал о том, как это все непохоже на то, что открывалось ему с воздуха в родной Баварии. Там было настоящее лоскутное одеяло, словно сотканное руками искусной мастерицы из геометрически правильных квадратиков и прямоугольников земляных полей, которые столетиями обрабатывали немецкие крестьяне. Здесь же были гигантские пространства, которые почему-то, совершенно искренне не понимал он, по абсолютно непонятной причине достались «иванам».

– Командир! До цели осталось меньше минуты, – он уже различал окончание леса, за которым, как отмечал разведчик, находился один из многочисленных приграничных аэродромов русских. – Полминуты!

Точно, вот он! Бомбардир уже видел ровные ряды крылатых птиц – самолетов, стоявших словно на параде в открытом строю. «Иваны» совершенно их не ждали, и этим грех было не воспользоваться. И командира совершенно не беспокоили муки совести из-за несоблюдения кодекса рыцарского поведения, которым так кичилась элита Люфтваффе. Здесь для рыцарей неба, как они себя сами называли, не было никаких законов – ни божьих, ни людских. Благо фюрер освободил их от любых моральных терзаний, назвав все славянские народы недочеловеками, должными исчезнуть с лица планеты и кануть в Лету.

– Пять секунд! Четыре…

«Это будет слишком просто», – успел он подумать, прежде чем дернул за рычаг открытия бомболюка.

– Два… Один… – первые бомбы Великой войны с хрустом отцепились и начали падать со своего насеста. – Есть поражение цели! Еще!

И прежде чем «юнкерс» снова нырнул в облака и направился домой на дозаправку, немец увидел, как на исковерканные самолеты заходят еще оставшиеся два из их тройки.

Однако если бы вся их троица смогла опуститься чуть ниже, то их глазам предстала бы несколько иная картина, нежели видимая сверху. Изрытое воронками поле было действительно буквально уставлено несколькими десятками монопланов с красными звездами на крыльях. Правда, что это были за самолеты? Могли они вообще подняться в воздух? Без моторов? Без винтов? У некоторых из них вместо правого или левого крыла была наскоро натянута темная перкалевая ткань, лишь сверху похожая на настоящую поверхность.

А из нескольких блиндажей уже бежали техники в темных комбинезонах с небольшими канистрами в руках. Им нужно было как можно скорее поджечь хотя бы несколько из разбитых самолетов, чтобы иллюзия разгромленного аэродрома была максимально достоверной.

* * *

г. Брест. Окраина

Бывшая коммунальная квартира, которую покинули жильцы

Я открыл глаза и непонимающе уставился в деревянный потолок, из деревянных щелей которого сыпался какой-то мусор – то ли опилки, то ли солома.

– Что это за мусор? – откинув одело, я потянулся к своим валявшимся здесь же колготам. – О! Б…ь! Сегодня воскресенье!

Неожиданно наш дом неуловимо тряхнуло, и на меня снова посыпалась сверху какая-то дрянь. Через несколько мгновений раздался глухой звук, сильно напоминавший взрыв.

– Мать его! – диким зверем рванул я с кровати. – Война! Б…ь! Война!

«Охренеть! Проспал! Проспал начало Великой Отечественной! Баран! Баран!» Я же вчера почти до двух ночи смог досидеть, буквально придерживая закрывающиеся веки. Ну до конца я верил в то, что мои «писульки» хотя бы что-то изменили! А оказалось, ни хрена! История, словно тяжелый локомотив-титан, вновь пошла по точно таким же рельсам в ту же самую сторону. «Все начинается заново, боже мой!»

Одеяло ракетой слетело с меня и спланировало куда-то в конец комнаты. И через мгновение я уже был на ногах и, не обращая внимания мотавшуюся на правой ноге не до конца одетые брюки, несся по коридору, голося как недорезанный поросенок.

– Вставайте! Вставайте, вашу мать! – но было пусто в одной комнате, в другой тоже никого. – Где вы все? Але?!

«На кухне же! Бабка же хотела отправиться первым поездом. Точно! Там обе сидят». Я еще сильнее припустил по длинному, казалось, бесконечному коридору. «Б…ь, поворот! Скользко-то как!» Разогнавшееся тело просто чудом не впечатало в стену.

– Война! Война! Мать вашу! Что сидите? – с новыми силами начал я орать, залетая на огромную коммунальную кухню и видя сидящих за столом бабулю с внучкой. – Какого вы хрена расселись?

В те первые минуты войны я был словно безумный. До меня ведь только сейчас ясно и бесповоротно дошло, что я вот-вот погибну не от разрыва бомбы, так от артиллерийского снаряда. Это понимание с такой силой ударило по моим мозгам, что у меня буквально снесло башню… Наверное, в эти секунды я казался по-настоящему безумным! Эти выпученные красные глазки, вскосмаченные волосы, мотающиеся сзади брюки. Словом, на кухне я предстал в виде классического сумасшедшего! Ни больше ни меньше!

– Батюшки мои! Митька заговорил! А я-то думала: немой-немой, а смотри-ка… – бабка, не вставая, не переставала креститься, с изумлением рассматривая меня. – И голосистый какой! Орет словно оглашенный матюгами одними. Тьфу, прости господи!

В этот момент вновь за окном что-то бухнуло с такой силой, что пол под ногами неуловимо тряхнуло. Почти сразу же раздался еще один взрыв. Все говорило о том, что в Брест уже входят немцы, если уже не вошли.

– Черт, хватит сидеть! – я одновременно орал и треском дергал штанину, пытаясь натянуть брюки. – Завалит же здесь! Валить из города надо!

Бабуля же вновь перекрестилась и что-то прошептала одними губами. «Молитву, что ли, читать начала», – подумалось мне.

– Ой, не знаю, не знаю… Помоги, Богоматерь, заступница, – но тут вдруг она решительно встала и начала собирать в котомку какие-то припасы со стола. – Давай-ка, Митька, в крэпась пойдем, к Ефимушке. Он-то подскажет, что делать или, не дай бог, оборонит. Собирай вещички свои и малой. И, – тут она, нахмурившись и собрав в кучку все свои морщинки, грозно так погрозила мне своим костлявым пальцем, – не лайся боле! Не лайся, слышишь?! А то за ухи твои оттаскаю и по губам бесстыжим отшлепаю. Понял?

«Бляха-муха… По губам она меня отшлепает, – до меня с трудом доходили ее слова (видимо, адреналин здорово дал мне по мозгам). – Да нас сейчас всех грохнут! Через какой-то час немцы уже будут в городе и сразу же возьмут крепость в кольцо. Валить надо из города и как можно скорее! Б…ь! Быстрее, на восток! Поближе к Москве! Б…ь, недоумок, не мог сразу им все рассказать, – я все еще продолжал пялиться в глаза бабки, словно не понимал того, что она говорила мне. – Сейчас бы сидел в Москве в каком-нибудь бункере и пломбир себе трескал!»

К счастью, ожил я быстро. Видя, что бабуля уже собрала в котомку еды, я подхватил нахмурившуюся как тучка Настю и выбежал на улицу. Сейчас в свете яркого июньского солнца из-за черных клубов поднимавшегося к небу дыма, она показалась мне совершенно незнакомой. Я будто попал в другой город. Еще больше это чувство чуждости усиливали десятки бегущих в панике людей. С гулким грохотом продолжали разрываться снаряды, то и дело раздавался звон выбиваемого стекла и испуганные людские крики.

Мимо нас, словно ветер, проносились редкие грузовики, груженные то каким-то барахлом, то людьми. Бежали или быстро-быстро шли люди, целые семьи, нагруженные, словно мулы, кучей чемоданов, свертков, школьных ранцев. Никто из них, испуганно вслушивающихся в продолжающийся грохот взрывов в районе крепости, даже и представить себе не мог, что передовые части врага уже в городе. В каких-то нескольких километрах от них возле магазинов и правительственных зданий уже вовсю хозяйничали немецкие моторизованные части, по-хозяйски тащившие набранный хабар.

Глядя на идущий мимо нас поток, бабуля начала было меня и Настю тянуть туда же, но не тут-то было. Я наконец-то пришел в форму и был готов более или менее разумно соображать.

– Нельзя в ту сторону! – всеми ногами уперся я в старинную брусчатку, уложенную еще пару сотен лет назад. – Крепость уже перекрыли, нас там как мух прихлопнут, – замешкавшаяся было бабуля хотела что-то возразить, но я не дал ей даже слова вставить. – Говорю, дворами уходить надо, на восток. А в той стороне уже немцы.

И тут словно мне в подтверждение где-то совсем рядом раздалась чужая лающая речь. Потом там же кто-то закричал, а после выстрела, показавшегося неожиданно громким, страшно захрипел.

– Бежим, вашу мать, – я, словно мяч, пнул узел с каким-то тряпьем, валявшийся на нашем пути, и юркнул в ближайший двор, который через полсотни метров переходил в другой такой же. – Быстрее, быстрее.

…Мы все-таки успели выбраться из города, в котором раздавалась непрестанная стрельба, рвались снаряды. Каким-то чудом мы избежали страшной бойни на окраинах Бреста, где моторизованные отряды немцев расстреливали из пулеметов осатаневшую от паники и рвущуюся в сторону леса толпу гражданских и военных. Не достали нас и воздушные охотники Люфтваффе, с азартом гонявшиеся за одиночными группами отступающих на восток.

Где-то к вечеру 22 июня, когда уже казалось, что этот проклятый день никогда не закончится, мы догнали большую группу людей, идущих на восток.

Идя вместе со всеми и крепко держа на руках угрюмо молчавшую Настю, я тихо скрипел зубами от испытываемого чувства бессилия. Оно, словно дикий зверь, заживо глодало мое нутро, причиняя просто безумные страдания. «Я не смог! Я не смог ничего предотвратить! Б…ь! Не надо было писать эти писульки! Надо было наплевать на все и прорываться в Кремль». Осознание того, что история вновь повернулась на тот же самый страшный путь, что до этого, было страшным. «Ничего не изменилось! Мы вновь все проспали, просрали, прожрали… Опять погранцы стоят насмерть, с надеждой оглядываясь назад. Опять Брестская крепость омоется кровью, а ее гарнизон обретет бессмертие… Все опять, опять, опять…»

Правда, не все мои мысли и упреки были справедливы. В эти минуты, когда я вместе с сотнями других беженцев шагал по раскаленной от жары поселочной дороге, многое происходило совсем иначе, чем в моей истории…

Оказалась спасенной большая часть самолетов воздушных соединений Западного военного округа. Сотни новейших истребителей, поступивших в округ в последние месяцы, спрятали в лесных аэродромах, завалив широкими лапами елей и березовыми ветками. И это уже в первые часы позволило части из советских асов открыть свой личный счет на этой войне. Однако из-за скоропалительных и непродуманных решений руководства Западного военного округа, недооценившего силу и мощь сконцентрированных на центральном направлении соединений врага, нашей авиации так и не удалось получить большого преимущества. Целые авиадивизии, брошенные согласно старым стратегическим планам на бомбардировку крупных тыловых объектов врага, понесли катастрофические потери в сотни самолетов. Только в окрестностях Варшавы, стратегического транспортного узла немцев, было потеряно более двухсот советских бомбардировщиков.

Не известно мне было и то, что в этой истории личный состав погранзастав по всей границе Союза был почти за неделю извещен о подготовке немцами провокаций крупными силами. Командирам подразделений предписывалось в ночь с 21 на 22 июня перейти с мест дислокации на заранее оборудованные позиции, где и отразить всеми возможными огневыми средствами нападение врага. В случае же невозможности задержать наступление командирам погранзастав приказывалось оставить обороняемые позиции и отходить в тыл на соединение с основными силами. В результате к исходу второй недели июля, существенно задержав на отдельных участках фронта наступление немцев, тысячи пограничников влились в состав Красной Армии.

Еще не знал я и о судьбе гарнизона Брестской крепости, который, получив приказ на прорыв, все же смог выбраться из этой ловушки и почти весь растворился в густых белорусских лесах. По пути он, словно огромный молоток, прихлопнул почти целую дивизию, выбив немецкие подразделения на три четверти их состава…

Однако все это, к сожалению, не смогло резко изменить общей картины войны. Руководство военных округов, как и в прошлой истории, опасаясь ответственности и гнева Сталина, до самого последнего момента оттягивало отдачу приказа на начало боевых действий. Многие командиры дивизий, эскадрилий, кораблей флота даже с приказом на руках всячески препятствовали открытию огня по врагу своими подразделениями. В некоторых частях этот страх начальства был настолько силен, что у находящихся в боевой готовности бойцов, бронетранспортеров и танков в распоряжении оставляли лишь по несколько патронов и снарядов. Впоследствии именно этот факт безумно удивлял немецких солдат, которые у сдававшихся в плен красноармейцев видели пустые подсумки, а в оружейных складах этих же частях – тонны и тонны боеприпасов.

…Здесь же и сейчас, в этой огромной толпе беженцев, раненых бойцов и даже домашней скотины, бредущей без всякого порядка по дороге на восток, меня никак не покидало ощущения какого-то дежавю. Снова и снова я понимал, что где-то уже видел точно такую же картину. Видел, словно вживую, эти сотни и сотни бредущих людей – заплаканных чумазых детей, испуганных взрослых мужчин и женщин, растерянных и плачущих бойцов в рваной обгорелой форме. «Я видел все это, уже где-то видел. Черт, черт! Точно видел. В фильмах, в куче разных фильмов о Великой Отечественной войне!» Именно эта картина с медленно идущими беженцами там очень часто тиражировалась. Со всеми своими узлами и чемоданами люди пытались убежать от войны, но каждый раз все заканчивалось одним и тем же! «Точно! Точно! Мы же идем огромной колонной, а это просто лакомая цель для самолетов! Б…ь! Надо убирать этих упрямых овец с дороги!»

Я тут же начал выбираться из этого огромного людского потока. Схватив за руку бабулю, я стал тянуть ее в сторону деревьев, что образовывали рядом довольно густую рощу.

– Туда надо, – я настойчиво тянул бабулю в сторону от людского потока. – В лес, – устало бредущие люди не обращали на нас никакого внимания, каждый спасался как мог.

Не знаю, что решила бабуля, видя мое упрямство, но наконец она сдалась. Махнула рукой и с таким же обреченным и растерянным видом, как сотни других людей, пошла за мной. Мы не прошли и нескольких десятков метров, как я повернулся к ним и негромко начал говорить:

– Такой большой толпой нельзя днем ходить по дорогам. С неба немецкие летчики могут принять нас за военных. Или просто решать поразвлечься. Посидим лучше немного здесь. Пусть все пройдут, а мы потом потихоньку за ними пойдем…

Бабуля тут же с опаской посмотрела на небо, которое, к счастью, было совершенно пустым, ярко-голубым и мирным. Она никак не могла поверить, что вот так запросто кто-то сможет расстрелять мирных жителей. Женщина помнила еще Первую мировую войну, потом Гражданскую, но тогда никому даже в голову не приходило массово, для развлечения, расстреливать обычных женщин и детей.

– Значит, вот почему Матерь Божия слезы-то кровавые лила… – бабуля сгрудила мох в одну кучу и села на нее, после чего вновь начала креститься. Услышав о моей давней шутке с мироточением иконы, я тоже с дикой силой захотел перекреститься. – Матушка Фрося ведь говорила, что германцы снова придут к нам, а я, дура-баба, не верила. Предупреждала она, что снова им русской кровушки захочется… Эх, горе-то какое…

Поплакав так некоторое время, она насухо вытерла слезы своим темным, почти черным платком и повернулась ко мне. Взгляд ее в этот момент мне отчетливо напомнил пронзительный взгляд ее племянника Фомина. Видимо, это было у них семейное.

– Идите ко мне. Давайте, чего встали, – бабушка, как наседка, раскинула руки и обняла нас с Настей. – Посидим немного. Раз надо посидеть, то посидим, – по всей видимости бабушка уже давно переварила это мое странное знание, приняв его за взросление и данность, хотя откуда я тогда знал, что творилось в ее голове. – А передохнем и дальше двинемся. Так ведь?

Чувствуя, что вопрос был задан мне, я молча кивнул.

Так, обнявшись друг с другом, мы скоротали эту ночь и рано утром вновь отправились в путь. Теперь уже мы даже и не выходили на большую дорогу. Нам троим хватало и проселочных или тропок, которые здесь, словно дыры в сыре, пронизывали окрестные леса вдоль и поперек. Знающий человек мог в случае надобности попасть почти в любое село, даже не выходя из леса.

Где-то к обеду, когда желудок мой начал подавать недвусмысленные сигналы голода, я вдруг почувствовал соблазнительный запах горячего варева. Это было чудесно! Мясной аромат буквально плыл по лесу, цепляясь за ветки, задерживаясь в стволах деревьев.

– Ой, бабуль, как вкусно пахнет! – Настя, тоже учуявшая этот запах, чуть не запрыгала на месте. – Это там где-то. Пошлите быстрее.

Запах готовящейся пищи нас, словно нить Ариадны, вскоре вывел на довольно большой лесной лагерь, который под густым пологом вековых деревьев укрывал несколько сотен человек и отступающий медсанбат.

– О, парень! Один, что ли? – первыми нас встретил красноармеец, стиравший красно-бурые полоски бинтов в небольшом ручье. – Не один, значит… Проходи, мать, дальше. Там вон и кухня есть. Накормят вас, – сказав это, он дальше занялся своим делом.

«Проходной двор какой-то», – мелькнула у меня тогда мысль, но, правда, сразу же забылась, так как впереди были новые впечатления, а главное, горячая пища. Есть действительно хотелось просто неимоверно! Наши-то припасы мы потеряли еще при бегстве из города.

Сам лагерь возник почти сразу. Вроде вот только что был лес, и вдруг за густой лещиной появился он. Прямо на лесной тропке стояли какие-то телеги с мешками и чемоданами, рядом с которыми ковырялись в деревянных колесах возницы. Чуть дальше возвышалась громадина полевого госпиталя – здоровенное полотно брезента, натянутое между деревьями и игравшее роль крыши для нескольких палаток. Там виднелось несколько склонившихся над столами людей в когда-то белых, а сейчас серых халатах. В стороне от всего этого стояла и кухня, которая источала тот самый чудесный аромат.

– Михась, хватит пустобрехать! – меня вдруг хлопнул по плечу какой-то мужичок, густо пахнущий махоркой, и потащил к высокой бочке на колесах. – Давай-ка парнишке положи полную миску нашей каши, а то исхудал он вона как. Одни кожа да кости. На-ка держи мою ложку! – мне в руку уткнулась деревянная ложка. – Давай-ка рубани… Мамаша, и ты бери. Здесь всем каши хватит.

Посаженный на какой-то пенек и быстро заработавший ложкой, я на какое-то время выпал из действия. Когда же ложка заскребла по алюминиевому дну миски, я наконец удовлетворенно икнул и смог осмотреться по сторонам. «Хм, Настя-то как уминает. Умаялась, бедняжка. Ладно, пусть они с бабулей пока посидят, от дороги отдохнут, а мы тут полазим, поразнюхаем чего да как. А то чует мое сердце, вся эта красота так долго продолжаться не может…»

Я зашагал в сторону нескольких землянок, надеясь сначала посмотреть на местное начальство. «Поглядим, что тут за командиры… И тогда подумаем, стоит ли тут задерживаться». Тут я заприметил пару стоявших столбами бойцов с серьезным видом, видимо, что-то охранявших. «А вот и, кажется, местные боссы… Черт, что-то я в этих палочках и квадратиках опять запутался. Это боровичок-середнячок, похоже, политрук». Взгляд мой остановился на невысоком худощавом лейтенанте в характерной форме, который распекал какого-то молодого парнишку с большими ушами. «Воспитывает… Ярый какой, говорливый и, похоже, взрывной как порох!»

– …дисциплину! Пока наша страна ведет, – доносились до меня отдельные обрывки речи политрука, – тяжелые бои с врагом, ты позволяешь себе…

«Понятно… От такого, пожалуй, надо держаться подальше». Я потихоньку начал пятиться. «Надо поглядеть и в другом месте. Лучше пока тихо все здесь поразнюхать, а потом и принимать решение… И вообще как-то все здесь несерьезно, что ли. Самый настоящий проходной двор! Одни приходят, другие уходят. Никто толком никого не проверяет».

Пока я шел через лагерь, люди, раненые бойцы, гражданские, такие же, как и мы, продолжали подходить. Они шли по одиночке, парами, группами и даже целыми отрядами. Одни были без оружия, другие крепко сжимали винтовки. Несколько часов назад вообще к госпиталю вышли пятеро артиллеристов, вручную кативших настоящее орудие. Видит бог, я с открытым ртом глядел, как эти покрытые пылью и потом мужики, скрепя зубами, угрюмо и молча тянули длинноносую пушку по проселочной дороге.

– Похоже, еще кто-то идет, – вот таких новеньких я и заметил одним из первых, так как находился почти у самой дальней границы лагеря. – Хм… Надо поглядеть на наших «новых друзей».

Это была небольшая группа из семи-восьми человек. Судя по кургузым пиджакам и летним платьям на некоторых, часть из них была гражданскими. Другие трое, рядовые и младший лейтенант, высокие крепкие парни, были в грязных гимнастерках пехотинцев.

«Какая-то странная компания. Гражданские и военные… У этих никаких с собой вещей, а у тех оружия полно. У рядовых винтовки, гранаты за поясом. А лейтенант, красавчик, вообще с ППШ, кажется». Если честно, в этот момент я и сам толком не представлял, что мне во всей этой группе не нравилось. Я не мог понять что, но определенно что-то в них было такое чуждое, совершенно другое. «Я, конечно, не дипломированный психолог, но зуб даю, не похожи они на остальных. Вроде и грязные, и оборванные, как и все, но… собранные, не растерянные какие-то. Странно». Действительно, в последние часы я повидал всякого – и пограничников, полных мрачной решимости сражаться до конца; и сбитых летчиков, у которых в глазах поселилась полная безнадега; и капитана с трясущимися руками. И всех их объединяло одно… Они не понимали, как все это могло случиться с «легендарной и непобедимой». Они все до сих пор не верили в то, что произошло. «Эти же другие. Держатся уверенно, словно все так и должно быть».

И если честно, меня даже удивляло, что этого всего другие не замечают. В голову мне пришел лишь один ответ – я здесь тоже был чужим, что и позволило мне видеть чуждость в других.

– Б…ь, она-то куда лезет?! – на мои глаза вдруг попалась маленькая фигурка Насти, которая, поворачивая во все стороны голову, шла в сторону тех, кто так меня заинтересовал. – Вот же неугомонная егоза! – зло шептал я, идя за ней. – Ну куда ты прешься?!

Мне каких-то пары метров не хватило, чтобы ее забрать. Это кудрявое создание подошло к младшему лейтенанту и со всей своей непосредственностью спросило:

– Здлавствуйте! – чуть шепелявя, громко и пискляво выдала она. – Кто такие? Я часовой тут! Откуда вы идете? Говолите быстло!

«Вот же, малявка, нашла время, чтобы в часового играть! Б…ь!» Это же я ее в эту игру научил играть и сейчас глубоко в этом раскаивался. «Ладно, подойдем поближе… Что с ними не так? Качай, Дима! Качай, черт тебя дери! Обычные вроде. Как и десятки других, что проходили мимо меня последние дни. Две руки, две ноги, одна голова. Так, гимнастерки пыльные. Вон разводы от пота. Значит, шли долго, вспотеть успели. Шляпки гвоздей на сапогах не проверить, а хотелось бы. Вдруг квадратные, как у того гоблина из поезда…»

А военные, глядя на грозный вид Насти, с трудом сдерживали смех. Тут один из отряда, плечистый парень со скуластым лицом, видимо, не выдержал. Он сделал быстрый шаг вперед и под смех остальных резко схватил ее и несколько раз подбросил в воздух. В руках этого здорового кабана невесомое тельце девчушки взлетало в воздух подобно мячу, издавая только писк.

Пристально следя за отвлекшейся троицей, я подошел к ним почти вплотную. Со стороны деревьев меня отделяло от младшего лейтенанта не больше двух-трех метров.

«Стоп! Что это еще такое? Ну-ка, ну-ка… – легкое дуновение ветра принесло мне какой-то странный запах. – Запах, какой-то запах… Что-то не пойму. Черт, что-то цветочное! То ли одеколон, то ли душистое мыло. Не пойму точно. Черт! Что же это я, вот оно!»

Этот цветочный, едва уловимый запах словно бомбу у меня в голове взорвал, освобождая самую настоящую лавину воспоминаний о первых днях великой войны… Перед моими глазами стали проноситься строки и образы из многочисленных книг и фильмах о немецких диверсантах. Но вспомнились мне не легендарные матерые волки из Бранденбурга, а их братья помельче. Это были тоже бывшие белогвардейцы, их родственники, махровые националисты, дико ненавидевшие все советское. Единственное, последние были не столь штучным товаром и забрасывались на пару дней или даже часов с наспех состряпанной легендой и «сырыми» документами. Они должны были, присоединившись к отступающим бойцам Красной Армии, наводить на них специальные охотничьи команды или обычные маршевые части Вермахта… А особенно запомнилось мне, что подготовка в спешке нередко приводила к провалу этих диверсантов. Первое время они попадались на самых обыкновенных мелочах – шелковом чистом нижнем белье, пресловутых сапожных гвоздиках с квадратной шляпкой на подошве, запахе одеколона, припрятанной недалеко от лагеря ракетнице и так далее.

«Точно, этот надушенный петушара – немец! Дождется ночи и даст сигнал своим, а нам всем потом амбец!»

Настю наконец поставили на землю, после чего я с облегчением выдохнул. А подбежавшие с госпиталя бойцы начали что-то спрашивать у пришедших.

«Что же делать? В портки к ним ведь не залезешь… А может, как в том фильме, громко крикнуть «Хайль Гитлер!» и вскинуть руку в приветствии? Глядишь, кто-то и отзовется. Б…ь, а если нет?! Что тогда делать?! Может, особиста нашего натравить на них?» Мой взгляд не отрываясь продолжал следить за пришельцем – младшим лейтенантом и находить в нем все больше и больше странного, что, пусть и не сильно, но выделяло его среди остальных. Эта мысль о диверсантах настолько сильно мне втемяшилась в голову, что я никак не мог успокоиться.

«Лейтенант Карабанов, наш политрук, вообще без башни и предателя и дезертира в каждом готов искать. Вот если ему как-то намекнуть, глядишь, дело-то и выгорит…» От пришедшей идеи я аж закипел, настолько она мне понравилась. В ней ведь было все: и моя безопасность, и поимка врага, и дорога на восток. «Так, надо быстрее писульку писать. Где у меня тетрадка-то была? Б…ь, забыл! Взяли ведь… А, вот она!»

И уже через полчаса, проводив упирающую Настю к бабушке, я был на другом конце лагеря, примыкавшего к болоту. Как раз здесь, возле темно-зеленой болотной ряски, куда из-за комаров и отвратительного гнилостного запаха, редко кто решается заходить, я и пристроился под кустом с тетрадкой и карандашом.

– Начнем… «Сообщаю Вам, что недавно присоединившиеся к отряду двое бойцов и командир являются переодетыми диверсантами. Высокого плечистого лейтенанта несколько дней назад я лично видел одетым в немецкую форму в Бресте. Тогда мне чудом удалось сбежать от этого палача», – я медленно и аккуратно, высунув от напряжения кончик языка, выводил буквы. – Хм, неплохо вроде. Коротко и ясно. Хотя, надо бы огоньку добавить… «Этот изверг лично расстрелял моих соседей по дому – Лизавету Павловну и ее сынишку Коленьку…» Вот так вроде лучше! Черт, если бы я получил такое письмецо, то лично бы вышиб мозги этому лейтенантику! Главное, чтобы их проверили сначала, а то вдруг мне это все померещилось?!

Остальное было делом техники, особенно в этом бардаке, который по недоразумению назывался военным лагерем. Я, прикидываясь ветошью, прошелся по лагерю из конца в конец, подмечая, где находился особист. К счастью, тот был не у себя. Так что просунуть свернутое в трубочку письмо через наброшенные на крышу землянки лапы ели оказалось раз плюнуть.

– А вот и он, красавец, – я быстро юркнул за толстое дерево и оттуда понесся в сторону палатки с ранеными. – Отсижусь пока там. Тем более отсюда все отлично видно.

Однако почти у самой палатки, точнее огромного тента, натянутого над полевой операционной, я вдруг нос к носу столкнулся с бабушкой, которая почему-то прижимала к себе Настю и успокаивающе гладила ее по голове. «Чего это еще здесь за траур?»

– Вот ты где, неугомонный говорун! – бабуля вдруг ожгла меня взглядом. – Носишься как козлик, людям мешаешь! Сиди-ка тут со мной! Целей будешь… И смотри мне, не матюгаться!

Пришлось сесть рядом на импровизированную лавку – поваленное бревно.

– Че случилось-то? – со своими говорил я уже совершенно нормально. – А?

Выяснилось, что пока я готовил свою подставу, к нам вышла еще одна группа, которая шла, как и мы, с самого Бреста. Еще удивительней было то, что вырвавшееся из крепости подразделение на руках принесло тяжело раненого комиссара Фомина, нашего старого знакомого и родственника. И именно сейчас его пытались прооперировать, вытащив из груди осколок разорвавшегося снаряда.

– Так чего ревешь-то, дура? – и мне сразу же прилетел сильный подзатыльник от бабушки. – Живой ведь…

– Доктор ведь говорит, что наркоз нужен. Не выдержит дядя Ефим наживую такой операции, – девчонка не выдержала и вновь начала плакать.

«Черт побери! А ведь комиссар-то – мой шанс убраться отсюда. Он, похоже, один из самых адекватных здесь. Вон как воспринял мои откровения… Надо его вытаскивать, и тогда он вытащит меня». Я тут же соскочил с бревна и подошел к палатке, где отогнутый угол брезента позволял прекрасно слушать разговор хирурга, серого от усталости дядьки среднего возраста, и молоденькой медсестры.

– Ничего нет, Кирилл Иванович! Совсем ничего! – и эта девчушка семнадцати-восемнадцати лет чуть не плакала, теребя окровавленный передник. – Ни спирта, ни водки. Ничего не осталось. Все там сгорело, – она опустила заплаканное лицо на лежавшего на столе комиссара.

Действительно, тот выглядел «тяжелым». Я даже отсюда видел, каким бледным было его лицо, как прерывисто, трудно он дышал. Грудь его поднималась еле-еле, с какими-то хрипами, хрустом, словно внутри него что-то сломалось.

– Леночка, оперировать все равно нужно. Если этот осколок не вытащить в течение двух часов, он умрет, – доктор скрипнул зубами от бессилия, понимая, что и этого еще недавно полного сил мужчину он уже не спасет. – Придется резать наживую. Другого выхода я не вижу. Товарищ комиссар, вы меня слышите? Вас нужно срочно оперировать, – было видно, как хрипящий Фомин что-то пытался сказать, но на его губах лишь пузырилась пена.

«Чего им нужно-то? Наркоз, что ли?» Я еще раз прошелся взглядом по присутствовавшим в палатке – смертельно уставшему хирургу и отчаявшейся девчонке-медсестре и, приняв решение, решительно шагнул внутрь. «Значит, наркоз нужен? Хорошо, я обеспечу вам наркоз!»

Я быстро пошевелил своими пальчиками, разминая их. Одновременно я молил всех богов, которые там следили за нами с неба, чтобы меня не подвела память о старинных акупунктурных точках, наука о которых была моей страстью еще в той жизни. «Как она уж там называется? Черт! Шень Лун, вроде… Шея, боковая поверхность… Три луня, черт, пальца, от середины… Нужно резко несколько раз надавить. Лишь бы силы хватило».

– Мальчик, что тебе надо? – хирург меня заметил лишь тогда, когда я вылез из-за его спины. – Быстрее уходи отсюда. Леночка, что вы смотрите! Его еще нам не хватало.

Девушка, шмыгнув носом, деловито потянула ко мне руки, как тут же получила по ним.

– Ручонки убрала свои! Быстро! – вызверился я на нее моментально, мне нужно было как можно быстрее добраться до шеи Фомина. – Вам же помочь хочу!

С доктора в эту секунду, ей-богу, можно было писать картину «Удивление». Он опешил настолько, что из его пальцев даже цигарка выпала.

– Наркоз нужен, так ведь? – под их пристальными взглядами я подошел к шее комиссара и, нащупав характерные впадинки на ее шее, резко начал на них нажимать. – Чего встали как статуи? Инструмент готовьте!

На моих глазах Фомин вдруг обмяк. Глаза его закатились. Мне все-таки удалось детскими пальчиками пробить мышцы его шеи.

– Леночка, это невероятно! Посмотрите, – доктор уже был возле раненого и с удивлением пытался нащупать пульс. – Он в глубоком обмороке. Совершенно не обращает внимания на прикосновение… Мне это напомнило Халхин-Гол, – в задумчивости забормотал он, снова и снова касаясь раненого. – Был у нас один монгол и показывал нам китайскую гимнастику. И он тоже нажимал какие-то точки на теле… – доктор вдруг подскочил и схватил то ли нож, то ли скальпель. – Ой, что это я?! Леночка! Давайте скорее! Кажется, у нас есть шанс! – тут он повернул голову ко мне и скороговоркой сказал. – А с вами, молодой человек, мы поговорим позже.

Поняв, что Фомин в надежных руках, я вышел из палатки и застыл на место, словно соляной столб. Мимо меня, буквально в каких-то паре-тройке метров решительно вышагивал наш особист. Видно было, что молодой мужчина явно на взводе. Жесткое решительное лицо, горевшие глаза, правая рука, лапавшая кобуру, – безусловно, письмо он воспринял как руководство к немедленному действию. В таком состоянии наш политрук точно не собирался ни с кем разбираться!

– Куды это ты? – я отмахнулся от бабкиного голоса, увязавшись за политруком и сопровождавшими его красноармейцами. – Ух, зараза!

«Не-а, я никак не могу это пропустить!» Бежал я от дерева к дереву за бойцами особиста – двумя рядовыми и коренастым сержантом с ППШ в руках.

«Где это наши красавцы? – честно говоря, я с трудом успевал за ними, особист пер как танк, не чуя ни каких препятствий. – Ну конечно! Кухня! Где еще быть нормальному мужику на войне? На кухне! Собственно, где еще больше всего языком болтают… Вон они, сидят, языками чешут».

Все трое действительно сидели с группой бойцов вокруг небольшого костра и о чем-то разговаривали.

«Бляха-муха, – не сдержался я, когда присмотрелся получше. – Да они со стволами! Охренеть! Это что за детский сад здесь?! Их, поди, и не обыскивали совсем. Неужто тут еще кто-то есть?»

Потом, конечно, я понял, что дело было совсем не в предательстве и диверсантам никто не помогал. На самом деле все было очень просто! Это были первые дни совершенно иной войны, разрушительной, к которой толком-то никто и не готовился. Это были дни дикой растерянности, паники и непонимания. Это были дни, когда одни еще жили прошлым, а другие уже отказались от будущего…

Тем временем особист их тоже приметил и, видимо, от избытка чувств и полного отсутствия специфического опыта со злостью заорал:

– А ну-ка всем встать! – потрясая вынутым из кобуры револьвером, он зло буравил глазами троицу. – Я сказал встать!

Удивленные и ничего не понимающие бойцы, что сидели возле передвижной кухни, бестолково начали подниматься, спотыкаясь и мешая друг другу. У одного лопоухого солдатика даже винтовка от испуга упала под ноги. Другой, пожилой ездовой, все никак подняться не мог, запутавшись в постеленной под задницу телогрейке.

«Смотри-ка, белобрысый как камень, – я подобрался еще ближе и во все глаза следил за одним из диверсантов, переодетым лейтенантом. – Ни один мускул не дрогнул. Силен, падла! И ведь как хитро за других встал, словно прикрылся».

Наш особист же продолжал и дальше городить одну ошибку за другой. В полной уверенности в своих силах он шел прямо к диверсантам.

– Ты, ты и ты – выйти вперед! Оглохли, что ли? – с диким возбуждением кричал он, выстрелив в воздух. – Ну! Разоружить этих! – повернувшись к своим бойцам, бросил он. – Быстрее!

«Б…ь, баран же! Настоящий баран! Куда ты на них прешь?!» Чувствуя, что сейчас что-то случится, я отступил к дереву и укрылся за ним, как за щитом.

И точно… Белобрысый, что прятался за остальными бойцами, как за стеной, неожиданно открыл огонь из пистолетов. В этой быстрой стрельбе с двух рук из-за живого укрытия, безусловно, чувствовался настоящий мастер. Он вертелся юлой вокруг лопоухого молоденького бойца, который, прикрывая его от остальных, орал как резаный поросенок.

– Огонь! Огонь! – начал выкрикивать запоздалый приказ особист, отпрыгивая в стороны. – Филипенко! Достань мне его!

Да куда там… Видимо, именно в этой диверсионной группе был настоящий матерый волчище с отменной подготовкой. Стреляя из двух пистолетов, он за какие-то несколько секунд положил и того самого Филипенко, сержанта с ППШ, и ранил двух его бойцов. А после этого, бросив в сторону особиста пару гранат, исчез за деревьями.

– Филипенко! Филипенко! – кричал политрук, выглядывая из-за дерева.

А что Филипенко? Вон он, скрючившись, лежал на траве, получив в живот две или три пули. А рядом с ним корчились и двое его товарищей.

Именно в этот момент я ясно и твердо осознал, что нам нужно уходить и отсюда. Этот случай живо показал, что эта группа с госпиталем уже обречена. Жить ей осталось, скорее всего, несколько дней, не больше.

– Надо валить, – ошарашенно шептал я, пробираясь к госпиталю, где оставил своих. – И как можно скорее…

Уже возле медицинской палатки меня перехватил давнишний хирург и, пыхтя свернутой козьей ножкой, завел в палатку.

– Где же вы пропадаете, молодой человек? Товарищ комиссар уже весь извелся, вас дожидаясь, – говорил он со мной как со взрослым, и я, как ни всматривался в его глаза, так и не заметил ни единого намека на насмешку. – Давайте проходите…

Внутри меня действительно ожидал Фомин, перевязанный бинтами, немного бледный, но совершенно умиротворенный. Видимо, боли оставили его.

– Ну снова здравствуй, Дмитрий. Мне сказали, что своей удачной операцией я обязан, прежде всего, твоему умению… – он с трудом улыбнулся, правда улыбка выглядела очень бледной. – Доктор, я прошу вас оставить нас, – он осторожно повернул голову в сторону хирурга. – Пожалуйста… Нам нужно кое о чем поговорить… Слушай, Дима.

Я встал рядом с его лежанкой и с любопытством посмотрел на него.

– А ты у нас, оказывается, не только пророк, но и целитель, – комиссар улыбнулся, однако глаза его, как мне показалось, были совершенно серьезными. – Дима, послушай меня. Ты очень нужен стране, людям… – он попытался привстать, но тут же снова улегся. – Я ведь, правда, до самого последнего момента не верил тебе. Мне казалось, ты просто сумасшедший ребенок, которому чудятся картинки… Но я видел, что произошло вчера, – было видно, как тяжело ему давалась эта речь: капельки пота бежали по лбу комиссара. – Это совершенно другая война! – его рука вдруг вцепилась в мою руку, словно клещи. – Я видел глаза немцев, которые попали к нам в плен. Я слушал их… Дима, они не считают нас людьми. Ты понимаешь? – для него это было самым настоящим откровением. – Мы для них не рабочие, крестьяне, учителя. Мы для них русские «иваны», недочеловеки, которые недостойны существовать… Ты слышишь меня? Они самые настоящие сумасшедшие! Езжай в Москву, в Кремль! Ты должен добраться до товарища Сталина! Дима, слышишь меня? Расскажи ему все, что рассказал мне!

Глава 8. Путь в тысячу шагов начинается с одного-единственного шага

Интерлюдия 12

г. Москва

Кремль, кабинет Сталина

Он силой провел руками по лицу, словно пытался смыть все эти ужасные мысли. Ему казалось, что они, словно тяжелая плотная глина, вот-вот его затянут в сырую и холодную пучину.

Тихо прогудели часы. Было ровно десять часов вечера 22 июня.

– Десять вечера… Неужели этот проклятый день когда-нибудь закончится… – Сталин отвернулся от часов и откинулся головой на кресло. – Это катастрофа… – тихо прошептал он. – Настоящая катастрофа…

Он медленно прошелся глазами по своему столу, по лежавшим на нем предметам – двум толстым томам из сочинения Ленина, завтрашнему номеру газеты «Правда», парочке карандашей – синему и красному. Но все это его сейчас совершенно не волновало… Именно в эту секунду ему захотелось помолиться. Да, именно помолиться. Всесильный правитель одной шестой части суши уже и не помнил, когда в последний раз он обращался к Богу с молитвой. Это было тридцать пять или сорок лет назад? Сталин не помнил. Но именно сейчас он ощущал как никогда сильно эту потребность…

– Значит, все было правда… Боже, в письмах была написана самая настоящая правда. Все случилось именно так, как в них сказано, – разговаривая сам с собой, Сталин стал озираться по углам кабинета, с ужасом ловя себя на мысли, что ищет икону. – Как же так? Откуда все было известно? Неужели и остальное все сбудется?! Господи, прости меня греш…

И он все-таки опустился на колени и начал читать на грузинском языке ту самую молитву, которую много лет назад в далеком-далеком детстве слышал от своей матери.

Повторяя проникновенные слова древней молитвы, Сталин, когда-то прилежный семинарист Иося Джугашвили, не мог знать, что специальная группа НКВД уже вышла на след Анастасии Карабановой, которая, как показали работники главного почтамта, и опустила большую часть писем. Две тройки опытных оперативников уже побывали и в селе Старая Падь, где училась старшеклассница, и на местной станции, где ее видели в последнее время. Сейчас же, на второй день войны, сотрудники НКВД буквально на брюхе выбирались из Бреста, где по случайности разминулись с Настей и ее попутчиками.

Интерлюдия 13

Брестская крепость

С оглушительным грохотом взорвался очередной снаряд немецкой пушки-исполина, точным попаданием обрушив кусок Тереспольских ворот. Тонны взрывчатки разнесли часть многометровых стен, примыкавших к воротной башни, и обнажили кирпичные внутренности многострадальной крепости.

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, – по кирпичной крошке в полумраке каменной взвеси, заполнившей воздух, полусогнувшись пробирался красноармеец. – Кхе-кхе-кхе, – то и дело он заходился в тяжелом хрипящем кашле, пытаясь откашлять кирпичную крошку. – Кхе… Товарищ лейтенант, это я, Сафронов. У клуба опять шевеление… А вот вы где.

Заметив изломанные очертания тела с кобурой на боку, засыпанного кусками обрушившейся стены, боец опустился на колени и начал откапывать командира.

– Потерпите, товарищ лейтенант. Потерпите еще немного, – забормотал он, услышав тихий стон. – Сейчас… Вот так, – Сафронов освободил голову и плечи лейтенанта Кижеватова, принявшего командование над остатками 132-го батальона конвойных войск НКВД. – Водицы немного осталось. Попейте.

Лейтенант Кижеватов, тридцатитрехлетний мордвин, несколько минут смотрел прямо перед собой мутными глазами и никак не реагировал. Наконец в его глазах появилась осознанность, и он что-то произнес, шевеля одними губами.

– …Ушли? … говорю… – было почти ничего не слышно. – Сафронов, сводная группа пробилась наружу? Они ушли?

Вызвавшись командовать группой добровольцев, прикрывающих бросок сводной группы полкового комиссара Фомина на восток, Кижеватов страстно желал знать, что остатки гарнизона смогли вырвать из капкана крепости.

– Сафронов, у них получилось? – правая рука его, покрытая кирпичной крошкой и кровью, потянулась вперед.

– Ушли, товарищ лейтенант, ушли. У них получилось, – расслышав наконец, что у него спрашивали, начал успокаивать раненого Сафронов. – Как только новый обстрел начался, товарищ комиссар приказал под шумок взорвать внешнюю стены казармы. Представляете, тама почти полторы тонны динамита было. А как стену проломили, так две группы на плотах быстро переправились на ту сторону, где и пулеметами немцев прижали. Потом и остальные перебрались на ту сторону. Мы же тут немчуре прикурить дали…

Слушая это, Кижеватов улыбался. Им все-таки удалось уйти.

– Э… Товарищ лейтенант, я туточки что сказать хотел… – лейтенант кивнул, ему становилось все хуже и хуже. – Письмо вроде вы утром писали… Ну семье… – мялся боец. – Я тут что придумал… Возьмем мы наши весточки до дому и тут зароем в проеме, чтобы… если что, нашли потом. Вот.

После этого повисло недолгое молчание. Обоим было понятно, что «если что» уже наступило. Через некоторое время Кижеватов полез в карман гимнастерки и вытащил оттуда сложенный прямоугольник бумаги с кровавыми отпечатками от пальцев.

– Сейчас я, товарищ лейтенант. Мигом. Спрячу наши весточки, а потом мы немчуру еще раз причешем, – голос бойца удалялся, а лейтенант запрокинул голову назад на камни.

Глаза его уперлись в кирпичный свод, в одном месте которого кто-то известняком нацарапал всего лишь несколько слов: «Нас было пятеро, и мы умрем за Сталина».

* * *

После того случая с комиссаром наш доктор, военврач 1-го ранга, вообще меня не отпускал из госпиталя, которым я по привычке теперь называл пространство под здоровенным навесом. Вот уже вторые сутки я, как подопытный кролик, нахожусь под его постоянным наблюдением. Саблин, сверкая своей бритой наголо головой, как только заканчивались перевязки, тут же начинал спрашивать меня про акупунктурные точки, о которых я вчера сдуру ему проговорился. О каждой из тех, что я помнил более или менее достоверно, он все аккуратно записывал в свой толстенный блокнот. Потом же тащил меня показывать все это на практике.

– Надо же, как занимательно, – сразу же начинал приговаривать он таким любопытным тоном, внимательно следя за моими действиями; я же, когда на меня так смотрят, начинал нервничать. – И, говорите, молодой человек, это помогает даже от мигрени? Надо же… Просто не верится, от мигрени, – и поворачиваясь к раненому, который во время всех этих странных процедур превращался в одно большое ухо, тут же начинал пытать его: – А вы, ранбольной, что скажете? Ну-с?! Значит, говорите, как рукой сняло?! Хорошо, просто отлично, – а карандаш его все это время порхал над очередным листом блокнота, словно живой. – Хорошо… А если теперь я попробую. Так, товарищи ранбольные, у кого из вас голова болит?

И вот так у нас продолжались уже вторые сутки моего пребывания в этом лесу. Саблин спрашивал, я отвечал, а он записывал. Потом он пробовал сам, я поправлял его, и он снова записывал. Словом, вскоре раненые меня, сопляка, от горшка два вершка, уже величали не просто «сынок» и «малец», а уважительно – «наш дохтур». Леночка, же молоденькая медсестричка, что помогала военврачу оперировать Фомина, вообще договорилась до того, что однажды обозвала меня «товарищ Карабанов».

Признаюсь, до одного момента я довольно просто относился к этому всему. Я не считал, что делаю что-то из ряда вон выходящее или героическое. Стрелять я не мог, кидать гранаты тоже. А вот хотя бы немного помочь снять боль раненых, заменить наркоз при операциях я мог и довольно успешно делал.

Однако после того, как я совершенно случайно подслушал один разговор, мне стало не по себе…

Случилось это под вечер 23-го, когда у меня выдалась редкая минута без присмотра военврача, и я шлялся возле ручья. Мне требовалось обдумать, что делать дальше, а возле текущей воды мне всегда думалось особенно легко.

«Опа, тут у нас похоже Леночка с кем-то, – не дойдя до ручья в дальней части лагеря, я услышал звонкий голосок девушки и чей-то тихий басок. – Неужели и Саблин тут. Вот же старый хрыч, – признаюсь, я себе тут же нарисовал такую картинку, что военврача сразу же захотелось задушить. – Война, мать его, а он молоденьких девиц пользует…»

Когда же я подобрался чуть ближе, стало понятно, что тут происходило нечто иное. Военврач не был никаким коварным соблазнителем и стареющим ловеласом. Просто он уже давно облюбовал это местечко и использовал его, как и я, для отдыха.

– Вы понимаете, Леночка, это настоящий прорыв в науке! – оказалось, старик тут вел разговоры о будущем советской науки, которое, как это ни странно, напрямую касалось меня. – И это не шарлатанство или, упаси боже, уличные фокусы! Мы провели множество процедур с десятками раненых. Я вел журнал исследования и тщательно фиксировал состояние ранбольных до и после этого.

Мне стало жутко интересно, что там Саблин себе напридумывал. Я, стараясь издавать как можно меньше шума, встал на четвереньки и осторожно полез меж деревьями. С каждым таким шажком слышимость становилась все лучше и лучше.

– Это действительно поразительно! Нет, даже волшебно! Да-да, Леночка, это волшебство! Этот кроха, говорящий как царский профессор, своими пальчиками творит настоящее волшебное действо. Вспомните хотя бы полкового комиссара!

Я прополз еще с полметра, и мне открылась небольшая уютная заводь, которую образовывал ручеек. Здесь военврач, активно жестикулируя руками, объяснял медсестре свое видение этого открытия.

– Он сделал лишь несколько нажатий своими пальчиками, погружая мужчину в забытье. Вы понимаете, Леночка? Здесь не было никакого эфира! Он лишь нажал какие-то точки на шее. Вот, здесь я все записал, – он потряс перед ней своим блокнотом, с которым теперь вообще не расставался. – А сегодняшний случай, когда он что-то нажал возле локтя, и боец перестал чувствовать руку. Помните, как мы ковырялись в ней, когда вытаскивали осколок?

Военврач, судя по его покрасневшему виду, был сильно возбужден открывающими перед ним перспективами этого медицинского метода.

– Я видел в Монголии что-то подобное. Тогда кое-кто говорил, что местные шаманы могут многое – и заживлять раны, и обезболивать. Но такого я не видел еще ни разу… Это же может произвести в нашей науке настоящий прорыв, Леночка… Он мне показал пока лишь пару точек. Но, думаю, их много. Десятки, может, и сотни. И если разгадать роль и значение их всех, то тело человека станет для нас, советских медиков, раскрытой книгой. Представь себе, мы сможем избавлять людей от боли обычным прикосновением руки… Хм… Совсем как Христос…

«Ни хрена, он копнул! – поневоле я скривился от такого сравнения. – Короче, теперь надо ждать, что он меня вывернет наизнанку по поводу других точек… Может, ему и про чакры слить инфу?! Черт, а ведь было бы сильно… Да, одни только акупунктурные навыки реанимации у медбратьев и медсестер могли бы спасти сотни, если не тысячи раненых бойцов. Ведь сколько бедолаг просто не доживали до хирургического стола… А тут пара нехитрых движений пальцами, пара нажатий и пожалуйста – кровь на время остановилась, боль исчезла, а сам боец лежит в отрубе!»

Но в этот момент Леночка, что все это время сидела тихой мышкой, завороженно слушавшей Саблина, вдруг сказала такое, что у меня окончательно волосы стали дыбом!

– Христос? А я, знаете, что тут слышала? Вот вы, Виктор Евгеньевич, произнесли «Христос», я и вспомнила, – военврач кивнул. – Сегодня около часа при раздаче пищи я наткнулась на нашего ранбольного. Помните, Гривцов такой? Черненький пограничник с ранением в бедро? Так вот, разговаривал он с женщиной, что пришла с Димой.

Медсестра немного наклонилась вперед и продолжила чуть приглушенным голосом, словно делилась какой-то очень важной тайной.

– Она сказала, что Дима не простой подросток, – я даже дышать перестал, боясь не услышать, что она скажет дальше. – Говорит, когда он у них в доме появился, то ее икона стала кровоточить, – с моего места мне показалось, что она вроде бы попыталась улыбнуться, но как-то слабо это у нее вышло. – И еще про голоса какие-то рассказывала. Божью мать все упоминала через слово… И про знаки какие-то говорила, кажется… Про подростка с душой старика…

– Интересно, интересно, – военврач в задумчивости раскурил трубку, медленно пуская клубы дыма. – Молодой человек с душой или взором старика… Интересно. Очень похоже на то, как в Индокитае называют просветленного Лао-цзы.

От того, куда вывернула кривая их разговора, я аж присвистнул про себя. «Неплохо… Не зря я на бабку время-то тратил. Глядишь, она мне имидж-то подправит».

Услышанное требовалось срочно обдумать. Так что я и начал медленно отползать назад. «Это, конечно, хорошо, что вокруг меня начинают крутиться такие мистические истории. Тут, главное, не переборщить с ними. В такое время это может быть очень чревато. Все-таки, похоже, надо валить дальше, в Москву. Сидя тут, можно увязнуть и… дать дуба».

Выбравшись из этого укрытия, я пошел в лагерь, где вновь наткнулся на какое-то странное шевеление. Что-то среди раненых, врачей и обозников, лица которых уже примелькались, мне стало встречаться слишком уж много новеньких. Особенно много их, судя по характерным, перепачканным то ли маслом, то ли мазутом комбезам, кучковалось возле нашей кухни, из-под бочки которой уже вовсю тянуло ароматным дымком.

Выяснилось, что на наш медсанбат наткнулся целый танковый полк – куча легковесных бэтэшек и пять или шесть грозных КВ с монстрообразными гаубицами на носу. Их командир уже давно оккупировал медицинскую палатку и вовсю заседал с нашим комиссаром, который, едва отойдя от операции, взял командование госпиталем на себя.

– Не, братишка, туда нельзя, – когда я по привычке попытался пройти в палатку, меня со смешком завернула парочка красноармейцев. – Тута вот с такенными шпалами разговаривают. Вона, давай к кухне дуй. Повар сейчас такую кашу ядреную и душистую сготовил, что пальчики оближешь!

Я же, сделав огорченную мину, сдал назад и совершенно спокойно обошел палатку по кругу. «А вот и мой персональный вход. Ха-ха-ха!» Я чуть отогнул разрез в плотной ткани, напоминающей брезент, и скользнул внутрь, где спокойно устроился за тюками с бинтами и начал вслушиваться в продолжающийся разговор. А разговор-то был о крайне тревожных для нас всех вещах.

– Товарищ комиссар, ничего определенного сказать вам не могу. Обстановка меняется каждый час. Да что там каждый час, счет идет уже на минуты. Противник рвется вперед как угорелый, давя на своем пути вся и всех, – угрюмо проговорил сидевший за столом полковник, наклонив вперед тяжелую лобастую голову, руки его мяли потрепанный танкошлем. – В этом районе ситуация напоминает слоеный пирог. Наши и немецкие части перемешаны, – он водил пальцем по карте, останавливаясь то возле одного населенного пункта, то возле другого. – Оставить вам тоже никого не могу. Не имею права. У меня приказ командования фронта принять участие в контрударе, – последнее он произнес так, словно это слово было ядовитым. – В контрударе… Я должен был еще двое суток назад встретить основные части механизированной бригады, но, оказалось, что никакой бригады еще нет. Большая часть соединений застряла на железной дороге… А вы просите оставить вам пару машин. Да я и бойца не имею права выделить. Ни одного человека, понимаете?

Бледный комиссар, сидевший рядом с ним, продолжал молчать. На эти танки, словно свалившиеся на него с небес, у него были особые планы. С таким эскортом он мог бы совершенно не беспокоиться за медсанбат и раненых. Однако судьба, видимо, имела на всех нас свои планы.

– Хотя, знаешь, Ефим Моисеевич, пожалуй, будет тебе машина. Есть у меня один экипаж. Геройский. Командир у них всю Финскую прошел без единой царапины, – полковник хлопнул по столу ладонью, показывая, что буквально отрывает этот экипаж от своего сердца. – КВ у него барахлит. Двигатель под замену шел, да не успели. Словом, бери старшего лейтенанта Колобанова и пользуйся, пока он двигун не починит.

Встав, полковник крепко пожал руку заулыбавшемуся Фомину и на прощанье сказал:

– Мой тебе совет, комиссар. Как можно скорее двигай свой табор на восток. Через пару дней здесь может быть очень жарко. Хотя, может, мы уже опоздали… – и скривившись, он вышел из палатки.

Фомин же еще стоял несколько минут, держась за свой прооперированный бок. Видимо, его опять накрыли боли. Наконец его немного отпустило, и цвет лица вроде стал приходить в норму.

– Все, надо поднимать всех. Наоотдыхались… – тяжело вздохнув, он, тоже вышел наружу.

А мне двигаться совершенно не хотелось, да, если честно, и не больно-то надо было. На этих матерчатых тюках было мягко, и я как-то пригрелся. «Значит, контрудар, механизированная бригада… Похоже, все действительно вновь движется по кругу. Наши снова решили собрать все свои танки и ударить этим кулачищем по немцу». Подперев ладонями голову, я смотрел на примятую под ногами траву и обдумывал услышанное. «Б…ь, как в солдатики играют! Сюда двинул десяток, туда десяток, а потом их вернул обратно. Помним, как же… “Разгром танковой армады СССР”, мать их. Как такое забудешь? Больше трех тысяч танков разных типов попытались собрать и разом бросить в бой!» Много чего я вспомнил за это время: и впечатляющее число танков с нашей стороны, и не знавшие толком новые КВ механики, и отсутствующее зенитное прикрытие наших при полном господстве в воздухе немцев, и острый недостаток бронебойных снарядов у идущих в бой советских танкистов, и еще много и много чего. «Б…ь, а я тоже – нашелся генерал песчаных карьеров! Пороху ни хрена не нюхал там и здесь еще в штаны гажу… Хотя со штанами я, пожалуй, приврал. Они сухие, правда, вряд ли это состояние сохранится надолго».

Тем временем за брезентовой тканью лагерь уже бурлил. Ковылявший то ли бледный то ли зеленый комиссар быстро поднял всех на уши, пытаясь донести до всех и каждого необходимость скорейшего ухода с этого места. Медсестры сбились с ног, заканчивая перевязки раненых и готовя их к перевозке. Ходячие совместно с обозниками на телегах наращивали борта и тащили охапками траву, чтобы не растрясти раненых в пути. Взмыленный повар готовил очередной котел каши. Даже запрягаемые лошади ржали, казалось, предчувствуя тяжелую и долгую дорогу на Восток…

Ближе к двенадцати часам Фомин вернулся и застал меня в палатке. Увидев, как я удобно расположился, он укоризненно покачал головой. В этот момент снаружи раздался топот ног, и тут же кто-то красный и потный влетел в палатку. Это был тяжело дышащий боец.

– Немцы! – не успев отдышаться, с хрипом выдал он. – Пара мотоциклов с одним пулеметом. Передовой дозор, скорее всего, – ему тут же кто-то протянул кружку с водой, которую он сразу же, захлебываясь, выпил. – У съезда на лесную дорогу встали. То ли ждут подкрепление, то ли что другое… Сержант Архипов с отделением у развилки остался.

Фомин тут же подошел к карте, расстеленной на столе. Было ясно, что если немцы с дороги сунутся в лес чуть дальше, то сразу же обнаружат их следы. Надо было срочно уходить. Весь вопрос, как сделать это быстро? «У нас сейчас такой табор набирается, что святых выноси! Одних неходячих только три десятка. Еще условно ходячих наберется столько же. И им где-то время от времени сидеть надо, иначе не дойдут, – комиссар водил по карте карандашом, пытаясь найти хотя бы какой-то выход. – Если сегодня начнем движение, то может, к вечеру километров двадцать пройдем и окажемся в районе Коршеня. Танкисты говорили, что там еще стояли наши части. А оттуда до железки еще почти десять километров… Но осталось решить, что делать с хвостом».

– Так… – наконец комиссар что-то решил и повернулся к бойцу. – Давай дуй обратно и скажи сержанту, чтобы сидели тихо, как мыши под веником. Пока они к нам не сунутся, не отсвечивать. Если сунутся, то держаться. Понял? – у того в глазах мелькнула какая-то искорка, но сразу же пропала; что тогда делать, он прекрасно понял. – Если что, вас поддержит броня.

Едва тот скрылся, как Фомин с тяжелым вздохом повернул голову к военврачу, который все это время был в палатке.

– Вы все и сами слышали, Виктор Евгеньевич. У нас больше нет времени. Надо было уходить еще вчера, – хирург длинными худыми пальцами нервно мял замызганный носовой платок. – Идите к своим и готовьте раненых. Мы никого не бросим. Вы меня поняли? Мы должны вывезти всех до единого, – комиссар посмотрел на часы – здоровенную золотистого цвета бандуру с циферблатом. – Через час все должно быть готово. Все, давайте вперед.

После ухода врача он несколько секунд пытался раскурить трубку, но у него никак не получалось. Трясущие пальцы никак не могли поднести горящую спичку.

– А, ты все еще здесь, – замечая меня, пролезающего в узкую прореху в брезенте, пробормотал он. – А я вот… раскурить не могу, – он как-то виновато улыбнулся и тут же помрачнел лицом. – Ты видел нашего танкиста? Лейтенанта Колобанова? На него вся надежда. Если сможет он свой танк заставить двигаться, то шанс у нас появится.

Я быстро кивнул. Того лейтенанта, что отстал от сегодняшней группы из-за поломки монстрообразного КВ, я видел буквально только что. Однако, уже поворачиваясь к выходу из палатки, я вдруг понял, откуда знаю эту фамилию. «Ни хрена себе!»

С трудом, с адским трудом, я сдержался, чтобы не выругаться вслух. «Это же тот самый Колобанов! Тот самый танкист, что силами одного экипажа в начале войны раскатал почти батальон немецких танков! Да, все сходится! Лейтенант Колобанов! И танк у него, кажется, тоже проблемы имел с движком. Его же тогда к герою представили. За двадцать два немецких танка, парочку грузовиков и кучу пехоты. Вот только, когда это случится? Б…ь, ни хрена не помню… Вроде в первых неделях… А если это именно сегодня?! Да, именно сегодня старший лейтенант Колобанов, прикрывая эвакуацию раненых, возьмет и нашкобучит немцам?! Черт, задачка… Хотя вряд ли сегодня. В моей истории комиссар Фомин был еще в крепости, а потом при попытке прорваться был взят в плен и расстрелян».

Мои дерганья, когда я никак не мог решиться, что делать, заметил Фомин, от удивления вновь схватившийся за свою курительную трубку. Наверное, со стороны мои потуги то бежать за Колобановым, то остаться здесь действительно выглядели крайне занятными. Я был похож на паяца, которого кукловод резко дергает за ниточки.

«Решено! Комиссара надо нашего предупредить по поводу танкиста. Фомину расскажу ту историю про двадцать два танка. Пусть думает про меня что хочет… Пророк, колдун, ха-ха-ха. Думаю, мне сейчас ничего не повредит и все пойдет на пользу. Мои знания – это моя безопасность… что у наших, что у немцев. Б…ь, что за дерьмо все-таки лезет в голову?! Так можно и до Павлова додуматься. Опа, не забыть бы про него потом капнуть…»

– Ну и что мнешься? Вижу же, сказать что-то хочешь, – усмехнулся комиссар, качая головой. – Давай выкладывай…

– Я это… Знаю про Колобанова, – решился я все-таки рассказать, махнув рукой на последствия. – Скоро его КВ остановит колонну немцев, выбив в ней все танки, бронетранспортеры и грузовые автомашины, – я словно читал сводку ТАСС, чеканя слова и выделяя цифры. – Будет уничтожено двадцать два танка противника, сожжено пять грузовиков с боеприпасами и пехотой, подбито три бронетранспортера. Старшего лейтенанта Колобанова за этот бой приставят к высокому званию Героя Советского Союза…

«Да, я видел уже этот взгляд. Такой окаменевший и немного растерянный». Замолчав, я ждал реакции комиссара.

– Это опять оттуда? – Фомин сделал неопределенное движение рукой, показываю то ли вверх, то ли куда-то вбок. – И много ты еще такого знаешь? – глухо спросил он, отворачивая голову в сторону и стараясь не встречаться со мною взглядом. – Значит, много…

Мужчина отложил трубку в сторону. Плечи его ссутулились, взгляд устремлен куда-то в земляной пол.

– Знаешь, Дима, после нашего того разговора случилось много очень страшных событий, о которых ты рассказывал в точных подробностях. Ты назвал и время начала артобстрела крепости, и номера штурмовавших крепость частей, и направления атаки немцев… А потом все случилось в точности, как ты сказал, – искривленное гримасой лицо Фомина выражало искреннее непонимание. – И выбрались мы из крепости только лишь благодаря твоим предупреждениям, Дима… Все это время я пытался не думать об этом. Хватало, о чем думать… И вот ты появляешься снова, вытаскиваешь меня с того света. А теперь еще рассказываешь о совершенно незнакомом тебе человеке то, что с ним скоро случится.

«Да, не позавидуешь тебе, дружище, – я понимающе покачал головой. – У тебя должен случиться настоящий разрыв мозга. Ведь все это время тебя учили одному, а тут произошло нечто, что все поменяло».

– Дима, я тебе об этом уже говорил, но… скажу снова. Ты, как носитель таких сведений, просто не должен находиться здесь. Тебе нужно как можно быстрее в Москву. И чем быстрее ты там окажешься, тем больше советских жизней ты сможешь спасти.

Я печально кивнул, словно говоря, что прекрасно все это понимаю и сам хочу туда попасть. Однако в этот момент в проеме входа палатки показалась высокая плечистая фигура в танкистском комбинезоне. Оказалось, Колобанов услышал про расползающиеся слухи и решил сам прийти к комиссару.

– Проходи. Говорят, двигатель подлатали, и ты собрался догонять своих… Слушай, старшой, мне во как твой танк нужен! – комиссар, наклонившись вперед, провел ладонью по шее. – Подожди, – продолжил Фомин, видя, что лейтенант пытался возразить. – Выслушай! Госпиталь надо эвакуировать. У меня почти пять десятков повозок с ранеными. А из прикрытия лишь два отделения погранцов и десятка два ходячих раненых с винтовками. Лейтенант, не уйти нам с таким грузом. Понимаешь?! – Фомин повернулся к карте и широко махнул рукой в сторону западной части лесного массива, в котором мы все прятались. – Вот здесь только что немецкую разведку видели. Здесь же направление главного удара, лейтенант. Твои же сегодня говорили… И следом за разведкой танки могут пойти… Они же нас раскатают. Всех с грязью смешают, лейтенант.

А со стороны в своем убежище я продолжал рассматривать танкиста – будущего героя. «Упертый, сразу видно. Такой заднюю точно не даст. До конца стоять будет… Смотри-ка, еще в гляделки с Фоминым играет. Неужели про приказ будет говорить? Не-ет, не должен. Это же Колобанов. Такой раненых не должен бросить». Правда, в душе я все же до самого последнего сомневался, что танкист останется.

– Не надо, товарищ комиссар, – он с силой провел по своей густой шевелюре пятерней, измазанной в машинном масле. – Все и так ясно. Ставьте боевую задачу. Мой экипаж выполнит все, что сможет.

И оба они уже наклонились над картой, над которой замелькал карандаш комиссара.

– …Вот здесь на возвышении лесопилка была раньше. От нее сарай какой-то остался. Хорошее укрытие может оказаться. Отсюда вся дорога к нам просматривается. Если здесь встанешь, то отсюда тебя можно лишь в лобовую сковырнуть. И справа, и слева овраги, – заточенный кончик карандаша уперся в крошечную черточку на карте. – Передовой дозор на мотоциклах пропустишь. Мои их примут потом. А по остальным работай. Если сможешь быстро первый и последний танк подбить, то остальным деваться некуда будет. Расстреливай их как в тире.

Колобанов ответил не сразу. Он еще несколько секунд внимательно рассматривал ту часть леса, по которой мог пройти противник.

– Прямо как наш полковник задачу ставишь, – усмехнулся он. – А не танкист ли ты, товарищ комиссар, случаем? Больно уж грамотно все разложил. Прямо вставай и стреляй…

«А то, мы и не такое могем. Вот посмотрим, как Фомин тебе про мою идею со стрельбой по навесным бакам выдаст, так вообще упадешь!» У комиссара же даже рука не дрогнула, и он продолжил говорить дальше.

– Я с тобой сержанта и пятерых бойцов отправлю. Сам их расставь, как нужно. Пусть пехоту отсекают и по навесным бакам с горючим бронебойно-зажигательными патронами стреляют, – Не смотри так! Это я от ваших нахватался. Говорят, немцы прямо на броне танков возят обычные бочки с бензином, которые горят за милую душу. Вот попадешь в одну такую – и весь танк вспыхивает, как вспышка! Понял?!

Уже после этого, провожая глазами танкиста, я и подумать не мог, что старший лейтенант Колобанов вновь, как и в моей истории, опять станет героем. Именно сегодня, 27 июня, 11-я немецкая танковая дивизия, имея в своем составе 143 танка разных модификаций, начала наступление на Броды, намереваясь ударить с тыла по сконцентрировавшимся там советским войскам. И по трагической случайности лесная дорога, ведущая прямо к нашему спрятавшемуся медсанбату, покажется командиру одного из танковых батальонов кратчайшей дорогой. Когда же основная группа танков вслед за моторизованной разведкой втянется в лес, то на ее пути вновь, как и в моей истории, встанет экипаж старшего лейтенанта Колобанова. А когда бой затихнет и на лесной дороге встанут окутанные дымом двадцать пять черных железных коробок с крестами, он вылезет из танка и будет долго курить, бездумно глядя на дорогу. И лишь через много недель, уже будучи в Москве и получая золотую звезду Героя, танкист вспомнит добрым словом удивительную прозорливость комиссара.

Меня же уже давно не было в палатке. В этот момент я бегал по разворошенному, словно муравейник, лагерю и выбирал, куда бы мне со своими приткнуться. Ведь удачный выбор места мог впоследствии спасти жизнь. Из своей истории я прекрасно помнил, что именно такие вот колонны, где много гражданских и минимум военных, чаще всего и становились жертвой немецких поисковых отрядов.

«Вперед можно попробовать сунуться. Хотя куда нам туда? Темп не потянем, – я терся возле передовой группы, состоящей из одной повозки с установленным на ней пулеметом и четырех красноармейцев. – Нет, тут опасно. Если на немцев наткнемся, то и дернуться не успеем, – я окинул взглядом запыленный мотоцикл, который готовили к пути еще двое. – Лучше в центр, где основная масса раненых. Тут уж точно можно затеряться. К кому-нибудь на повозку подсядем, а там в любой момент можно соскочить и в кусты… Да и к комиссару поближе буду. Пока именно он мой билет! Да, надо держаться Фомина. Общий язык мы вроде нашли. И мужик он тертый, опытный. Такой просто так не сдаст, если что… Черт, он у меня прямо настоящий герой выходит. Действительно, такие вот до последнего и отстреливались. А если уж попадали в плен, то и там пытались сражаться». Размышляя так, я медленно брел между повозок и одновременно присматривал своим что-то подходящее. «Именно про таких и книги, газеты потом писать будут, их именами будут называть улицы… Герой… А нам сейчас совсем не помешает герой».

Думая о Фомине, о героизме и самопожертвовании таких, как он, я непроизвольно всматривался в лица встречавшихся мне бойцов, раненых, медсестер и врачей. «А ведь каждый из них тоже герой. Никто из них не убежал, хотя, наверное, боится до дрожи в коленях. Никто не перешел на сторону немцев…». Вот я шел мимо одного из обозников, видел уже пожилого дядьку с обвисшими усами, который возился с самым настоящим обрезом, наверное, еще со времен Гражданской войны. Он что-то шептал себе под нос и хмурил брови, натирая оружие ветошью. Дальше худенькая медсестра, совсем девчонка, еле дыша, тяжело переворачивала перевязанного командира. «Все они герои. Просто ни они, ни кто-то другой еще об этом не знают… Да… Никто не знает… Вон в свое время и про Брестскую крепость узнали лишь в 43-м». И тут после всех раздумий меня осенило. «Бляха-муха! Как же я мог забыть про это?! Про СМИ?! Сейчас же газеты рулят везде и во всем! Вот же инструмент для почти безопасного слива инфы из будущего!»

Пришедшая в голову идея меня настолько захватила, что я почти выпал из дальнейших событий. По-хорошему, сейчас мне уже было не столь важно, в какой части нашего каравана будет находиться моя драгоценная тушка! Уж больно захватывающие перспективы открывались передо мной в том случае, если мне удастся получить доступ к советской печати.

«Это же просто охренеть! Сейчас время ГАЗЕТ, плакатов, настенной агитации, листовок, боевых листков, короче всего, что написано и нарисовано на бумаге…» Осознавая роль и значение печати, я прекрасно понимал, что делиться знанием событий из будущего от своего имени я в принципе не смогу. «Значит, нужно придумать такого человека, который будет настолько авторитетен, что его слова спокойно напечатают. А что? Придумаю какого-нибудь Ивана Ивановича Савинова, бравого сержанта, верного товарища, положительного со всех сторон человека, и буду делиться через газету опытом современной войны. Ведь есть что рассказать, чем поделиться. Вот хотя бы про навесные бензобаки рассказать. Или про группы истребителей танков, про бутылки с горючей смесью… Кстати, а зачем что-то придумывать?! Как говорится, зачем плодить сущности? Там ведь тоже не дураки сидят. Пробить автора в такой неразберихе, конечно, сложно, но можно. И там, в редакции, наверняка это рано или поздно сделают, а тогда все полетит к чертям. А значит, мне нужен не придуманный, а реальный человек, из которого… я и сделаю героя, эдакого Капитана СССР и не со щитом, как в США, а с наганом!»

Наш караван уже двинулся в путь, уходя со старого места стоянки все дальше и дальше на северо-восток, а я все еще лежал как мешок с опилками, молча и почти никак не реагируя на окружающих. Раненые же, рядом с которыми я и сидел, видя мою молчаливую угрюмость, скоро оставили меня в покое. Если честно, и они больше молчали, лишь изредка скрипя зубами от боли.

«Зачем придумывать, если у меня уже есть герой! Фомин Ефим Моисеевич, полковой комиссар, будучи тяжело раненым, сумевший вывести из окруженной врагом крепости ее гарнизон… Это же какую историю можно раздуть!» Мое сознание, прошедшее длительное испытание голливудскими, да и нашими доморощенными блокбастерами, сразу же услужливо начало мне подсказывать самые настоящие слоганы для плакатов и трейлеров к фильмам. «Несломленный! Взявший все на себя! Батя комбат! Б…ь, да я от его имени такое печатать смогу, что они там кипятком писаться будут!» В своей голове я уже видел все эти напечатанные крупным шрифтом заголовки газетных статей, большие фотографии с мужественным профилем комиссара на целых разворотах. «Да, тысячу раз – да! Нужно любыми путями лепить из комиссара героя и громкую фигуру, с которой станут считаться. И чем ярче будет этот ореол вокруг Фомина, тем безопаснее может быть мне – его племяннику».

Не обращал я внимания не только на своих попутчиков и окружающие зеленые красоты, но и на доносящееся сзади грохотание боя. Остальные же то и дело вздрагивали и при очередном звуке разрывающего снаряда поворачивали головы и долго всматривались назад. Кто-то из раненых, наоборот, старался вжаться головой в плечи и начинал тихо шептать слова молитвы.

«Осталось с ним договориться и можно браться за карандаш». Однако на этом месте я был неожиданно вырван из своих размышлений голосом самого комиссара, который раздался в каких-то десяти шагах.

– Подтянись, братцы! Шибче, шибче, чай, не на празднике! – оказалось, автомобиль, в котором ехал комиссар, догнал середину колонны. – А немчура пока к нам не сунется. Слышите, как там танкисты ей прикурить дают?! Аж деревья трясутся. Уже четыре немца укококали! Хрена им, а не советского бойца! Так ведь?

«Такой может и не согласиться. Герой ведь…» Я еще раз бросил на него взгляд и хитро улыбнулся. «А зачем ему пока что-то рассказывать? Сколько мы еще будем тут плестись, кто его знает. А письма можно и попытаться отправить через какого-нибудь ходока или гонца. Должны мы ведь как-то дать о себе знать?! Словом, в этой мясорубке июня-июля 41-го нашим газетчикам просто до зарезу нужен герой, и я уверен, что они ухватятся руками и ногами за такой шанс рассказать о чьем-то геройском поступке. А проверка – это уже дело десятое! Тем более, кто сказал, что надо гнать туфту? Надо писать правду, но разбавлять ее кое-какой инфой из моего времени… А потом, когда окажемся в безопасности, переговорим и с дядей».

Глава 9. Пришло время взглянуть своим страхам в глаза

Интерлюдия 14

Ночная Москва

29 июня 1941 года

«Паккард» 120 4dr Sedan, иссиня-черного цвета, лоснящийся от нанесенной на него восковой мастики, мчался между высокими зданиями старой Москвы, мрачно глядевшими на окружающие улицы темными провалами закрытых или заколоченных окон.

– Значит, снова, как при Петре Алексеевиче, будем учиться у нашего противника… – негромко побормотал глубоко задумавшийся пожилой мужчина с четким пробором волос на голове. Эту старую, оставшуюся у него еще с кадетских времен привычку разговаривать с самим собой Борис Михайлович Шапошников все никак не мог изжить. – Да-а…

Но его бормотание все же услышал шофер, который тут же, не отрывая глаз от дороги, спросил:

– Борис Михайлович, вы что-то сказали?

– Ничего, Сережа, ничего, – с тяжелым вздохом отозвался Шапошников. – Это я так, по-стариковски брюзжу… Не обращай внимание. Ты лучше поспеши, а то опаздываем. А сейчас каждая минута на счету.

«Да-а-а, времени всегда не хватает. Когда ты молод и горяч, оно течет словно стремительная река. А когда ты стар, тем более…» В эти секунды маршал, с задумчивым видом смотревший в черноту проносящихся мимо московских улиц, был совсем не похож на Красного маршала старой формации с еще не стершимися мужиковатыми, крестьянскими замашками, но уже проступавшими барскими чертами новой советской аристократии. Он скорее напоминал тот почти уже исчезнувший или вымерший человеческий тип, качества и черты которого когда-то описывались лишь одним словом – «благородный».

– Борис Михайлович, почти доехали, – шофер выруливал на Красную площадь. – Скоро пост.

Пассажир молча кивнул, по-прежнему не отрываясь взглядом от окна. «…И этот странный вызов в такое время. А ведь Он явно что-то хотел спросить, но, видимо, разговор не был телефонным». Портфель с бумагами в его руках тоже вряд ли бы смог пролить свет на мучившие его вопросы. Лежавшие в нем документы имели отношение лишь к эвакуации промышленных предприятий на восток, что курировал Шапошников. Однако, был почему-то уверен маршал, это интересовало Хозяина в последнюю очередь.

«Что-то случилось… и это что-то выбило Его из колеи». Именно эти эмоции, был готов поклясться Шапошников, и звучали в голосе Сталина, когда тот по телефону вызывал его в Кремль. «Что могло случиться? Северо-Американские Штаты вступили все-таки в войну? Или что-то с японцами? Не понятно… В последнее время все так завертелось, что хороших новостей ждать в принципе не приходится». Он с очередным вздохом снял фуражку и несколько раз провел ладонью по волосам, словно пытался смыть с головы накопившуюся усталость и… боль, которая в последнее время становилась лишь сильнее и сильнее.

«Нет, что-то определенно происходит… Эх, как же все это напоминает старые времена – какие-то интриги, слухи, козни. Вокруг и около Кремля ходят непонятные разговоры…» Пригладив волосы, маршал надел фуражку и вновь принялся изучать стекло машины. Именно так, в поездке, скользя взглядом по проплывающим мимо темным силуэтам зданий и других автомобилей, ему думалось лучше всего. В такие минуты многие непонятные, сложные вопросы, что казались неразрешимыми, обычно приобретали какое-то иное звучание и смысл, раскрываясь по-особому просто и естественно. «Говорят, почти за неделю до войны Хозяин дал приказ передислоцировать приграничные аэродромы вглубь страны. Хотя почти полгода до этого никому никакого дела не было до стоявших на самом виду новейших советских самолетов. Хм… Даже наоборот – пресекались любые попытки к этому из-за опасения, что Германия воспримет такие действия в качестве подготовки к войне… А в итоге вон как все получилось».

Шапошников вспомнил и то, что в последнее время была резко усилена работа с корреспонденцией для Сталина. Вроде бы он дал категорический приказ не вскрывать идущие на его имя письма, пакеты ни при каких условиях. Последнее породило массу слухов и домыслов, среди которых встречались и совершенно невероятные. Один из таких слухов, который дошел до маршала совершенно случайно, рассказывал о существовании какого-то очень опытного личного порученца Сталина, который инкогнито ездил по военным частям, заводам, советским органам и со стороны оценивал эффективность работы руководителей всех рангов и званий. Мол, эти письма приходят в секретариат именно от личного порученца. «Хотя, надо признать, реальное существование такого человека очень бы нам помогло. На местах уж слишком много неразберихи».

– Документы! – автомобиль наконец остановился перед аркой одних из ворот Кремля, когда требовательно тянувший ему навстречу руку сотрудник внутренней охраны вышел навстречу. – Доброй ночи, товарищ маршал Советского Союза! – крепкий мужчина в форме сержанта государственной безопасности козырнул, разглядев внутри автомобиля узнаваемое лицо Шапошникова. – Все в порядке, проезжайте.

«Занимательны все эти слухи, особенно если знать, что о существовании личных порученцев у Сталина с такими полномочиями я никогда не слышал… Хотя определенно в этом что-то есть. Иначе как тогда объяснить эти странные перестановки в его ближнем окружении?» Перебирая в голове последние необычные охлаждения в отношении Сталина к некоторым своим «фаворитам», Шапошников осторожно поднимался по крутой лестнице на второй этаж. «Взять хотя бы Хрущева… Откуда у Хозяина взялось к нему такое неприятие?» Конечно, Шапошников не обольщался на счет Никиты Хрущева при его таких особых качествах, как мстительность, самодурство, мелочность и так далее. Но вряд ли именно эти черты вдруг стали Сталину неприятны. Рядом с Вождем находились и гораздо более страшные люди. «И это странное прозвище Кукурузник? Что это такое?» Он вспомнил и еще несколько партийных и военных деятелей, внезапно, без всяких на то оснований, оказавшихся не в фаворе у Верховного. Однако показавшийся впереди знакомый поворот к кабинету мгновенно оборвал все его мысли.

– Товарищ Шапошников, – бессменный секретарь, блеснув стеклами очков, тут же встал. – Проходите. Товарищ Сталин уже спрашивал про вас.

Не без некой тревоги Шапошников открыл дверь и оказался в знакомом ему кабинете, в воздухе которого витал расползающийся по углам дым и характерный запах табака. Через мгновение он увидел того человека, от которого и распространялся этот запах.

– А, Борис Михайлович, а я вас уже заждался, – тепло проговорил Сталин, подходя с другого угла кабинета, попыхивая неизменной трубкой. – Как ваше здоровье? Ничего? Этого мало, Борис Михайлович. Вы у нас один такой, поэтому уж будьте добры поберечься, – Сталин рукой подвинул к гостю кресло. – Это вам такое партийное и советское поручение, – с усмешкой добавил он. – Вы очень нужны нашей стране.

Несмотря на такое радушие и явное благожелательное отношение к нему, маршала все же не отпускало ощущение, что Сталина что-то беспокоит и причем очень сильно беспокоит.

– Познакомьтесь, пожалуйста, с некоторыми документами и с датами их регистрации в секретариате… Хотя прежде ответьте на один вопрос: вы верите в Бога? – и Шапочников ощутил на себе пристальный взгляд черных, словно два омута, глаз. – Хорошо. Тогда, думаю, вам будет легче.

С этими крайне странными словами он подвинул в сторону Шапошникова тонкую раскрытую папку с документами.

«Что это еще такое?» Сказать, что Шапошников был удивлен, это значило ничего не сказать, чтобы описать его состояние. И он даже хотел было что-то сказать, как его взгляд упал на первый листок в папке, и его содержимое мгновенно полностью завладело его вниманием.

Осторожно касаясь небольших листков пальцами, он подвинул их к себе ближе и, чуть наклонившись вперед, стал внимательно просматривать.

«Поразительно! И это было написано почти за полторы недели до войны!» Да, листок в его руке, судя по синеватой печати на нем, поступил на стол к Сталину за десять дней до 22 июня. «Неизвестный предупреждает о войне. Даже называет ее точную дату и время. Безошибочно указывает направление главного удара… Сумасшедший?!» Он осторожно, как бесценное сокровище, отложил листок в сторону и, сняв пенсне, начал медленно его протирать.

Остальные листки он еще не смотрел, стараясь уже по первому уловить свое впечатление. «Нет, не сумасшедший. С таким бы разобрались и без меня. Берия это умеет лучше других… Тогда что? Странный документ… Листок из обычной ученической бумаги, написано карандашом. Строчки прыгают, буквы немного вразнобой, но все грамотно. Правда, немного непривычно. Да и какое-то странное равнение в письме, словно… это какой-то административный формуляр или писавший просто привык писать именно так?» Однако старый маршал не был бы самим собой – великолепным стратегом и военным до самой последней косточки, если бы не отметил другое! Незнакомец не просто предупреждал о возможных событиях! Нет! Он писал обо всем этом как о свершившемся факте: «…будет не такой кровавой», «…чтобы изменить», «…угробил почти сто тысяч солдат и сделает это снова» – все эти выражения, словно драгоценные камни невиданной красоты, бросались ему в глаза.

– Вы хотите знать мое мнение, товарищ Сталин? – продолжая держать во рту уже давно потухшую трубку, Хозяин молча кивнул. – Это не похоже на игру разведок ни гитлеровской Германии, ни других западных стран… Уже один тот факт, что все изложенное в письме подтвердилось, говорит нам о…

Интерлюдия 15

г. Сталинград

Редакция газеты «Сталинец»

В небольшой комнате, где располагалась редакция городской газеты «Сталинец», несмотря на настежь открытые окна, было не продохнуть. Клубы дыма, в которых запах от магазинных папирос и цигарок с самосадом соединялся в ядреную смесь, поднимались над столом и медленно уплывали к потолку. Духоты и градусов добавляли и разгоряченные голоса главного редактора и пятерых взъерошенных мужчин и женщин – членов редколлегии, эмоционально обсуждавших содержание первой полосы завтрашнего номера.

– Евгений Николаевич, вы что, совсем не понимаете политического момента?! – голоса за столом тут же смолкли – такими аргументами в их среде просто так не разбрасываются. – О каком еще театре можно говорить на первой полосе в такое время? А вы смотрели, что это за пьеса? «Горе от ума»?! Вы что, совсем сошли с ума?! Ну скажите мне, пожалуйста, сделайте милость! Не мямлите, не мямлите!

Наконец он оторвал свой взгляд от жертвы – полноватого мужчины с одутловатым лицом, директора одной из городских школ, так неосторожно предложившего напечатать очерк об одной из премьер городского театра.

– Я еще раз напоминаю: идет война! Красная Армия, не жалея своих сил и жизней, громит врага в приграничных сражениях. Наши механизированные бригады с новейшими танками и пушками не оставляют гитлеровцам ни шанса, – едва не кричал редактор, вытирая со лба пот, а его чеканные фразы были словно списаны с передовиц прошлого выпуска «Правды». – Вот что должно быть на первой полосе! Понимаете меня?

Сидевшие за столом, в том числе и провинившийся директор, дружно кивали в такт словам главного редактора. Естественно, они тоже прекрасно понимали, что статье про театр не место на передовице, но что они могли поделать? В груде исписанных бумаг с новостями и заготовками статей, лежавших на столе, не было ничего подходящего. Здесь были десятки материалов: и о трудовых подвигах сталинградских рабочих, и о тысячах добытых тонн угля донбасскими шахтерами, и о многотысячных очередях в военкоматах. О действиях же Красной Армии, что желали люди, сведений почти не было. А то, что было, оказывалось крайне скудным и часто очень неоднозначным. Чего только стоили последние сообщения Левитана, с завидной регулярностью сообщавшие сначала о тяжелых продолжительных боях, о стойкости и героизме советских бойцов и командиров, а потом о десятках оставленных городов и поселков. Словом, срочно требовался материал в номер!

В этот момент в дальней части комнаты поднялся стажер, худую нескладную фигуру которого было почти не разглядеть за клубами папиросного дыма. Еще вчерашний школьник и сильно робевший по этой причине, он осторожно тянул руку, словно за партой, и негромко при этом покашливал.

– Аркадий Петрович… Э… – среди вновь воцарившегося в ходе обсуждения шума его голоса почти не было слышно. – Товарищи, товарищи. Мне вот тут письмо передали с передовой… Тут про настоящих героев написано!

Не знаю как, но его несмелое бормотание все-таки пробилось сквозь гвалт и достигло ушей грозного редактора, который тут же сделал стойку на слово «героев».

– Тихо! Тихо, я сказал! Что вы разорались, как клуши в курятнике?! Наш стажер что-то сказать хочет, – и все синхронно, словно по команде, повернулись в его сторону. – Что ты там такое говорил, Денис?

Поднявшийся с места парнишка в затасканных серых штанах и светлой рубашке навыпуск быстро подошел к столу и протянул сложенный в несколько раз листок от обычной ученической тетради.

– Ну-ка, ну-ка, молодой человек, посмотрим, – редактор схватил листок и, расправив, начал его изучать. – Так… так… Хорошо… – и с каждой новой секундой тон его голоса становился все более воодушевленным. – Очень хорошо! Просто великолепно! Где ты это раскопал? – радостно воскликнул Аркадий Петрович. – Передали? Кто? Это же то, что нам надо! Героический материал о бойцах настоящего коммуниста полкового комиссара Фомина, уничтоживших почти роту немецких танков и десятки гитлеровцев! Вот оно! Вы только посмотрите, как написано! С какой силой, экспрессией! «И он тогда воскликнул: “Ударим по фашистским гадам, чтобы полетели они вверх тормашками с нашей земли!”». А?! Каково?! А вот это – «и едва наш командир произнес слово “добровольцы”, то весь строй, как один, шагнул вперед!». Вот как надо! А вы тут про театр! Стыдно, товарищи!

Он положил письмо на стол, давая его прочитать и остальным.

– А назовем статью так: «Бить врага по-комиссарски! (рассказ о боевых буднях советских бойцов полкового комиссара Фомина Е.Г.)». Денис, а тебе поручение. Постарайся найти этого бойца, что передал тебе письмо, и расспроси его подробнее про нашего героя. Чувствую я, что здесь пахнет не одним материалом, а целой серией, а может, и…

* * *

Жаркое солнце немилосердно палило, прокаливая воздух и землю. Последняя, особенно на грунтовых дорогах, из-за этого уже давно превратилась в запекшую корку, с успехом соперничая по твердости с асфальтом.

Наступавший на пятки июня июль, видимо, тоже не принесет облегчения от немилосердной жары. На небе не было ни облачка, а лишь высокий и кристально голубой небосклон.

Трава и листья на деревьях в лесу от недостатка влаги начали скручиваться в трубочки, пытаясь хоть как-то сохранить остатки влаги. Зверье, насекомые тоже попрятались по норам и щелям, дожидаясь ночной прохлады.

Лишь человек, самый страшный и сильный зверь, не обращал внимания на пекло…

С лесной полузаросшей грунтовки на республиканскую дорогу вдруг резко выскочил небольшой юркий броневичок, сразу же застывший на самом верху. Расплываясь от марева раскаленного воздуха, он казался нереальным миражом, если бы не раскрытый люк на его башенке и вылезший оттуда потный и красный как помидор лейтенант. Командир несколько секунд широко раскрытым ртом, словно рыба на воздухе, глотал воздух и никак не мог надышаться. Потом судорожно схватив висевший на груди бинокль, начал осматриваться по сторонам.

– Черти их задери, кажется, никого, – дорога по обеим сторонам была совершенно пуста, из-за чего он с видимым облегчением вздохнул. – Давай отмашку! Пусть перебираются быстрее на ту сторону! Давай, давай! – сам же крикнул куда-то внутрь броневика. – Михалыч, выдвинись-ка метров на пятьдесят на запад по дороге. А то там дальше поворот и толком ни хрена не видно. Могут выскочить, а мы тут со спущенными штанами!

Тем временем, получив сигнал от передового охранения, из леса потянулись первые телеги медсанбата комиссара Фомина. Бежавшие рядом со скрипучими повозками возницы, перевязанные бинтами бойцы, с матами и стонами впрягались рядом с лошадьми и тащили телеги на ту сторону, в спасительный лес. Сейчас халтурщиков не было. Пережившие первые дни войны с внезапными бомбежками авиации и стремительными атаками немецких танков, и здоровые, и больные прекрасно понимали, что сейчас спасти их могут лишь они сами.

– Быстрее, быстрее, вашу мать! – прихрамывавший комиссар, шипевший от стреляющей боли в бедре, не выдержал и, выбравшись из легкого автомобиля, подставил и свое плечо к намертво вставшей в колдобине телеге. – Мы тут как на ладони! Не дай бог, эти стервятники заметят.

К счастью, на этот раз все обошлось, и длинный, извивающийся змеей обоз все-таки благополучно и никем не замеченный перебрался через региональную трассу и вновь нырнул в густой белорусский лес, держа путь строго на восток.

Все последние дни они, напрягая все силы, пытались догнать откатывавшиеся на восток советские войска, во множестве бросавшие на своем пути технику с высохшими баками, орудия с пустыми боекомплектами и десятки невысоких земляных могильных холмиков, часто лишенных даже имени.

– Прошли вроде, – на третьей телеге прошептал с облегчением возница, крупный мордастый мужик с густой бородищей, здорово напоминавший разбойника с большой дороги своим фактурным лицом и пудовыми кулаками. – Слава тебе господи! Укрыл нас Милостивец от поганой немчуры.

В этот момент сзади него вновь, уже в который раз, громко и протяжно застонал раненый, обожженный до черноты сгоревшего хлеба танкист. Не отходившая от него ни на шаг девчушка в уже посеревшем от пыли белым и сшитым на подобие пилотки платке тут же начала осторожно прикладывать к его лбу влажную тряпку.

– Отходит, человече… – оглянувшись назад, пробормотал возница и быстро перекрестился.

– Ты что болтаешь, Борода! – возмутился сидевший за его спиной боец, молодой парень с перевязанной грудью. – Выкарабкается братишка. Человек, знаешь, какая тварь живучая?! Он все вытерпит. Это скотина вон мрет как мухи, а человек живуч.

Через мгновение, когда один из них матюгнулся чуть сильнее, на них зашикала медсестра.

– Слышь, доча, ты бы нашего Митюшу позвала, – бородач вновь повернулся, с лицом его в этот момент, что удивительно, произошла самая настоящая метаморфоза – оно словно собралось в кучку всеми своими морщинками и тут же умильно расплылось в улыбке. – Чай, он-то уважит страдальца…

Девушка бросила на мужика возмущенный взгляд и хотела было что-то сказать, но тут танкист снова выдал протяжный стон. Это был полный мучительной боли и отчаяния хрип-возглас человека, который уже просто не мог терпеть. От нестерпимой боли он ломался… Дернувшаяся к нему медсестра с текущими из глаз слезами развернулась на одном месте и понеслась куда-то вглубь обоза.

– Хорошо, умчалась все же егоза, а то не больно-то она его привечает. Ученые все стали… Доктора, врачи… Академии, ниверситеты всякие кончают. А наш Митюша, спаси его Господь, и без всяких академиев на ноги поставит, – удовлетворенно хмыкнул мужик в густую бороду. – Сейчас Митюшенька наш придет… Браток, ты потерпи, – повернувшись назад, негромко проговорил он. – Чуток совсем…

– Эй, слышь, Борода, – парнишка, сидевший сзади, пересел ближе. – Я тут у вас новенький. Что это за Митюха такой? Докторюга, что ли?

Возница чуть повернул голову и неприязненным взглядом прошелся по приблатненному парнишке, на правой руке которого синела вязь татуировки. Он действительно появился у них только вчера – разведчики наткнулись на него, полузасыпанного и оглушенного, в одной из наших траншей.

– Сам ты Митюха, олух! – буркнул мужик, отворачиваясь к дороге и уставившись в задок впереди катящейся телеги. – Это наш Митюшенька! Врачует он. Облегчение всем болезным приносит. Эти костоправы-то все норовят отрезать да оттяпать, а он, милостию Божьей, хвори прогоняет. Понял, тютя?! И не смотри, что он ростом не велик, – возница опять внушительно прошелся взглядом по пареньку. – Че гадкое сотворишь, в миг накажет.

Однако хмыкающий с сомнением парнишка явно не был готов поверить в то, что какой-то Митюша мог облегчить боль у обгоревшего танкиста, больше напоминавшего угольную головешку, чем человека. И когда парень уже собрался и свои пять копеек вставить по этому поводу, с хвоста обоза показалась худощавая фигура подростка, одетого по-городскому – в чуть короткие не по росту брюки, рубашку со странно засученными рукавами. Довольно тщедушный, с лохматой гривой волос, он шел от телеги к телеги и о чем-то переговаривался с ранеными. Время от времени он легко касался то одного, то второго из них, заставляя еще мгновение назад стонавших и скрипевших зубами от боли бойцов улыбаться и с облегчением откидываться на солому. И все он делал как-то легко, невесомо, словно порхающая бабочка.

Да, да, это был Я! И Митюшей, Митюшенькой, Дмитрием и даже Дмитрием Михайловичем называли именно меня. Признаюсь, кое-кто украдкой называл меня и другими именами, странными и не совсем добрыми: колдун, дьявол и, кажется, сатанинское отродье. Ха-ха-ха! Да, звали и так! А всего-то успокоил одного урода в человеческом обличье, которого случайно застал без штанов над маленькой девочкой. Да, я не сдержался! А кто бы сдержался на моем месте?! Тем более, я не здоровый дядя с тяжеленными кулаками и бычьей шей, а всего лишь худенький подросток. Ну и ткнул я его в пару точек из особого списка так называемой черной акупунктуры. Быстро, пока он запутавшись в спущенных штанах, пытался приподняться, я нажал ему на них и все… Ну как все? По хорошему, с этого-то все и началось! Нажатием в одном месте я ему парализовал все, что ниже спины, а нажатием в другом – разбередил ему пару-тройку нервных окончаний. Поганая штука, если кто знает, эти самые нервные узлы. Всего один тычок, даже слабенький, а выворачивать мехом наружу будет дня три, а то и четыре. Словом, когда его принял наш ярый особист и начал «потрошить», тот все и рассказал. И к вечеру на меня уже начали косо посматривать, а кое-кто и обходить стороной. А того урода, что почти сутки орал как резаный из-за непрекращающихся диких болей, на следующее утро расстреляли!

– И кто тут у нас буянит? – я уже давно перестал пытаться не выходить из образа местного, понимая, что все равно буду выделяться. – А, вот ты где.

Я шел рядом с телегой, держась за ее борт и внимательно смотрел на скулившего через зубы танкиста. «Б…ь, как же он обгорел! Как в том фильме. Как там его? Э-э… “Белый тигр”, во!». На его лице, голове, открытой части груди и руках места живого не было – одна запекшая корка плоти. Вдобавок бедолага еще открыл глаза и эти белки с сочившимися слезами с болью уставились на меня.

– …ли, браток, – из черного провала, который с большим трудом можно было назвать ртом, неожиданно для меня раздался полубормотание, полустон. – Не могу больше… – а слезы его, прозрачные-прозрачные, медленно текли по бугристой черной коже, видневшейся вдоль бинтов. – Пристрели.

«Все, амбец! От таких взглядов я скоро и сам точно дуба дам!.. Бляха-муха, его надо наркотой от пяток и до самых бровей обкалывать! Как у него еще сердце только тянет. Такого просто обезболить вряд ли получится…»

– Вижу, худо тебе, земляк, – слезы у того текли рекой. – Ничего, ничего… Поскрипи зубами, порычи, все легче станет. А я тут тебе кое-что нажму… Сейчас… Чуть голову на бок, вот…

«А вот здесь, кажется, его не сильно задело. Кожа вроде здоровая. Значит, попробуем». Слава богу, пальцы подростка обладали просто сверхъестественной чувствительностью. Я сразу же нащупал характерную впадинку чуть ниже уха танкиста, где располагалось одна из главных точек Золотого меридиана Ши-Чи. Если в этом месте нажать со всей силы, то человека можно было запросто отправить на тот свет. А вот несколько ритмичных касаний вполсилы давали совершенно иной эффект – они поднимали сильную эйфорическую волну, лихо прокатывающуюся по всему организму. «Главное, не ошибиться… Раз, еще раз, а потом еще раз… Четкий ритм. Чего там с ним? Дышит вроде. Ого-го, что это у нас такое? Улыбка, что ли…»

– Ха, братва, гляди-ка, лыбу давит! – приблатненный парнишка от удивления чуть не свалился с края телеги, где сидел словно молодой кочет на насесте. – Как это так? Вот малой дает! Нет, ты смотри! Скалится ведь танкист. Вы видите! Сестричка, ты видишь?

И я это видел. Обгоревший действительно робко улыбался, впервые за последние дни вздохнув совершенно спокойно, без дикой, отдающейся во всем теле боли. «Вроде пошла волна. Жаль только ненадолго все это, и скоро его снова скрутит. Вот, конечно, если он сам со своей башкой поработает. Как там у Норбекова или у Алиева, “сконцентрируйся на одной единственной мысли или слове”…» Я вспомнил о целой куче всяких психологических и околопсихологических приемов и упражнений, которые работали с резервами организма. Тонны этой литературы были мной перелопачены в период моего увлечения восточными учениями. Мне даже многое, очень многое, к моему несказанному удивлению, удавалось. Всякие психологические установки, якоря, мнемонические и гипнотические техники, все это в той или иной степени было мною съедено, переварено и в итоге усвоено. Вот сейчас я и хотел попробовать на этом страдальце кое-что из современного или древнего арсенала.

– Так… Попробуем, пожалуй, – пробормотал я и, остановив взгляд на девчонке с сумкой медика наперевес, с улыбкой подмигнул ей. – Народ, часы как медальончик есть у кого? Да не такие! Нет! – шедший рядом с телегой сам комиссар, давно уже приглядывавший за мной, начал было расстегивать с руки браслет своих часов. – Наручные не нужны, Ефим Моисеевич! Такие вот, на цепочке! Или, может, медальон какой есть у кого? А? На время! Нужно очень!

Часы? Что я, в самом деле? Какие у бойцов часы, да еще такие? Сейчас это самая настоящая редкость, которая есть не у каждого командира.

– Держи… те, Дмитрий Михайлович, – медсестричка, порыскав у себя на груди, протягивала мне небольшой золотистый медальончик с тоненьким шнурком. – Такой подойдет?

«А то! Самый размер!» Я кивнул, схватив шнурок. «Теперь надо торопиться, пока его снова боль не накрыла. Гипноз ведь такая штука, что не терпит сильных раздражителей».

– А теперь ша! – и таких словечек я уже набрался – время такое и люди такие. – Все молчите, не отвлекайте!

Медальон, сверкнув на солнце скругленными гранями, повис на шнурке прямо перед лицом танкиста.

– Земляк, ты как? Получше? Хорошо, хорошо, – тот вновь слабо улыбнулся, раздвигая запекшееся мясо губ. – Сейчас тебя еще подлатаем. Слышишь? Говорю, сейчас еще полегчает. Смотри сюда! Вот прямо на медальон. Смотри, как он блестит! Внимательно. Глаз от него не отрывай! Слышишь, жизнь твоя от него зависит, – нажал я на танкиста еще сильнее, увидев, как загорелись его глаза надеждой. – Давай, браток! Я начну медальон немного раскачивать, а ты следи за ним.

Судя по шороху за моей спиной, приблатненный парнишка подвинулся от возницы ко мне. Любопытный, зараза. За такой шпаной глаз да глаз нужен.

– Молодец. Смотри и слушай меня, – я попробовал, насколько это позволяло мое горло, понизить голос. – Слушай каждое слово, каждый звук, словно он самый родной для тебя. И нет для тебя ничего ближе его и важнее! В нем весь смысл твоей жизни.

Я впился в него глазами, уже не обращая внимания ни на кого вокруг – ни на перекосившееся лицо особиста, ни на огромные удивленные глаза медсестры, ни на прищуренный и подозрительный взгляд Фомина, ни на стекленеющие глаза парня за моей спиной. Сейчас передо мной, словно в тоннеле, было лишь одно – темное лицо раненого.

– Ты слышишь голос самого родного для тебя человека, самого близкого, самого важного. Ты ему абсолютно и полностью доверяешь. У тебя нет никаких сомнений и подозрений. Ты на сто процентов доверяешь мне, – продолжал говорить я.

«Все! Контакт есть!» Танкист стал реже моргать. Взгляд его окончательно остекленел. В этот момент сзади меня кто-то с грохотом свалился с телеги. Походу, парнишка за моей спиной оказался слишком уж гипнабельным – промелькнуло у меня где-то на периферии сознания.

– Сейчас я до считаю до десяти, и тебе станет абсолютно легко и спокойно. У тебя не будет никакого страха и боли. Тебе будет очень спокойно. Ты станешь камнем! Большим, темным, холодным камнем, который ничего не боится! Ни огня, ни холода, ни пули! Один… Два… Тебе становится все легче и легче. Тревоги и страхи уходят от тебя. Три… Четыре… Твои руки, ноги, тело тяжелеют. Они становятся плотнее, сильнее. Пять… Шесть… Семь… Ты похож на камень. Твоя кожа похожа на камень. Твои нервы и воля похожи на камень… Восемь… Девять… Ты тяжелый, сильный. Ты камень, у которого никогда ничего не болит. Ты камень, который никогда ничего не боится! Десять… Ты был и остаешься камнем! Большим, мощным! Ты камень… Ты чувствуешь силу камня? Его спокойствие и уверенность? Ты цельный, монолитный, без трещин и разрывов.

«Кивает. Хорошо. И рожа стала какая-то неподвижная. Правда, она и раньше напоминала маску, черную». Я продолжаю пристально рассматривать лицо танкиста. «Так, а теперь поедем обратно. Поглядим, что получилось…»

– Сейчас я начну обратный отсчет, и когда досчитаю до одного, ты очнешься и будешь себя чувствовать совершенно легко и спокойно. И с этого момента, всегда, когда ты будешь представлять камень, тебя сразу же будет наполнять чувство уверенности, силы, спокойствия и здоровья. Десять… Девять… Восемь… Ты помнишь про камень, про его силу, про его мощь и его спокойствие. Семь… Шесть… Пять… Тебе становится все лучше и лучше… Четыре… Три…Два… Один…

Выдохнув воздух, я замолчал. «Черт, получилось или нет?! Б…ь, а чего это тихо-то как?» До меня вдруг дошло, что вокруг меня стояла тишина. Никто не разговаривал, ни сопел, ничего ни скрипело и не стучало. «Охренеть, обоз встал! Б…ь, откуда здесь столько народу?» Оказалось, около телеги на расстоянии нескольких метров собралось около сотни человек, которые с жадным любопытством смотрели на происходящее.

– Б…ь, братцы, – приблатненный парнишка, уже очнувшийся, затыкал рукой в сторону обожженного танкиста. – Очнулся! Смотрите!

Я тоже резко развернулся и увидел…. Очнувшийся командир плакал. Как ребенок. Слезы, не прекращаясь, текли ручьями. Кристально чистые ручейки стекали по черной сожженной коже, через которую просвечивала кровавая кожица. «Хуже стало! – екнуло у меня сердце, словно чем-то кольнуло в грудину. – Угробил мужика!»

Но тут танкист медленно привстал и сел. Без стона, хрипа! Встал сам, хотя до этой минуты все время лежал неподвижной колодой. Рука его вдруг черной клешней вцепилась мне в плечо. И в полной тишине раздался его голос.

– Спасибо, сынок, – прохрипел он, сильно сжимая мне плечо. – Дышать могу. Дышать могу по-человечески… Спасибо, спасибо… Дышать могу…

Что тут началось! Охренеть не встать! Это был настоящий взрыв, ни много ни мало! Люди, словно морская волна, вдруг хлынули к телеге. Они тянули руки к нему, что-то кричали, шептали, кто-то пытался прикоснуться и ко мне.

– Ну ты даешь, малой! Слышишь, сукой буду, силен! – парень с перемотанной ногой от охватившего его возбуждения аж вскочил на телегу. – Ты же как… этот… ну этот Ишуа из… э… Назарета! Читали нам по малолетке как-то про этого Ишуа! – что там творилось у этого бывшего уголовника в голове, один бог знал. Видимо, здесь все смешалось: и «Мастер и Маргарита» Булгакова, и Библия, и еще что-то. – Тот тоже руки вот так возьмет и наложит на болезного, а тот выздоравливает сразу! Ишуа настоящий!

И тут парнишка неожиданно получил звонкий подзатыльник от возницы. Бородач оказался верующим.

– Ты чего языком своим поганым метешь?! – кулачищем своим он снова треснул по парню. – Господа нашего Иесуса Христа поганишь?! А?!

Однако дело было сделано. Громкое слово вылетело, словно яркая птичка из клетки, и начало жить своей собственной жизнью… Кто-то услышал одно, кто-то другое. Третий вообще ничего не понял. Но в результате этих нечаянно оброненных слов изменилось очень многое.

Я, правда, не сразу это понял, а когда понял, было уже поздно…

– Дима, пошли в машину, – Фомин потащил меня из этого людского моря. – Обоз! Что встали?! Немцев, что ли, ждем? – закинув меня на заднее сидение автомобиля, заорал он в толпу. – Политрук, какого черта стоим?!

Политрук уже разгонял всех по своим местам, сверкая вороненой чернотой револьвера в руке. А мы наконец тронулись с места, причем комиссар сам сел за руль, выпроводив шофера наружу.

– Ты что творишь? Что это за балаган?! Ты слышишь меня?! – судя по дерганью легковушки, Фомин был довольно зол. – Отвечай! Ты что, совсем ничего не понимаешь? – он почти кричал. – Сейчас война! А ты знаешь совершенно секретные вещи. Сейчас тебе вообще нельзя высовываться! Должен сидеть тише воды и ниже воды! Понимаешь?! Тише воды и ниже травы! А ты что творишь?

Чуть позже, когда он успокоился, до меня дошло, что Ефим Моисеевич просто дико за меня испугался.

– Тебе срочно надо в Москву, к товарищу Сталину! Ты понимаешь меня? – продолжал комиссар, то и дело поворачиваясь в сторону заднего сидения. – Ты должен рассказать обо всем! Дима, ты должен! Обо всех наших ошибках, обо всех предательствах! Нужно вскрыть этот нарыв с кровью и гноем, чтобы все дерьмо вылилось наружу! – с горячностью говорил он. – Ты вообще знаешь, в какой заднице сейчас страна? Те танкисты рассказывали, что мы уже потеряли целый мехкорпус. Почти тысяча танков в труху, в металлический хлам! От второго корпуса тоже уже почти ничего не осталось. А что сейчас творится за нашими спинами, вообще одному Богу известно! На железке настоящий ад творится! Десятки заводов эвакуируют на восток! Это тысячи рабочих и членов их семей, сотни тысяч тонн грузов!

А вот тут, после этих самых слов про «эвакуацию промышленности на восток», мне «нехреново прифигело». Я ведь уже успел для товарища Сталина еще одно письмо накропать, в котором как раз и призывал как можно скорее начать перебрасывать в глубокий тыл заводы к западу от Москвы. Это был жесткий такой удар по моей уверенности в исключительности моего послезнания! Я бы даже сказал, это был нокдаун! Я ведь считал себя таким неповторимым, прочитавшим кучу умных книг об этом времени, просмотревшим десятки художественных и документальных фильмов о войне. Оказалось же, что вся эта уверенность о сверхценности моих знаний была под большим вопросом! Ведь даже эта самая эвакуация промышленности на восток, о чем я подробно и даже, кажется, с пафосом писал в письме, готовилась еще с тридцатых годов. Тогда целые ученые коллективы думали, какие заводы и предприятия, в каких объемах, куда и как должны быть переправлены. Уже давно были определены специальные площадки, где должны вскоре будут вырасти заводы-дублеры или заводы-преемники взамен захваченных или уничтоженных немцами.

Когда же я очнулся от своих раздумий и снова стал слышать Фомина, тот, оказалось, уже рассказывал о Москве.

– Чтобы попасть в Кремль, придется через особый отдел действовать. Есть у меня в Вязьме один знакомец, еще с давних времен. Думаю, сможет все устроить, – рассуждал комиссар, сбавляя ход на очередном крутом повороте лесной дороги. – Хотя опасно… Время сейчас не то. Нельзя тебя одного отпускать. И я не могу с тобой. Это дезертирство…

И тут меня осенило.

– Я знаю как. Надо к Жукову обратиться, – мне вдруг подумалось, что попробовать пробиться в Кремль через Жукова будет быстрее всего и наиболее безопасно.

– Георгий Константинович… – задумчиво проговорил Фомин, видимо, не сразу осознав, что я предлагаю. – Серьезный, но жесткий человек. Стоп! Ты ему тоже хочешь рассказать все то, что рассказал мне? Думаешь, он поверит? И вообще, будет ли он тебя слушать?

На что я снисходительно, насколько только мне позволяло лицо ребенка, улыбнулся.

– Будет, будет. Я же с ним некоторым образом знаком, – и тут наградой мне стало охреневшее лицо комиссара. – Да, знаком в некотором роде. И не надо делать такое лицо! В поезде я с ним встретился, – я вновь улыбнулся, вспомнив запертого в туалете Жукова. – Там и поговорили… И я уверен, что он меня вспомнит и не откажет в такой просьбе. Точно вам говорю, Ефим Моисеевич. Даже не сомневайтесь. Вы только телефонную связь с ним обеспечьте, и нас доставят к нему как на блюдечке. А оттуда и до Москвы доберемся.

После некоторого колебания Фомин мой план принял. Жуков, признавал он, станет для меня самой лучшей защитой, если, конечно, его удастся убедить в моей правоте.

Проверить это случай представился лишь на другой день, когда наш медсанбат, обоз и десятки приставших к нам все же выбрались к нашим войскам. Это был какой-то маленький городок, на окраине которого несколько тысяч голых по пояс бойцов с остервенением вгрызались в твердую землю. На сотни метров вокруг уже змеей вились контуры траншей с вкраплениями индивидуальных ячеек. Кое-где даже уже приступили к обустройству дотов. Хотя это все совсем не выглядело той стеной, которая смогла бы остановить рвущегося вперед фашиста.

Видимо, у меня все это отразилось прямо на лице, раз Фомин, едва только глянув на меня, со злости сплюнул на землю.

– Немцев здесь не удержать, – едва не прорычал он, с силой пнув камень сапогом. – Это недоразумение, а не оборона. Сколько здесь бойцов? Полк, два? Ни танков, ни артиллерии!

Он бы, наверное, еще долго так стоял, с отчаянием рассматривая хилые цепочки окопов, если бы я не напомнил ему про телефон.

– Пошли, – лишь бросил он в ответ и развернулся к одному из зданий, над которым развевался красный флаг.

В штабе рядом с картой сидел какой-то полковник, который, как оказалось, и заведовал обороной этого направления. Чуть полноватый, крупный, в каких-то нелепых очках с круглыми линзами, он совсем не походил на военного. Скорее это был учитель или даже бухгалтер в совхозной конторе. Позже я узнал, что он действительно еще недавно был самым обычным учителем.

– Полковой комиссар Фомин. Возглавляю сводную группу бойцов Красной Армии и гражданских лиц, среди которых много медицинских работников и членов семей комсостава, – представился Фомин, крепко пожимая руку полковнику. – Идем от Бреста. Нам срочно нужна связь.

Полноватый мужчина назвался полковником Кочергиным Иваном Петровичем, командиром 153-й стрелковой дивизии, точнее, ее огрызками. Эта дивизия еще должна была только быть сформирована, и поэтому под ружьем у него находилось не более одной-двух тысяч человек.

– Вы знаете, как связаться с генералом Жуковым? – у полковника брови поползли вверх. – Я обладаю особо важной информацией. Говорите, Георгий Константинович, назначен представителем верховного главнокомандующего на этом направлении? Хорошо! Кого вызывать?

Разобраться, кого и как вызывать, удалось не скоро. Кочергин жутко разволновался, видимо, еще в первые секунды приняв нас за какую-то инспекцию. Сейчас же, когда мы все разъяснили, он все еще никак не мог отойти.

В конце концов, попросив полковника подождать в другой комнате, Фомин по коммутатору начал вызванивать Жукова. Через какие-то позывные, проверочные номера с горем пополам нам все же удалось выйти на него. И когда это случилось и на той стороне раздался нетерпеливый голос генерала, Фомин медленно протянул трубу мне.

– Генерал Жуков? Георгий Константинович? – криво улыбнувшись, выдохнул я в трубку. – Слышите меня?

В трубке установилось молчание на некоторое время. Видимо, помехи и шум в проводах и телефонной трубке так замаскировали мой голос, что он даже вспомнить его не смог. Он несколько секунд переваривал, как по специальной связи на него, представителя главнокомандующего, смог выйти какой-то пацан.

– Кто у аппарата? Что это за раздолбайство?! – судя по голосу, настроение у будущего маршала Победы было очень «не очень». – Что там, совсем ошалели, мать вашу?! – он уже не говорил, а орал в трубку. – Быстро мне дежурного!

Полковой комиссар, все это время стоявший рядом со мной, съеживался буквально на глазах. Вот только что он был нормального среднего роста, и вот Ефим Моисеевич уже меньше меня.

– Слышишь, Георгий Константинович? Не кричи! – я, насколько мог, приглушил голос, чтобы хотя бы немного напоминало ту нашу встречу в поезде. – Про поезд на Брест помнишь? Середина июня? Когда инспектором в Западный округ ездил? – в трубке моментально все стихло, раздавалось лишь тяжелое дыхание с трудом успокаивающегося генерала. – Помнишь, значит. А разговор у туалета через дверку тоже помнишь? Хочешь, еще кое-что расскажу? Про планы немцев, про их технику, тактику? – тяжелое хмурое сопение в трубке явно сменилось на что-то другое, удивленное и более заинтересованное. – Где их новый удар будет? Какими силами и что, черт побери, делать не надо? Хочешь?

– Да, да! – вдруг рявкнул в трубку Жуков, и так подогретый предыдущим ором до самого верха. – Говори, кто бы ты там ни был!

А Фомин еще держался. Молодец! Правда, того и гляди в обморок свалится от такого разговора с самим Жуковым, который по всей видимости сейчас был большим авторитетом для военных, особенно среднего комсостава.

– Подожди, Георгий Константинович, не время для разговора. Опасно здесь. Через два дня этот город немцы возьмут, а здешнюю 153-ю стрелковую дивизию, что держит здесь оборону, танками раскатают по полям. Здесь будет направление главного удара, а не в центре. Слышишь? Помог бы братишкам чем-нибудь, а то ведь лягут тут все. У них ведь даже гранат противотанковых нет… И нам здесь не сподручно быть. Словом, если хочешь узнать много нового, то организуй нам коридор сначала к себе, а потом и в Кремль.

Что бы там потом ни рассказывали и писали о маршале Жукове, соображал он очень быстро. Едва я только поделился этой информации о судьбе города и обороняющихся ее бойцов, как он уже видел, что случится дальше.

– Сегодня же будет транспорт, который вас доставит ко мне. Потом я свяжусь с Москвой, и решится, что делать дальше, – энергично заговорил он. – С обороной города мы со штабом фронта сейчас обмозгуем. Если главный удар будет здесь, тогда надо менять всю конфигурацию обороны…. Хорошо! На сколько человек нужен транспорт? Кто еще будет? – я назвал четверых (себя, бабулю с Настей и комиссара Фомина). – Постой! Это какой комиссар Фомин? Полковой комиссар Фомин Ефим Моисеевич?! Про которого в газете писали? Отлично! Герой! – Фомин рядом со мной, кажется, снова начал выпрямляться во весь свой рост. – Посмотрим на него!

Лишь потом, через пару часов после разговора, до меня дошло, про какую статью в газете мог говорить Жуков. «Значит, одно из моих писем все-таки добралось до какой-то редакции. Неплохо! Четыре письма послал с теми, кто наш обоз обогнал, а выстрелило только одно… И Константиновича, смотрю, как статья впечатлила. Интересно, как они там написали? Все, что я указал, включили в газету или нет? Про истребителей танков, про навесные баки танков с бензином, про сжигание резиновых покрышек для сшибки с боевого курса летчиков Люфтваффе? Надо эту газетенку потом обязательно почитать. Б…ь! Я же совершенно забыл! Теперь нужно будет и комиссара как-то подготовить. Этот ведь молчать не будет…»

Глава 10. Свое будущее мы строим не в настоящем, а в прошлом

Интерлюдия 16

Минюк Л.Ф. Адъютант маршала Победы / мемуарная литература. – Горький, 1989. – 271 с. [отрывок].

«…Это уже позднее имя этого человека прогремит на весь Советский Союз. По его биографии маститые писатели и режиссеры будут писать книги и снимать фильмы, а в подворотнях и на кухнях шепотом будут говорить о еще одном скрываемом ото всех сыне Хозяина. Мне же довелось увидеть его совсем другим – худощавым подростком с тяжелым взрослым взглядом много пережившего человека.

Первая наша встреча состоялась в конце июня 1941 г., когда я, будучи адъютантом Георгия Константиновича, находился в штабе Юго-Западного фронта. Именно здесь, в небольшом белорусском городке, через который проходило направление главного удара немецко-фашистских войск, я и увидел Дмитрия.

В тот день где-то около десяти часов я был послан в Особый отдел фронта с некоторыми документами. После моего возвращения, к своему удивлению, я обнаружил около двери кабинета командующего целую делегацию, состоявшую из начальника комендантского взвода, капитана Григорьева, трех его бойцов с автоматами наготове и какого-то незнакомого мне полкового комиссара. Григорьев как посаженный в клетку дикий зверь непрерывно прохаживался по коридору, то и дело с подозрением поглядывая на комиссара. Бойцы же его стояли так, словно были конвоирами этого командира.

Я пытался было выяснить, что тут все-таки случилось за время моего отсутствия, как из-за неплотно прикрытой двери кабинета Жукова донесся довольно громкий и удивленный возглас, заставивший нас всех вздрогнуть.

– Лекарство?! Блицкриг?! Какое, мать его, лекарство от блицкрига?! – судя по голосу, командующий в этот момент был готов взорваться. – Что это за…

В этот момент полковой комиссар, который, как и все, превратился в одно большое ухо, вдруг покачал головой и рукой осторожно прикрыл дверь. Теперь из кабинета мы слышали лишь какой-то невнятный шум.

Не подавая вида, что мне любопытно, я сел на свое место, за стол, и погрузился в какую-то очередную сводку. Сейчас я уже не помню, что это была за бумага, так как все мои мысли были заняты странным посетителем командующего.

Однако не прошло и десяти минут, как мне все-таки удалось узнать, кто находился в кабинете Жукова. Дверь вдруг резко открылась, заставив отшатнуться и Григорьева и его бойцов, и пропустила… подростка лет пятнадцати-шестнадцати. Под прицелом наших глаз он совершенно невозмутимо прошел мимо нас, держа в руке какую-то темную бутылку. Следом за ним из кабинета вышел и сам Жуков…»

* * *

Белорусская АССР

Районный центр

Штаб Юго-Западного фронта

Когда смуглый как цыган татарин, шофер посланной за нами эмки, лихо тормознул возле штаба Юго-Западного фронта – одноэтажного бывшего барского дома, моя речь для Жукова была уже почти готова. «Так… На хрен все это стратегическое дерьмо! Ему сейчас явно не до будущей обороны Ленинграда, прорыва немцев к Сталинграду, боев на Кавказе. До всего этого еще далеко. Для него главное находится здесь, именно в этом городишке, через который через пару дней немецкие танки снова рванут на Москву и Киев».

Я в задумчивости с трудом замечал, как Фомин меня тянул за руку к зданию штаба. Словно на автомате переставлял ноги. «Думаю, я прав, и мои заготовки окажутся в самую точку. Не зря же я за все это время исписал карандашом полтетради». Тут же я непроизвольно похлопал себя по животу, где лежала та самая заветная тетрадка с собранными мною воедино десятками реальных примеров борьбы с танками, поэтически названная «Лекарством от блицкрига».

«Да-да, самое важное сейчас – это не столько удержать на месте, сколько сбить атакующий порыв немецкой орды. Пока еще Красная Армия неспособна на равных бороться с крупными соединениями “гансов”. Не тянем еще, к сожалению… Так что нужно тормозить проклятый блицкриг, а это значит – надо любыми путями лишить немцев мобильности. Пока к нам на помощь не пришел генерал Мороз и полковник Грязь, необходимо выбить как можно больше танков, броневиков, грузовиков, мотоциклов, оставляя у немцев лишь один транспорт – собственные ноги».

– Дима, ты что, заснул, что ли? – очнулся я оттого, что меня тормошили, комиссар несколько раз тряхнул мою тушку на крыльце здания. – Просыпайся. Мы почти пришли… – он присел на корточки и внимательно глянул мне в глаза. – Слушай, генерал Жуков известен очень крутым нравом. Про него иногда говорят такое, что дух захватывает… Соберись, иначе ты отправишься в детский дом, а я, если повезет, лишусь своих лычек за то, что поручился за тебя.

– Все, все, – буркнул я, приходя в себя. – Не надо меня больше трясти. Пошли, Ефим Моисеевич, посмотрим на грозного Жукова.

Последнюю фразу в задумчивости я произнес чуть громче, чем следовало, отчего спускавшийся по крыльцу боец отшатнулся и наградил меня дико удивленным взглядом.

Мы поднялись по лестнице и, пройдя через открытые настежь двери, оказались внутри большого холла, из которого вправо и влево уходили два коридора. Стоявшие тут же у длинного стола двое бойцов с винтовками сразу же деловито проверили документы у комиссара и показали, куда нам двигаться дальше.

Пройти нам пришлось почти через все здание, минуя пару поворотов, возле которых Фомину снова пришлось предъявлять свои документы. Наконец мы оказались в глухом отростке коридора, где прямо перед массивной дверью из темного дуба стоял совершенно пустой стол с телефоном и какими-то бумажными папками.

Из-за плотно неприкрытой двери раздался чей-то жесткий, с матерками кого-то распекающий голос. Видимо, это и был командующий Юго-Западным фронтом, генерал Жуков. Вряд ли кто-нибудь другой в этом здании мог бы по телефону разжаловать целого полковника в лейтенанты.

– Чего тянуть-то? – с этими словами я решительно схватился за ручку двери.

Фомин что-то пытался сказать, но я, ничего не слушая, распахнул дверь и втолкнул его внутрь кабинета. После чего сразу же юркнул следом за ним. Едва мы оказались внутри огромной комнаты с лепниной на потолке и встретились взглядом с тем, кто стоял у окна, как раздался оглушающий рык:

– Минюк, твою мать, я же сказал, что занят! Гони всех в шею!

Он был точно такой, как на старых кинохрониках. Лобастый, с глубоко посаженными глазами. Упершись широко расставленными руками в стол, он стоял и смотрел на нас. «Б…ь, точно бык! Вылитый. И смотрит исподлобья! Такой затопчет и не заметит!»

– Кто такие? – вижу, комиссара неслабо так проняло, тянется, словно на параде, молчит. – Подожди-ка… – Жуков встает с места и со странным выражением лица вглядывается в Фомина. – Ты же полковой комиссар Фомин. В газете недавно материал вышел, – он широкими шагами подошел к нам и крепко пожал руку комиссару. – Вижу, не приврали газетчики. Орел! – тут его взгляд опускается на меня.

Генерал вдруг замирает. До него наконец доходит, кто мы такие.

– Кто мне звонил? – глаза его снова начали наливаться кровью. – Если это какая-то шутка… – не видя никакой нашей реакции, Жуков быстро добрался до стола и поднял трубку телефона. – Егорова мне, живо! Егоров, твою дивизию! Быстро четырех бойцов ко мне!

– Ну?! – телефонная трубка с хрустом впечаталась в аппарат. – Думаете, сейчас есть время в бирюльки играть?! – он уже не отрываясь смотрел на комиссара, видимо, мне он совсем не придавал никакого значения. – Фомин, ты что, совсем не понимаешь, насколько все серьезно? – лицо его скривила гримаса. – Под Дубнами немцы уже перемололи четыре наши мехкорпуса. Юго-Западный фронт уже начинает сыпаться как карточный домик. И какого черта эти загадки? – генерал уже орал на посеревшего комиссара. – Звонки? Что зенки вылупил? Кто тогда был в поезде? Откуда сведения?

«А Константинович действительно крут. Значит, правду про него писали, что он не раздумывая расстрельные приговоры пачками подписывал… Еще и охрану вызвал… Нехорошо-то как началось… Надо его срочно заткнуть и, к счастью, у меня кое-что для него припасено». Мне было совершенно ясно, что ждать больше было нельзя. Если что-то делать, то этот момент был именно тем самым.

– А ну заткнулся!!! – к сожалению, я дал петуха голосом, но мой выход все равно произвел эффект небольшой взорвавшейся бомбы. – Георгий Константинович Жуков родился 19 ноября 1896 года по новому, 1 декабря по старому стилю в деревне Стреловка Малоярославского уезда Калужской губернии в семье крестьянина Константина Артемьевича Жукова. После окончания с похвальным листом трех классов церковно-приходской школы в соседней деревне Величково летом 1908 года «мать устроила Егорку в ученье» к своему брату Михаилу Пилихину – меховщику и владельцу небольшой скорняжной мастерской в Москве.

От моего монотонного, немного ломающегося голоса, которым я начал рассказывать отрывок из его собственной еще ненаписанной биографии, видимо был жутковатый эффект. Иначе почему тогда несгибаемый Фомин, что в крепости пулям особо и не кланялся, сейчас от меня отшатнулся, как от какого-то ужаса. Да и сам Жуков среагировал не лучше! Ха-ха-ха! С лица мгновенно спал! Кобуру начал лапать рукой, да расстегнуть ее никак не удавалось.

– …А его дядя Сергей, что привез в Москву будущего генерала Красной Армии, и говорит: «Вон сидит твой будущий хозяин, Михаил Артемьевич. Иди поздоровайся с ним», – продолжал я рассказывать уже новый эпизод из жизни Жукова, его приезд в Москву на обучение скорняжному ремеслу. – Ты ведь помнишь все это, Георгий?

Боже, что у Жукова было на лице… Если бы не сложившаяся двусмысленная ситуация, я бы точно заржал как сумасшедший… Уже не бледный, а серый генерал с какой-то дикой гримасой смотрел на меня. И это был не просто страх! Нет! Боевой генерал однозначно не боялся меня как человека! Это было что-то иррациональное, чуждое, из разряда детского чудовища из-под кровати, у которого нет ни лица, ни формы.

– А 1914 год помнишь? Пышногрудую Машку, дочку вдовы Малышевой, у которой ты койку снимал, тоже наверняка не забыл? Ну Машку, Марию, Марью Павловну, вот с такенной косой и с черными глазищами, – я еще немного добавил жути в голос.

«Проняло мужика. Определенно проняло. А Машка эта, видно, знатная деваха была, раз он о ней так писал в своих мемуарах… А что, Жуков и сам молодец хоть куда! Ходок сильный… Черт, как бы не переборщить. Это у нас там такими представлениями никого особо не напугаешь. Здесь же все может быть. Возьмет и стрельнет».

Жуков действительно отступил к столу и начал расстегивать плотный ворот кителя, видно, начавший душить его. «Все, хватит. Надо приступать к главному».

– Ефим Моисеевич, Ефим Моисеевич! – комиссар словно меня не слышал. – Черт! Комиссар! – кажется, у Фомина начало появляться осмысленное выражение на лице. – Не стой столбом! Выйди за дверь, мне с товарищем генералом поговорить надо. Правда, надо, Ефим Моисеевич. Вам лучше не слышать нашего разговора.

Кивнув, Фомин бочком-бочком подошел к двери и вышел из комнаты. «Ого, Константинович-то оживает. И бледность, кажется, спадать начала».

– Так это был ты… там, в поезде? – прохрипел вдруг Жуков, отходя от стола. – Точно ты… Голос похож не очень, но нотки твои… А ты ведь оказался прав тогда, – заговорил он уставшим, мне кажется, даже потерянным голосом. – Я ведь сначала думал, что это проверка такая наших органов. Хотел было по приезду доложить в Кремль… – он подошел к шкафу и, вытащив оттуда стеклянную бутылку с чем-то темным, налил в небольшую рюмку. – А потом оказалось, что ты был полностью прав. Эти… – он с какой-то злобой посмотрел на рюмку, – твари там водку пьянствовали! Не просыхали неделями. В штабах бардак. Никто и не думал хоть что-то исправлять после тех командных игр… Все было именно так, как ты и сказал! Все до самого последнего слова! Штаб сам по себе, войска сами по себе. У танкистов нет ни горючего, ни запасных частей. Машины сидят драят, они аж блестят как у кота яйца! Уроды! Дебилы! Сплошное разгильдяйство! Все просрали! Все!

Тут вдруг из-за двери раздался какой-то возглас, а потом с хрустом, чуть не сорвав дверь с петель, внутрь комнаты влетела пара бойцов весьма решительного вида. Не знаю, что они думали, когда врывались сюда, но оружие они явно держали наготове.

– Прибежали… И года не прошло, – хрипло проговорил генерал, махай рукой. – Давай обратно. И без вас тошно.

Пока оба бойца топтались на месте, и другие с тревогой выглядывали из-за проема дверей, я вспоминал, что хотел еще рассказать. «Так… Жуков – это реально фигура. И поучать его знаниями из будущего у меня хотелка еще не выросла. Да по-хорошему, чего я ему сейчас расскажу? О том, когда возьмут Киев? О сотнях тысяч наших бойцов, которые попали в плен под Киевом? О трагедии Ленинграда? Или, может, об обороне Сталинграда? Ха-ха-ха! Нет, тысячу раз нет! Глупо заглядывать так далеко. У Жукова сейчас огромная задница прямо здесь! Все горит! Все буквально пылает! Весь июнь, июль, сентябрь немец будет так переть, что говорить важно именно о сегодняшнем моменте!» Словом, я решился и начал рассказывать о лекарстве от блицкрига…

– Что? Лекарство? Блицкриг? – едва я с чувством собственной правоты начал произносить свою заранее заготовленную речь, как Жуков с возгласом вскочил с места. – Лекарство от блицкрига? Что это еще за…?

«Моментище… Если сейчас не убедить Жукова, то о будущем можно забыть. Этот кадр меня просто сожрет… вместе с моими сапожками, пилоткой и ремнем». Я сделал несколько быстрых шагов и приблизился к нему на расстояние вытянутой руки.

– Вот! – со всей силы я шмякнул о поверхность стола своей драгоценной тетрадкой. – Вот здесь записи о том, как можно придержать немца. Не разбить, не победить, а пока только чуть притормозить немецкие коробочки… Блицкриг – это прежде всего мобильность. Нужно немцев ее лишить.

В начале этой речи с прописными штампами генерал лишь недовольно морщился, словно от зубной боли. Я же приступил к главному.

– Для уничтожения немецких танков в каждой роте должны быть созданы группы истребителей танков, вооруженные гранатами и бутылками с зажигательной смесью, – насколько я помнил, в моем мире об их создании говорил целый приказ Ставки Верховного Главнокомандования. – И я прекрасно знаю, что противотанковые гранаты эффективны лишь в связке, а бутылки с зажигательной смесью опасны лишь при попадании в район двигателя. Но у меня есть кое-что гораздо лучше… – хитро подмигнув недоуменно поднявшему бровь Жукову, я развязал завязки своей котомки, этого предка современного рюкзака, и вытащил наружу стеклянную бутылку с темным содержимым. – Бутылку с этим достаточно поджечь и кинуть в любое место танка или броневика, чтобы машина стала грудой металлолома. Это сверхгорючая, липнущая к любой поверхности жидкость, которую не затушить водой. Еще здесь один ингредиент, от которого железо превращается в натуральное желе!

Закончив это спич, я несколько мгновений ждал реакции Жукова. И он меня не обманул.

– На заднем дворе есть одна лоханка, которая возила еще старого комфронта, – заговорил он, не сводя с меня насмешливого взгляда, видимо, генерал решил меня просто ткнуть носом в мои же неработающие прожекты. – Мотор у нее ни к черту, вот броневик и стоит на месте. А не пойти ли нам и посмотреть на это чудо-оружие? Вот после и поговорим… Отлично, – хищно улыбнулся генерал, показывая мне на дверь. – Пошли, дружок.

Не показывая своего волнения, я вышел первым. «Лишь бы мой самопальный пирогель сработал. А то хрен его знает… Вроде варил его по инструкции. Как там было… Осторожно на водяной бане нагреть соляры или бензина, в котором растворить наструганного в мелкую щепку хозяйственного мыла. В полученную смесь плеснуть чутка моторного масла… Сколько там было точно?! Пять или десять процентов общего объема? Все это часа три-четыре варить. И после всего этого закинуть в варящуюся смесь алюминиевой или магниевой стружки. Магний, конечно, здесь не откопаешь, а вот алюминий можно».

Выходя из здания, я стал его обходить. Раз разговор шел про задний двор, значит, наш недоброневик стоит где-то в том направлении. «А вот и он!» Средний броневик БА-10 действительно с распахнутыми дверьми стоял возле высокой кирпичной стены. Из-под брюха машины торчали две пары ног и слышался тяжелый, почти не прерывающийся мат.

Я уже было хотел окрикнуть обоих механиков, как мимо меня пронесся адъютант Жукова, немолодой лейтенант с наметившимся брюшком, и сразу же принялся колотить по бронированной двери поднятой тут же дубиной.

– Эй, вылезаем отсюда! Быстро! Быстро! – торчащие ноги тут же задрыгались, и вскоре на белый свет появились и их хозяева – перемазанные в чем-то механики. – Забираем свое барахло и отходим подальше.

Бутылку я вручил комиссару, чтобы для чистоты эксперимента ее бросило незаинтересованное лицо.

– Давай не подведи, Ефим Моисеевич, – зашептал я, косясь на недовольного Жукова. – Здесь чиркани и отправляй в полет. Кидай в бок, жидкость все равно стекать не будет! Давай!

Черт! Не хотел, но в голове почему-то сами собой стали звучать слова какой-то молитвы. «Спаси и сохрани… Поздно. Вся надежда на крепость моей памяти и правильность технологии приготовления… А Константинович-то хмурится. Не верит, факт. Уж он-то прекрасно знает, что этот сегодняшний коктейль Молотова не самое эффективное оружие против танка. Чего уж говорить-то. Когда на тебя прет многотонный железный монстр, изрыгающий пулеметный и пушечный огонь, попробуй-ка закинуть ему стеклянную бутылку точно в заднюю часть, в моторное отделение. Ха-ха-ха! Попробуй закинь! Черт, комиссар вроде намылился кидать…».

Коренастый комиссар, чиркнув спичками по промасленной тряпице у горлышка, резко размахнулся и кинул бутылку в переднюю часть бронеавтомобиля. «Сейчас увидим…» Яркий огонек, кувыркаясь в воздухе, ударился о броневое покрытие капота и с хлопком разбился.

– В сторону, в сторону! – заорал один из недалеко стоявших механиков, когда содержимое бутылки вдруг начало фонтанировать огнем и яркими искрами во все стороны. – Рванет!

«Ха-ха-ха! Поняли?! Б…ь, один в один сварка! Так и без глаз остаться можно». Слепящий глаза огонь быстро растекался по капоту, напоминая прожорливую саранчу на хлебном поле. Одновременно в небо столбом поднимался черный удушливый дым. «Вот же черт! Как кожура с апельсина слезает!» Я не верил своим глазам. Броневой лист с ноготь толщиной, словно живой, сворачивался в кулек. «Неужели это все из-за алюминиевых стружек?! Ха-ха-ха! А Константинович-то прифигел! Лицо аж перекосило».

Когда же шипящее искрами горение прекратилось, то изумленным взглядам военных предстал развороченный перед броневика. Жуков первым подошел к дымящимся остаткам и стал недоверчиво осматривать здоровенную дыру в капоте, через которую виднелись словно обглоданные внутренности двигателя.

Наконец генерал очнулся и стал кого-то искать в обступившей машину толпе.

– Майор, так твою так! Что здесь за цирк? – зашипел он на немолодого особиста, вместе со всеми с любопытством рассматривавшего обугленное железо. – Быстро убери всех отсюда! Мать твою так, оружие здесь новейшее испытывается. Давай собери там со всех подписки… Ну что я тебя учить, что ли, должен? И чтобы ни одна муха! Ты меня понял?!

В этот момент он внимательно посмотрел на меня и кивнул в сторону здания, приглашая в свой кабинет. «Ну что же, мы люди не гордые. Проверили наши слова, и ладно». Я потянул за рукав Фомина, чтобы его здесь не загребли в особый отдел как непосредственного свидетеля.

– Что это такое было? – горящие глаза Жукова были лучшим доказательством того, что он уже почти поверил и моим словам, и в меня. – Там ведь броневая сталь. А ее как тряпку! Это же такое… А если с самолетов сбрасывать на наступающие танки?

«Он уже мой! Весь! С потрохами! Осталось его только дожать». И тогда я начал выкладывать и про остальное из моего плана «Лекарство от блицкрига».

– Чтобы остановить немецкого зверя, красноармеец должен забыть обо всем, чему его учили… Хотя мобилизованные сейчас и так ни черта не знают, – генерал при этих словах нахмурился, но потом все же кивнул, признавая их правоту. – Эффективнее всего бороться с танками тогда, когда они еще стоят. Нужны атаки на железнодорожные составы с танками из Германии, ночные нападения на места их дислокации. Нужно как свиней резать танкистов. Всех, кто в танковом комбинезоне, под нож, – Жуков несогласно вскинул голову. – Знаете, Георгий Константинович, сколько занимает времени подготовка танкового экипажа?

Признаться, в свое время меня эти цифры по-настоящему поразили, поэтому они мне особо и запомнились.

– Рядового немецкого танкиста готовят почти 6 месяцев. При этом у большей части немецких танкистов есть общее среднее образование. Плюс сейчас еще у немцев очень много танкистов с опытом боев во Франции, Польше. У нас же участники боев в Финляндии и Монголии почти все либо сгинули, либо находятся в плену, – кресло под Жуковым скрипнуло так подозрительно и жалобно, что я подумал, а не переборщил ли. – Как говорится, лучшая противотанковая оборона – это плененный или убитый танкист противника, – переиначил я известную поговорку.

Ну а дальше, видя, что командующий больше даже и не пытается ничего сказать, я окончательно разошелся. А что, имею право как много знающий…

Потрясая своей тетрадкой-конспектом с особо важными соображениями, я рассказывал о навесных бензобаках на немецких танках, о замаскированных норах – лежках для наших бойцов – истребителей танков.

– И главное… Ни в коем случае нельзя оставлять на поле боя подбитые танки. В обязательном порядке подбитые – наши или немецкие – танки должны быть взорваны, чтобы их нельзя было отремонтировать, – Жуков вновь хотел было что-то возразить, но я не дал ему этой возможности и продолжил. – У немцев крайне серьезно отлажена ремонтно-восстановительная служба. Военные компании во Франции и Польше показали, что до шестидесяти процентов всех подбитых на поле боя машин немцы смогли восстановить. Причем почти половина смогла пойти бой уже к концу второго или третьего дня. Каждый советский солдат должен крепко-накрепко запомнить, что подбитый тобой сегодня танк уже завтра может снова появиться на поле боя… Так что ремонтно-восстановительные подразделения немцев также должны стать первоочередной целью для наших войск. Выбивать ремонтников!

В конце концов, когда мой запал начал спадать, генерал коршуном вцепился в мою тетрадку и, завладев ею, начал ее листать. В тот день мы до самой ночи сидели в кабинете, выпив литра по три чаю каждый и заточив не один бутерброд. И мы уже совсем не замечали того, что у одного из нас были генеральские знаки различия, а у другого их не было вообще. Правда, адъютант, снабжавший нас и чаем, и бутербродами, всякий раз заходил в кабинет с огромными от удивления глазами, видя, как какой-то подросток мог таким тоном разговаривать с САМИМ Жуковым.

На следующее утро меня сонного, с красными глазами, вместе с комиссаром, бабулей и Настей затолкали в специальный борт и в сопровождении четырех истребителей отправили в Москву. Я не знаю, что именно Жуков сказал пилотам и сопровождающим, но везли нас как особо важных лиц.

И даже на аэродроме в Москве, где, казалось бы, врагов-то и не было, меня бережно передавали из рук в руки, словно какую-то драгоценность.

По приезду в Москву, сразу в кабинет к Первому лицу я попасть не смог. Сначала меня, окружив плотной коробочкой из четырех крепких сотрудников внутренней охраны, сопроводили в какое-то помещение с ванной, где я помылся. Если честно, то вновь ощутив такие прелести цивилизации, как горячая вода и теплый сортир, я едва не застрял в роскошной чугунной ванне с львиными ножками и массивным бронзовым краном с вентилями. К сожалению, засидеться мне там не дали. То и дело, хлопая дверью, в ванную заглядывал обеспокоенный, а потом уже и умоляющий капитан и негромко просил ускориться.

Ну что я зверь, что ли? Понимаю, служба. Да мне и самому было до жути интересно встретиться с Самим! Словом, едва ополоснувшись, я вышел из ванной и в комнате буквально застыл, обнаружив вместо своей потрепанной военной формы черный костюм.

– Э… – с мычанием начал какой-то человек в гражданском (портной или парикмахер, видимо), не зная, как ко мне обращаться. – Ваша одежда была в плохом состоянии, – быстро продолжил он, видя с каким скепсисом я разглядываю эту офисную шкуру. – А это костюм из очень хорошего материала. Вы только посмотрите, какая ткань, какое качество…

Скривившись на все эти реплики, я начал одеваться. Черные трусы-шорты, длинные носки, за ними последовали брюки и светлая рубашка. Тут же мне помогли надеть и пиджак, после которого парикмахер быстрыми взмахами расчески привел мою шевелюру в благообразный вид. Сразу было видно – профессионал!

Однако когда я глянул в зеркало, мое мнение резко переменилось. «Вот же падла! Он же из меня Адика сделал!» Действительно, прямо из зеркала на меня смотрел чистенький, одетый с иголочки, весь такой прилизанный подросток с характерно зачесанной челкой. «Не-е-е. Таким к Сталину я не пойду!»

– Во! – и под страдальческие вздохи парикмахера я быстро взлохматил свои волосы и расстегнул вдобавок пару верхних пуговиц на рубашке. – А теперь порядок!

В зеркало я заметил, как парикмахер, видимо, оскорбленный в лучших чувствах моей новой прической, хотел было что-то сказать, но тут же был одернут одним из охранников. Видит бог, от такой скорченной бойцом злобной гримасы я бы, наверное, вообще перестал разговаривать. «Нехреново их тут настропалили в отношении меня! Интересно, что им рассказали? Черт, да что я вообще говорю… Дали приказ, и все! Здесь не принято спрашивать. Ладно, хватит себя разглядывать. Сталин, поди, уже терпение теряет. Ха-ха-ха».

Чего уж тут скрывать, я нервничал. Нет, лучше вот так: Я НЕРВНИЧАЛ! Оттого меня и пробивало на глупые смешки.

– Пойдемте, – наконец я тяжело выдохнул и вышел в предупредительно раскрытую дверь комнаты в коридор.

С каждым новым шагом волнение мое усиливалось все больше и больше. Паркет вдобавок словно специально как-то выразительно скрипел под нашими шагами, будто отсчитывал последние минуты моей жизни. «А что? Виссарионыч ведь рассусоливать не будет. Одно его слово – и поеду на Колыму лес валить… Черт, как же меня торкает!» Еще больше нервировало меня поведение охраны, которая жестко заворачивала любого, кто только пытался сделать шаг в нашу сторону. Какому-то генералу с толстой папкой, пытавшемуся что-то объяснить шедшей впереди паре, вообще закрутили руки и лицом прислонили к стене, ничего не объясняя. «Б…ь, что им там сказали? Что я сын Сталина? Или, может быть, сын Гитлера? Ха-ха-ха… Проклятье, чувствую, это хреновый смех».

Наконец мы оказались в небольшом аскетично обставленном помещении, где за столом сидел лысоватый мужчина в очках. Едва мы вошли в приемную, он вскинул глаза, и я заметил его искреннее удивление, которое он, правда, тут же попытался спрятать.

– Здравствуйте, – поздоровался я, внимательно разглядывая бессменного секретаря товарища Сталина.

– Здравствуй… те, – все же Поскребышеву не удалось скрыть эту небольшую заминку. – Товарищ Сталин вас ждет. Прошу.

«Ну вот!» Сердце мое в груди бухало так, что отдавалось во всем теле. Мне казалось, что его удары слышат и мои сопровождающие. «Сейчас я увижу того, кто все решает… А теперь он решает и мою судьбу». Я толкнул дверь, которая, несмотря на свою кажущуюся монументальность, открылась достаточно легко.

Первое, что я почувствовал, это был запах табака и какого-то одеколона, складывавшиеся в довольно необычный цветочно-табачный аромат.

– Вон как вымахал, – неожиданно раздавшийся из глубины кабинета голос заставил меня вздрогнуть. – Целая орясина. Что же ты тогда исчез-то, Дмитрий? Знал, что враг скоро нападет, и молчал. Не мог сказать или может… не хотел.

Хозяин кабинета и, собственно, ВСЕГО медленно шел в мою сторону. Смотрел он с каким-то странным прищуром, который мне в ту секунду совсем не казался дружелюбным. Скорее наоборот – во взгляде этого человека чувствовалась злость и угроза.

«Сука! Отличное начало! Сам пришел, называется!» Сразу же в голову словно специально стала лезть разная фигня, что долгое время лилась про Сталина из телевизора в мое время. Естественно, это меня совершенно не успокаивало! «Сам же пришел! Сам! Б…ь!» Какое тут, к черту, спокойствие?! Я испугался и неосознанно начал пятиться назад к двери!

– Извини, – я вновь вздрогнул и застыл почти у самой двери, едва это услышал: Сталин извинялся. – Почти сутки не спал… Война, – он сел на стоявший рядом стул и сгорбился. – Проходи, садись.

«Отпустило, кажется…» Я выдохнул воздух и осторожно, шажок за шажком, прошел к столу, возле которого и примостился на высоком стуле.

– Может, чайку с медом? – вдруг Сталин подмигнул. – Есть очень вкусное печенье.

Ошалев от такой перемены и такого Сталина, я машинально кивнул.

– Ну что, а теперь будем знакомиться, – он чуть улыбнулся. – Иосиф Сталин, глава Советского Союза, который борется с немецко-фашистскими захватчиками.

Встав (а как же иначе?), я тоже представился.

– Дмитрий… Дима Карабанов, – я несколько мгновений молчал, но все-же, сделав усилие, сказал следующее. – Я… из будущего.

Глава 11. Чтобы добыть алмаз, сначала нужно перелопатить кучу дерьма

Интерлюдия 17

ПРИКАЗ

СТАВКА ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ

6 ИЮЛЯ 1941 Г.

…Для усиления борьбы с танками немедленно создать в полках и батальонах роты и команды по истреблению танков.

…Наряду с гранатами и зажигательными бутылками применять пакеты со взрывчатыми веществами и огнеметы легких танков.

…Осуществлять нападения в ночное время специально отобранными группами бойцов на танки противника на стоянках перед передним краем.

…Для борьбы с танками в стрелковых подразделениях выделялись наиболее опытные гранатометчики…

Интерлюдия 18

Коми АССР

Система исправительно-трудовых лагерей

Северный железнодорожный лагерь

30 июня 1941 года

Кузнецов, бывший полковник бронетанковых войск, участвовавший вместе с Жуковым в знаменитой танковой атаке на японские позиции, а теперь просто заключенный № 36218, с трудом открыл глаза и бездумно уставился в коричневые доски верхних нар. Вставать не хотелось безумно, после вчерашней копки траншей для укладки шпал ломило все тело. Казалось, его пропустили через гигантскую мясорубку…

– Лексей, подымайси, – старик Михалыч, его бессменный сосед снизу, как всегда, проснулся раньше него. – Слышу, ужо проснулся, – снизу раздалось кряхтенье, а значит, старик начал слезать. – Побудка скоро, очередь за водой занять треба.

Бывший полковник горько усмехнулся. Какие-то пару лет назад он стоял в очереди за новыми наградами и званиями, а теперь за водой и лагерной пайкой.

Бум! Бум! Бум! Вдруг раздался ставший за эти пару месяцев ненавистным звук лагерного колокола – подвешенной на столбе шпалы. Бум! Бум! Бум!

– Смотри-ка, рано вроде. Лексей, бригадира-то нема, – старик быстро заковылял к прикрытым воротам, сколоченным из нестроганых здоровенных досок. – Случилось чего…

Тут одна из створок резко открылась, и внутри барака показался тяжело дыша высокий как каланча бригадир. Широко раскрывая рот, он почти минуту не мог ничего сказать.

– Случилось чего? – старик, как всегда, оказался впереди всех. – Рано же еще. Неужто помер кто?

Наконец бригадир отдышался и выпрямился. Кузнецов, тоже протиснувшийся через остальных зеков вперед, едва не отпрянул назад. Бригадир, еще не старый мужик, сейчас выглядел настоящим мертвецом с горящими, словно раскаленные угли, глазами.

– Мужики, беда… – захрипел он, вцепившись взглядом почему-то в Кузнецова. – Война. Германия напала… Уж неделя как… Минск оставлен.

А через несколько минут ошарашенные новостью зеки бежали на общее построение, к которому продолжал призывать гулкий звук лагерного колокола. Словно встревоженные осы, сотни и сотни изнеможенных сидельцев с нашитыми на робах номерами в нетерпении строились на плацу, с дикой жаждой всматриваясь на стоявших возле лагерного начальства незнакомых военных.

– Граждане осужденные, – без всякой переклички, ставшей уже привычной, заговорил начальник лагеря, пухлый майор с крошечными усиками. – Ровно в четыре часа утра 22 июня 1941 года вероломный и жестокий враг внезапно обрушился на границы нашей Родины! Доблестные бойцы Красной Армии встретили немецко-фашистских захватчиков…

Пухлолицый вещал с таким пафосом, что стоявший рядом с ним прибывший гость не выдержал и прервал его. Он что-то бросил начальнику лагеря и вышел вперед.

– Да, почти неделю идет война. Красная Армия с большими потерями пятится назад, – глухо говорил военный. – Мы уже потеряли почти всю Белоруссию. Сейчас немецкие танковые клинья нацелились на Киев… А вы, опытные командиры, прошедшие Финскую, Японскую кампании, прохлаждаетесь здесь, – людская волна всколыхнулась, и на какое-то мгновение показалось, что она сейчас захлестнет трибуну и всех стоявших на ней, автоматчики вскинули оружие. – Слушайте меня внимательно! Два раза повторять не буду!

Кузнецов, как и многие его товарищи по несчастью, замерли, догадываясь, но не веря в то, что могло последовать дальше.

– Советское правительство во главе с товарищем Сталиным объявляет о формировании Первой и Второй особой ударной армии, набираемых из осужденных, желающих искупить свою вину кровью. Уголовные дела всех взявших оружие будет рассмотрены в особом порядке. Заключенные, получившие до пяти лет…

Но Кузнецов уже не слушал. Работая локтями, он пробирался вперед, а в его голове билось лишь одно слово – ВОЙНА.

* * *

Москва

Кремль

После такого долгого монолога я замолчал и наконец получил возможность перевести дух. «Черт, как же пить охота!» Сиротливо стоявшая передо мной уже остывшая чашка с чаем была тут же выпита залпом, но дико пересохшее горло почти не почувствовало ни вкуса, ни аромата знаменитого индийского чая.

«Ну вот, кажется, и все… Я почти все выложил. Как говорится, стою тут без штанов, в одних трусах… Хотя инфу про установку телепортации, думаю, пока придержу. А то как бы от излишнего энтузиазма они тут дров не наломали! Надо немного подождать, а когда встанет вопрос о строительстве бункера, можно будет и вернуться к этому вопросу… Лишний туз в рукаве еще никому не мешал». Оторвавшись от опустевшей чашки, я осторожно поднял глаза и посмотрел на своего молчаливого собеседника. Как оказалось, Сталин уже встал с места и медленно прохаживался вдоль стола со своей потухшей трубкой в руке, про которую по всей видимости он и думать забыл. «Проняло, кажется. Как там в “Камеди клаб” пели: говорили из стали, а оказалось – из мяса. А ведь держится-то как! Даже бровью не повел, когда я тут про будущее распинался. Б…ь, даже завидно!»

Хозяин кабинета тем временем сделал еще один круг и остановился перед столом, на поверхности которого лежала его записная книжка с заметками. Он, не торопясь, перевернул несколько страниц и, шевеля губами, что-то начал перечитывать.

«Кстати, а главного вопроса я так и не услышал… Занимательно, ведь каждый бы спросил, а что будет со мной. Ведь в своем рассказе я как-то это обошел вниманием. Черт, действительно матерый человечище с дикой выдержкой! Ведь и про будущее-то слушал не так внимательно, как про Великую Отечественную… Понимает весь расклад».

Тут я, все это время тискавший в руке пустую чашку, как-то неосторожно звякнул ей о тарелку, отчего раздался громкий звук. Сталин, увидев, как я вздрогнул, слегка улыбнулся и подошел к моему месту. Взяв небольшой чайничек, он, правда, тут же его поставил на место.

– Остыл. Нехорошо пить чай холодным. Вкус у него совершенно другой. Сейчас сделаем новый, – он подошел к другому столу, где среди книг и бумаг стоял телефон, и попросил кого-то заварить новый чай. – Сейчас будет… Да… Рассказали вы немало и, не буду скрывать, многими сведениями сильно огорчили меня.

Да-да, он называл меня, подростка, на вы! Первые минуты это меня, конечно, жутко напрягало, но к концу пятого часа нашей встречи я уже совершенно не замечал такое обращение.

– Знаете, Дима… Дмитрий, я ведь из небольшого грузинского городка с его жуткой нищетой, полуголодными детьми, и всегда мечтал, что когда-нибудь вокруг меня все изменится. Все будут жить по справедливости и у каждого будет свой дом, пища, семья. Я ведь даже в семинарии жил этой мечтой, потом вступил в партию… А тут оказывается, что все наши начинания пойдут прахом и человек станет как дикий зверь издеваться над себе подобными.

И такая безысходная тоска послышалась в его голосе, что у меня по спине пошли мурашки. «А ведь он действительно верит в то, что делает. Он искренне верит в коммунизм и в светлое будущее. Боже, Сталин верит, что людей с их животными желаниями и инстинктами можно изменить. Не заставить, а изменить… Черт!»

– Правда, огорчили, – он тяжело вздохнул и, отойдя к занавешенному окну, начал раскуривать трубку. – А еще, Дмитрий, – после недолгого молчания продолжил он, – я верю в человека, в настоящего человека, который ради других, ради коммунизма может пожертвовать всем, включая даже свою жизнь. И каждый прожитый день, убеждает меня в этом! Меня убеждают в этом зверски растерзанные белоказаками казанские студенты в 19-м, закопанные антоновскими кулаками живьем учительницы, подвиг лейтенанта Колобанова и поступки десятков и сотен других советских людей, идущих до конца за свои убеждения! И я верю в наших людей, верю, что теперь все будет по-другому! Мы будем еще более беспощадны к нашим врагам и, главное, к самим себе – к нашим слабостям, недостаткам. Мы вытравим из себя все, что тянет нас назад!

Теперь, глядя на этого в сущности невысокого человека с некрасивым рябым лицом, с почти неработающей рукой, но пышущего такой сильной, реально ощущаемой энергетикой, я прекрасно понимал тех людей, которые шли умирать с именем Сталина на устах. И сейчас эта его фанатичная вера в Идею пробирала даже меня.

– Ты поможешь мне в этом? – оказавшийся рядом со мной Сталин вдруг прервал свой экспрессивный монолог и негромко задал вопрос: – Ты дашь нам всем еще один шанс?

Ну и что я мог на это ответить? Я, человек без явно выраженных политических взглядов, индифферентный по жизни и в той жизни больше всего желающий, чтобы его оставили в покое, естественно, сейчас мог соврать. Каждый из нас, уверен, может это делать достаточно хорошо. Как говорится, надо всего лишь притвориться и снова жить не тужить, открывая, когда надо, рот и получая свой вкусный кусок пирога. Казалось бы, что может быть проще? «Соврать и притвориться, что может быть проще? Ха-ха!» Но в этот момент я вспомнил кое-что другое… Я вспомнил 90-е годы, те самые «благодатные», по словам Наины Ельциной, для России годы. Память об этой «благодати» у меня, как оказалось, была очень сильна. Иначе откуда бы в голове, словно живые, стали всплывать картинки оттуда: многочисленные банды малолеток, оседлавшие заброшенные детские сады, пустые парки; нищее безденежье родителей, работавших днями и ночами; отсутствие в доме денег в принципе; страшный блеск и красота жирующих нуворишей, дорвавшихся до всех мыслимых и немыслимых удовольствий; гогочущие сытые лица бородатых наемников в Чечне, режущих головы российских пацанов перед камерами западных журналистов.

«Молодец…» – скривился я от этого потока тяжелых мыслей. – Снова решил отсидеться, как и всегда… Моя хата с краю… Пусть убирает тот, кто мусорит… Пусть с этим неадекватом разбирается полиция… Да чего поднимать этого старика, он же бухарик, пусть и дальше валяется, может, что и поймет… Да чего с ментами разговаривать, я что стукач, что ли?… Да что тут говорить? От меня же ничего не зависит! Сделаю я это или не сделаю, все они там за меня решат! … А что, все берут! Я что, рыжий?!»

– Я… с вами, – как ни странно, но мой голос не задрожал, хотя на душе было жутковато. – Я постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы у нас у всех появился Шанс.

После этого под свежезаваренный чай мы вновь стали беседовать. Правда, обстановка в кабинете стала несколько иной. Куда-то исчезла та незримая напряженность, что меня немного сковывала. Пропала нервозность. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что с моего собеседника как-то незаметно слетел его ореол величия и монументальности. Казалось, я сидел и пил чай с обычным человеком, с которым мы разговаривали обо всем на свете.

– Дмитрий, – Сталин вновь подобрался ко мне, – в свете нашей договоренности вы будете много ездить по нашим предприятиям, заводам, встречаться с учеными, рабочими. И, как вы понимаете, могут возникнуть самые разные вопросы к вашей фигуре. А вы теперь, – он неуловимо улыбнулся, но тут же лицо его вновь стало абсолютно серьезным, – наше секретное оружие, и сейчас я абсолютно серьезен. Ни у кого за пределами этого кабинета даже и мысли не должно возникнуть о том, кто вы на самом деле! Вы меня понимаете? До вашего прихода у меня возникли некоторые мысли по этому поводу. Думаю, для всех вы станете сыном видного ученного, эмигранта, который, сопереживая тяжелой борьбе Советского Союза против фашистской Германии, решил приехать к нам. Уже подобран человек, который «станет» вашим отцом. Это проверенный человек, настоящий большевик еще старой закалки. И он тебя… вас прикроет в случае чего.

Честно говоря, я несколько опешил от таких новостей. Я, конечно, ожидал секретности, охраны из сотрудников НКВД, но чтобы вот так! «Ни хрена себе! Мне уже и отца нашли!»

– Вашу охрану мы тоже объясним для всех тем, что вы пострадали от нацистов и за ваши головы объявлена награда. Для всех он станет ширмой, через которую вы и будете общаться с остальными… С вашими спутниками мы поговорим и объясним всю серьезность ситуации. Я уверен, они полностью поддержат эту легенду. Документы мы все подготовим, комар и носа не подточит. Кстати, «ваш отец» ждет за дверью… И еще… Дмитрий, «ваш отец» знает только то, что должен знать. В остальное его посвящать не нужно…

Сталин уже был у телефона, в трубку которого он буркнул несколько слов, и дверь в кабинет открылась. Внутрь вошел довольно высокий человек лет пятидесяти, крепкого телосложения, с небольшим, едва заметным животиком. Он был в хорошем темном костюме, заметно отличавшемся и кроем, и качеством от тех, что встречались мне на некоторых мужчинах здесь. Обут он был в туфли! Не в сапоги, не в ботинки, а самые настоящие узкие ярко начищенные туфли. «Вроде ничего… Дерьма, кажется, в нем не видно. А то есть такие козлы, что и гримом их не замаскируешь». Лицо у него было с крупными чертами, пожалуй, даже немного породистое, какое здесь встречается у бывших аристократов в двадцатом поколении. Волосы аккуратно подстрижены и зачесаны немного набок.

– Алексей, прошу, – Сталин встретил гостя на середине кабинета и крепко пожал руку. – Вот Дмитрий, о котором я рассказывал.

Мужчина абсолютно серьезно, как равному, пожал и мне руку.

– Дмитрий – самый настоящий гений. Такой, знаешь, как Ломоносов, который имеет самое настоящее чутье на всякие изобретения, – при этих словах Сталина во взгляде у гостя я увидел удивление, правда сразу же исчезнувшее. – И даже он сам не знает, на что действительно способен. Алексей, он для нашей страны… для меня лично очень много значит, – мужчина уже смотрел на Сталина. – С его помощью, я надеюсь, мы сможем решить многие проблемы с нашей военной техникой.

А тут уже подключился я, понимая, что, чем раньше начну налаживать контакт, тем лучше.

– Здравствуй, батя, – громко проговорил я, с улыбкой смотря на него.

– Хм… Кхе, – неожиданно закашлял гость, тоже улыбаясь. – Батя… – произнес он так, словно пробовал это слово на вкус. – Здравствуй, сын. Только не батя. Это слово тебе не подходит. Папа, с небольшим ударением на последнее «а» будет лучше. Все же мы эмигранты… И надо будет сменить гардероб или хотя бы некоторые элементы.

«А что, вроде мировой мужик. Не рохля, кажется. Такой, походу, и правда если что, сможет прикрыть». Мой новый отец действительно производил впечатление уверенного, сильного человека, далеко не кабинетного работника. С одной стороны, это, конечно, плюс, но с другой – минус. Настоящие ученые, как показывает практика, редко когда отличались хорошей физической формой. «Надо будет поработать над этим. В конце концов, подтянуть его по терминам немного, чтобы смог в случае чего время потянуть или пустить пыль в глаза… Помню, в мое время было до хрена горе-ученых, которые прекрасно владели языком и отлично умели пилить гранты».

– Вам бы тоже, папа (с ударением на последнее «а») надо чуть поработать над имиджем… э-э обликом, – я вновь вставил свои «пять копеек». – Слишком хороший костюм, туфли как с Парижа. Надо бы быть ближе к народу, к рабочему человеку.

Тут уже и Сталин не выдержал и хмыкнул, а вот у гостя лишь уголки рта поползли вверх. Такой стальной выдержке можно было лишь позавидовать.

– Смотрю, товарищ Сталин, мой сын боевой, – гость чуть одернул свой костюм. – За словом в карман не лезет и речь такая, что не у каждого профессора. Это может стать проблемой – слишком бросается в глаза… Придется тоже поработать над этим… э-э имиджем.

– Хорошо… Эх, время-то уже сколько, – вдруг охнул Сталин, случайно бросив взгляд на часы. – Как у нас разговор затянулся. Думаю, сейчас вам нужно познакомиться ближе, поговорить. Ну а завтра с новыми силами поработаем. Хорошо?

И я и вновь обретенный отец кивнули и, попрощавшись, вышли из кабинета.

«Ну посмотрим, что ты за гусь», – думал я, идя по кремлевскому коридору к своему новому месту жительства в плотной коробке из четырех внушительных фигур.

Шедший впереди старший лейтенант, высокий парень с длинными, как у гиббона, руками, всех встречающих окидывал таким подозрительным взглядом, что многие даже носившие генеральские погоны невольно отводили взгляд в сторону. «Э-э, с такой охраной только палиться! Не хватает лишь такой картонки на грудь с надписью – “я важная птица”. Надо бы подумать…» Скосив глаза вбок, на «отца», заметил, что тот тоже не сильно рад такому рвению лейтенанта.

Вздохнул свободнее я лишь в помещении, которое мне временно отвели для проживания. Собственно, бабуля и Настюха были в специальной квартире, в которую должен был потом приехать и я. Сейчас же именно Кремль был наиболее подходящим местом для первой встречи и разговора по душам с «отцом».

– Познакомимся еще раз, – садясь в кресло, мужчина расстегнул пиджак и вопросительно посмотрел на меня. – Алексей Михайлович Михайловский, бывший дворянин, родом из Тверской губернии. Последнее время жил в Париже… Позже мы подумаем над другими подробностями из твоего детства и над тем, чем можно делиться с любопытствующими. Кстати, здесь пара фотографических карточек с тобой и твоей матерью.

Удивленный, я взял протянутые фотографии и словно загипнотизированный уставился на них. На первой была высокая статная женщина в длинном светлом платье и в большой шляпе с кокетливо загнутыми полями. Она бережно держала на руках младенца в чепчике и вроде ночной рубашке. Со второй фотографии на меня смотрел «я» – мальчик лет трех с не по-детски серьезным взглядом, одетый в темные длинные шортики и рубашку с длинными рукавами. После минутного изучения этого снимка мне почему-то стало казаться, что этот мальчишка подозрительно похож на меня.

– Я Дмитрий… получается, Алексеевич. Про свою настоящую семью многого не помню, – заговорил я, отложив в сторону фотографии. – И я, скорее всего, действительно гений.

«Крепок! Заулыбался лишь, а не заржал». Естественно, я должен был сразу же расставить все точки на «и». У моего «отца» не должно быть сомнений в моей гениальности. Он должен был быть уверен, что я не пустышка, а настоящий феномен, который действительно имеет для страны огромное значение. И убеждать его в этом я начал сразу же…

– Вижу, не верите? Я не обижаюсь. Никто не верит, а вот товарищ Сталин сразу мне поверил, – я ловко ввернул имя Вождя в разговор, сейчас ничто не могло быть лишним. – А хотите, я докажу это? – на лице Алексея Михайловича в очередной раз мелькнуло удивление, замешанное на недоверии. – Я правда докажу… Вот смотрите, это мои песни. Я же пишу тексты для песни.

Из кармана моего костюмчика я вытянул домашнюю заготовку – пару тетрадных листков с текстами военных песен Михаила Калинкина и Вячеслава Антонова. Уверен, что совершенно особые тексты, их душевность, а главное, злободневность мгновенно сделают их хитами. Или, по крайней мере, убедят нового родственника в моей гениальности.

– Какие необычные слова, – чуть дрогнувший голос Алексея Михайловича сразу же выдал его волнение. – Живые и сразу будят целые картины… Немчура поперла густо, чтобы сукам было пусто… Сильно. И с матом…

Я смотрел на него и видел, что выбил сто очков одним своим ударом. Он был сильно удивлен! Таких текстов песен он вообще не видел и не слышал.

…После этого мы проговорили почти час. Договорились о кое-каких знаках, с помощью которых я мог бы делиться информацией, не привлекая к себе внимания. Обсудили еще кое-что по моему слишком независимому и выделяющемуся поведению и пришли к выводу, что мне придется срочно «скромнеть», иначе нам не поможет никакая маскировка.

Освободился я лишь к позднему вечеру.

Вообще этот мой первый день в Москве оказался исключительно богат на судьбоносные события. Правда, в те вечерние часы, сидя за письменным столом и держа в руке остро заточенный карандаш, я даже и близко предположить не мог, что пришедшая мне в тот момент в голову идея окажется настолько гениальной! А дело было в следующем… Бабуля, оказавшись в Москве и почти целый день где-то пропадая, вернулась ближе к вечеру с большой котомкой. Подошла ко мне вся такая тихая, благообразная, то и дело поправляя темный платочек.

– Намаялся, смотрю, – тихо произнесла она, после того как около минуты печально вглядывалась мне в глаза. – Серый весь, да и глаза усталые. Ничего, Митька, ничего, – сухая, почти невесомая рука старушки коснулась моей головы и неожиданно взъерошила мне волосы. – Отоспишься, и все пройдет. Молодой, чай…

Я же молчал. После того долгого изматывающего разговора со Сталиным я чувствовал себя словно выжитый лимон и это, черт побери, было совсем не метафорическим чувством. Сейчас мне не то что говорить, но и слушать-то особо не хотелось.

– Долго я, Митька, понять-то не могла, кто ты такой, – признаться, тут я напрягся, бабка всегда казалась мне весьма странной, и кто знает, что у нее там было на уме. – Грешным делом, даже думала, одержимый ты. Вона, заговорил вдруг. До этого цельный год молчал, а тут заговорил. И речи у тебя совсем чужие, не нашинские. Глаза вон взрослые, и смотрит оттуда не мальчишка, а кто-то другой, жизнью побитый… Даже вон к матушке Фросе ходила, про тебя спрашивала. Да не сказывала она ничего. Говорила, что сокрыто от нее все, в тумане…

Что-то тон и слова бабули мне нравились все меньше и меньше. Да и сама она что-то уже больше совсем не казалась той милой и доброй сухонькой бабушкой, что как наседка суетилась вокруг нас с Настькой последние недели. «Мать вашу, что за хрень тут творится? У нее чего… это совсем крыша того… поехала? Б…ь, одержимым назвала. Ты меня еще в колдовстве обвини, старая!» Облик бабули меня действительно что-то уж больно пугал.

– Не бойся, Митенька, не бойся, – вдруг голос бабули вновь обрел прежние нотки, сталь и яд куда-то исчезли, словно их и не было. – Не бойся… Дура я старая, напугала тебя, – закряхтела она с досадой. – Совсем забыла, что глаз у меня дурной, пужливый для людей… В церкву седни ходила, к духовнику свому, отцу Георгию.

Перемена в ее голосе мною не осталась незамеченной. «Черт, чуть не обделался… Уф, даже вздохнулось как-то легче… Реально ведьма. То-то ее деревенские слушались, как биг босса. Такая в бараний рог скрутит любого, поди».

– Открыл он мне глаза, Митенька. Ты ужо звиняй меня. Вижу таперича, что нет в тебе черноты… Смятение вижу, а злобы нет… Отец Георгий сказывал, что помочь тебе надоть. Вот, держи. Монашкам нашим всем миром собирали. Думали, храм когда-нибудь восстановим. Да Антихрист пришел… Возьми.

Я машинально взял протянутую котомку, оказавшуюся довольно тяжелой, и открыл ее. «Б…ь! Вот тебе и бабуля! Ни хрена себе – мы тут собирали». Внутри котомки лежали плотно сложенные толстые пачки денег. «Сколько же тут?! Тысяча? Две? Или, может, десять?»

– Цельных две сотни тысяч почти туточки. Копеечка в копеечку, – негромко проговорила бабуля, словно отвечая на мой немой вопрос. – Чай, шесть годков собирали всем миром… Бери, бери, Митька.

И я взял эту котомку!

Вот таким образом я и оказался со здоровенным мешком советских денег. «Вот тебе и бабуля! Бабло скинула и ушла куда-то… А мне-то что сейчас делать? Проблем и так до хрена. Меня тут могут выпотрошить как курицу, и никто не посмотрит на мои знания. Как говорится, он слишком много знал… А тут куча денег, взявшихся непонятно откуда».

Сев за письменный стол, я медленно высыпал из котомки деньги на столешницу и стал думать, глядя на тысячи и тысячи больших цветных бумажек. «Надо немедленно от них избавляться. Я тут на таких птичьих правах, что мне эти бумажки могут колом встать в одном месте… Стоп, а чего это я голову тут ломаю? Есть же Фонд обороны или еще нет? Когда уж он там появится? Б…ь, не помню. Хотя ладно, не страшно. Скажу бабуле, пусть пока деньги придержит, а как пройдет новость о Фонде, пойдет и сдаст накопления. Короче, придумаем что-нибудь. Мол, двумя деревнями собирали…»

И вот, казалось бы, проблема с деньгами решена и можно было «покумекать» над недавно прошедшим разговором с Вождем, но нет, что-то меня глодало. Я чувствовал, что это не совсем тот шаг, который я должен был сделать. «Черт, а что другое? Пойти с этой котомкой прямо туда? И сказать: так мол и так, это от нашего стола вашему… Подожди-ка, подожди-ка…»

Похоже, я нащупал какую-то мысль. Сначала она была невразумительной и невнятной, но через пару минут оформилась в нечто удобоваримое. «Точно! Бляха-муха! Вот же я гоблин мохнатый! Ада! Девочка Ада Занегина! А я-то думаю, что мне покоя не дают эти деньги?! Про письмо девочки забыл». А вспомнил я одну полузабытую в мои дни историю про маленькую девчушку Аду Занегину из Омска, которая в 1942 году направила в омскую газету письмо с деньгами и попросила отдать их для постройки танка. Но главным был даже не сам факт посылки денег, а то, что девочка через газету обратилась ко всем детям Советского Союза и призвала их сдать на постройку танка свои накопления.

– Такое чуть не прошляпил… – я аж в голос запричитал от осознания такого великолепного, но едва не упущенного шанса сделать для Победы действительно нечто важное. – Я же такое письмо напишу от себя и Настьки, мать вашу… Такое письмо… У-у-у.

Конечно, позже и со стороны это может и показалось бы мне несколько кощунственной идей (использование искреннего детского порыва), но в данный момент я вцепился в эту идею руками и ногами.

– Да после моего письма малышня последние штаны понесет, – дрожащими от нетерпения руками я выдернул пару листов из тетради. – Со всего Союза… Да что там Союз?! Надо, чтобы это письмо прогремело на весь мир! Чтобы каждый карапуз на планете услышал о том, что далеко-далеко его сверстник отказался от новой одежды, игрушек, сладостей ради победы над страшным врагом – нелюдем! Это же будет…

Фыркнув, я нетерпеливо схватил карандаш и начал:

– Как там уж было? Так… В начале умничать особо не будем и начнем, как в оригинале, – после некоторого раздумья решил я. – Итак… «Здравствуйте, меня зовут Настя, а моего брата Дима. Письмо пишет Дима, потому что я еще маленькая и мне только четыре годочка. А Диме почти шестнадцать. Гитлер нас выгнал из…» Откуда? «…из деревни Старая Падь. Я очень хочу домой, где меня ждет наша кошка Муська и пес Бобик. Но злой Гитлер все захватил…»

Сделав крохотную паузу, я задумался, а не пора ли поддать в письме жару?

– «Я собирала деньги на новое пальто, чтобы не замерзнуть зимой. А сейчас хочу отдать их на новый танк для моего папы. Пусть это будет самый лучший и крепкий танк, пусть на нем он побьет Гитлера», – на последнем предложении мне аж самого пробрало, когда я влез в шкуру читающего это письмо редактора. – Ну а дальше почти по канону… «Дорогой дяденька редактор! Пожалуйста, напиши в своей газете всем детям, чтобы они тоже отдали свои деньги на танк. И назовем мы его Малютка! Это будет самый сильный и быстрый танк на свете!»

Закончив писать, я быстро вложил свернутый листок и пару сотен рублей в конверт и запечатал его. «Письмо готово. Но это лишь полдела. Надо все это охрененно распиарить, иначе толк будет слабым!» Я ведь помнил, что в моей истории дети, конечно, массово присылали деньги, но хватило их лишь на кроху танк Т-60. А сейчас требовалось совершенно иное! Это должно стать не просто акцией, а массовым движением, шагающим далеко за территориальные границы Советского Союза.

Однако я даже в фантазиях не мог предположить, насколько сильно повлияет это письмо не только на мою жизнь и жизнь Насти, но и на жизнь других детей воюющего Союза, других стран… Через какие-то несколько месяцев наряду с Фондом обороны был создан Детский фонд обороны, в течение года раскинувший свои филиалы на весь Союз, а потом на все страны антигитлеровской коалиции и десяток других стран. Я с подачи мгновенно ухватившего идею Сталина стал главой фонда, а Настя его лицом. Почти сразу же ее умильная детская мордашка стала тиражироваться в громадных количествах в открытках, плакатах, газетах, кино, сделав Настю самым известным советским ребенком за рубежом. Фото с заплаканной Настей, с горечью смотревшей из проема сгоревшей избенки, бешеными тиражами выходившими из типографий, бойцы носили на груди, танкисты и летчики клеили в своих машинах. Дичайшую популярность некоторые мои фото, где она подобно французскому Гаврошу держит в одной руке небольшой флажок, а в другой – игрушечный пистолетик, приобрели в странах Южной Америки. Здесь ей даже дали имя – El Bebe Bandejlero…

Глава 12. Новый статус – новые проблемы

Интерлюдия 19

г. Москва

Кремлевские ворота

У внутреннего поста остановилась черная машина с пассажирами внутри. Подошедший сотрудник кремлевской охраны сразу же козырнул, как увидел продемонстрированные документы.

После этого автомобиль тронулся и, пересекая Красную площадь, начал набирать скорость.

– Хм… Что еще за щенок? – сидевший на заднем сидении генерал недовольно скривил лицо и расстегнул пуговицы на вороте кителя. – Ты видел его? С той стороны шел.

Второй, тоже генерал, с лысой, как бильярдный шар, головой и щеткой усов, молча кивнул.

– Кто это такой? Что вокруг него делала охрана? Да так Ежова даже не сопровождали, – не унимался первый. – Я его не видел раньше.

Наконец его собеседник отвернулся от окна, в которое все это время напряженно всматривался, и негромко заговорил:

– Интересоваться не советую. Про любой интерес к этой персоне информация сразу же идет к Самому… Может, сын.

Интерлюдия 20

г. Москва, пер. Малый Черкасский

Редакция газеты «Московский комсомолец»

Высокий худосочный мужчина, всем вниманием которого полностью завладел небольшой тетрадный клочок бумаги, стоял у окна, облокотившись на подоконник. Рядом, на столе, лежал аккуратно вскрытый конверт с адресом, написанным крупными немного неровными буквами.

Время от времени Николай Данилов, главный редактор газеты «Московский комсомолец», сильно щурил глаза, словно от недостатка света не мог разобрать написанное. Это было очень странно, так как прямо за его спиной было окно и солнце в нем, заливавшее ярким светом всю комнату.

– Иося! – наконец оторвавшись от письма, позвал он одного из журналистов, Иосифа Уткина. – Подойди на минутку.

Из соседней комнаты редакции через несколько минут высунулась лохматая голова Уткина, посмотревшая на него вопросительно.

– Знаю, знаю, что некогда, что статья уже горит, – Данилов махнул рукой. – На вот, почитай… Ты завтра на фронт уходишь. Думаю, тебе нужно это прочитать.

Тот заинтересованно шмыгнул носом и, подойдя, взял письмо в руки.

– Будет сделано, товарищ главный редактор… – начал он веселым тоном, но, едва разобрав первые печатные буквы и слова, вдруг замолчал. Я это… – через несколько секунд он попытался продолжить, но намертво вставший в его горле ком никак не давал сделать это.

– Садись, Иося, садись, – Данилов рукой коснулся его плеча. – Слушай меня, Иосиф, внимательно, – он тоже сел напротив него и, положив тетрадный листок на поверхность стола, аккуратно разгладил его рукой. – Бей там фашистского гада так, чтобы у него зубы трещали, чтобы жижу кровавую по лицу размазывал, – редактор заскрипел зубами, с трудом сдерживая переполнявшие его эмоции. – Нелюдь немецкую дави… за пацана этого, за сестренку свою. Слышишь меня?

…На следующее утро, 17 июля 1941 года, сдав в набор написанную статью, Иосиф Уткин ушел на фронт. В этот же день увидела свет и его статья, вышедшая в газете «Московский комсомолец» под названием «Война Насти Карабановой». А еще через несколько дней в редакцию начали приходить первые письма с бумажными купюрами, а подчас и монетами внутри, надписанные просто: «Насте – на танк». К концу месяца, когда объем приходящих писем с деньгами внутри превысил все мыслимые и немыслимые объемы, Николай Данилов обратился к генеральному секретарю ВЛКСМ Михайлову, чтобы тот ходатайствовал о создании «Детского фонда Обороны».

* * *

Москва

Проснулся я мгновенно, едва моего плеча коснулись. Рядом с кроватью стоял «батя» в брюках и майке и выразительно постукивал по часам.

Все еще сонный после вчерашнего тяжелого дня, я поплелся в ванную, где минут десять с чувством чистил зубы. Во время этих гигиенических процедур я пытался привести мысли в порядок. «День сегодня обещает быть томным… Походу, я вчера переоценил свои силы. Надо же пообещать съездить сразу в два учреждения – в Институт химической физики АН СССР и Комитет по геологии при СНК СССР. В первом, значит, надо будет поговорить о взрывчатке, а во втором о геологии… Да-а… Чувствую, все это мы и до ночи не разгребем!»

Выйдя из ванны, я вновь наткнулся на батю, только уже при всем параде. Ну что тут говорить, выглядел он, как говорят наши заклятые американские друзья, на миллион долларов, что, собственно, Михайловский и демонстрировал. Серый костюм-тройка сидел на нем как влитой и очень ему шел, что снова наводило на мысль о его довольно тесном знакомстве с не самой бедной частью зарубежного западного общества. Светлая рубашка с темным принтом удачно вписывалась в строгую деловую концепцию, выстроенную классическим костюмом. Наряду с тщательно выглаженными брюками и сверкающими штиблетами завершал образ респектабельного иностранца или важного сотрудника советского посольства в одной из западных стран дорого выглядевший зажим на галстуке. «Прямо, мать его, ни дать ни взять буржуй фон барон или даже князь какой… А ведь в самую точку образ-то! Да любой, кто на него только взглянет, сразу же скажет, что от него заграницей просто прет. Так что любые невероятные вещи, о которых он будет рассказывать, наши ученые будут смело записывать на счет Запада. Черт побери, это гениально! Подобрать такое говорящее лицо, это уже полдела!» Правда, позднее мне удалось убедиться, что мой «батя» отлично не только пыль в глаза пускал, но и при случае мог умело поработать довольно крепкими кулаками.

– Ну насмотрелся? – усмехнулся Алексей Михайлович, явно довольный произведенным эффектом. – Думал, мы тут еще щи лаптем хлебаем. Нет, брат, в такой работе важна каждая мелочь – будь то марка часов или стоимость запонки. Сейчас ни у кого даже мысли не должно возникнуть в нашей неискренности… И поэтому нужно что? – подмигивая, он поднял палец вверх. – Эх, Емеля, учиться и еще раз учиться нужно. Мне же нужно еще раз повторить то, что я буду рассказывать нашим ученым.

Он вытащил довольно большую записную книжку и, открыв ее, глазами пробежался по своим непонятным каракулям. Появившимся словно из ниоткуда карандашом он в паре мест подчеркнул заинтересовавшие его места.

– С зажигательной жидкостью в общих чертах все понятно. На фронтах ее уже довольно эффективно применяют. Я не так давно и сам стал свидетелем ее использования, – рассказывая это, «батя» непроизвольно потер кисть руки в том ее месте, где из-под рубашки выглядывал красно-бурый участок кожи. – И надо сказать, на меня это произвело впечатление. Какой-то парой брошенных бутылок в течение трех-четырех минут немецкий танк удалось превратить в изъеденный металлический кусок сыра. Сильно!

У меня же все не выходила из головы его кисть с обожженной кожей. «Получается, повоевать он тоже успел. Причем это было совсем недавно… Тогда откуда все эти аристократические замашки, которые были явно не вчера приобретены. Какой-то странный коктейль получается из нюхнувшего пороху боевика, не понаслышке знакомого с дипломатическим этикетом… Надо вообще-то за ним присматривать».

– Но, кроме этого, что мне еще им посоветовать по поводу зажигательной смеси? Вот ты говорил, что нужно методом проб и ошибок добавлять в жидкость разные добавки, который серьезно усилят свойства огнесмеси, – он снова копнул в свой записной книжке. – Так… магний. Может, сначала его и попробовать. Сейчас тормознем у какого-нибудь фотоателье и посмотрим, что у них там с магнием.

Едва прозвучали слова «магний» и «фотоателье», я едва удержался, чтобы с досады не хлопнуть себя по голове. «Вот же баран! А я на магний рукой махнул. Думал, где его тут можно достать… Теперь-то понимаю, что это за зверь такой – шаблонность мышления».

– Хотя нет времени. Ты говорил, что зажигательные составы делятся на напалмы, пирогели, термиты и белый фосфор, которые отличаются друг от друга не столько составом, сколько целью применения. Первые предназначены для работы по площадям, инфраструктуре и живой силе противника, вторые – почти то же самое, но мощнее и опаснее, третьи – для выведения из строя техники, инженерных сооружений, четвертые – поражают все, то есть всеядны, – закончив, Алексей Михайлович выдохнул и улыбнувшись вопросительно посмотрел на меня. – Ну и как я? Ничего не забыл из твоей лекции?

Забыл?! Человек, который буквально по полочкам разложил мои сумбурные предложения, еще спрашивает, все ли он учел? «Ну у него и подготовка! Это где, интересно, таких делают? Я бы тоже туда пошел учиться…» А делали таких, как я узнал чуть позже и совершенно случайно, в Императорской Николаевской военной академии.

– Раз не забыл, хорошо… – подытожил он, видимо, прочитав что-то на моем лице. – А теперь давай-ка собираться. У нас сегодня напряженный день. Сначала едем в Институт химической физики АН СССР, а потом во Всесоюзный геологический институт. Если что-то еще вспомним, то в дороге обсудим.

Когда же мы стали выходить из нашей комнаты, я вдруг вспомнил, что мы совсем забыли договориться о наших тайных сигналах. «А если нам надо будет посоветоваться. Не скажешь ведь при всех: “А, дорогой батя, не отойти ли нам в отдельный кабинет и не потолковать с глазу на глаз, а то больно уж разговор жутко секретный”. Случиться ведь может что угодно. Возьмет какой-нибудь фанатик от науки и спросит что-нибудь особенное… Не всегда ведь можно отбрехаться тем, что ты долго был за границей… Короче, нужны тайные сигналы!»

Едва я озвучил эту мысль, как Алексей Михайлович сразу же проникся ей и с ходу предложил десяток интересных вариантов. Некоторые из них были, конечно, мягко говоря, специфичными, например постукивание пальцем по часам или обтирание взмокшего лба платком. В конце концов после непродолжительного спора мы сошлись на кодовой фразе для него и для меня. Если я просил приватного разговора, то должен был сказать, что “бате” уже давно надо принять таблетки. В его же случае нужно было поинтересоваться, а можно ли открыть окно, а то душно.

Обговорив это, мы уже со спокойной душой вышли в коридор и направились к выходу, где нас должен был ждать автомобиль.

– Товарищ Михайловский, – наш сопровождающий уже ждал нас и предусмотрительно открыл дверь, – из института уже звонили. Образцы они еще вчера получили. Судя по разговору, очень впечатлены и сильно хотят с вами пообщаться.

На этой фразе Михайловский многозначительно посмотрел на меня. Видимо, где-то в глубине души он еще сомневался в том, что я рассказывал ему. Однако сейчас по всей видимости все его сомнения улетучились.

Когда наш автомобиль тронулся, я заметил и хвост из второго точно такого же паккарда и какого-то кургузого грузовичка. Прикинув, сколько могло поместиться там людей, я был сильно удивлен. «Это сколько там бойцов? Человек двадцать плюс во втором авто еще четверо… Хм, а меня неслабо ценят! Хотя я такой источник информации вообще бы в казематы упрятал, где и со всем уважением потрошил… Вот тебе и россказни про сто миллионов невинно расстрелянных при кровавом тиране! Как говорится, иди и разберись сам, кто прав, а кто виноват…»

Кортеж наш тем временем после получасовой езды остановился перед шлагбаумом при въезде во двор какого-то большого здания, чем-то напоминавшего заводской корпус. Как оказалось, это действительно было бывшее заводское здание, которое теперь занимали специалисты по всякого рода взрывчатым веществам.

Мурыжили нас на воротах недолго. Документы моей охраны производили, как оказалось, самое что ни на есть магическое воздействие. Едва старший охраны засветил свое удостоверение, как со стороны центрального входа к нам уже кто-то едва не бежал.

Оказалось, нас ждали еще около часа назад. Хотя, судя по недовольному выражению лиц собравшихся ученых – маститых дядек и дедушек с бородами, проплешинами и в очках, их ожидание продлилось как минимум часа четыре, а то и все пять. А может быть, источником их неудовольствия было и то, что их, заслуженных ученых, заставили слушать непонятно откуда взявшегося и совершенно неизвестного им человека.

«А ведь писали советские ученые то, советские ученые это… Да, судя по их лицам, гримасам, они даже мысли не допускают, что кто-то иной может сказать что-то разумное. Дай им волю, заклюют и обвинят в чем-нибудь эдаком… А что, говорили ведь, что многие наши даже самые именитые ученые прекрасно умели писать доносы, а некоторые это делали с особым удовольствием».

Однако «батя», как мне показалось, не обратил на эту не особо дружественную атмосферу вообще никакого внимания. С первых же секунд своего выступления он так завладел вниманием ученых, что они едва не в рот ему стали смотреть. «Настоящий мастер! Такому в секте выступать пастырем надо. С любого последние штаны снимет, и ты еще будешь его за это благодарить и руки целовать…»

Все это время, пока он уверенно играл свою роль засекреченного источника ценных сведений, я незаметно сидел в уголке и делал вид, что заинтересованно рассматриваю висевшие на стенах плакаты. «Мужик хорошо держится. Такому бы в театре играть, цены бы не было… Хотя о чем это я?! У него, походу, за плечами огромный опыт нелегальной разведки, где любое неосторожно и не с той интонацией сказанное слово может привести к смерти. Что для него это задание? Так, детский сад «Солнышко», младшая группа, штаны на лямках…»

«Батя» тем временем поправил на носу очки в массивной роговой оправе, которые придавали ему очень маститый, почти академический вид, и с мелом в руке подошел к доске.

– А сейчас, товарищи, я расскажу вам о боеприпасах объемного вида, которые являются на сегодняшний день и, скорее всего, на ближайшее время самым разрушительным видом из всех известных человечеству боеприпасов, – уверенными размашистыми движениями Алексей Михайлович под пристальными взглядами ученых начал рисовать что-то отчетливо напоминающее облако.

Затаив дыхание, я тоже следил за ним, а еще больше за местными учеными. «Интересно, как они воспримут историю об объемных взрывах. Это ведь просто охренительное оружие! С такими боеприпасами и ядерного оружия не надо… Стоп! Ядерное, конечно, тоже надо, но сейчас это просто находка, палочка-выручалочка». На плакаты я смотрел уже больше на автомате, все внимание мое было приковано к ученым. «Если нашим удастся изобразить что-то хотя бы близко напоминающее боеприпасы объемного вида из будущего, то очень многое на географической карте мира может измениться… и гораздо скорее, чем в моем времени… В конце концов, может в Европе появится Социалистическая Французская республика, или Испанская народная республика, или еще кто… С такой дубиной в виде боеприпасов объемного вида в Европе может вырасти все, что угодно… Сталину. Ха-ха-ха».

– Обратите, пожалуйста, внимание на следующее, – Михайловский тем временем добавил на доске еще несколько штрихов к своему рисунку. – Принцип довольно прост, а все гениальное, как известно, является довольно простым. На определенной высоте в воздухе взрыватель бомбы подрывает емкость с высокоэффективным горючим, превращая его в смеси с воздухом в облако взрывчатой топливовоздушной смеси. Далее срабатывает второй заряд, который уже и подрывает это облако.

Он сделал довольно продолжительную паузу, чтобы сидевшие в нескольких метрах от него ученые прониклись сказанным. Судя по молчанию и недоуменным лицам некоторых, кое-кто слова «бати» принял за очередные прожекты фантазеров-изобретателей. Но когда он решил продолжить рассказа и остановиться на конкретных деталях, с места встал сухонький мужичок с клинообразной бородкой, одетый в кургузый пиджачок. Это был Николай Николаевич Семенов, директор этого самого Института химической физики АН СССР, в котором мы сейчас и находились.

– Кхе-кхе, – негромко прокашлялся он. – Уважаемые коллеги, товарищи, я тут произвел некоторые расчеты, – у него в руке появился маленький блокнотик огрызок карандаша, – и хотел бы с вами ими поделиться… Если мы возьмем такого рода авиационный боеприпас весом две тонны, что, напомню, способен будет взять наш ТУ-2, и используем его против противника, то… – он сделал крошечную паузу, еще раз пробежавшись глазами по листку блокнотика, – его разрушающая сила будет эквивалентна взрыву примерно десяти-двенадцати тонн тротила. Думаю, все мы понимаем, насколько это много…. Но, чтобы ни у кого не осталось никаких иллюзий относительно моих слов, поясню. Один такой боеприпас с легкостью отправит на дно корабль типа нашего линкора «Парижская коммуна». А это, позвольте вам напомнить, почти тридцать тысяч тонн водоизмещения!

Мне со стороны было прекрасно видно, как вытянулись от удивления лица сидевших. Собранные в этих стенах ученые, теоретики и практики, были лучшими специалистами Союза по взрывчатым веществам и отлично представляли, какой мощности должна быть бомба, чтобы с первого попадания потопить такого рода корабль. На этот день в этой реальности просто физически не существовало такого боеприпаса!

Словом, встреча в Институте прошла на ура. Директор вообще не хотел отпускать нас, настойчиво требуя продолжения рассказа. Этот скрупулезный и въедливый старик, словно опытный вивисектор, препарировал «батю» около часа. Он бы и дальше не отпускал его, но я решил помочь и несколько раз громко и настойчиво озвучил свой вопрос о таблетках. Видимо, я высказал этот вопрос настолько в бескомпромиссной форме, что директор Института немного растерялся и дал шанс «бате» откланяться без потерь.

Уже в автомобиле, когда мы сразу же направились в другое учреждение, он с немного смущенным лицом оправдывался передо мной:

– Я же не ожидал от этого сухаря такого напора. Думал, поговорю с божьим одуванчиком несколько минут и что-нибудь расскажу красивое. А он вцепился в меня как клещ и каждое мое слово как под микроскопом рассматривал. Ха-ха, я аж чуть заикаться не стал…

Нашим вторым учреждением, куда мы добрались совершенно буднично и без происшествий, был Комитет по геологии при СНК СССР, где нас должны были ждать те, кто определял развитие советской геологической разведки.

На входе встречал нас лично директор Комитета, Малышев Илья Ильич, еще не старый мужчина с открытым, добрым выражением лица, которому сразу же хотелось довериться и рассказать обо всех своих проблемах и заботах. Он, словно наседка, бегал вокруг нас, то стараясь открыть дверь, то пытаясь что-то рассказать про стоявшие в коридоре экспонаты из экспедиций.

Привел он нас в довольно большое помещение, которое, судя по многочисленным стульям, служило залом для собраний. У стены отдельно стояла невысокая парта и висела просто гигантская физическая карта Советского Союза, на которой, к моему удивлению, на некоторых территориях красовались какие-то серые зоны. Как выяснилось позднее, так обозначались территории, до которых еще не добрались геолого-разведывательные партии.

– Здравствуйте, товарищи, – уверенно и доброжелательно поздоровался Михайловский, ставя на парту свой кожаный портфель. – Зовут меня Михайловский Алексей Михайлович, а это мой сын Дима. По делам службы я много времени провел за границей нашей Родины, где волей случая мне стали известны очень ценные сведения о результатах некоторых, в том числе и зарубежных, незаконных и полузаконных геологических экспедиций, работавших на территории нашей страны в разные ее годы, – надо было видеть, как вытянулись лица у абсолютного большинства собравшихся, когда были произнесены слова «незаконных и полузаконных», ведь для всех них это могло означать едва ли не приговор. – Как мне удалось выяснить, некоторые из этих экспедиций состояли из каторжан, с помощью которых промышленники искали золото и нефть… Итак, не буду терять время, приступим…

«Батя» вытащил из портфеля свой блокнот с записями и пучок английских иголок с пачкой ровно нарезанных небольших квадратиков. Это были заготовки для указателей на карте тех или иных месторождений.

– Начну с самого сладкого, с одного из крупнейших в мире месторождений алмазов, которое расположено на территории Советского Союза в Якутской АССР к северу от поселка Нюрба у устья реки Далдын, – Алексей Михайлович взял иголку и бумажным квадратиком и воткнул ее на карту. – Именно в этом месте площадью в несколько десятков километров и нужно искать первую советскую кимберлитовую трубку с алмазосодержащими породами.

В этот момент я заметил, как с заднего ряда после яростного шушуканья кто-то попытался встать, но его тут же придержали за обшлага пиджака.

– Для поиска указанного места необходимо использовать метод пиропной съемки, – «батя» быстро мазнул взглядом по своей записной книжке и продолжил. – Чем чаще встречаются пиропы крупного размера, тем больше шансов, что рядом располагается выход искомых коренных пород…

Когда же эта лекция затянулась на третий час, а карта Союза оказалась буквально испещрена иголками с бумажками-указателями, мне конкретно захотелось в туалет. «Надо срочно отлить, а то случится конфуз… Да и про тех, кто на галерке, надо сказать “бате”. Пусть готовится к возмущенным вопросам. Кстати, есть у меня пара идей, как аккуратно отшить любой такой неудобный вопрос… Ладно, пора».

– Папа! – мой голос прозвучал неожиданно громко и требовательно, собственно, как я и хотел. – Тебе нужно принять таблетку! Или ты забыл, что тебе прописал доктор?

Михайловский резко прервался и повернулся ко мне. Вслед за ним на меня обратили внимание и остальные.

Увидев мое красное как помидор лицо, «батя» что-то сказал директору и, извинившись, вышел в коридор, куда почти сразу же отправился и я. И когда я уже предвкушал скорое облегчение от несомненно важного физиологического процесса, как Михайловского тормознули. Малышев схватил его за рукав и начал что-то с таким напором выспрашивать, что «батя» виновато подтолкнул меня в направлении туалета и подмигнул.

Не заставляя себя упрашивать, я стартанул и уже через несколько секунд влетел в дверь и оказался в здоровенном туалете с пятью кабинками, в одной из которых и заперся. В этой кабинке туалета я ждал уже минут с десять, а «батя» мой так и не появлялся. «И чего он там болтает? Договорились же, как подам знак, значит, надо поговорить…» В конце концов, не выспавшийся, в тепле и тишине туалета я даже немного прикорнул, присев на краешек унитаза и облокотившись на стенку.

Через какое-то время раздался хлопок двери, который меня разбудил, и послышались незнакомые голоса. Я хотел было сразу же выйти из кабинки, но что-то меня остановило, и я остался на месте.

– И как вам это чудо? – я попытался осторожно отодвинуть щеколду, чтобы в щелочку приоткрытой двери посмотреть на вошедших.

– Ш-ш-ш… – шикнул второй. – Не так громко.

– Не беспокойтесь, Александр Николаевич, – уверенно ответил первый, даже не думая понижать голос. – Сам он разговаривает с шефом, а нашего старика вы знаете. Если тот вцепится в тебя, то не отстанет, пока всего не вытрясет. Сынок же его где-нибудь по институту бегает. По крайней мере, я в его годы ни за какие коврижки бы не упустил возможность полазить между нашими экспонатами. Так что говорить можно спокойно… И все же, как вам это все?

Наконец, двигаясь миллиметр за миллиметром, щеколда дрогнула, и я осторожно приоткрыл дверь кабинки. В паре метров от меня у большого зеркала и умывальников стояли двое мужчин – один уже довольно преклонного возраста, седой и в больших очках, а второй был еще достаточно молод, но при этом бородат.

– Что вам сказать, коллега… – осторожно начал пожилой геолог, тщательно протирая носовым платком стекла очков. – Хм, верю ли я в объяснения этого человека о том, откуда у него все эти сведения? Честно говоря, я в некоторых сомнениях, – задумчиво говорил он, продолжая натирать стекла очков. – Он сказал, что большая часть сведений о месторождениях золота, нефти, угля и даже хм… алмазов была получена из результатов каких-то дореволюционных экспедиций и самовольных разведок охочими людьми. В это я точно не склонен верить, коллега! По крайней мере Сибирь я еще до 17-го года своими ножками исходил и о тех местах, про которые сейчас нам рассказали, я кое-что слышал от местных. Верховья Лены и территории за Верхоянским хребтом – это гиблые и крайне труднодоступные места, куда не то что конным, и пешим-то не всегда можно добраться. И то, что кто-то еще до нас мог там побывать и провести настолько качественные геологические изыскания, я категорически не верю. Особенно не верю в каких-то мифических зарубежных геологов и беглых каторжан с геологическим образованием.

Осторожно разогнув занывшую от долгого стояния в скрюченном состоянии спину, я еще немного приоткрыл дверь кабинки. Говоривший время от времени чуть снижал голос, и поэтому мне не все из его речи было прекрасно слышно. «Ну вот и посыпалась часть нашей легенды, как хреновая штукатурка… А, собственно, чего это мы хотели. Тут такие зубры с опытом собрались, что эта легенда им на один зуб. Профессионалы, мать их. Даже по каким-то обрывкам инфы раскололи нас до самой жопы!»

– А вот по поводу второго – что, мол, с помощью установленного на самолет специального оборудования провели сканирование земной коры – я не уверен, – старичок закончил наконец-то полировать стекла своих очков и пристроил их на место, что сразу же придало ему серьезный и строгий вид. – В свое время я слышал о научных изысканиях одного нашего соотечественника… Николая Константиновича Зельцера, может, знаете о таком? Как говорили, он теоретически обосновал возможность дистанционного диагностирования наличия или отсутствия залежей конкретных полезных ископаемых. В 15-м даже прошел слух, что он собрал рабочую модель и вроде провел какие-то испытания, – его молодой собеседник слушал с нескрываемым интересом. – К сожалению, после революции я больше о нем ничего не слышал. Возможно, он просто эмигрировал… Так что такое диагностирование на расстоянии, думаю, возможно. Конечно, тут остается вопрос, а почему тогда наше учреждение ни слухом ни духом о таком крайне ценном для геологической разведки приборе? Вот это-то очень и очень странно.

Закончив говорить, старичок вновь снял свои очки и заново стал протирать стекла. Видимо, у него это уже давно превратилось в привычный ритуал, который им почти не осознавался.

– А мне, Александр Николаевич, знаете, что только что пришло на ум? – молодой ученый вдруг прервал молчание. – Ведь наш гость сегодня в течение какого-то часа показал местоположение такого количества месторождений полезных ископаемых, что это выглядит действительно фантастическим. Это каменный уголь, нефть, железо, марганец, никель, олово, медь, золото, алмазы и многое другое, то есть большая часть элементов из таблицы Менделеева, – с воодушевлением говорил молодой геолог. – Да этого всего хватит и нам, и нашим потомкам, и их потомкам на сотню лет вперед! А вы заметили, что он еще говорил? Ведь все им перечисленное было в масштабах, пригодных для промышленной добычи! Представляете, добыча алмазов, изумрудов и рубинов в промышленных масштабах?!

…«Батю» я так и не дождался. К счастью, говорливые ученые все-таки убрались, и я смог наконец-то выбраться из своего убежища. После этого лекция затянулась еще на час, по истечении которого мы, храня молчание на все вопросы, пошли к выходу.

Когда же мы покидали здание Комитета по делам геологии при СНК СССР, то стали невольными свидетелями некой довольно неприятной сцены, один из участников которой впоследствии сыграл огромную роль в моей жизни, да и что греха таить, в жизни всей страны. Лично провожавший нас директор комитета, открывая перед нами дверь, буквально нос к носу столкнулся с забегавшим внутрь каким-то взъерошенным человеком. Тот тут же громко и яростно чертыхнулся, а потом рассмотрев, кого он чуть не сбил с ног, как-то так плотоядно улыбнулся и щелкнул зубами, словно хищник при виде своей жертвы.

– Илья Ильич, наконец-то я вас застал. Что же вы, голубчик, от меня бегаете, как черт от ладана? – улыбавшийся мужчина, в возрасте хорошо за шестьдесят, сверкал золотыми зубами и роскошной стоявшей практически торчком шевелюрой. – Милейший Илья Ильич, раз уж я вас нашел, то будьте добры, выслушайте меня! Я настаиваю, чтобы вы меня выслушали. И знайте, если вы снова скроетесь от меня, я напишу самому товарищу Сталину. Уж он-то во всем разберется…

Судя по мучительной гримасе, искривившей лицо Малышева, этот странный надоедливый тип был ему прекрасно знаком и по всей видимости выпил не мало его крови. Илья Ильич даже попытался было проскользнуть мимо него назад в свой кабинет, но необычный гость его тут же схватил за пуговицу на пиджаке и притянул к себе.

– Я же говорил вам, предобрейший Илья Ильич, что мой проект является жизненно важным для страны. Поймите, это же эпохальное открытие, которое прославит и вас в том числе, – мужчиной с прической одуванчика настойчиво втолковывал директору Комитета о ценности своего изобретения. – Оно решит проблему дорог, транспорта, доставки грузов, как и предсказывал великий Тесла. Это же гениально…

Едва не стонавший от невозможности избавиться от этого человека Малышев в конце концов был вынужден сдаться.

– Хорошо-хорошо, Алексей Александрович, я выслушаю вас, обязательно выслушаю. Только давайте пройдем в мой кабинет, чтобы нам там никто не смог помешать. Ведь ваше изобретение должно быть секретным, так ведь? – человек-одуванчик тут же яростно замотал головой. – Вот и хорошо. Давайте пройдите в мой кабинет и ждите меня. Я вот сейчас провожу товарищей и сразу же присоединюсь к вам, – тот в сомнении выпустил пуговицу. – Не сомневайтесь, Алексей Александрович. Я непременно буду сразу же, как только провожу гостей. Идите…

Наконец тот, несколько раз оглянувшись назад, пошел по коридору, за поворотом которого и исчез.

– Уф-ф, – облегченно выдохнул наш провожающий, вытаскивая платок и медленно вытирая выступивший на лице пот. – Как же я устал от этого прожектера, если бы вы только знали… – он вновь подошел к входной двери и взялся за ее ручку.

Я еще вглядывался в дальнюю часть коридора, в которой исчез, как оказалось, какой-то безумец. «Походу, точно псих какой-то… Помню, у нас в подъезде похожий сумасшедший. Правда, он не косил под гениального ученого, а просто превратил свою однушку в филиал свалки, таща туда всякий хлам и мусор».

– Это профессор Виноградов, – Малышев снова тяжело вздохнул. – Когда-то очень талантливый ученый, умница, после трагической гибели своей супруги, Елизаветы Алексеевны, и двух дочек стал буквально одержим разными фантастическими идеями. Последние несколько месяцев он буквально преследует меня с каким-то поистине безумным проектом переноса любых предметов на любое расстояние. Представляете, он даже термин интересный употребил для описания своего так называемого изобретения… Кажется, телепортация… И вы уж меня извините, но я должен пойти к нему. Он ведь может написать туда… Ну вы понимаете.

А вот после этих слов в моей голове что-то щелкнуло. «Телепортация, перенос любых предметов на любое расстояние… Б…ь, уж не этот ли черт изобрел ту самую машину, которая меня забросила сюда?» Уж не знаю, что у меня в этот момент отразилось на лице, но «батя» с тревогой коснулся моей руки. «Весьма вероятно, в той истории этот одуван действительно написал товарищу Сталину письмо, которое было воспринято серьезно. Черт, что же делать-то? Попробовать припрячь «батю», не все же ему работать говорящей головой».

Глава 14. Кажется, дело пошло…

Интерлюдия 21

Якутская АССР

К северу от п. Нюрба, устье реки Далдын

На каменистом берегу небольшой речушки, ниже по течению скрывавшейся за утесом, у костра грелись двое геологов – один постарше, заросший густой темной бородищей, а второй – совсем юнец, лет девятнадцати-двадцати. Оба они полулежали на подложенных на камни бушлатах и, щурясь от удовольствия, тянули голые ноги к огню.

– Что, Ваня, ножки-то гудят? – усмехаясь спросил первый, почесывая бороду. – Это тебе не по московским прошпектам шкандыбать в штиблетах. Тут вона, пока верст десять не отмахаешь по тайге и горкам, почитай, и не присядещь вовсе… Кстати, ты журнал заполнил? А то потом с нас три шкуры сдерут, – парнишка кивнул и показал тут же вытащенную из планшета толстую тетрадь в кожаной обложке. – Ну-ка зачти, что там у нас за седни получается.

Иван Николаев, лаборант геологической партии, прикрепленный к одному из старейших геологов Союза Митрофану Петровичу Кольчугину, что-то недовольно пробурчал и приподнялся со своей лежанки. Ему после тяжелейшего перехода со старого лагеря и копки почти дюжины шурфов хотелось лишь одного – лежать пластом около костра, а не разбирать свои же каракули в геологическом дневнике.

– Да, что там, Митрофан Петрович, читать?! Все одно и то же! Уже пятый день пишу одно и то же… Прошли около пяти километров вдоль по течению реки. С каждым пройденным километром все чаще встречаются пиропы больших размеров. Размеры приводятся ниже. Сделали 12 шурфов. Илюминосодержащие породы не обнаружены… Вот и все. Написал почти то же, что и всегда.

Кольчугин на эту тираду лишь добродушно хмыкнул и, привстав, с хрустом потянулся. После чего, проверив, высохли ли сапоги, проговорил:

– Эх, студент, а ты что думал, мы тут кажный божий день месторождения открываем? Да чтоб ты знал… Шанс наткнуться на новое месторождение дается не каждому. На моей памяти наша партия лишь дважды сподобилась на это. Хотя слушал вот тут…

Парнишка, предчувствуя очередную интересную историю о похождениях геолога, отложив в сторону дневник и устроился поудобнее.

– Перед отлетом на базе гутарили, мол, в последнее время что-то уж часто открытия пошли… То на золото россыпное партия наткнется, то на крупное месторождение угля. Неделю назад вона в Поволжье даже нефть нашли. Вроде промышленные запасы… Странно все это. Центр, то есть Всесоюзный геологический институт, маршруты выдает, по которым только и двигаться нужно. Вона и нам такую писульку прислали… Михалыч, начальник Якутского управления геологоразведки, знаешь, как люто стращал. Говорил, чтобы искали вдоль реки большие пиропы. Где, мол, их больше и чаще они встречаются, там и шурфы готовить. А называл он это, по-ученому, пиропной съемкой.

…Лишь через трое суток экспедиции усилия геологической партии № 1283 Якутского управления геологоразведки увенчались успехом. При копке очередного шурфа геологи почти сразу же наткнулись на инородные для этого места породы с большим содержанием пикроильменитов. Еще чуть позже из этого же шурфа был вытащен и… алмаз размером с вишневую косточку.

Так были обнаружены выходы на поверхность первого коренного месторождения алмазов в России – трубки «Зарница».

Интерлюдия 22

г. Москва

Кремль

В полной тишине раздался глубокий звон часов, пробивших четыре часа ночи. Сталин даже не повернул голову, продолжая задумчиво посасывать курительную трубку. Взгляд его медленно скользил по зеленой поверхности стола, на которой лежали книги. Здесь был и толстенный том сочинений Ленина, примостившийся почти в самом центре; и пара статистических справочников с целой кучей закладок; и чрезвычайно потрепанная книга с незатейливым названием «Избранные труды» под авторством Циолковского.

– Да… – трубка в его руке уже давно погасла, но он совершенно этого не замечал. – Да… Как же это может быть так? Почти ничего не знать об этих событиях…. К чему тогда все эти школы, институты и университеты, если наши потомки так мало знают о эпохальных событиях века? Странно…

Он вновь и вновь прокручивал в голове недавнюю встречу с гостем из будущего и никак не мог избавиться от охватившего его недоумения. «Ну как об этом может не знать современник? Я не говорю про химический состав ракетного топлива или про скорость выхода космического корабля на орбиту. Но какие-то элементарные знания о космических полетах все равно должны были остаться! Что только от одного названного имени? На одном Королеве космос не покорить…»

Сталин был совершенно искренне удивлен тем, что на некоторые очень важные вопросы их потомок давал какие-то невразумительные ответы. При каждой их новой встрече, которую приходилось буквально выкраивать из своего напряженного графика (ведь немец еще рвался к Москве), раз за разом всплывали очень лакомые для Союза темы, в которых его гость оказывался полным профаном. Так было, например, с оружием огромной разрушительной силы, основанным на расщеплении атомов и способным стереть с лица Земли целые города. Едва услышав о создании такого оружия в будущем, Сталин сразу же загорелся этой идей и потребовал подробностей о создателях ядерного оружия, ингредиентах, особенностях производственного процесса. К его удивлению, Дмитрий, этот взрослый потомок в теле безусого подростка, почти на все его вопросы отвечал стандартно – «не знаю, не помню, не уверен». Конечно, из его памяти удалось вытянуть кое-что о руководителе проекта Берии, залежах плутония то ли в Казахстане, то ли в Монголии, опасности заражения и так далее, но все это были крохи информации, в которой еще нужно было разбираться и разбираться. Почти такая же ситуация сложилась, когда возник вопрос о ракетах большой дальности и космических полетах.

– Странное… странное там оно будущее, – пробормотал Сталин, прохаживаясь по кабинету. – Не таким я себе его представлял… совсем не таким… Это он знает, это не знает… Это может, это не может…

А ведь он при первой их встрече уже почти поверил в то, что их потомок сможет дать ответы, если уж не на все, то по крайней мере на большую часть вопросов. Одна только мысль, что им поможет человек из грядущих веков, ввергала его в эйфорию мечтаний и мир воздушных замков. «Вот тебе и будущее, мать его! Как же они там учат? Пятой ногой, что ли? А я-то, баран, думал, что к нам пришел Учитель, а вышло, что недоучка!»

* * *

Я проснулся. Над головой беленый потолок со странно знакомыми разводами, попытка вглядеться в которые тут же отозвалась тупой сильной болью в затылке.

– У, б…ь, как больно-то, – само собой вырвалось у меня. – Башка просто раскалывается, – от сухости во рту я с трудом ворочал языком. – Не мог же я пить вчера…

Я осторожно поднялся и… тут же вспомнил!

«Пил, как же! Выходит, меня вчера, к счастью, фигурально, но поимели с особой жестокостью…» Замерев, чтобы ненароком не растрясти голову, я начал вспоминать вчерашнее.

«Так, мы вернулись от ученых и вроде все там прошло нормально. Мой “батя” им вывалил столько информации, что они после каждого разговора очень долго трясли ему руку и всякими иезуитскими способами пытались выудить из него еще новых сведений». Дотянувшись до стоявшего на тумбе стакана с водой, я схватил его и с наслаждением приложил его холодную поверхность к каждому из висков поочередно. «Потом, где-то ближе к полуночи, мы добрались обратно. Были почти без сил, так как вся эта беготня и говорильня очень сильно выматывала. Помню, мы поели и почти отрубились, как… за мной пришли и позвали к Самому. Точно, почти в час ночи!»

Холодные стенки стакана, конечно, охладили мои виски, но это принесло лишь временное облегчение. Тогда я решил попробовать радикальный метод – холодный душ!

«Так… Мы разговаривали и разговаривали. Хотя скорее это он спрашивал и спрашивал, а я пытался что-то ответить. Вцепился в меня как клещ! Вот возьми ему и подай на блюдечке все про Манхэттенский проект у американцев и про создание ядерной бомбы у нас. И ведь ему были нужны подробности, а не какие-то общие слова и рассуждения!» Тут же перед глазами всплыло жесткое лицо в оспинах, которое раз за разом задавало ему вопросы. «Где это было? Кто стоял у истоков?» Бляха-муха, да разве это все упомнишь?! Я же специально об этом не задумывался. Ну помню, что американцы работали в какой-то пустыне, индейской резервации, что ли. Фамилии Оппенгеймера и Розенберга еще знакомы. Второй вроде в конце войны передал нашим чертежи с бомбой… Да уж, не удивительно, что Сталин взорвался. Жутковато, конечно, было… Черт! Да знал бы про эту всю байду заранее, то сидел бы и целыми днями зубрил про эти годы!»

– А-а-а-а-а-а-а! – я крутанул рубильник крана и… вдруг начал орать от неожиданно ледяной воды, водопадом льющейся на меня. – А-а-а-а-а!

Едва я начал закрывать кран, как с сильным треском и ворохом щепок внутрь влетели остатки моей двери и… Михайловский. С выпученными глазами и ножом в руке, он тут же начал искать в комнате угрозу, которую естественно, не нашел.

– Да вода это… Б…ь, вода ледяная, – у меня зуб на зуб не попадал от дрожи. – Продрог как цуцик!

«Бате» понадобилось несколько секунд, чтобы понять всю комичность ситуации. Нож из его рук тут же волшебным образом исчез, и он, укутав меня в одеяло, понес в другую комнату.

– Эх ты, Емеля! – пробурчал он свое неизменное то ли ругательство, то ли нет. – Ничего, сейчас тебя хорошенько отогреем горячим чаем, а потом приступим…

Что означало слово «приступим», я ясно осознал, едва мы переступили порог другой комнаты. Почти весь пол этих десяти-двенадцати квадратов, не занятых софой, рабочим столом и парой стульев, был заставлен отрезами ткани, брезента, какими-то флакончиками с краской, шпульками ниток. На самом столе лежали ножницы, коробка с иголками, стакан с кисточками.

Увидев мое охреневшее лицо, «батя» с чувством рассмеялся.

– Забыл, что ли? – удивился Михайловский. – Ты же хотел что-то рассказать и показать про современную амуницию бойца. Вчера же, когда возвращались домой, говорил. Мол, сейчас она вся неудобная и отжившая свой век, а современная война требует другого. Вон ты даже в мой блокнот что-то пытался зарисовать, но все время засыпал от усталости. Помнишь?

Я кивнул. Теперь вспомнил, чего уж тут. Было такое… Под конец рабочего дня в машине меня действительно что-то прорвало. Заведя почему-то разговор про обмундирование красноармейца, я в пух и прах его раскритиковал. Особенно при этом отметил его непрактичность для боя, неудобство. Посмеялся немного над галифе, чем, кажется, даже обидел Михайловского. Похоже, они для него ассоциировались с чем-то мужественным. «Похоже, я вчера еще до встречи со Сталиным много чего наобещал… Б…ь, теперь вон придется показывать. Стоп, а какого лешего ткачей-то не пригласили». Собственно, последнее меня волновало особо. Мне как-то не улыбалось тут заниматься кройкой и шитьем. «Хм… Какие еще ткачи? Это же все секретно! И любые новинки должны идти только от “бати” и больше ни от кого. В этом посреднике – моя защита».

После чая, когда я согрелся и, главное, взбодрился, «батя» положил передо мной большой белый лист и многозначительно кивнул: мол, твори. И я дал стране угля! Тонны прочитанных полудокументальных книг про разведку, спецназ, сотни просмотренных фильмов о том же самом, масса всяких полубредовых роликов с РЕН-ТВ оказались такой благодатной почвой, что появившиеся рисунки удивили и меня самого, и Михайловского особенно.

Мой карандаш быстро бегал по листу, а я комментировал рисунки, получая бешеное удовольствие от вытягивающегося от удивления лица «бати». Его явно разрывал этот самый диссонанс между моим внешним видом подростка и моей речью и, конечно, рисунком. И в какой-то момент я даже уловил, как он яростно тер свои глаза…

– Главное, что мы все должны понять, – я начал прорисовывать сферический шлем стоявшего бойца, в руках которого угадывался легендарный автомат Калашникова с немного загнутым магазином, – все это есть результат совершенно иной концепции войны! Ведь именно сейчас определяются контуры и содержание современных воин, которые по жестокости, ярости, техногенности просто не будут иметь аналогов в прошлом.

Дальше я аккуратно дорисовал наколенники, что придало моему бойцу еще больше брутальности.

– Вспомним Империалистическую войну, которую я бы назвал Первой мировой войной, и то, к каким изменениям в тактике, вооружении и обмундировании она привела! Французов она быстро заставила забыть свои попугайские мундиры, германцев – использовать боевые отравляющие вещества, англичан – подводные лодки и так далее, – размеренным тоном я выдавал то, что мне было знакомо по кое-каким выпускам «Военной передачи» Прокопенко. – И эта война приведет к тому, что многое будет переосмыслено и изменено. Но страна, которая уже сейчас поймет направление этих изменений и их возглавит, сможет извлечь из всего этого максимальную пользу. Вот как-то так!

Я приподнял листок перед собой. Прямо на меня смотрел футуристического вида воин, которого даже язык не поворачивался называть просто солдатом или бойцом. Скорее это была многофункциональная боевая единица, пример которых так любят демонстрировать на своих презентациях чиновники из нашего оборонного ведомства. Солдат был одет в форму цвета хаки с большим числом накладных карманов. Колени его защищали наколенники, голеностопы – высокие берцеподобные ботинки. На туловище угадывался бронежилет, сверху на который была надета разгрузка с магазинами. Прямо на бедре бойца была видна тактическая кобура с пистолетом. На сферическом шлеме с опущенной маской выглядывала небольшая антенна…

– Это боец! – гордо ткнул я карандашом в рисунок. – Не колхозник, не рабочий, не учитель, а боец, работа которого – убивать. И все, что на нем есть, предназначено именно для этой цели. Первое – специальная расцветка для действия в весенне-осеннее время. Второе – высокая функциональность и удобство формы, заточенной под выполнение боевой задачи. Третье – обеспечение дополнительной защиты бойца специальной кирасой и шлемом. Четвертое – основное и дополнительное оружие.

Почти вырвавший у меня из рук рисунок «батя» больше минуты «сканировал» его жадным взглядом, останавливаясь то на одном, то на другом элементе обмундирования.

– Что это и для чего? – наконец он ожил и ткнул пальцем в разгрузку.

– Это тканная или брезентовая система, на которой носятся боеприпасы: магазины и патроны, гранаты, ножи и прочее, – я на себе начал показывать, что и как нужно носить. – Главное, это позволяет разместить все боеприпасы так, чтобы их вес был максимально распределен. Использование такой разгрузки позволит повысить массу носимых боеприпасов, а также наиболее рационально их распределить на теле.

Михайловский понимающе угукнул и показал уже на бронежилет:

– Это похоже на защитную кирасу. Одно время предпринималась попытка активно использовать такие кирасы на поле боя. Однако кирасы получались очень тяжелыми…

В этот момент, когда я собирался вставить и свои «пять копеек» про композитные и многослойные броники наподобие японских клееных кирас или монгольских войлочных доспехов, как отворилась входная дверь и к нам зашел один из лейтенантов охраны, крепкий молодой парень с неизменно серьезной непроницаемой миной на лице. Увидев все это в комнате – обрезки бумаги и ткани, клееный макет наколенника, почти готовую разгрузку – он на несколько секунд впал в ступор.

– Э…э… – не сразу заговорил он. – Товарищ Михайловский, вас вызывает к себе товарищ Сталин, – «батя» сразу же встал со стула и вопросительно посмотрел на меня, я же в ответ недоуменно пожал плечами. – С сыном, – наконец добавил лейтенант, сразу снимая все вопросы.

Первоначальное удивление Михайловского было понятно, так как Хозяин общался, как правило, именно со мной, а не с ним. Он же все время нашего разговора находился рядом с Поскребышевым, секретарем Вождя.

И в этот раз, едва мы вошли в приемную, как Поскребышев, этот немолодой дядька, поздоровался и попросил Михайловского посидеть рядом с ним, а меня пройти в заветную дверь.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – опять этот ломающийся голос выдал мое волнение, прошлый тяжелый разговор, когда хозяин кабинета попенял на мое незнание, сразу же всплыл в моей памяти.

Иосиф Виссарионович, попыхивая неизменной трубкой, тоже поздоровался и вновь повернулся к карте, на которой угадывались контуры Тихого океана. «Тихий океан, Япония, 7 декабря… Понятно! Значит, он уже прочитал мою записку про нападение на Перл-Харбор. Обладая инфой про нападение Японии, можно было уже подумать и про переброску сибирских дивизий, которые сейчас ох как нужны!».

– Есть мнение, Дмитрий, что мы должны помочь нашим союзникам по антигитлеровской коалиции, – наконец Сталин развернулся и внимательно посмотрел на меня. – Нужно сообщить президенту Рузвельту про 7 декабря. Как вы считаете?

Я уже было хотел кивнуть, как остановился. «А с какого это х…я? Я же прекрасно знаю, что будет через какие-то пять лет! Эти морды Трумэна и довольного Черчилля на документальных хрониках у меня аж перед глазами стоят. Скалятся, черт! Сначала в десны с нами целуются, а потом нате вам, пожалуйста, план ядерной атаки на Союз “Дропшот”. Нет уж, дорогой Вождь…»

Я в задумчивости молчал, пытаясь продумать, что мне ответить. «Смотри-ка, а товарищ Сталин-то старается быть честным со своими союзниками. Выходит, правду говорили истории, что в истории XX века было лишь два великих мировых лидера, которые держали свое слово, – Сталин и Рузвельт. Остальные, говоря словами Ленина, были политическими проститутками! Тогда здесь надо быть крайне осторожным… Кто знает этого… горца».

– Я… товарищ Сталин, думаю вот что… Штаты прекрасно обойдутся и без нас в Перл-Харборе. Как показала история, их потери там – это капля в море, хотя могло быть совершенно иное! По-хорошему, что они потеряли? Из восьми древних линкоров времен 14-го года уничтожено оказалось только два! Остальные, товарищ Сталин, представляете, были восстановлены и встали в строй. Америкосы, – услышав это слово, Сталин удивленно приподнял брови, – даже ни одного авианосца не потеряли. Да что про корабли говорить, если крупнейшее на Тихом океане нефтехранилище оказалось совершенно целым. Понимаете, эти макаки даже не удосужились по нему ударить, и все топливо осталось целым… Ха-ха-ха, и вы хотите помочь американцам?

Я же не просто так завелся… Брат в свое время этой темы особо касался. Он считал сам замысел японцев гениальным, но его исполнение очень хреновым. Ведь подойдя к разгрому базы более скрупулезно, японцы надолго оставили бы американцев без штанов и владели бы стратегической инициативой на этом участке фронта еще долго и долго, если не всегда.

– В мое время, товарищ Сталин, истории много спорили о том, а что, если бы японцы довели бы дело до конца… Сейчас у нас есть уникальная возможность очень сильно связать руки американцам, – к своей досаде я заметил, что Сталину это явно не понравилось. – Нам нужно смотреть на эту битву в русле даже не этой войны, а того, что будет потом. А что случится потом, я скажу! Американцы получат прекрасный повод вступить в войну и, наращивая свои силы, будут потихоньку затягивать удавку на шее японцев.

Я встал со стула и на глазах удивленного хозяина кабинета подошел к карте, на которой ткнул пальцем в японский архипелаг.

– Если сейчас намекнуть японцам, что нападение на американскую базу должно быть немного иным, то США надолго завязнет. У нас же в Европе совершенно развяжутся руки. За эти годы мы сможем обезопасить Союз на многие годы вперед…

Когда я замолчал, Иосиф Виссарионович долго молчал, рассматривая зашторенное окно. Видимо, я дал ему серьезную пищу для размышления.

– Знаете, Дима, а вам нужно выступать в театре. С такой яркой экспрессией и убедительностью, я уверен, у вас все получится, – указал он в мою сторону трубкой. – Сейчас я должен подумать, чтобы взвесить все «за» и «против». Ваше предложение слишком… э… э… необычное, и его нужно хорошенько обдумать.

Я начал движение к двери, как Сталин спросил:

– У меня есть одна просьба. Помните те песни, тексты которых вы недавно показывали? Это очень хорошие песни, жизненные и очень нужные для страны в такое время. Думаю, нам пригодились бы и другие такие песни…

Вот так необычно, закамуфлировано товарищ Сталин попросил патриотических песен из будущего. Незаметно усмехнувшись, я остановился. «Уж с песнями-то проблем нет будет. Репертуар группы “Любэ” и военные песни Маршалла мне известны очень даже неплохо. А если поднатужиться, можно на-гора выдать еще что-нибудь эдакое…»

– Есть такие песни, товарищ Сталин, – начал я говорить. – Я помню много хороших и берущих за душу песен. Только я вот что еще хотел добавить…

Пользуясь случаем, что речь пошла про песни, концерты, словом всякого рода «развлекалово», я решил поделиться еще кое-чем из будущего.

– Я ведь думаю, товарищ Сталин, что дело ведь не просто в песнях, которые могут поднять дух бойцов и настроение рабочих в тылу. Здесь нужна комплексная работа, если так можно сказать, единый системный удар! – осторожно подходил я к тому, что в будущем назовут таким понятием, как PR-технологии. – Нам нужны разнообразные инструменты для формирования и поддержания уверенности людей в том, что наше дело правое и мы победим. Это песни на выездных концертах, трансляции по радио и даже анекдоты, – увидев, как Сталин напрягся при слове «анекдоты», я продолжил. – Да, товарищ Сталин, анекдоты – это тоже инструмент и очень эффективный инструмент поднятия духа и создания хорошего настроения.

Тут я решил схулиганить.

– Вот послушайте… смешной стишок:

Сидит Гитлер на березе,

А береза гнется.

Посмотри, товарищ Сталин,

Как он нае…ся!

«Смотри-ка, улыбнулся». Сталин действительно уже не хмурился.

– Но нельзя забывать и о другой стороне этого всего. Поднимая наш дух, мы должны одновременно делать все, чтобы опустился дух наших противников, – продолжил я после стишка. – Нужно уже сейчас тщательно фиксировать все преступления фашистов и очень громко говорить об этом где только можно. Каждый из наших бойцов, каждый житель Союза и остального мира должен знать, что гитлеровцы – это нелюди, которые спят и видят, как уничтожить человечество. Об этом нужно снимать фильмы, писать книги и стихи, петь песни. Кстати, со сценариями к фильмам я тоже могу помочь. В мое время было снято довольно много качественных и удачных фильмов о Великой Отечественной войне.

Тут я сделал паузу, восстанавливая в памяти и другую, собственно, самую главную сторону PR-технологий – Грязь с большой буквы «Г». Ведь наша действительность и многочисленные избирательные компании, свидетелями которых мы стали в последние годы, дали множество примеров самых грязных манипуляций с общественным мнением избирателей. Это и вбросы откровенных лживых материалов, и публикация в нужный момент дурно пахнущей правды, и провокация оппонентов, и так далее. Словом, мне было о чем рассказать и чему научить.

– Но необходимо работать и «грязно». Нужно грамотно распространять самые разные слухи, пусть и не имеющие под своей основой ничего, но очерняющие фашистов. Например, сказать, что у Гитлера родственники евреи. Думаю, в наркомате иностранных дел смогут набрать материал для создания качественного слуха. Или лучше говорить о содомитских наклонностях немецкого фюрера, – судя по реакции, мой собеседник не сильно во все это верил. – Думаете, товарищ Сталин, слабовато. Зря… В мое время вовремя запущенные такие слухи очень сильно портили нервы и имидж кандидатам. Давайте назовем все это дезинформацией врага, но суть все равно останется прежней…

Словом, проговорили мы почти до десяти часов, когда позвонил Поскребышев и напомнил о приближавшейся встрече с генералами. Видеться с последними мне было совсем не с руки, поэтому я был быстро выпровожен и отправлен заниматься своей работой – «вспоминанием».

Но исчезнуть из приемной я все же не успел… На выходе я, шедший первым, практически столкнулся со своим старым знакомым – Жуковым, который с разинутым ртом так и застыл в проходе.

– Ты?! Здесь?! – удивление его совсем не выглядело наигранным. – Что же ты, брат, пропал-то? Я искал тебя и искал. Хотел о многом поговорить. Твоя эта смесь… нас просто выручила.

И Жуков, сам неприступный генерал Жуков, взял меня за руку и повел в коридор.

– Ты даже не представляешь, как нас выручил. На вот, держи часы. Дарю, – генерал снял с руки часы, золотистые, с большим циферблатом, и протянул мне. – Еще вальтер есть дамский. Но тебе будет в самый раз. Передам, так как заслужил… Знаешь, как горели немецкие коробочки ту неделю. Эх, брат, сколько я потом вспоминал нашу встречу… А ты, выходит, у товарища Сталина был.

Краем глаза я следил за входом в приемную, которая постепенно наполнялась приглашенными военными. И все они как специально, проходя мимо, с удивлением таращили глаза на довольного Жукова, доверительно разговаривавшего с каким-то подростком. «Теперь-то пойдут разговоры…»

– Э… товарищ генерал, – наконец прервал я его, видя, что дело принимает опасный поворот. – Коридор – это не место для таких разговоров, – мгновенно посерьезневший Жуков кивнул. – Мы обязательно поговорим, но позже… и следует быть очень осторожными. Слушайте внимательно! Меня зовут Дмитрий Михайловский, а тот человек, что ищет меня, мой отец…

С будущим маршалом Победы мы смогли договориться. Военный до мозга костей человек, он быстро сообразил, что о многом теперь болтать не просто опасно, а опасно для жизни, своей и своих близких. Я же осознал другое. «Поддерживать с ним связь все равно придется. Нельзя замыкаться лишь на одном человеке. Жуков же, насколько я знаю, был хоть и жесток, но совершенно адекватен… Думается, с новой информацией он даст немцам еще более сильного пинка».

Глава 15. Враг не дремлет

Интерлюдия 23

г. Куйбышев, ул. Чапаевская, 80

Посольство Японии

Возле трехэтажного каменного здания, построенного в псевдорусском стиле еще в XIX веке, медленно прохаживался невысокий человек в немного странной для советской России верхней одежде. В сумраке уходящего ноябрьского дня увидев его щуплую фигуру, одетую в плотное пальто с каракулевым воротником и высокий цилиндрический головной убор, можно было смело принять его за чиновника одного из губернских департаментов времен Российской Империи, который после рабочего дня возвращается домой.

Однако никто из снующих по улице людей – ни серьезные красноармейцы, ни усталые рабочие – не удивлялся этому человеку, являвшемуся послом Японии в Советском Союзе. Последнюю неделю после переезда из Москвы в Куйбышев посол Наотако Сато регулярно совершал свой вечерний моцион, прохаживаясь возле посольства и наблюдая за людьми.

– Поберегись! – когда он подошел к углу здания, оттуда неожиданно вынырнула исходящая пеной лошадиная морда. – Куда прешь! – прямо на посла заорал мордастый малый, снова стегнувший лошадь и умчавший дальше по улице. – Тетеря…

Посол, не говоря ни слова, остановился и, вытащив носовой платок, стал невозмутимо очищать попавшую ему на пальто грязь. На лице его в этот момент не отражалось ни единой эмоции, словно его нисколько не тронуло такое лихачество.

Когда его платок стал серым от грязи, а пятно почти исчезло с поверхности одежды, он вдруг почувствовал, как проходивший мимо мужчина неловко его коснулся. Сато повернулся, но увидел лишь спину уходящего совершенно обычного мужчины, каких на улице встречались десятки.

Цокая языком, посол покачал головой и пошел к парадному входу в посольство.

Сложенный грязный платок Сато хотел было засунуть в карман, но его рука наткнулась на что-то, чего там совершенно не должно было быть. Это определенно был сложенный листок бумаги.

Не показывая никакого удивления, он таким же размеренным шагом, что и до этого, дошел к дверям и, открыв их, исчез внутри.

– Двери закрыть! Никого не впускать! – посол кивнул двум встретившим его служащим. – Господина Минамото в мой кабинет. Живо.

Через несколько минут, когда в кабинет вошел его помощник, посол показал ему на лежащий на столе сложенный в несколько раз листок бумаги.

– Это только что мне засунули в карман. Похоже действовал опытный карманник. Я почти ничего не почувствовал, – Наотако Сато начал осторожно разворачивать листок бумаги. – Пока раздуй огонь в жаровне. Если это провокация НКВД, то…

Договаривать он не стал. Запнулся. Его расширившиеся от удивления глаза смотрели на первые строчки письма, написанные на русском языке. «Гавайская операция должна начаться не позже 5 декабря 1941 г. 7 декабря на базе Перл-Харбор не будет ни одного авианосца. Задачей должно стать уничтожение не только кораблей противника, но и крупнейшего военного нефтехранилища на Тихом океане и единственного в этой части мира крупнотоннажного дока, способного принять корабли класса “линкор”».

От прочитанного сердце заколотилось с такой силой, что он схватился за область грудины.

Интерлюдия 24

РАСПОРЯЖЕНИЕ

№ ГКО-2341

12 сентября 1941 г.

Москва, Кремль

Об организации работы по совершенствованию кинематографического искусства в СССР

1. ОБЯЗАТЬ Мосфильм (директор Грошев) активизировать работы по производству кинематографической продукции, обеспечив…

2. НАЗНАЧИТЬ тов. А.А. Михайловского уполномоченным по развитию советского кинематографа.

* * *

Все, наконец-то случилось-то, чего я все время опасался. Я устал! Эта безумная трехнедельная беготня по бесчисленным шарашкам, военным институтам, каким-то конструкторским бюро, которые в последние дни у меня вообще слились во что-то непонятное, окончательно вымотала мой организм. Позавчера и вчера я уже с трудом поднимался с постели, воспринимая начинающий день как начало каторги или тюремного затворничества. А ведь эти дни действительно чем-то напоминали тюрьму. Я почти не видел открытого пространства, все время меня сопровождала толпа. Да за все это время я толком-то настоящей Москвы не видел. В автомобиле из крошечного окошка много ли увидишь?

Нет, я, конечно, понимал, что делаю очень нужное и важное дело! Естественно, понимал! Пожалуй, только это и помогало мне вставать с постели и вместе с «батей» ехать на окраину Москвы на очередной объект, где снова и снова, как в плохом спектакле, играть уже давно опостылевшую роль великовозрастного сынка важного ученого-эмигранта. Если еще в самом начале эта роль вызывала во мне не только улыбку, но и интерес, то по прошествии времени все это притворство мне стало казаться безумно выматывающим.

И вот я лежу и бездумно пялюсь в потолок и, словно Леонардо да Винчи, пытаюсь рассмотреть в трещинках и пятнах на нем что-то необычное. Однако все мои усилия хоть как-то «завестись» были тщетными. Вставать не хотелось. Напротив, меня охватило дикое желание свернуться клубком и, завернувшись в одеяло, забыть обо всем.

– Эх-ма, спим? – скрип двери в мою комнату больно резанул по ушам, походу, «батя» решил поинтересоваться, а какого лешего его кровиночка никак не встанет. – Боец, а чего это мы разлеглись? Сегодня такой день, просто ух! По радио передавали, что под Минском немцам хорошо врезали. Кажется, даже одного генерала в плен взяли. Представляешь, немецкого генерала?

Я по-прежнему молчал, не открывая глаз. «Б…ь, новость! Генерала взяли! И это после десятков тысяч пленных?! А сколько мы генералов просрали, уж и вспоминать не хочется! Писал ведь, говорил про все это… Нет, не верили! – я даже заводиться начал, вспоминая некоторые фразы Самого. – Да как так можно?! Наша армия потом и кровью встанет… Вот тебе и встала, мать его! Тысячи убитых и еще больше пленных. А что будет, если Он еще про Киевский котел не послушает…»

– Ладно, Димка, вставай. Знаю, досталось тебе сильно последние дни, – кровать скрипнула, когда «батя» присел на кровать. – Вон как похудел… Слушай, а давай-ка сегодня изменим наше расписание? Знаешь, куда пойдем?

Услышав изменение в голосе, я навострил уши. «Походу, новость о моей хандре еще вчера ушла наверх. Значит, “батя” что-то приготовил интересное. Хорошо бы хоть немного развеяться. А то чувствую себя как вывернутый наизнанку. Мехом вовнутрь…»

– А пойдем мы… – «батя» выдержал небольшую, уж точно не мхатовскую паузу и выдал. – Кинематограф смотреть…

Я открыл глаза и увидел улыбающееся лицо. «А чего это он так лыбится? Это всего лишь кино…» Правда через какое-то мгновение меня осенило. «Вот же я гоблин! Это для меня кино всего лишь кино. Телек вообще стал предметом мебели, уступая популярность интернету. Тут же большой экран вообще вне конкуренции. Это король и император в одном флаконе! Здесь в кино ходят массово и как на праздник… Черт, надо хоть попробовать улыбку изобразить». Я приподнялся и чуть оскалился, что должно было хоть немного напоминать улыбку.

– Вот и отлично, – Михайловский поднялся с кровати. – Давай собирайся, потом завтракать и едем… Посмотрим на все это действо.

Вставая, я не особо обратил внимание на последнюю брошенную фразу, смысл которой раскрылся мне несколько позже, в автомобиле.

– Сейчас едем на московскую киностудию. Будем смотреть, как снимаются фильмы, – Михайловский обернулся ко мне и подмигнул. – Может, увидишь кого из знаменитостей.

Я же в ответ вновь скорчил гримасу, изображая несусветную радость от намечавшейся встречи со знаменитостями. «Знаменитости… Я почти каждый день вижу одного из самых могущественных людей планеты – человека, о роли которого в истории нашей страны – да и планеты! – будет ломать копья не одна сотня ученых. Вот это я понимаю – знаменитость. А эти… Ну ладно, хоть развеюсь немного».

Вновь из окошка автомобиля мне так толком ничего и не удалось разглядеть. Мимо проносились какие-то темные мрачные здания, накрытые мешковатой дерюгой памятники и строения, длинные заборы. Где и по каким улицам мы передвигаемся, понять было практически невозможно.

Наконец наш кортеж из трех автомобилей начал останавливаться перед высокими воротами, которые почти сразу же распахнулись и пропустили нас внутрь огромного двора. Здесь уже было несколько тупоносых грузовиков с открытыми или полуоткрытыми кабинами, какой-то апокалиптического вида трактор с просто гигантским двигателем и еще множество больших коробов. Похоже, киностудия собиралась эвакуироваться, отметил я.

– Поглядим-поглядим на советский Голливуд, – еле слышно забормотал я, выбираясь из автомобиля и догоняя вышагивающего к огромному корпусу Михайловского. – Пока, правда, несильно впечатляет…

Откуда мне тогда было знать, что это высокое дощатое здание, напоминающее громадный сарай, было лишь летним павильоном и одним из десятков зданий московской киностудии. Не знал я и о сотнях сотрудников «Мосфильма», добровольцами ушедших на фронт, что практически полностью парализовало киноиндустрию Союза.

– Тихо-тихо, товарищи, – на нас сразу же шикнули, едва только мы вошли вовнутрь. – Идет съемка. Пожалуйста, не шумите, – встретившая нас девушка в темно-сером пиджаке с испугом глядела на сопровождавших нас сотрудников госбезопасности. – Иван Александрович очень ругается, – она легонько показала на высокого мужчину с каким-то болезненным изможденным лицом.

«Интересно, что это там снимают?» Я стал осторожно пробираться через какой-то реквизит, стоявший перед нами настоящими стенами. «У них тут, конечно, свалка… Черт, они же собираются эвакуироваться. Точно! Понятно теперь, откуда здесь эти завалы». Я сделал еще несколько шагов, чтобы видеть лучше.

– Ого-го, – едва не вырвалось у меня, когда я вышел из-за ящиков на открытое пространство. – Что это у них такое? Пытают, что ли, кого? Девушка вроде… Уж не Зоя ли Космодемьянская? А был ли про нее фильм? Или, может, она еще не погибла…

В десятке метров от меня и стоявших за мной Михайловского и охранников разворачивалась трагедия, по крайней мере, режиссер задумывал это действо именно так. В центре кулис, изображавших какое-то бревенчатое строение (избушку, что ли?), стоял стул с привязанной к нему девушкой в немного потрепанной одежде. К ней наклонился с нарочито зверским (именно зверским) выражением лица немецкий офицер и что-то шипел. В какой-то момент он ее по лицу, если честно, мазнул ладонью. Та тут же повернулась к зрителю и кинокамере и что-то произнесла.

«Вот же б…ь! Искусство!» Это, пожалуй, была моя первая реакция от встречи с изнанкой киноиндустрии. И хорошо, что сдержался и не выдал такую оценку вслух. «Что это такое? Пощечина или поглаживание? Может, ролевые игры? Картинные позы, картинные движения, выпученные глаза…»

Естественно, я видел хорошее советское кино и восторгался творениями выдающихся режиссеров Союза о войне, мирной жизни, истории страны. Но то, что я видел сейчас, мне совершенно определенно не нравилось. Игра актеров мне не просто казалась неестественной, а даже вызывала смех. Все эти дерганья, показуха, героические позы.

В какой-то момент я понял, что их игра мне напоминала. «Нет, вы только посмотрите! Они что, вообще ничего не понимают? Это же китайские и корейские фильмы в самом худшем их исполнении. Точно такие же позы, ужимки, гримасы. Б…ь, молодой Джеки Чан и то был более естественен, чем они! Маскарад какой-то!»

На сцене тем временем начала разворачиваться кульминация действия. Девушка с горящими глазами, стоя у виселицы, что-то проникновенно вещала. Тут же торчавший гитлеровец зловеще ухмылялся или, по крайней мере, мне так показалось. Обступившие место казни новые действующие лица – кажется, сельчане: какие-то бородачи, маленькие дети, женщины в платках – тоже сверкали взглядами в сторону камеры.

В этот момент я не выдержал такого издевательства над своим пониманием настоящего кино про войну, сформированного сотнями и сотнями ГОЛЛИВУДСКИХ и последних НАШИХ фильмов и, резко развернувшись вцепился в пиджак Михайловского. У меня терпения не хватило даже на наши с ним тайные сигналы, так как меня просто переполняли эмоции и их нужно было срочно кому-то высказать. Он, умница, сразу же все понял. У меня уже не раз были такие эмоциональные «приступы», после которых я просто вулканом выплескивал очень много оригинальных и полезных сведений.

«Батя» впихнул меня в какой-то закуток и, развернув, поставил прямо перед собой.

– Ну? – вопросительно буркнул он, уставившись на меня.

– Что ну?! – тут же начал я «давать стране угля». – Это же просто фарс! Они что там снимают – страшную сказку для детей? Колыбельную для престарелых бабушек?

У Михайловского от удивления вытянулось лицо. Он явно не понимал, чем я был так возмущен. Мне даже показалось, что ему-то игра актеров понравилась. Да-да, это картинное убожество его впечатлило. Но я-то был из другого времени, где такое кино было очень пресным и совсем незрелищным. Нашего пресыщенного спецэффектами зрителя такими творениями было явно не «пробить» и не «завести».

– «Батя», война же идет! Страшная война, где тысячами людей в землю кладут! – я уже завелся на полную катушку и совсем не думал о последствиях таких откровений. – Здесь у младенцев кровь на опыты берут, молоденьких девчонок насилуют, а потом им груди режут и животы вспарывают! Вот какая война! Она с запахом крови, пороха и дерьма! А они как снимают? Что это за позы? А лица их ты видел? Разве так бывает? Ты же был на войне и видел, как все это происходит… Откуда там все это?

Потемневший лицом Михайловский сгорбившись внимательно слушал мою речь, не делая даже попытки вставить хоть слово. Чувствовалось, что мои речи начинают до него доходить.

– Так не бывает! Это фальшь! Может, в чем-то она и красивая, приглаженная, но это все равно самая настоящая фальшивка. Надо оставить это жеманство и этот театр для комедий и мелодрам! Пусть там воспитывают хорошее и красивое! – «батя», видимо, не в силах все это запомнить вытащил свой блокнот, куда он заносил мои «откровения для ученых и изобретателей». – Идет страшная война, и зритель должен это видеть! Он должен ненавидеть врага всем своим нутром! Как говорит Симонов: «Сколько раз встретишь немца, столько раз и убей его!» Так и наши фильмы сейчас должны «зажигать» людей, давать им силу, должны заставлять их подниматься с земли и под обстрелом идти вперед, на врага… Пусть это будет кровь, грязь, жестокость! Пусть советские люди видят истинное лицо врага! Каждый сейчас должен знать, что немец с экрана фильма – это нелюдь, который идет, чтобы стереть нас с лица земли!

Карандаш Михайловского, словно невесомая бабочка, порхал по листам блокнота, рисуя какие-то каракули.

– Не надо жалеть врага! Покажите его жестокость! Пусть люди видят, как они в концлагерях сжигают пленных заживо, как плетьми сдирают с людей мясо, как делают из кожи евреев сумочки и кошельки, – лицо «бати» исказила гримаса, он явно не знал таких «веселых» подробностей о самой цивилизованной нации Европы и ее сателлитах. – Что, «батя», не знал об этом? А о брелоках для ключей из человеческих костей и о париках из волос сожженных в крематориях слышал что-нибудь? Слышал что-нибудь о Собиборе?

Да, меня уже точно понесло! Я совсем забыл, когда и где он будет создан. Но я уже выкладывал о нем все, что видел и слышал.

– Эти гектары и гектары бараков, где лежат высушенные до бестелесного состояния люди, бывшие бойцы и командиры Красной Армии, обычные граждане Союза. Они просто ждут когда, их живыми закопают в землю… Ты видел детей-скелетиков, «батя?» Детишек тринадцати-пятнадцати лет, которые весят 9–10 кило? – продолжал я.

И тут карандаш мужчины с хрустом сломался, а он тяжело дыша продолжал этим обломком что-то чиркать по блокноту.

– Сейчас нужны фильмы об этом, «батя!» – не замечая этого ступора, вещал я. – Не надо ничего маскировать! Эта кровь и ужас нужны всем нам, чтобы мы наконец-то перестали жалеть врага и себя заодно! Необходимо понять, что сейчас идет война на физическое уничтожение! А у нас тут что?! Что это за выпученные глаза на экране?! Нужен четкий, но в то же время максимально естественный посыл – вот жестокий враг, вот его бесчеловечно замученная жертва, а вот герой-боец Красной Армии или работник тыла, тянувший жилы за станком.

Рассказывая обо всех этих неотъемлемых частях современного и зрелищного блокбастера, я не чувствовал никакой неловкости. Мол, я такой-сякой, сам уподобляюсь манипуляторам, которых же я и хаю. Или я, весь такой красивый, учу уму-разуму гениальных советских режиссеров, которые сняли десятки суперуспешных фильмов. Совершенно нет! Напротив, я чувствовал свою стопроцентную правоту. Ведь я ничего не собирался ломать. Все мои идеи и соображения, которыми я надеялся внести в кинематограф свежую струю, ведь в более позднее время прекрасно работали. А значит, все эти приемы повышения зрелищности и действенности кино сработают и здесь!

– Слушай, «батя», – я поглядел Михайловскому прямо в глаза. – Снимаемый там фильм зрителям конечно понравится, и его будут смотреть и плакать, но… он все равно полное говно, – я почему-то был уверен, что сейчас было не время для выбора выражений. – Ему все равно не стать тем явлением, которое сможет зажечь людей. В данный момент нужен совершенно другой накал эмоций и страстей. Фашист в сотнях километров от Москвы и все еще изо всех сил рвется сюда. Его смогут остановить лишь они, простые люди – такие, как ты. И им нужно что-то, чтобы с легкостью и без страха идти под пули, чтобы, стреляя по врагу, гореть в танке, задыхаясь от дыма, идти на таран или, изнемогая от голода, стоять за станком, – «батя» тяжело вздохнул, и я понял, что он мой с «потрохами». – Ты ведь понимаешь, что я знаю очень много, и поэтому Хозяин мне доверяет. Так вот, сейчас я совершенно точно знаю, что нужно изменить в фильме, чтобы он стал совершенно другим. Мы – ты, я и режиссер – сделаем его лекарством для наших людей и ядом для врага, от которого он будет корчиться в мучениях. И надо лишь, чтобы режиссер ко мне прислушался.

Тот несколько минут молчал. И я прекрасно понимал, что ему нелегко согласиться со мной. Конечно, за все эти дни он не раз убеждался, что я исключительный феномен, знаний которого хватит на несколько научных институтов. Однако сфера искусства была в Союзе сакральной и всегда курировалась лично первым лицом, поэтому влезать туда своим «свиным рылом» было чревато наступлением очень негативных последствий.

– Ладно, Дмитрий, по рукам, – и моя ладонь утопла в его здоровенной клешне, которой бы более подошел меч, а не его любимый наган. – Попробуем… Только знаю я этого режиссера. Пырьев это. Кремень, а не человек. Говорят, его в Гражданскую казара поймала и давай ему ногу на костре палить, а он им все это время «Интернационал» пел. И так разозлил их, что они пару раз выстрелили в него. Потом, правда, выяснилось, что пули в портсигар его попали… Словом, так просто с ним не поговорить.

Однако меня уже было не остановить. Честно говоря, у меня и в прошлой жизни так было. Если уж я «оседлал тему», то держись – я несся, словно тяжелый танк… План у меня сложился почти мгновенно. Был у меня такого рода опыт по мягкому уговариванию людей, когда действовать нужно было не силой, а горькими напитками.

– Сделаем, «батя», так… Его надо напоить в каком-нибудь укромном месте и высказать ему все эти замечания и предложения, – я показал стакан, в который что-то наливают. – Он будет дезориентирован и, скорее всего, сговорчив. С утречка же, когда он проспится и чуть оклемается, то надо немного наехать на него авторитетом личного порученца Вождя, – тут я заметил легкую ухмылку Михайловского, которую тот и не думал скрывать. – Да, а что тут смешного? Чай, не придумали, а заработали. Скажешь, так, мол, и так, есть личная просьба… – я ткнул пальцем в потолок. – Надо бы немного доработать сценарий и кое в чем переработать сам процесс съемок. И можно намекнуть, что я не просто какой-то там пацан с улицы, а сын… – тут я еще более выразительнее ткнул в потолок.

На этот раз «батя» уже не улыбался, а отрицательно качал головой. Он прекрасно понимал, что люди и за меньшее отправляются «пить кофе к Берии», а потом рубить сосну в Сибирь (если повезет).

– Ладно, тогда я сам, – буркнул я. – Надеюсь, до него дойдет, что сыну Вождя не отказывают в просьбе, – Михайловский вновь укоризненно покачал головой. – Давай-ка ты, «батя», следи за клиентом, чтобы к концу съемок его не упустить, а я пойду-ка пока здесь пошатаюсь и подумаю. В одиночестве думается хорошо. И этих архаровцев с собой возьми, а то я чувствую себя не под охраной, а под арестом.

Михайловский поднялся и молча отвесил мне легкий и, как я понял, шутливый подзатыльник за мои художества и шутки на грани фола.

– Ну вот и хорошо. Пока клиент под присмотром, я немного тут пошарюсь… Интересно ведь, – с этими словами я юркнул в щель между здоровенными ящиками и оказался в каком-то проходе. – Посмотрим, что у нас тут есть…

Правда, смотреть тут в общем-то было особо не на что. Кругом стояли какие заколоченные ящики с непонятными цифрами и надписями, корзинки, рулоны с бумагой. Чуть дальше я вообще наткнулся, кажется, на часть гардероба артистов – кучу стоячих вешалок со сценическими костюмами, среди которых виднелись и женские платья, и мужские костюмы.

– Костюмерная, значит. Может, здесь где и оружейная есть, я бы еще от одного пистолетика не отказался, – бормотал я, пролезая между костюмами. – Пыли-то сколько…

Ничего не видя от поднявшейся пыли, я сделал шаг, нащупывая землю и вдруг… к своему удивлению завис в воздухе. «Б…ь, меня схватил кто-то!» Меня, словно кутенка, кто-то рывком дернул в сторону и, опрокинув на землю, потащил. Я не мог ничего сделать против грубой силы и бессильно мотался, ударяясь то об одно, то об другое.

– Все. Ша, – наконец тащивший меня остановился, и я, словно шатающийся куль с мукой, был поставлен на ноги. – Ну что, гаденыш, попался…

Прямо мне в лицо дыхнула какой-то гнилью улыбающаяся бородатая рожа с надвинутым на волосы высоким картузом. Это был здоровенный дядька в пиджаке, подпоясанном тонким ремешком, и темных брюках, заправленных в жутко пахнущие ваксой сапоги. Все его выпученное пузо закрывал длинный передник – фартук с парой карманов посередине – непременный атрибут то ли дворника, то ли грузчика.

– Вот же радость кака! Не чуял даже. Михась, знаешь, хто це таке? – бородач был определенно доволен собой и не переставал скалить щербатый рот. – Да подойди ты ближе, дурья твоя башка. Хлопец-то ужо никому не скажет. Так ведь, змееныш, – к моей шее тут же прикоснулось холодное лезвие ножа, который у бородатого в руках возник словно по волшебству. – Это ублюдок Усатого Антихриста, прости мя господи, – он размашисто перекрестился. – Слышал я, как он сам сказал, что сынок евоный! Что ты, Михась, скулишь! Сейчас дернем отсюда. Вот тока поквитаюсь за моих, и дернем…

Пока эта рожа разговаривала с каким-то Михасем, которого из-за очередных ящиков толком-то и видно не было, я мысленно прикидывал свои шансы. «Черт, черт, черт! Что же это за невезуха?! Сам же все придумал и сам вслух озвучил про сына Сталина, а чумырло как специально все услышало! Так же просто не бывает. Это же один шанс на миллион! Черт, черт, черт! Ведь зарежет прямо сейчас и поминай как звали. Такого здоровяка и взрослому не вырубить. Там еще и второй есть, но тот, похоже, ссыкун. И если что, быстро свалит… Значит, все-таки убивать меня будут. Сбежать я вряд ли смогу. За спиной эти проклятые ящики. Сбоку, кажется, тоже они. Самая настоящая западня, не прошмыгнуть, не выскользнуть… Б…ь, сходил, называется, поразвлечься…»

В этот момент, когда я еще раз поерзал спиной, чтобы проверить крепость задней преграды, что-то твердое уткнулось мне в бок. Через мгновение меня осенило. Это же пистолетик Жукова, который он как-то втихаря мне презентовал. «Б…ь, Константинович, не думал, что твоя игрушка мне понадобится. И ведь совсем забыл, что ткнул эту крохотульку за ремень… Так… Руки у меня свободны. Спасибо, гад, за это… Осталось осторожно завести руку за спину… Лишь бы ничего там взводить не нужно было. Патроны вроде были уже там… Б…ь, и что же я, недоумок, заранее не разобрался, как из него стрелять… Ну господи помогай!»

– Михась, Христом Богом молю, не скули под руку! – бородач оскалился и нарочито медленно провел своей финкой по вытянутому платку, демонстрируя мне какой у него острый нож. – Вострый, вострый ножичек. Ты не беспокойся, бесенок. Сейчас я тебя на ремни разделаю, а напоследок пару звезд тебе на спине вырежу. Можа, мои кровиночки-то и порадуются. Ведь сынка самого большого коммуняки разделывать буду… – он перехватил финку поудобнее и присел передо мной на корточки. – Смотри-ка, не скулишь, не плачешь. Раньше бы сказал, что казачонок ты, из наших. А щас вижу другое… Дьявольское семя в тебе! И взгляд такой же, и волос черен. Вот разделаю тебя, прости господи, и станет в миру-то почище… Ну с богом.

Ладонь правой руки, вцепившаяся в рукоять дамского пистолетика «Браунинг» 1906 года выпуска, у меня уже взмокла и от пота, и от напряжения. Спрятанный под полой моего пиджака пистолет чуть подрагивал. Я просто боялся – и промахнуться, и осечки, и отсутствия патронов, и того, что он вообще не выстрелит. Когда же глумящаяся бородатая рожа наконец решилась и с ножом начала тянуться к моей груди, я не выдержал…

– А-а-а! Б…ь! – мой указательный палец как заведенный стал жать на курок. – А-а-а! – надежный механизм немецкого пистолета не подвел, выпустив все шесть крошечных пуль в нависшую надо мной тушу. – Б…ь! Падла! Чуть не обосрался!

Выстрелы дамского пистолетика с такого расстояния не оставили для нападавшего бугая ни единого шанса, гарантированно раскурочив ему всю грудину. И с кучей дырок в груди, из которых хлестала кровь, он и свалился на меня, придавив к земле, словно плитой.

– А-а-а! – попытался я снова крикнуть, но лившаяся кровь словно специально то и дело норовила попасть мне в лицо. – Тьфу! Тьфу! И кровушки вдобавок хватанул… А мои-то где, черт их побери? – от пережитого я уже и забыл, что сам попросил «батю» их придержать. – Как не надо, то вечно за спиной трутся, а как нужно – их и не найдешь.

Однако в этот момент, словно в опровержение моих слов, откуда-то со стороны стал доноситься страшный грохот, в котором и треск, и скрипы, и крики слились в единую рваную симфонию моего спасения. Да, это точно была моя охрана! Только эти здоровые лбы могли с таким грохотом ломиться по забитому ящиками павильону.

– Где он?

– Мать вашу, искать!

– Стрелял кто-то… Не стрелять, черти! Не дай вам… в мальчонку попасть! Сгною…

– Товарищ Михайловс… Здесь тащили кого-то, кажется! Есть! Ботинок!

– Бегом в ту сторону! Не дай бог…

– Тут есть кто-то… Держите его! Б…ь, укусил меня за руку! Держи его, падлу! На тебе!

– В зал этого тащите, что встали как столбы. Искать дальше!

Наконец мое убежище и одновременно западня было найдено. Кто-то со стороны ног с яростным гиканьем разломал стенку ящика, и в поле моего зрения появился силуэт.

– Есть! Здесь он! Здесь! Сюда все! – наклонившийся боец с видимым трудом отвалил в сторону тушу бородача и тут же отпрянул, едва только увидел залитое кровью мое тело. – Доктора! Доктора быстрее! Объект весь в крови! Много крови! В ступоре, похоже…

Лейтенантик вновь присел на корточки и начал осторожно вытаскивать из моей сведенной судорогой ладошки пистолетик. Я же практически не мигая смотрел куда-то в потолок.

А через несколько минут, когда очнулся от ступора, моя тушка уже оказалась в большом просторном и хорошо освещенном помещении. Вдобавок буквально в нескольких сантиметрах от себя я увидел лохматую явно женскую головку и ощутил, как по моему телу гуляют чьи-то руки.

– Мать вашу! Хватит меня щупать, девка я вам, что ли? – тут же сорвалось у меня с языка. – В порядке я, в порядке… Это не моя кровь!

Женщина, оказывавшая мне первую помощь, вскрикнула от неожиданности, и ее как ветром сдуло. Неудивительно, ведь выглядел я не лучше трупа – весь залит кровью, растрепанный, почти не дышал, с закатившими глазами. И тут вдруг заговорил, да почти с матерком. В этой ситуации любой вздрогнет.

– «Бать», ты здесь? – а меня уже снова будоражил зуд движения, я буквально хребтом чувствовал, как утекает время для моих задумок по поводу фильма. – «Батя»?! – кое-как присев на этом импровизированном лежаке, на который меня положили, я огляделся и сразу же увидел Михайловского. – Все готово? Клиент созрел? – тот с видимым восхищением от моего вида и напора присвистнул и тут же кивнул. – Тогда чего сиськи мять? Давай начнем, – после такого выражения кто-то из охраны хохотнул, правда, мгновенно заткнулся. – Я в полном порядке…

«Батя», в сомнении качая головой, подошел ко мне и очень профессиональными движениями ладоней пробежал по моему телу. Через мгновение он с удовлетворением выпрямился. Видимо, действительно все было в порядке.

– Смотри-ка, все хорошо. Ран серьезных нет. А ссадины и синяки не в счет, – удивленно пробормотал Михайловский. – А ты, дружок, силен… Тогда, значит, начнем, – он повернулся к остальным, находившимся в помещении. – Товарищи, все в порядке. Прошу вас очистить помещение и вернуться к своим делам. Не будем мешать следствию. Органам надо во всем разобраться.

Эти волшебные фразы быстро очистили помещение. Заметил, что режиссер, находившийся в полной прострации, тоже попытался было уйти, но его остановил голос Михайловского.

– Товарищ Пырьев, прошу вас, задержитесь, – сгорбленный мужчина удивленно вскинул голову и остановился возле одного из ящиков. – Нужно вам задать несколько вопросов.

К этому времени я уже встал и осторожными шажками подбирался к режиссеру. Мне хотелось посмотреть на него поближе, чтобы понять получше, с кем придется работать.

Похоже, случившее произвело на него сильное впечатление, что, собственно, было совершенно неудивительно. На государственном объекте, где он осуществлял съемки, находились два преступника, которые совершили нападение на ребенка. Плюс случилось это в военное время, и оба преступника, как оказалось, были рабочими сцены. Кроме того, «батя» по всей видимости все-таки пересилил себя и осторожно намекнул про меня. Ведь за все это можно было схлопотать очень серьезно… Словом, режиссер явно «плыл». Он немного, едва уловимо раскачивался и что-то бормотал.

– Как же так? Как же так? Почему… – голос его становился все сильнее и сильнее. – Я же ничего не знал… Они же документы показали… А Филимон говорил, что у Буденного в Гражданскую героически воевал, ранен был.

«Батя», стоявший в нескольких метрах от него, услышал его слова и с горечью проговорил:

– Похоже, ваш Филимон не вместе с Буденным воевал, а против него. Казачина это. Финка у него уж больно заметная. Да и мозоли на руке характерные. Такие только у хороших рубак есть. Беляк это, как пить дать.

Пырьев тут же отшатнулся и чуть не упал. Только лишь благодаря ящику ему удалось устоять. И вид в этот момент у него был настолько потерянный, что мне стало его чисто по-человечески жалко. «Б…ь, как бы его кондратий не хватанул. Пора приступать к операции». Я быстро поглядел на «батю» и сделал характерный жест, намекая, что клиента пора «подогревать». Тот с усмешкой ответил мне кивком.

Тут же, словно по мановению волшебной палочки, на другом ящике – импровизированном столике появилась поллитровка прозрачной жидкости и пара стаканов. «“Батя”-то приготовился! Тоже, смотрю, силен».

– Ничего, товарищ Пырьев, – Михайловский чуть коснулся рукой плеча режиссера. – Органы во всем разберутся. Все закончилось. Враг изобличен и будет наказан. Никто почти не пострадал. А парнишка вона орел настоящий… Давайте мы с вами лучше водочки выпьем, чтобы немного дух перевести от всех этого.

Тот потерянно поглядел на «батю», а потом схватил полный стакан и залпом его выпил. Правда, тут же закашлялся, после чего ему пришлось стучать по спине.

…Примерно через полчаса наших посиделок режиссеру стало существенно лучше. Он уже перешел к стадии, когда вокруг него находились его лучшие друзья. Словом, клиент дошел до нужной кондиции: ему было хорошо и он был еще в состоянии все более или менее воспринимать.

Я снова подал знак «бате», чтобы он начал обрабатывать режиссера. Чуть позже к этому процессу присоединился и я.

…Еще через пол часа мы с Пырьевым уже яростно спорили по поводу снимаемого им фильма. Алкоголь, кстати, сработал на все сто процентов – мужчина не задавал никаких лишних вопросов и воспринимал меня совершенно обыкновенным собеседником.

– …А я вам говорю, у вас не хватает силы, эмоций. Вы, Иван Александрович, поймите! Сейчас нужен напор, нужна злость… Комедии, конечно, тоже нужны, но это все вторично! – убеждал я растрепанного собеседника, который в пылу дискуссии уже снял пиджак и находился в одной рубашке. – Вот что это у вас за казнь такая? Почему вы не раскрыли темы полностью? Где кровь, где слезы, где ненависть? Вы же показываете лубочную картинку, которой по-настоящему не бывает! Думаете, никто этого не заметит?! Напротив, многие это увидят. Ведь так в жизни не бывает. Запомните, немец – это зверь, за самым небольшим исключением! – вдалбливал я ему. – И это и нужно всеми силами демонстрировать… И потом, где герой, который должен всех спасти. При всей жестокости и ужасах просто обязан быть герой, на которого можно равняться. У нас что, нет примеров? Возьмите любой боевой листок, газету и увидите там множество очень фактурных примеров! А где у вас предатель, который сотрудничает с немцами? Покажите, что есть и такие гниды, которые еще, может быть, и хуже немчуры! Пусть эта мразь покрасуется на экране, и люди все хорошенько рассмотрят! Пусть видят, как низко может опуститься человек!

По глазам Пырьева, которые уж слишком быстро становились осмысленными, я понимал, что он трезвеет. Походу, эта наша беседа оказалась для него лучше всякого реаниматора. А значит, нужно было закругляться.

– Кино ведь тоже оружие! И, пожалуй, оно еще посильнее пистолетов, автоматов и танков с самолетами. Только нужно говорить о правильном кино, которое воспитывает настоящие ценности и формирует человека-борца, нашего советского человека.

…Мы освободились поздно ночью, когда меня уже начало вырубать от усталости. В конце нашего разговора Пырьев несколько раз пытался перевести разговор на меня и на эти мои знания, но я сразу же пресекал все эти попытки, многозначительно прикладывая указательный палец к губам. Пусть думает, что хочет! Думаю, в этом случае тайна будет гораздо лучше правды…

Глава 16. Интерлюдия 25

Разъезд Дубосеково

7 км к юго-востоку от Волоколамска

Изломанная линия серо-черных окопов, контуры которых выделялись неряшливыми остатками пожелтевшей травы, протянулись почти на сотню метров от глубокого и густо поросшего кустарником оврага и до заболоченного леска. Коренастый тридцатилетний политрук стоял, облокотившись на бруствер одной из чуть выходящих вперед огневых точек, и медленно, смакуя каждую затяжку, курил цигарку, распространяя вокруг тяжелый запах махорки.

– Да… Мать его, – бормотал Василий, с тяжелым предчувствием рассматривая широкое открытое пространство, лежавшее прямо перед ним. – Хуже и не придумаешь…

Сказано было в самую точку! Остатки 4-й роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка, где он заменял выбывшего по ранению командира, находились буквально в бутылочном горлышке – самом удобном месте для танкового броска. Именно здесь, а не справа в зоне ответственности кавалеристов генерала Белова или слева, где держали оборону курсанты, открывалась прямая кратчайшая дорога на Москву.

– И… нам ее нужно закрыть, эту дыру, – буркнул Клочков и тщательно затушив самокрутку, вдавил носком сапога ее в землю. – Кого еще там принесло? – со спины послышался звук подъезжавшей машины. – Михалыч, кажется… Наконец-то, – по разбитой грунтовке с звучной пробуксовкой ковыляла полуторка. – А то танки пойдут, а мы тут с голым задом.

Отряхнув гимнастерку, политрук замахал рукой. Пассажир из кабины, высунувшись почти на половину туловища, ему ответил.

– Товарищ политрук, мабуть, гранаты везут? – со стороны хода ему наперерез пробирался один из красноармейцев. – А то боязно совсем… Ни пушек, ни танкив, – на него с надеждой глядел боец.

– Похоже, Петро, – не останавливаясь, кивнул ему Клочков. – Сейчас и узнаем.

К их приходу у остановившейся полуторки уже собралось с десяток бойцов, жадными взглядами буквально ощупывавшими кузов грузовичка.

– Вот, Василий, принимай, – Михалыч, грузный старшина, вечно потеющий, несмотря на пронизывающий ноябрьский ветер, картинно поклонился, показывая на деревянные ящики. – С большим трудом вырвал все это хозяйство, – с этими словами он откинул один из ящиков и вытащил оттуда стеклянную темную бутылку с крошечным кусочком какой-то ткани. – Владей.

Политрук, не обращая никакого внимания на бутылку в руках старшины, сразу же вытащил из рядом стоящего ящика пару массивных колотушек – противотанковых гранат и довольно подкинул их в воздух.

– Хм, Василий, – Михалыч, давний, еще по военному училищу знакомый политрука, неодобрительно хмыкнул. – Послушай, что я тебе скажу… Ты эти игрушки положь на место. Толку от «Танюш»[1] будет мало, если на вас тройки попрут. Чтобы они аспида этого пожгли, одной такой банки мало. Три, а то и четыре готовь. А здесь в одной почти кило двести. Кумекаешь? Не каждый боец добросит почти шесть кило до танка, а если добросит, то и ему тоже крышка.

Старшина протянул ему стеклянную бутылку, в которой тяжело колыхалось что-то темное и масляное.

– А эта штука самое то, – он заговорщически подмигнул глазом. – Только-только привозить стали. Ты брови-то не хмурь, – пробурчал старшина, заметив, что Клочков пренебрежительно мазнул глазами по бутылке. – Раньше они говенные были. Лили туда не пойми что… А сейчас, скажу тебе, стала просто зверской штукой. Огонь! В танках такие дыры делает, что двигун вытащить можно. И водой не затушить.

После такой тирады Василий с интересом стал рассматривать бутылку с зажигательной смесью, которая по внешнему виду, казалось, совершенно не отличалась от тех, что были раньше.

– Бери. Не все еще их распробовали, а то бы вообще ничего не досталось. Не пожалеешь.

…И политрук Клочков не пожалел. Через несколько часов, после почти двух дней непрерывных атак на позиции роты на поле перед извилистой линией окоп осталось стоять почти тридцать закопченных железных коробок немецких танков из 2-й танковой дивизии немцев. Почти все они были подбиты именно теми несерьезными с виду стеклянными бутылками со специальной огнезажигательной смесью, оставлявшей в броне немецких танков полуметровые рваные дыры. Последние, согласно сохранившимся архивным документам, настолько впечатлили немецкое командование, что образцы пробитых броневых листов были срочно демонтированы с подбитых машин и увезены в Германию в лабораторию Круппа на изучение… А оставшиеся в живых герои – красноармейцы во главе с Героем Советского Союза Клочковым – еще долго будут вспоминать тот бой, где их жизни спасла не здоровенная металлическая дура с тротилом – детище целого коллектива ученых, а самая обыкновенная бутылка из-под вина или коньяка с жидкостью, носящей мудреное ученое наименование – пирогель.

Интерлюдия 26

г. Куйбышев, ул. Чапаевская, 80

Посольство Японии

Внутри старинного русского особняка, который занимало японское посольство, царила исключительная тишина. Нигде не хлопали двери, не скрипели половицы, не раздавались голоса. Тяжелые входные двери здания были заперты, а возле них каменными изваяниями застыло несколько мрачноватого вида японцев в черных костюмах с подозрительно оттопыривавшимся карманами. Еще несколько сотрудников посольства тихо, словно мыши, сидели на своих местах и старались не привлекать к себе внимания.

Всю эту атмосферу нарастающей тревоги и страха в посольстве создал приезд всего лишь одного человека – Хидэки Тодзио, премьер-министра японского правительства, имевшего очень своеобразную репутацию жесткого консерватора, последовательного сторонника войны с Советским Союзом, убежденного сторонника императорской власти. Словом, вряд ли можно было бы видеть в городе, названного в честь известного большевистского деятеля, более странную фигуру, чем генерал армии и премьер-министр Тодзио.

И сейчас это невысокий, сухопарый человек, блестя стеклами круглых очков, буквально буравил глазами стоявшего напротив него Наотако Сато, посла Японии в Советском Союзе.

– …Персонал и охрана были опрошены лично мною, – почти каждое предложение посол сопровождал глубоким поклоном. – Никто не видел и не слышал ничего подозрительного. Никто из агентов также не заметил ничего странного.

Окаменевшее лицо премьер-министра выражало сдержанное неудовольствие такой нерасторопностью посла и его сотрудников, о чем он не замедлил сказать:

– Все оставляет свой след. Птица в лесу заставляет колыхаться ветку, на которую она садится; заяц на лугу оставляет след в высокой траве, что помогает охотнику его выследить… – пальцы его правой руки, лежавшей на поверхности стола, медленно сжались в кулак. – И лишь нерадивый глупец не может увидеть такие следы.

У посла внутри буквально сжалось все в тугой комок.

– Нужно выяснить, кто передал письмо с планами Гавайской операции, – негромко проговорил старик. – Собери всех в комнате, я сам буду с ними говорить… И, Сато, я до конца этой недели должен встретиться с советским послом.

А вот тут посол с трудом сдержал свое удивление. Сам Тодзио, непримиримый противник Советской России и сторонник ее расчленения, приехал, чтобы попасть в Кремль. «О Аматерасу, происходит что-то невероятное… Неужели божественный Тенно решил протянуть руку Советам?»

* * *

Дверь в комнату тихонько отворилась и пропустила внутрь «батю», который, помня вчерашние мои приключения, шел чуть ли не на цыпочках. По всей видимости он думал, что вновь застанет меня в кровати, дрыхнущим без задних ног. А вот и нет!

– Ой! Мать тв…! – отшатнувшись, вскрикнул мужчина, едва только увидел сидевшего меня в самом углу на стуле, сумрачного, с черными кругами под глазами, перевязанного бурыми и слежавшимися за время бессонной ночи бинтами. – Сидишь тут в углу как черт… Ну-ка дай на тебя полюбуюсь, – он прошел к окну, выключил настольную лампу и раздвинул шторы, давая возможность дневному свету осветить страдальца, то есть меня. – Да… Да в гроб даже краше кладут. Не спал, что ли, всю ночь после вчерашнего?

Однако тут его брови удивленно поползли вверх. Он наконец-то заметил, что письменный стол был завален листками бумаги. Более того, скомканные бумажные комки, отражавшие муки творчества, валялись и под столом, делая пол похожим на лежбище какого-то дикого зверя.

– Не спал я, – угрюмо, с длиннющим зевком буркнул я, яркий свет из окна сильно бил по глазам, заставляя вжиматься в угол комнаты. – Мысль уж больно хорошо пошла… Остановиться не мог.

После этих слов Михайловский более внимательно посмотрел на поверхность стола, отмечая и убористый почерк, и множество каких-то таблиц, непривычных диаграмм и рисунков. И в быстрых взглядах, бросаемых на меня, буквально сквозило понимание того, что здесь, на столе, лежало что-то очень важное.

– Смотрю я, ты просто стахановец, – наконец растянул он губы в улыбке. – Давай-ка лучше собирайся. Вызывают нас, точнее тебя, – он многозначительно показал головой на потолок. – Думаю, на счет вчерашнего получат все.

Произнеся это, «батя» скрылся в другой комнате. Я же поднялся с постели и пошел умываться в ванную, где и завис на десяток минут, вновь возвращаясь к написанному мною ночью. «Все правильно, правильно. Нужно думать об идеологии для всех, не такой топорной, как сейчас. Она же такая, словно ее наскоро молотом обдолбили и бросили народу. Коммунистическая идеология должна стать настоящей верой в человека, в равенство, братство, а не только в дружбу с неграми из Африки. Если будет все по-прежнему, то вновь все рухнет, как тогда, не выдержав схватки с джинсами, красивой картинкой о сытной и свободной жизни на Западе… Я же прекрасно помню, как рассказывал отец о дне путча и дне развала Союза. У них в обкоме никто ведь даже не дернулся, чтобы сделать хоть что-то! Подумать только, по факту в самом коммунистически настроенном органе никто даже не рыпнулся! А как же девятнадцатимиллионная армия настоящих коммунистов, строителей светлого будущего, которой так гордились руководители Союза на протяжении всех 80-х годов? Где они все были в этот момент?! Они что, словно карета у Золушки, превратились в тыквы?»

Задумавшись стоя у зеркала, я уже и думать забыл о зубной щетке в руке. «Нужно убедить все менять, начиная с управления и заканчивая идеологией. Создавать больше социальных лифтов, больше возможностей для контроля снизу, больше саморегулирующих общественных механизмов, которые бы смогли реально следить за чиновничьим аппаратом… Нужно много менять. В конце концов, почему бы не воспользоваться китайским опытом?! Б…ь, это будет символично! Сначала мы с ними поделились идеологией, а теперь они с нами! Какой-то круговорот идеологий в природе».

Щетка, словно в руках зомби, медленно и осторожно ходила слева направо и обратно. «Всех и каждого, кто рвется во власть, пропускать через такое сито, чтобы ни одна мразь не прошла. Вопрос, конечно, как? Шаманов и экстрасенсов что ли привлекать? Да, точно! Мессинга! Уж Вольф Григорьевич им всем задницы-то развальцует. Ха-ха-ха-ха!» От внезапно всплывшей картины с вангующим над каждым партийным бонзой Мессингом я вдруг дико заржал, выплевывая пасту и слюни. «Б…ь, какой к лешему Мессинг? Детектор лжи надо сварганить и проверять всех и каждого. Так, глядишь, сначала всех шпионов и диверсантов выявим, потом ворье и подонков». Тут я снова замер, начиная обдумывать внезапно пришедшую в голову идею о массовом применении детектора лжи. «А почему, собственно, нет? Пока технология его обмана еще не возникла. Да и сделать его не так сложно, как кажется. Главное, знать принцип, основные элементы, а в остальном разберутся специалисты».

Словом, из ванной я выбрался лишь тогда, когда «батя» меня окрикнул то ли в третий, то ли в четвертый раз. Мысли мои, мчавшие словно дикие скакуны, наконец-то начали оформляться во что-то более или менее стройное и адекватное, что можно было показать.

Я быстренько натянул на себя штаны и рубашку, под которую запихал пачку своих исписанных листов, и выбежал из комнаты.

И через какие-то тридцать-сорок минут мы с «батей» уже въезжали на машине в ворота Кремля, а еще через несколько минут, после досмотра и неизменного предъявления документов, шли по ставшему для меня привычным коридору.

Я чуть отстал от Михайловского, который уже вошел в приемную и о чем-то негромко заговорил с «вечным дежурным» – Поскребышевым. Двое из охраны, сопровождавшие меня повсюду, задержались в начале коридора у одного из кремлевских постов, в очередной раз демонстрируя какие-то документы. И когда я уже начал входить в приемную, как дверь, ведущая в кабинет Сталина, отворилась и выпустила трех необычных для этого места человек. К моему дичайшему удивлению, шедшие мне навстречу трое немолодых мужчин в характерных свободных, спадающих ниц одеяниях оказались священниками!

«Священники?! Как?! Откуда?» – заметались было мои мысли обезумевшими скакунами от абсурдности ситуации. Я же прекрасно помнил, что советская власть в лице Сталина сделает шаг навстречу Церкви лишь в сентябре 1943 года, фактически разрешив и организовав восстановление патриаршества в Союзе. «Это, значит, уже все закрутилось… Виссарионович понял, что сейчас не время ломать копья в спорах о роли религии, и решил обратиться к церковным иерархам за помощью… Походу, не зря я ему своими бумажками на мозги капал. Хотя он и сам не дурак. Глупо ведь не воспользоваться лежавшей под ногами фактически целой армией, пусть и разношерстной, но зато фанатичной – армией верующих… Их ведь нужно только поддержать и направить… Ай да, Сталин, ай да, сук…»

Священник, вышедший из сталинского кабинета первым, заботливо придержал дверь и пропустил двух следовавших за ним святых отцов. В результате я буквально нос к носу в проеме столкнулся с довольно пожилым священником – невысоким дедушкой с густой окладистой бородой и висевшими на мясистом носе круглыми очками.

– Отрок… – прогудел дедушка, останавливаясь и внимательно смотря на меня.

Я тут же шагнул назад и в сторону, пропуская его… митрополита Сергия, будущего патриарха Сергия. Сейчас в нем, скромном, можно сказать, бедно одетом священнике, было довольно сложно узнать ту монументальную фигуру первого патриарха в Союзе, которую я помнил еще по школьным учебникам и роликам из интернета.

И едва прошло это узнавание, я, честно говоря, не сдержался и решил схулиганить. Никак иначе совершенное мною дальше назвать было и нельзя.

– Отче, – негромко проговорил я вслед уходящему митрополиту, который, вздрогнув от неожиданности, остановился и начал поворачиваться ко мне. – Все будет хорошо… Архиерейский Собор соберется в срок и пройдет как по маслу. Все будут на месте, у НЕГО не забалуешь… Словом, быть тебе первым советским патриархом…

Митрополит Сергий стоял так, словно только что наткнулся на стену или увидел что-то из ряда вон выходящее. Глаза его были широко раскрыты, дыхание поверхностное частое, лицо раскраснелось. Мне в какой-то момент даже показалось, что его сейчас хватит удар.

Он не отрываясь смотрел на меня, словно что-то искал в моем лице, чьи-то черты, но не находил.

– Кто ты… отрок? – судя по его заминке, обозвать меня он хотел отнюдь не этим благочинным словом, а явно чем-то более жестким.

Однако из проема уже нетерпеливо выглянул «батя» с очень недовольным лицом, на котором было написано очень много тяжелых и жестких вопросов. Словом, меня там явно заждались…

– Иду, иду… – с этими словами я вошел в приемную и направился было к двери в кабинет, как был остановлен. – Что?

«Батя» нетерпелив махнул рукой, показывая на один из стульев рядом с собой. Похоже, просил подождать. Сам же он в этот момент был занят беседой с Поскребышевым.

– …стало известно только что, – негромким и каким-то безэмоциональным голосом что-то продолжал рассказывать бессменный секретарь Сталина. – Приглашены почти все…

Перестав ерзать на мягкой сидушке стула, я застыл, навострив уши. Судя по ошарашенному виду Михайловского, случилось что-то очень важное. «Что там, мать его, произошло? До контрнаступления наших еще далеко. Они весь ноябрь продолжали переть к Москве. А еще что там было?» – чесал я голову, но всплывали лишь казенные фразы: «На направлении… велись тяжелые оборонительные бои».

– Только что был посол Соединенных Американских Штатов… Судя по всему, там произошла самая настоящая катастрофа, – я осторожно пересел с одного стула на другой, ближе к заговорщически шептавшимся, и вновь превратился в одно большое ухо. – Уничтожено девять американских линкоров, из них четыре новейших, недавно сошедших со стапелей. Еще больше посол сокрушался по поводу авианосцев… Три, Алексей Михайлович, три авианосца пошли на дно…

А вот тут до меня все дошло. «Черт меня побери! Жук, настоящий жучара! Все-таки слил мою инфу узкоглазым!» От избытка переполнявших меня эмоций я с трудом сидел на стуле. «Если япы правильно воспользовались сведениями, то америкосам дали такого пинка, что они еще долго не смогут поднять голову в Тихом океане… А потом, глядишь, и все изменится…»

Тем временем Поскребышев продолжал вываливать на Михайловского, для всех в Кремле бывшего доверенным лицом Хозяина, больше и больше информации о случившемся. Насколько я понял, то в результате массированной, как в моей истории, атаки на базу американцы потеряли все свои линкоры и авианосцы. При этом, по словам раздосадованного посла, боевые корабли были буквально разорваны в клочья и вряд ли подлежали восстановлению. Японцы с маниакальным упорством вколачивали в каждую мишень по десятку мощных авиабомб и торпед. Вдобавок японским летчикам удалось разбомбить и крупнейшее на Тихом океане хранилище горюче-смазочных материалов, которое полыхало более трех суток и оставило после себя выжженную до скалы голую поверхность.

Вдруг раздалась громкая трель звонка, а поднявший трубку телефона секретарь мгновенно окаменел и после нескольких односложных ответов посмотрел на нас.

– Товарищ Сталин вас ждет.

И я со вздохом поднялся со стула и с сумрачным видом поплелся за Михайловским, готовясь получить знатную выволочку. «Ну точно сейчас такого дрозда даст, что мало никому не покажется… Охране вон, смотрю, уже досталось: двое новеньких появились. А ведь чистая случайность произошла!» Несмотря на эти внутренние оправдания, я прекрасно понимал, что виноват во всем случившемся. Я просто потерял осторожность, забыв, где я и в какое время. Более того, мне только сейчас становилось понятно, какое гигантское опосредованное, а подчас и прямое воздействие я могу оказывать своими словами и поступками. И это понимание все более и более приводило к тому, что мне необходимо придерживаться строгой дисциплины…

– Ты что же, поганец, творишь? – вот так, прямо в лоб, мне прилетел гневный шипящий голос хозяина кабинета, от его знаменитой тяжелой сдержанности не осталось и следа. – Совсем, что ли, ополоумел?!

Михайловский, стоявший почти на прямой линии между мной и Сталиным, начал медленно смещаться к занавешенным шторами окнам. Его массивная затянутая в пиджак фигура даже как-то неуловимо съежилась, делая его меньше ростом.

– Тебе на что приставлена охрана?! Маймуно! Вири швило! – не сдерживаясь, выдал он что непонятное и прозвучавшее для меня как странный набор букв. – У меня такой охраны нет! У товарища Берии тоже нет! А у тебя есть! У вас там в будущем совсем, что ли, мозгов от излишеств не осталось? Пропили, прожрали, просрали?!

Несмотря на всю серьезность ситуации (попробуй тут остаться спокойным, когда на тебя кричит сам Сталин, от такого у людей сердце останавливалось), мне буквально врезалось в память выражение лица «бати» в тот момент, когда Хозяин оговорился про будущее. «Боже, да он все понял». В его глазах сквозила такая отчаянная безнадега, которую было ничем не спрятать. До него явно дошло, что никакой я не гений или вундеркинд, фонтанирующий пророческими идеями. Я просто был из будущего, где это все уже произошло… Естественно, следующей должна была прийти в голову «бати» мысль о том, что с такими знаниями долго не живут!

– Ты что, действительно не понимаешь, что своими выходками ставишь под угрозу не просто свою жизнь, – со Сталина окончательно слетела его бронзовая маска правителя, которая, казалось, уже давно срослась с его лицом. – А жизни всех нас, целого государства, твоих будущих дедушек и бабушек, родителей? Пойми же, Дима! Сейчас ты, содержимое твоей головы, – он осторожно коснулся моего лба указательным пальцем, – для нас стоит нескольких полнокровных армий. А если подумать о том, что случится после войны, то и гораздо больше! Ведь благодаря тебе мы знаем, как все может случиться! Ну неужели ты этого совсем не понимаешь? – и тут он тяжело вздохнул.

А Михайловский уже настолько вжался в занавеску, что еще немного – и она его окутает с головы до ног.

Я опустил голову. Ну что я недоумок, что ли, какой? Конечно, я все прекрасно понимал! Просто меня тогда понесло. Ведь бывает такое. Это как вдохновение у художника или писателя. Какое-то найденное тобой орлиное перышко или увиденная мельком девушка с ярко-рыжими волосами произведет такое впечатление, что из-под пера сами собой выходят стихи или из-под кисти – мазки краски. Вчера так было и со мной! Увидев эту неестественную игру актеров – какие-то ужимки, карикатурность, постановочность, я по-настоящему завелся! Словом, об этом и я начал говорить.

– Да, я не сдержался. Повел себя совершенно неосторожно. Но там же был настоящий бред… Видели бы вы, что там снималось! – я почувствовал, как на меня снова накатывает, но останавливаться совершенно не хотелось. – Это же фильм про войну, про грязь, кровь и слезы, про трагедию, про настоящий, а не показной героизм! Зачем эти плакатные карикатуры на людей?! Бойцы, рабочие и крестьяне же видят, что на самом деле… Сейчас нужны такие фильмы, которые живо, страшно, жестко и натурально покажут, что там, за порогом стоит враг всех нас, нашей земли, от которого не спрятаться в погребе, который пришел за твоей землей, твоим домом и твоей жизнью!

Во время этой моей попытки оправдаться Верховный задумчиво теребил курительную трубку, порой бросая на меня быстрый и пронзительный взгляд. Вдруг он, дождавшись, когда я закрыл рот, чтобы немного перевести дух, резко повернулся к прикинувшемуся ветошью Михайловскому.

– Хм… Алексей Михайлович, раз уж и ты… хм, теперь знаешь, – услышав голос обращавшегося к нему Сталина, «батя», бледный как смерть, живо шагнул вперед. – Ответь, действительно с тем фильмом все было именно так?

Тот ответил не сразу, видимо, обдумывал, что сказать.

– Я, товарищ Сталин, конечно, не специалист, но люблю кино и раньше с супругой всегда старался выбраться в кинотеатр, – начал он осторожно. – Фильм, конечно, нужный, своевременный. И раньше, до встречи с… Дмитрием, – он бросил на меня быстрый взгляд, – я бы сказал, что фильм, несомненно, хороший, героический. Но сейчас… я так не думаю. Мы с Дмитрием много обо всем этом говорили. И теперь, товарищ Сталин, у меня крепнет убеждение в его правоте. В таком виде фильм про войну видится неестественным, таким ненастоящим эрзацем. Думаю, не хватает в нем чего-то жизненного, хватающего за душу…

Полностью поддерживая слова «бати», я кивал головой. «Давай, руби правду-матку! А то сидят тут и снимают не пойми что на советские деньги! Вот из-за таких режиссеров мы все время и проигрывали Голливуду, который, падла, и брал своей натуральностью… У америкосов идеология помогает фильму, делая его более зрелищным, а у нас наоборот – корежит все».

Наконец «батя» замолчал, по всей видимости иссякнув. Тогда, глубоко вдохнув, я снова вылез вперед.

– И вообще, товарищ Сталин, я тут вчера ночью почти не спал, обдумывая некоторые свои мысли по поводу советских фильмов и еще много чего, – я вытащил из-за пазухи сверток с несколькими десятками свернутых исписанных карандашом листов и положил его на стол. – Вот…

Если Верховный и удивился такому с моей стороны, то совсем не подал вида. Внешне совсем невозмутимый, он подошел к столу и взял мою писанину.

– Я, товарищ Сталин, вот что думаю, – в этот момент мой порыв как-то спал и мысль о коренной перестройке идеологической пропаганды уже не казалась мне такой уж гениальной. – Сейчас идет страшная война, тысячами гибнут люди и вопрос выживания для многих является главным, но вскоре, едва только появится возможность немного выдохнуть, люди начнут сомневаться, спорить, задавать разные, в том числе и неудобные вопросы об истории, экономике и вообще о жизни…

Рука Сталина, державшая мои листки, неуловимо дрогнула, и он с явным интересом в глазах продолжил меня слушать.

– Они будут спрашивать о простом, о насущном… Почему мне торговать на рынке выращенной мной морковкой нельзя? Я же сам вырастил… Почему вон он говорит мне о честности, правде, коммунизме, а у самого дом ломится от богатств, а жена вся в золоте? У меня же семеро по лавкам сидят, есть нечего… Почему на честного человека донос кто-то напишет, а того без проверки и отправят на Колыму, лес валить?

На лице хозяина кабинета вновь пролегли морщины, а на скулах выделились желваки. Ему явно не нравилось то, что я говорю.

Еще же краем глаза я углядел, как «БАТЯ» ДЕЛАЕТ МНЕ КАКИЕ-ТО ЗНАКИ! Ни хрена себе! Стоя вполоборота ко мне, он обращенной ко мне рукой пытался изобразить какое-то предостережение. Вот тебе и «батя»! Да у него оказались просто огромные стальные яйца!

– Почему вон за границей все есть, а у нас нет? А почему вот по радио говорят, что жить стало лучше, а я вижу другое? В магазинах нет ничего, кругом ворье и дураки, слова никому не скажи… – я все-таки решил нырнуть с головой в омут, в конце концов, кто еще такое скажет, если не я? – А кто-то поумнее, похитрее и поизворотливее скажет другое… А зачем мне вообще горбатиться на заводе, в поле, если я могу сытно устроиться где-нибудь у власти? Другой скажет, а напишу-ка я в органы на нашего директора, что он японский шпиен. Его заберут, а местечко-то освободится.

В какой-то момент я осознал, что надо идти дальше. Как говорится, сказал «А», говори и «Б». «Что уж теперь тормозить? Судя по лицу Верховного, я и так уже наговорил на большие люли. Так что надо резать правду-матку дальше… Ну, Виссарионович, держись!».

– А знаете, что потом будет? А я расскажу, все расскажу… Во время войны во взорванных танках, сгоревших самолетах, утонувших судах и окопах погибнут сотни тысяч красноармейцев, летчиков, матросов, настоящих коммунистов, честных, преданных коммунистическим идеям, совершенно искренне любящих свою Родину. А среди тех, кто выживет, останется много тех, кто тихо отсиделся, отлежался, прятался, кто вкусно ел, мягко спал. Конечно, их не так много, но с каждым годом этих приспособленцев, трусов, подонков, доносчиков, воров, лизателей начальствующих задниц будет становиться все больше и больше. И они будут громче всех кричать о светлом будущем, о победе коммунизма, о скрытых врагах, но втихаря будут снова и снова делать свой гешефт!

Сталин уже давно отложил курительную трубку, правая его рука до побелевших костяшек вцепилась в край стола. Лицо же Верховного стало чернее тучи, и мне даже показалось, что он заскрипел зубами.

– И эти черти начнут карабкаться все выше и выше, нагибая нижестоящих и кланяясь вышестоящим, – с горечью улыбнулся я. – Они будут холеные, сытые, довольные, с хорошо подвешенным языком, но гнилые внутри, готовые предать, оболгать и сбежать на Запад. Да-да, именно такие и становились потом предателями. Сынки партийных деятелей и советских функционеров, выросшие в довольстве и богатстве, с радостью забудут и предадут Родину, когда их поманит Запад модными тряпками, зелеными бумажками и заграничными бабами с силиконовыми сиськами.

«Ого-го, «батю», похоже, этим пророчеством я совсем добил! Не ожидал такого будущего? Думали, что все будет путем. Ха-ха, б…ь, все так думали!»

– И чтобы этого не произошло, уже сейчас нужно думать об этом! Уже сейчас! Еще со вчерашнего дня надо было выстраивать новою структуру управления, вводить строгий контроль за деятельностью государственной безопасности и чиновников! – сильнее и сильнее распалялся я. – Это сейчас чиновники сидят как мыши под веником, и ссутся в тапки, а через шесть-семь лет они захотят всего, больше, сразу и надолго. Действительно, кому хочется уходить от кормушки, от готового жилья, персонального автомобиля, специальных пайков? А их нужно вот тут держать! – я вытащил вперед свою ладонь и сжал ее в кулак. – Все должны быть подконтрольны, подотчетны, наказуемы! Ввести обязательную проверку на детекторе лжи для всех чиновников! Никаких специальных списков! Преступил закон, давай тащи свою жирную задницу! И чтобы все это видели, чтобы максимально широко все освещалось! Особенно высшие чиновники… Вот поэтому-то я и говорю, нужно уже сейчас накидывать на все это крепкую удавку.

Глава 17. Интерлюдия 27

г. Москва

Богоявленский собор

Три закутанные в темные одежды фигуры застыли возле тяжелых деревянных дверей, оббитых металлическими полосами. Гул от их стука еще гулял по высоким сводам собора, как одна из створок начала отворяться. Их ждали.

Оттуда высунулась недовольная старческая мордочка с наползавшим на лоб монашеским клобуком. Однако, узнав стоявших перед порогом храма, монах тут же просветлел лицом и, широко открыв двери, он благоговейно приложился к руке первого из мужчин.

– Смотрю, ждал нас Гермогеша, – митрополит Сергий ласково потрепал по плечу монаха, который и не думал скрывать свою радость от встречи. – Неужто думал, что Господь нас не защитит? – старик тут же яростно замахал головой, словно говоря «Да как вы только могли такое подумать?» – Все хорошо, Гермоген, все хорошо. Закрывай за нами и посмотри тут, – митрополит сделал характерный жест рукой, показывая вокруг. – Нам с братией поговорить надо.

Монах вновь поклонился и, с подозрением оглядев пустынную улицу, закрыл двери и тщательно запер их на здоровенный брусзасов.

Священники же уже пересекли предел храма и через несколько минут оказались в небольшой каморке, в которой почти ничего не было за исключением очень скудного набора мебели: крохотный стол с парой огарков свечей, длинная лавка и колченогий стул.

– Сегодня, братья, мы услышали с вами благую весть о том, что скоро православные получат своего пастыря, а Святая Церковь вновь станет окроплять души так, как и завещал ей Господь, – проговорил митрополит Сергий, оглядев тех, кто пришел с ними.

Стоявший справа от него митрополит Алексий, высокий, осанистый, еще не старый мужчина, негромко произнес:

– Если бы еще несколько дней назад мне кто-нибудь сказал, что меня пригласят в Кремль на встречу с Ант… – он хотел было что-то произнести, но слово так и не вылетело из его рта. – Вы заметили, что он был каким-то другим?

Они молча переглянулись между собой. Многозначительное молчание через некоторое вновь прервал митрополит Алексий:

– Он смягчился…

После вновь воцарившегося молчания заговорил уже Сергий:

– Сказано в Библии… смягчилось сердце твое, и ты смирился пред Господом, услышав то, что Я изрек на место сие и на жителей его, что они будут предметом ужаса и проклятия… Видимо, даже самые черствые из нас прозревают…

Будущий патриарх, сделав небольшую паузу, продолжил. Правда, какие-то странные беспокойные нотки слышались в его голосе.

– Встретили мы сегодня в Кремле одного отрока, – Сергий тяжело вздохнул, потом снял очки и начал осторожно протирать стекла. – С виду это отрок неразумный был, несмышленый еще. Но, братья… странные я речи от него услышал, – старик вновь сделал паузу. – Заговорил он со мной о будущем архиерейском Соборе и патриаршем месте, – у его собеседников удивленно округлились глаза. – Сказал, что мне предстоит занять место патриарха… И теперь смятение поселилось у меня в душе. Не знаю, что и думать… Кто вложил такие слова в уста отрока? И зачем?

Интерлюдия 28

г. Москва

Наркомат внутренних дел

Молодой лейтенант со следами плохо заживших ожогов на лице предупредительно пододвинул стул крупному мужчине с породистым мясистым лицом, который по-хозяйски открыл настежь дверь и вошел внутрь кабинета. Прекрасно сидевший на нем костюм из дорогой зарубежной ткани, массивные золотые запонки, высокомерный взгляд – все это выдавало в нем чиновника высокого ранга, имевшего доступ к очень значительным ресурсам.

– Вышинский Андрей Януарьевич, – голова с гладко зачесанными назад волосами недовольно качнулась, едва лейтенант произнес его фамилию имя и отчество, – прошу вас ответить на вопрос.

Он положил ногу на ногу и с неудовольствием протянул:

– Молодой человек, сейчас идет война. Наш наркомат очень занят. Сотрудников не хватает, – как на мошку посмотрел он на лейтенанта, который посмел спрашивать его, заместителя наркома иностранных дел. – Разве Максим Максимович не звонил сюда? Разве это ваше социологическое исследование не могло пройти по телефону для ответственных работников?

Говорил Вышинский очень уверенно, с напором, именно так, как и привык говорить на уголовных процессах 37-го года. В голосе его явно сквозило: кто ты такой? Козявка! А я фигура, человек, который может запросто сгноить тебя в лагерях! Естественно, давала о себе знать уже прочно примеренная им роль главного советского обвинителя, вершителя судеб целых академиков, генералов и даже маршалов. А тут перед ним сидел какой-то лейтенантик, пусть и грозного ведомства, пригласивший его на какое-то там паршивое социологическое исследование. «И вообще, что это за нищебродское помещение? Крошечное! Кругом какой-то завал из странных приборов с лампочками и проводами! Что здесь за самодеятельность творится? Да я этого мальчишку с кривой рожей заставлю на коленях передо мной ползать! Вон и маршалы не гнушались вставать, и он встанет».

И когда он, уже нахмурив брови (это всегда заставляло обвиняемых бледнеть, а кое-кого и падать в обморок) и набрав в грудь воздух, приготовился поставить лейтенантика на место, как на поверхность стола прямо перед ним лег документ с характерной и весьма узнаваемой подписью – «И. Сталин». И выхватывая из документа некоторые слова, он тут же, словно воздушный шарик, начал сдуваться.

– Особое Постановление? – немного дрогнувшим голосом проговорил Вышинский, чуть покашливая. – О проведении специальной проверки государственных и партийных служащих… Почему-то через наш наркомат оно не проходило… – он растерянно поднял голову и посмотрел на невозмутимого лейтенанта.

И, пожалуй, только сейчас заместитель народного комиссара иностранных дел начал замечать и другие детали убранства этого кабинетика. За нагроможденными светящимися многочисленными лампочками приборами в самом уголке сидел неприметный человек в белом халате, похожий на самого обыкновенного врача в какой-нибудь больнице. В больших очках, с плешивой головой, он что-то осторожно подкручивал в небольшом приборчике рядом с собой и время от времени вслушивался в раздающиеся звуки.

– Раз Постановление, то… конечно, – весь его апломб мгновенно слетел с него, словно шкурка с гнилого банана. – Я полностью готов!

Лейтенант так же молча, как и раньше, убрал со стола документ и кивнул человеку в белом халате. Тот суетливыми движениями достав какую-то кучу проводов, подошел к Вышинскому и начал крепить их к его вискам, кистям рук и к шее. Тот же всякий раз при прикосновении голодных металлических контактов, присоединенных к проводкам, ощутимо вздрагивал.

– Хорошо. Приступим, – лейтенант уткнулся в какой-то листок. – Вышинский Андрей Януарьевич? Отвечаем спокойно и односложно: да или нет. Повторяю: вас зовут Вышинский Андрей Януарьевич?

Тот сначала яростно закивал головой, а потом, вспомнив, что от него требовалось, ответил утвердительно.

Позже, когда пошли вопросы про его службу в наркомате и поездки за границу, у него что-то нехорошо заныло под ложечкой.

А на следующий день, когда результаты проверки на полиграфе были расшифрованы, в отношении Вышинского Андрея Януарьевича, заместителя наркома иностранных дел и бессменного обвинителя врагов советского строя, было инициирована проверка. С самого утра к нему прямо в его роскошный кабинет вошла целая группа сотрудников того самого наркомата, на лейтенанта которого не так давно с таким пренебрежением он смотрел, и начала изымать документы. Самого же еще товарища и… почти гражданина Вышинского на время проведения расследования освободили от занимаемой должности и поместили под домашний арест.

Еще через несколько дней ему были предъявлены обвинения в государственной измене. Шифрованные записи, обнаруженные в нескольких тайниках в кабинете, недвусмысленно указывали на то, что заместитель наркома иностранных дел за сведения, составляющие государственную тайну, получал от представителей Франции, Великобритании и США крупные суммы денег в иностранной валюте, а также драгоценности.

В течение лишь первой недели работы этого странного технического устройства, названного техниками «колдуном», лишились своих должностей больше двадцати высокопоставленных сотрудников наркоматов, около полусотни генералов и полковников…

* * *

Вчера во время моего бурного выступления про вырождение партии и советских чиновников я все же проговорился и про ядерное оружие, сведения о котором раньше думал немного придержать в качестве дополнительного козыря. Однако в тот момент меня так несло, что я в угаре обвинения некоторых советских деятелей выдал и про советский ядерный проект. В тот момент, когда до Сталина дошло, о чем я сказал, он стал максимально серьезен. Кажется, у него даже вся злость на меня пропала.

– Это мощнее, чем те твои вакуумные объемные бомбы, о которых тогда рассказывал? – был первый вопрос Сталина.

Естественно, я все и выложил. Про то, что ядерная бомба – это не обычная артиллерийская или самолетная мухобойка, а самая настоящая дубина, от удара которой ничего не остается.

– Там будет лишь пыль… – продолжал я. – Это оружие Судного дня. Одна бомба – это уничтоженный город-миллионник, или несколько наступающих армий, или целая группа из десятков военных кораблей. Но страшнее даже не ее мощь, а ее последствия. После применения ядерного оружия там десятилетия не будет ничего живого. Там будет проклятая земля, пустыня!

И вот тогда я испугался по-настоящему. Что-то при моих словах в Верховном изменилось, что-то стало другим. «Вот же мать… Да он уже примеривается к этой дубине. И сто процентов, если она у него появится, жахнет по немцам, а потом и по любому другому противнику… Вон Трумэн ведь отдал приказ. Б…ь, да они ведь не осознают еще истинных последствий применения этого оружия. Это ведь не просто бомба, это граница, за которой уже будет все по-другому». Но я понимал и другое… Без этого дьявольского оружия Союзу в будущем не выжить, так как за фашистской Германией поднимался еще более страшный враг, тоже Союз, но другой. Ведь нацисты хотели лишь убить, а эти хотят забрать твою душу, твою суть. Уже сейчас они с жадностью глядели в сторону богатых земель на Востоке, а потом к этой жадности прибавится еще и злоба…

Словом, вчера я рассказал все, что знал о советском и американском ядерных проектах. А сегодня я уже должен был ехать на встречу со спешно организованной исследовательской группой советских ученых, которые должны были работать над созданием ядерного оружия и средств его доставки.

Как мне сообщил вставший раньше меня «батя», сегодня нам придется поработать в полную силу. Оказывается, он немного знал тех, с кем мы должны будем встречаться. По его словам, это были настоящие фанатики от науки, которых сказками не проймешь. Так что с самого раннего утра он насел на меня со всей силы, выпытывая даже самые малейшие подробности создания ядерного оружия. Его интересовало буквально все, что могло бы представлять хоть какой-нибудь интерес. Естественно, он многое не понимал, но все эти новые термины и понятия с усердием ученика прилежно записывал.

Из наших комнат в Кремле мы смогли вырваться лишь около десяти утра. Встреча с исследовательской группой была назначена через час, поэтому я особо не торопился, садясь в автомобиль, в котором, к моему дичайшему удивлению, обнаружился еще один пассажир. Это была улыбающаяся во весь свой неполный десяток зубов Настя!

– А ты, Кудряшка, здесь откуда? – я взъерошил ей непослушные кудрявые волосы. – Сбежала, что ли?

Та доверчиво прижалась ко мне и тихо-тихо произнесла:

– Дядя Алесей хочет мне сюпиз показать. Я очень хосю сюпиз увидеть.

Севший на переднее сиденье «батя» на мой вопросительный взгляд ответил улыбкой и махнул рукой: мол, сейчас все узнаешь.

Автомобиль наш остановился, не проехав и пары километров. Судя по виду из окна, на место мы еще не доехали. Вокруг нас были лишь жилые дома, нелюдимо смотревшие на нас темными проемами окон.

– Что-то придумал… – пробормотал я, открывая дверь. – Настюху даже взял.

Он же многозначительно подмигнул и, подхватив на руки Настю, повел меня в сторону ближайшей подворотни.

– Пошли за мной, – Михайловский улыбнулся. – Тебе нужно немного развеяться.

Видит бог, я тут же представил себе полутемный зал с потрескивающим углями камином, столик с вином и парой бокалов и глазастую девицу. Правда, почти сразу же этот соблазнительный образ в моих глазах растаял, а мне осталось лишь саркастически улыбнуться.

– Проходи. Сейчас будет вам сюрприз. Опа! – передо мной открылась дверь в одно из темных зданий. – Это один из немногих в Москве магазинов детских игрушек! Ну и как?!

От удивления я аж хрюкнул, что не осталось Михайловским незамеченным. Он повернулся ко мне и укоризненно оглядел меня с головы до ног.

– Ничего, что ты дылда. Ведь иногда ведешь себя все равно как избалованный ребенок, – ввернул он шпильку. – Или уже забыл, что вчера вытворял. Как тебе только в голову пришло такое говорить Ему?

На вопрос, который он задал практически шепотом, я тоже ответил едва слышным го лосом.

– Да достало меня все… Я же вижу, сколько дерьма вокруг творится, – Михайловский схватил меня за рукав и придержал, давая шедшим впереди охранникам уйти. – Представляешь, слышал недавно от одного урода с большими шпалами про придуманный им способ минное поле разминировать. Говорит, берешь роту и пускаешь вперед, а там и посмотрим. А? Каково?! Или позавчерашние горе-ученые, что меня в коридоре не заметили, рассуждали, что автоматическое оружие для рядового пехотинца – это излишняя роскошь. Мол, ему хватит и винтовки с десятком патрон, которые все равно в цель-то не попадут… А Королев Сергей Павлович, который сегодня должен быть на нашей встречи с конструкторами, ведь сиделец. Ты понимаешь? Ученый, через два десятка лет запустивший в космос человека, является осужденным по каким-то нелепым обвинениям. Б…ь, из-за доноса какого черта гения чуть не сгноили. А сколько еще ученых и конструкторов валит лес на северах?

Я ощущал, как хватка «бати» за мой пиджак становится все сильнее. Чувствовалось, что тот не слабо нервничает.

– Я же еще чего завелся-то… – полутемный коридор, по которому мы шли, казался нескончаемым, что давало мне возможность хотя бы немного излить накопившееся. – Да вижу я просто, что опять все идет по старым рельсам, снова в задницу, – мне действительно было очень обидно, что мои усилия не дают какого-то ощутимого результата. – Говорим, говорим, а выхода почти никакого… Я же сводки каждый день слушаю, а там все одно и то же – после продолжительных и ожесточенных боев оставили очередной город, поселок, рубеж…

В этот момент меня вдруг что-то развернуло, и я оказался перед лицом чуть нагнувшегося «бати».

– Ты что скулишь, как щенок? Неужели в будущем вы там все такие? – Михайловский вновь встряхнул меня, словно хотел вытрясти из меня дух или, может, наоборот, вернуть его обратно. – Я, конечно, не знаю, как там все было у вас, но здесь и сейчас мы крепко стоим на ногах! Мы держимся! Кровью харкаем, но держимся за каждый сантиметр земли! Заруби себе это на носу!

Замолчав, он шумно выдохнул воздух, а потом вновь тяжело вздохнул.

– И еще… – он посмотрел мне прямо в глаза. – Ты не прав, что от твоих действий ничего не меняется. Ты просто этого не видишь или не знаешь… – и в его словах веяло такой убежденностью, что мне чертовски захотелось поверить в его слова. – Знаешь, что простые бойцы на бутылки с твоей зажигательной смесью буквально молятся. Про них уже песни с частушками стали сочинять. Дело вообще дошло до того, что части, стоящие на танкоопасных направлениях, категорически отказываются от противотанковых гранат в пользу бутылок с зажигательной смесью… По радио тебе не расскажут и про наших разведчиков, которые поклялись до конца своих дней поить коньяком того, кто изобрел их новую форму. Так что подрастешь и узнаешь, какова она – благодарность разведчиков.

Что тут говорить, слышать все это было безумно приятно. Ведь все эти дни мне не хватало именно этого осознания нужности моих усилий. С этой же максимальной секретностью и круглосуточной охраной я чувствовал себя как в тюрьме, получая самый минимум информации о внешнем мире.

– Вижу тебе не рассказали и о вчерашнем визите к товарищу Сталину двух послов – Великобритании и Северо-Американских Штатов, – тут мои глаза сами собой загорелись, судя по намекам «бати», визит этих наших «партнеров» был явно связан со мной. – Есть слухи, что послы принесли с собой на встречу большие фотографии Берлина, на которых запечатлены развалины от зданий Рейхсканцелярии и Рейхстага. По словам послов, Советский Союз применил в Берлине особые сверхмощные бомбы, которые не имеют аналогов в мире.

В ответ я понимающе кивнул, вспоминая ролики с испытаний объемных вакуумных боеприпасов в мое время. «Получается, нашим удалось что-то склепать после моих рассказов. Сильны…» Меня, конечно, не затопила волна гордости, но я испытал уважение к этим безымянным для меня ученым, что только лишь на основе моих воспоминаний смогли в кратчайшие сроки создать самое настоящее супероружие.

– Думаю, и англичанин, и американец просили поделиться с ними секретом изготовления таких бомб. И тем и другим нужно что-то очень мощное для бомбардировок промышленных объектов Германии, – «батя» усмехнулся. – И я даже боюсь предположить, что товарищ Сталин мог с них за это попросить… Понял теперь, что занимаемся мы очень нужным и важным делом?! Пошли давай.

Поднявшись, он потянул меня за собой. Через десяток шагов по коридору нам пришлось пройти еще через одну дверь, за которой, к своему удивлению, я вдруг оказался в довольно большом и ярко освещенном помещении, которое было заполнено детьми самого разного возраста. Здесь были и совсем малышки, закутанные в теплые мохеровые шали, и ребятишки постарше, шмыгавшие носами возле стоявших игрушек, и даже подростки примерно моего возраста. Последних я приметил возле собранного макета железной дороги с поездом и небольшими домиками, раскинувшей свои рельсы на добрых пять или шесть метров.

И тут все это великолепие увидела и Настя, едва не рванувшая с рук «бати». Не веря своим глазам, она начала медленно ходить вдоль невысоких стендов, на которых ровными рядами лежали и стояли самые разные игрушки.

– Видишь, сколько здесь игрушек и детей? Смотри, в том, что в разгар страшной войны здесь столько детей, есть и твоя заслуга, – Михайловский шептал мне в ухо. – Почти месяц назад после одной из твоих встреч с товарищем Сталиным было принято решение поощрять наиболее отличившихся работников предприятий, учреждений и организаций специальными купонами на приобретение игрушек. А ведь многие там… – выразительный кивок в потолок, – считали, что это плохая затея и лишь разбазаривание народных средств. Но ведь вышло… Оказалось, многие родители были готовы буквально жилы рвать, чтобы порадовать свою кровиночку.

Я же молча кивал и, не скрывая своего восторга, рассматривал этот советский мир игрушек, помогавший детям сотнями звенящих, гогочущих, свистящих, рычащих и гремящих игрушек на время забыть о страшной действительности.

С самого потолка свисало сверкающее великолепие стеклянных люстр, прямо перед большими зеркалами горами возвышались разного рода игрушки – деревянные, жестяные, меховые, бумажные, стеклянные; машинки, самолетики, кораблики, солдатики, паровозики; куклы ростовые, куклы с ноготок, пупсы и так далее. Это был самый настоящий детский рай, посреди которого, словно ошарашенные всей этой красотой Адам и Ева, бродили девочки и мальчики. Одни уже освоились и смело хватали то одно, то другое, а поиграв, с неохотой возвращали на место; вторые, разинув рот, ходили от одного угла к другому и даже не смели прикоснуться к лежавшим игрушкам; третьи вообще ни на шаг, не отходили от своих родителей, лишь глазенками шаркая по сторонам.

«Надо же, как он понял мое предложение любыми методами и способами повышать веру в победу и советскую власть! Решил эдакую отдушину хотя бы для ребятишек сделать… Черт, а игрушки-то какие интересные». Не выдержав, я тоже сделал шаг по направлению к какой-то замудренной модельке чего-то такого большого.

– Мама, мама, – в нескольких метрах от меня внезапно раздался довольно громкий шепот, на который я не сразу обратил внимание. – Смотли… Вон туда… Да нет! Туда вон смотли! – я уже протянул руку к искусно выполненной модели железнодорожного состава, как услышал еще кое-что. – Это же Настя! Вон, видишь? А там Дима, ее сталший блатик. Это они денюшку на танк для своего папы собирают!

Тут я уже не мог игнорировать этот восторженный детский голос и, повернувшись в его сторону, наткнулся на маленькое чудо – кроху с кудряшками, густо выбивающимися из-под темного платка на голове. Она улыбаясь тыкала в нашу Настю пальчиком и так громко рассказывала своей матери о нас, что и другие дети с родителями начали шушукаться и оборачиваться то в мою сторону, то в сторону Насти.

Наконец мама девочки с кудряшками подошла ко мне и улыбаясь спросила:

– Тебя ведь зовут Дима? – я, естественно, кивнул. – Это про тебя написали в газете? – я вновь кивнул, ведь сказанное было истинной правдой. – Ты большой молодец! – женщина вновь улыбнулась. – Наш папа тоже ушел на фронт, – она вдруг вытащила платок и приложила его к глазам. – Держи вот тебе, – она взяла мою руку и, распрямив детскую ладошку, вложила в нее тоненькую пачку больших цветных бумажек. – На танк для папы, для всех наших пап.

Я опустил глаза и увидел, кажется, с десяток червонцев. «Ни хрена себе! Сотня! Считай, почти полкило хорошего мяса с колхозного рынка отвалила…»

– Мальчик, мальчик, – меня опять кто-то теребил за рукав, и, подняв голову, я увидел мальчишку в потрепанном пальто и большой не по размеру кепке на голове. – Скажи, чтобы танк самый лучший делали, с большой пушкой, – серьезно смотревший на меня ребенок тоже тянул несколько денежных купюр. – И кулемет чтобы хороший был. Ведь без кулемета это не танк, а сарай, – тут он шмыгнул носом и пояснил: – Васька, брат мой старшой, так говорил раньше… Бери, бери, тебе нужнее.

«Б…ь, что-то ком в груди встал». Это все напоминало мне какое библейское искупление, когда ради чего-то очень важного, святого люди отдавали самое последнее. А тут ко мне шли детишки, серьезные, взрослые в своем желании победить грозного врага и вернуть домой своих родителей, родных.

Вон шел еще один ребенок, только что вырвавшийся из рук высокого полного мужчины в длинном пальто. В его протянутой ладошке по всей видимости также были деньги. А стоявший у самого стеллажа с игрушками ребенок вдруг перестал обнимать большую куклу. Печально проводив ее взглядом, он осторожно положил ее к остальным и медленно пошел в мою сторону. «Вот же дерьмо! Еще у одного малыша детство отобрал… Кукла эта, может, его единственное светлое пятно».

– Дима, пора нам, – из этого моего пораженного состояния меня вытряс голос «бати», осторожно коснувшегося моей головы. – Нас ждут в институте.

Начав поворачиваться за ним, я вдруг остановился и, помахав провожавшим меня взглядами детям и взрослым, громко крикнул:

– Не сомневайтесь, это будет самый лучший танк! Самый мощный и быстрый! И таких танков будет очень и очень много.

Последнее я уже прокричал из темноты коридора, куда меня тянул Михайловский.

По-хорошему, до меня только сейчас начало доходить, что я, дитя века компьютеров и интернета, всеобщей и мгновенной связи, совершенно недооценил силу сегодняшнего печатного слова. В мое время газеты серьезно подрастеряли свою читательскую базу и почти проиграли интернету и телевидению войну за влияние на мнение больших масс людей. Здесь же, в условиях тотального информационного вакуума, газета была полновластным хозяином мира новостей. Газету ждали, зачитывали до дыр. Страницы с самыми важными сообщениями бережно хранили в сундуках, комодах, а кто и за окладом икон. Словом, развернутая через центральные и местные газеты мощнейшая пиар-компания вокруг создания и деятельности Детского фонда обороны, отозвалась неимоверным откликом по всей стране, сделав наши с Настей лица хорошо узнаваемыми.

Очнулся я от переполнявших меня мыслей уже в автомобиле, где, сжимая в ладошке толстую пачку бумажных купюр, сидел на заднем сидении.

– Очнулся, герой? Еле тебя вырвал из рук ребятишек, – раздался голос «бати» с переднего сидения. – Давай приходи в себя. Сейчас едем, куда и собирались, – в институт, с нашими будущими ракетчиками и ядерщиками говорить… Готовься.

Спрятав деньги во внутренний карман, я снова затих. «Чего там готовиться? Все же вроде обговорили уже от “А” и до “Я»” Я выдавил из себя все, что мог, и даже немного больше…» Вообще сейчас, перед встречей с будущими, а по большому счету и сегодняшними «зубрами» советской фундаментальной науки, в частности Курчатовым и Королевым, я немного трусил.

Ведь, по-хорошему, что я им мог рассказать? Я, конечно, интересовался и американским и советским ядерным проектом, почитывал кое-какие интересные истории-факты о взаимном шпионаже по этой тематике и даже с большим интересом просмотрел свежие в моем времени фильмы об этой атомной дуэли – «Шпионская игра», «Атомная драма Владимира Барковского» и другие. Да, все это было. Однако выхлоп со всего этого был крайне малый. Я мог бы, наверное, назвать десятка два фамилий ключевых советских, немецких и американских ученых, которые сыграли основную роль в создании ядерного оружия, примерно столько же имен тех, кто участвовал в битве разведок, добывавших секреты ядерного оружия друг у друга. Вдобавок мне была отрывочно известна кое-какая хронология всей этой ядерной эпопеи. Это катастрофическая недооценка немцами мощи оружия на основе расщепления ядер и, соответственно, их опоздание; опережающая работа американцев в рамках Манхэттенского проекта и последующая направленность против СССР; запаздывание советского ядерного проекта и многочисленные препоны на его пути. Вот этим, по-хорошему, я и мог поделиться. Правда, такого рода информация была бы скорее полезна разведчикам, которые уже сейчас могли бы начать «копать» и в Германии, и в США.

«А в действительности по самой бомбе, что ценного я мог бы рассказать тому же самому Курчатову? Что такого, что бы ускорило работу советских ученых? О строении атомной бомбы из еще советского учебника физики в моей голове остались лишь крохи… Какой-то металлизированный шар весом около 50 килограмм, состоящий то ли из плутония, то ли из урана. Там же должен быть какой-то замедлитель, чтобы раньше срока не началась реакция деления ядер. Вокруг всего этого должны быть расположены заряды, собственно и служащие для приведения бомбы в действие. Еще мне вспоминалась какая-то пушечная схема сборки ядерной бомбы, которая вроде и использовалась в первом американском боеприпасе. В этом случае вроде в кусок урана, являющийся своеобразной мишенью, с помощью порохового заряда выстреливался другой кусок урана, служащий пулей и приводящий, собственно, к началу реакции ядерного вещества… Мать его, вот и все! Что отсюда может Курчатов взять ценного? А если что-то спросит о самом делении ядер, об особенностях образовании плазмы, о радиоактивности нового боеприпаса, о самом взрыве… Б…ь!»

К счастью, мои терзания, которые я испытывал на протяжении всей поездки на автомобиле, оказались напрасными. Встреча прошла очень по-деловому. Конечно, никакой, как говорится, дружеской обстановки не наблюдалось. Скорее, наоборот, царило скрытое напряжение, большая часть приглашенных ученых сидела как на иголках. Правда, некоторые из них, как я понял, имели на такую настороженность полное право, так как были только что вышедшими из лагерного барака. Вон наш выдающийся ракетчик Королев вообще выглядел словно долго голодавший вампир – худой, в сильно ношенном пиджаке, на лице землистого цвета сильно выпирали скулы и выделялись налитые безнадегой глаза. Он то и дело дергал головой, поворачивая цыплячью шею в стороны. Видно, он поверить не мог, что находится здесь. «Да уж, какие от него вопросы… Слушает, и ладно».

А накачанный мною «батя» держался очень хорошо. Вообще за последние встречи с советскими учеными он настолько вжился в роль зарубежного коммуниста, знающего все новейшие секреты иностранной науки, что порой вводил в сомнение даже меня своим уверенным видом. В своем отлично сидевшем костюме, с уверенной напористой речью, Михайловский старался вести себя так, чтобы создать впечатление у присутствующих о своей исключительной информированности. А на некоторые возникающие вопросы, на которые у нас не имелось никаких ответов, он с глубокомысленным видом отвечал, что по этой теме именно сейчас ведется соответствующая работа. «Вот же жук, насобачился так, что и не подкопаешься!»

Во время этой беседы я, как и всегда, сидел где-то в стороне, но обязательно на виду у «бати», чтобы успеть вовремя подать знак в случае необходимости разговора. Из своего угла мне было очень удобно следить за лицами присутствующих, на которых характерно отражались испытываемые ими эмоции. Если честно, то очень многие были серьезно удивлены тем, что им рассказали о ядерном проекте за рубежом. Особенно хорошо это настроение показал сам Курчатов, в конце разговора произнеся в задумчивости следующее:

– Складывается впечатление, что иностранные ученые довольно сильно продвинулись в направлении создания оружия на основе деления атомных ядер. Некоторые из рассказанных нам явлений и процессов могли стать известными лишь в ходе сложных и длительных научных изысканий. Остается констатировать, что где-то работы в этом направлении уже переходят из теоретической в практическую плоскость. Нам же придется пройти этот путь практически с самого начала…

После окончания встречи к Михайловскому буквально подскочил взволнованный начальник нашей охраны и что-то ему сказал. И уже через несколько минут подскочивший со своего места «батя» уже тащил меня к выходу из здания. А на все мои любопытные бормотания он отвечал, что на все вопросы ответит в машине.

– Что ты заладил: «Что и что?» – начал «батя», едва мы уселись в автомобиль и он тронулся. – Знаешь же, что везде есть уши… Звонили из приемной товарища Сталина и сообщили, что нужно срочно ехать в Кремль. А тебе перед этим надо привести себя в порядок. Там ждут послы Великобритании и Соединенных Штатов Америки, которые хотят с тобой встретиться.

– Дела, однако, – вырвалось недоуменно у меня. – Зачем? Да их ко мне вообще на пушечный выстрел подпускать нельзя! А тут решили целую встречу устроить… Это точно из Кремля звонили? – Михайловский с уверенностью кивнул. – А то, может, за каким-нибудь поворотом нас уже ждут с оружейным приветом… Вот, например, за этим поворотом очень удобное место для засады. Дворы там глухие, имеется лишь один проход, который можно с легкостью перекрыть. А потом из окон домов дать нам свинцовых орешков.

По всей видимости своим недовольным бормотанием про возможную засаду я так впечатлил водителя, что тот непроизвольно вжал педаль в пол. Движок тут же заревел дурным матом, и автомобиль с ускорением рванул вперед. Меня при этом аж отбросило на сидение…

– Полегче, друг, – просипел я, чуть не прикусив язык. – Чай, не дрова везешь. Шутка это была, понимаешь, шутка…

Ответом мне стал злой взгляд водителя из зеркала заднего вида.

К счастью, до места добрались мы нормально, без всяких проблем. Через посты в Кремле нас пропустили почти без обычных проверок. А мне вообще некоторые уже готовы были козырять. «Ого-го! Видимо, мои ставки очень сильно подросли в последнее время. Похоже, статус секретного сына товарища Сталина ко мне уже прирос основательно».

Едва я переступил порог кабинета, как услышал:

– А вот и наш герой. Прошу любить и жаловать – Дима Карабанов, – с ошалевшим от удивления лицом я уставился на полный кабинет людей. – Это именно его письмо в газету и послужило тем камнем, который спровоцировал настоящую лавину других детских писем.

Сбоку от меня, прямо напротив оконных штор, стояла здоровенная металлическая дура с тремя объективами и большой выступающей ручкой. За ней притулился по всей видимости оператор, который что-то чиркал в небольшом блокноте.

– Проходи, проходи, сюда, – Сталин в своем неизменном френче и с трубкой добродушно мне улыбался. – Представители наших союзников очень хотели с тобой познакомиться…

«Походу, это те самые послы». На меня с не меньшим удивлением смотрели двое мужчин в классических костюмах. Один довольно молодой с небольшими залысинами, мне чем-то напомнивший классического итальянца, оказался американским послом, второй, сухой старичок в очках, – английским послом. «За каким чертом я им понадобился? Что им от меня за интерес?» Оба смотрели на меня, словно я был каким-то удивительным экспонатом в музее.

– Дима, – Сталин подошел ко мне и негромко проговорил: – Они очень заинтересовались твоим поступком и хотели бы рассказать про него у себя в странах. По их словам, если снять про тебя небольшой фильм, то это очень хорошо отразится на объеме пожертвований их соотечественников. Что тут говорить, капиталисты – они во всем капиталисты…

У меня же в голове сразу закрутились шестеренки. «Значит, им шоу захотелось про маленького большевика, просящего деньги?! Красавцы! А по чесноку, это гениальный ход, который в их странах может просто адски оживить патриотическую компанию… Да-да, чертовски хитро! С их возможностями деньги могут политься в наши карманы настоящей рекой. А американские зеленые бумажки это не хухры-мухры, это продовольствие, оружие». От этих мыслей улыбка на моем лице начала появляться почти без всяких моих усилий.

– Они хотели бы записать такой ролик прямо сейчас, чтобы уже через несколько дней начать показывать его в кинотеатрах, – Верховный внимательно следил за выражением моего лица, и мне даже показалось, что он опасался моего отрицательного ответа. – Это нужно сделать, Дима. Создаваемый международный фонд позволит нам напрямую закупать нужные нам товары в Великобритании и США…

Я понимающе кивнул. «Думаю, что он при всем своем огромном опыте все-таки не догадывается, каким мощным оружием может стать этот образ маленькой девочки и ее брата, подростка, собирающих деньги не для сладостей и игрушек, а для оружия… Просто этот мир, пусть и погрязший в ужасной войне, еще не знает настоящего иезуитского коварства, когда можно играть на чувствах миллионов людей, словно на удивительном инструменте. Да, точно… Сталин не жил в наше время, когда кого угодно можно заставить делать что угодно… с радостью и удовольствием!» Я вновь кивнул продолжавшему говорить Сталину. «Значит, из этого нужно сделать настоящее шоу, а из Димы Карабанова – трагический и одновременно героический образ мученика-победителя. В точку! И этот кабинет в качестве антуража мне точно не подойдет…»

– Будем им ролик, – я мягко прервал хозяина кабинета и показал на оператора. – Только мне нужен он в полное распоряжение и снимать будем не здесь. Для результата мне нужен простор, – не знаю, что он прочел в моих глазах, но, к моему удивлению, я получил полный картбланш на свои действия.

И я «дал стране угля»… Подготовка к съемкам началась в этот же вечер и продолжалась и почти весь следующий день, в течение которых я в полной мере познал сложности работы режиссера. Выданный Сталиным карт-бланш, конечно, подразумевал полную свободу действий, но все равно объем бесконечно вылезающих трудностей был велик. Более того, на организационные сложности накладывали и трудности работы с людьми, которые в упор не хотели видеть во мне руководителя съемок. В их представлении главным должен был быть кто-то маститый, умудренный опытом и многочисленными наградами, а не сопливый пацан от горшка два вершка.

Однако заразившая меня идея покорить Запад и настроить их общество максимально позитивно к нам стала моим грейдером, который сметал с моего пути все трудности… Так, для улаживания проблем с персоналом – оператором, некоторыми актерами, снабженцами с некоторых предприятий – я просто вытаскивал вперед себя руководителя моей охраны, перед корочкой и формой которого все сразу же начинали бледнеть и суетиться. Конечно, появляющийся в глазах людей страх меня напрягал, но всякий раз я успокаивал себя резко выросшими темпами съемок… Словом, теперь если мне для съемок нужен был пустырь, изрытый воронками от снарядов и покрытый сгоревшими остатками деревянных домишек, то его находили в течение нескольких часов; если требовался настоящий танк, то пригоняли и его – огромный, пахнущий солярой, порохом и покрытый шрамами от вражеских снарядов.

Собственно, сам ролик я решил составить из двух частей – первой, содержательной и основной, и второй, пропагандистской и информационной. В обеих частях я сразу же решил отказаться от любого пафоса и торжественной показухи. А то принес мне один из помощников пару своих заготовок, на которых на фоне безоблачного неба летели армады тяжелых бомбардировщиков, по брусчатке Красной площади шли монстрообразные пятибашенные танки, за которыми ровными строями вышагивали подтянутые красноармейцы.

Мне требовалось совершенно иное! Нужно было снять эту короткометражку так, чтобы проняло каждого – и взрослого и ребенка. Каждый, кто посмотрит этот небольшой фильм, должен принять трагедию двух детей как свою личную, как трагедию своей собственной семьи. А для этого нужно было лишь одно – натурально и естественно давить на жалость, сопли, общие для всех нас чувства. Здешний зритель, особенно живущий в далекой и мирной Америке, еще не был избалован такой сентиментальной жалостью. Хотя набирающий обороты Голливуд уже начинал активно использовать такого рода приемы.

«Главное ударить по мозгам сразу же, из главного калибра! Пусть это будет поле, на котором совсем недавно прошло ожесточенное сражение. По нему будет клубиться легкий дымок, на земле виднеться частые воронки от снарядов. В некоторых местах поставим пару раздавленных артиллерийских орудий с лежавшей рядом прислугой… В кадре обойдемся без тел, покажем лишь намеки на них… А потом в кадре сначала появится Настя – эдакий маленький нахохлившийся от голода, страха и холода черный галчонок в рваном пальтишке, несуразной шапчонке. Она будет брести, опустив голову. В руке же у нее обязательно должна быть игрушка. Например, мишка с глазами из пуговиц и чуть надорванной лапкой. Точно как в первой части фильма «Крикуны», где под личиной такого же маленького оборванца скрывался металлический киборг… И пусть камера медленно на нее наезжает, с каждой секундой открывая все новые и новые подробности – рваные дыры на пальто, прохудившийся ботиночек, висящую на нитках лапку медвежонка и ее медленно шевелящиеся губы. А снизу бегущей строкой нужно пустить и то, что она говорит: «Папа, папа… Где ты? Папа, папа…» Потом с другой стороны поля появлюсь уже и я. Такой же потерянный, чумазый, чуть сгорбившийся, я буду медленно идти по полю, иногда останавливаясь и растерянно оглядываясь по сторонам. Потом я буду опускаться и подбираться с опаленной земли золотистые бочонки патронов, эмалевую красную звездочку с пилотки какого-то бойца и так далее. Наконец в самом центре поля мы встретимся и возьмемся за руки».

Словом, сюжет этого пропагандистского ролика у меня уже сложился, и оставалось дело лишь за его реализацией. Решив ничего не откладывать в долгий ящик, я тут же потянул за собой оператора с камерой. Уже в приемной оператор, как оказалось, совершенно адекватный дядька средних лет, надиктовал мне кучу номеров телефонов нужных людей, способных организовать и поле с воронками, и танк, и бойцов с оружием, и еще много чего другого.

Мысленно потирая руки от предвкушения такого «вкусного» задания, где я мог бы развернуться в полную силу, без оглядки на других, я почти вылетел из приемной и быстро зашагал по коридору. Прямо мне навстречу шагах в четырех-пяти вышагивал какой-то сухонький старичок с круглыми очочками и почти козлиной бородкой. Если честно, в этот момент я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Уж больно неестественной и комичной мне казалась эта узкая длинная бородка, должная принадлежать скорее фокуснику из цирка!

«Бородка, конечно, у дедка зверская… Черт, что-то очень уж знакомое у него лицо. Какой-то местный босс, похоже. Во как охрана вытягивается при его виде. Подожди-ка… Ой! Чего это с ним?!» Бодро шагавший старичок вдруг схватился за грудину и начал заваливаться на пол. Его неестественно бледное лицо мелькнуло у меня перед глазами словно в замедленной киноленте. «Б…ь, это же Калинин! Всесоюзный староста!»

– Михалыч! – тут же рявкнул я в сторону «бати», забыв и о маскировке, и о посторонних людях. – Приступ у него! За врачом давай! – Михайловский, бросив быстрый взгляд на оседавшую фигуру Калинина, уже рвался обратно в приемную, к телефону. – Быстрее, мать твою!

Огромными прыжками бешеного лося я покрыл расстояние, отделяющее меня от валявшегося деда. Одним движением стащил с него пиджак и, свернув его подушкой, подложил ее под верхнюю часть спины. Потом с мясом вырвал часть ворота рубашки и обнажил ему всю грудину.

– Назад, б…ь, назад! – заорал я, едва только двое или трое с ближайшего поста с шумом бегемотов начали садиться рядом со мной. – Лучше воздухе ему дайте. Да, черти беременные, машите в его сторону чем-нибудь!

«Черт, черт! Приступ?! Бледный как смерть… еле дышит… Рука вон на грудине до сих пор. Точно инфаркт накрывает… Нитроглицерин нужно и аспирин разжевать?! Б…ь, откуда?!» Старичок еле-еле мелко дышал полуоткрытым ртом. «Ладно, это дело врача! А мы попробуем точку скорой помощи! Так… Вот грудь, соски нужно соединить одной линией, на которой примерно в середине у него будет эта самая точка… Нажатие на нее должно быть очень болезненным». Примерно прикинув точку, я несколькими движениями большого пальца начал ритмично жать на нее. Через каждый десяток секунд я с силой давил на мизинцы старика, зная, что и это может помочь больному ослабить приступ.

«Давай, давай! Ну?!» Снова и снова я давил на эти точки. Бойцы с какой-то яростью махали на нас снятыми гимнастерками, создавая целый поток воздуха. «Ну, ну?! Порозовел, что ли, немного?! Давай, дедуля, давай! Точно, вроде раздышался немного…»

В этот момент мне на плечо кто-то положил руку.

– Ну куда ты лезешь?! – вновь рявкнул я шипящим от злости голосом. – Врача, б…ь, лучше тащи! Где этого черта носит?!

Рука с моего плеча исчезла, однако тут же раздался вежливый строгий голос:

– Этот черт, которого вы изволите вспоминать, уже здесь. И он прямо за вашей спиной…

Глава 18. Интерлюдия 29

г. Москва

Кремль

В кабинете было тихо. Сидевшие за столом двое так давно знали друг друга, что это установившееся молчание было для них своеобразным продолжением разговора.

– Знаешь, Лаврентий, вчера я снова разговаривал с нашим гостем… – Сталин в задумчивости касался бархатистой поверхности тяжелого книжного тома, который лежал на поверхности прямо перед ним. – И у меня вновь возникли сомнения по поводу него. А не вводит ли он в заблуждение нас относительно того, что произойдет? Такое ли будущее, каким он нам его описывает? У меня сложилось впечатление, что он нам рассказывает не все… далеко не все, а только то, что выгодно ему.

Берия, все это время буквально буравивший глазами Верховного, сейчас очень сильно напоминал бойцовского пса, у которого с пасти капала слюна и он ждал лишь команды, чтобы вцепиться в горло жертве. Хотя кто мог поручиться, что это впечатление было реальным и действительно отражало суть этого человека.

– Он рассказывал о нашей партии страшные вещи, Лаврентий, – тяжелый взгляд глаз Сталина вновь остановился на сидящем наркоме. – По его словам, в партии большевиков уже сейчас полно подонков и моральных уродов, а через какой-то десяток лет их станет еще больше. Лучшие, говорил он, лягут в землю на этой войне, а самые хитрые, лживые приспособленцы выживут и станут плодиться дальше… Тяжело мне было это слушать…

Видно, и всесильного наркома услышанное задело за живое. Он несколько раз порывался встать, а его покрытое красными пятнами лицо практически пылало гневом.

– Подожди, подожди… – Сталин махнул рукой. – А может он прав, товарищ Берия? – вдруг неожиданно перешел он на официальное обращение к наркому, чем заставил его вздрогнуть. – Давно ли мы расчищали то дерьмо, что оставил Ежов? А? Есть мнение, что и сейчас комиссариат государственной безопасности допускает массовые нарушения социалистической законности, – красные пятна на лице наркома мгновенно сменились смертельной свинцовой бледнотой. – Как вы считаете, товарищ Берия, много ли подонков служит под вашим началом?

Не надо было быть психологом, а тем более и экстрасенсом, чтобы понять, что Сталин начинал заводиться.

– Неужели наш потомок прав? Неужели наша партия, кровь и плоть советского народа, становится прибежищем негодяев и приспособленцев? А как же эти твои бесконечные реляции и рапорты о тысячах пойманных и расстрелянных шпионах, вредителей? Объясни мне… – с тяжелым вздохом Сталин встал с места и глухим голосом продолжил: – Молчишь… – уже не спросил, а скорее констатировал хозяин кабинета. – Значит, есть в этих словах правда… и плохо, очень плохо мы работаем, если наши потомки такого о нас с тобой мнения. Разве об этом мы думали, когда гнили на царской ссылке или шли в атаку на офицеров под Царицыном?

Лаврентий Павлович уже превратился в каменную статую и лишь поблескивание стекол его пенсне еще говорило о том, что он дышит. Он, прожженный аппаратчик с громадным опытом подковерной борьбы, прекрасно понимал, что в его ведомстве можно найти такие нарушения, за которые с легкостью если не поставят к стенке, то отправят рубить лес точно. И это понимание, что он в доли секунды может превратиться из всесильного наркома в обвиняемого, все сильнее и сильнее накрывало его.

– Я, Лаврентий, много размышлял после этой встречи с нашим потомком, – уже давно вставший с места Сталин, прохаживаясь, остановился за спиной наркома. – Думаю, нужно разобраться по-большевистски с этой порочной практикой в органах государственной безопасности… Что же мы за власть такая рабочих и крестьян, если нас уже стали бояться сами рабочие и крестьяне? Есть мнение наделить Наркомат государственного контроля дополнительными функциями по контролю всех сфер экономической и общественно-политической жизни Советского Союза, возродив славные традиции рабоче-крестьянской инспекции. Наряду со специальным институтом цензоров, имеющих право проверять деятельность любых советских и партийных должностных лиц, необходимо предусмотреть возможность участия в работе Наркомата государственного контроля рядовых граждан. Необходимо довести до каждого рабочего, колхозника, деятеля науки и культуры, бойца и матроса Красной Армии, что, обнаружив нарушение социалистической законности, партийной дисциплины, морально-нравственное разложение должностных лиц, он не только имеет право, но и обязан сообщить об этих фактах в Наркомат государственного контроля…

Сталин вдруг замолчав, прервавшись на фразе, и медленно пошел к окну. Постояв возле него несколько секунд, он вновь вернулся к столу.

– И еще… Мы с тобой, Лаврентий, давно знаем другу друга, и, думаю, ты понимаешь всю серьезность ситуации… Нам всем дан важный шанс избежать многих наших ошибок, за которые и ты в том числе несешь персональную ответственность, – по идеально выпрямленной спине Берии в этот момент можно было смело выверять вертикальный уровень. – И я тебя сейчас даже не предупреждаю, а прошу как старого товарища, не ошибись теперь.

* * *

Я тихо прикрыл за собой дверь кабинета Сталина и, не глядя на сидевшего рядом с Поскребышевым «батю», вышел в коридор, где с облегчением привалился к оббитой деревянными панелями стене. И едва мои лопатки коснулись твердой поверхности, из моего рта тут же вырвался облегченный выдох.

– Вот же сукин сын, – едва слышно выдал я, еще не отойдя от очередной, уже бог знает какой, встречи с вождем. – Прямо-таки генератор идей какой-то…

«Силен все-таки мужик… Вот же черт! Знаю ведь, что и за репрессии он ответственен, и за катастрофическую коллективизацию, и, по-хорошему, за поражения первых дней войны, но… ведь фигура! Какой масштаб и размер!» Я снова и снова поражался гибкости ума этого, в сущности, уже немолодого человека, его потрясающей способности находить элегантные решения из непростых положений. «А я уже думал, что из меня, как из лимона, все выжали… Он же, красавчик, еще нашел, что с меня поиметь!»

– Это еще что за новое назначение? – меня затормошил Михайловский, до которого, видимо, тоже довели, чем нам еще придется заниматься. – Какой-то Совет по разработке предложений по совершенствованию советской науки и техники? Товарищу Сталину ты, что ли, предложил это?

Видимо, «бате» новая работенка заранее не понравилась. И если честно, это было неудивительно… Сталин предложил мне вспомнить обо всех научных и технических новинках, которые использовались в моем времени в быту, производстве, искусстве, военном деле и так далее. Насколько я понял, в моих записях каждое «чудо» из будущего должно быть описано следующим образом: наименование, предназначение, внутреннее устройство. Естественно, описывать все это надо с вариациями, что я хозяину Кремля и постарался втолковать. Мол, пользовался я дома микроволновой печью, но откуда я мог знать ее устройство?

– Я, «батя», удивлен не меньше твоего. Но, если честно, это охрененно дальновидное решение, – и я действительно так считал. – Ведь даже эта страшная война, что полыхает в сотне километров от этого места, когда-нибудь кончится. И тогда нам зверски понадобятся оригинальные идеи, прорывные технологии, чтобы как можно скорее наладить в стране нормальную жизнь.

Вижу, «батя» еще не догоняет. Мое сумбурное объяснение явно ничего для него не прояснило.

– Вот смотри… – я чуть потянул его за ладонь, усаживая на корточки. – Все останется таким же, как и прежде. Я снова буду много писать, вспоминать, фантазировать, а ты… получается… руководить и прикрывать меня от остальных. Потом всю эту писанину о новых приборах и устройствах мы отправим ученым, которые и будут разбираться, где тут правда, а где ложь.

Однако на самом деле задумка Сталина была гораздо глубже… Как я понял, он пытался с помощью моего опыта и знаний сделать для советских ученых задел на будущее. Ведь мое знание о технологиях, устройствах и всякого рода машинах, да и о самой обычной жизни он воспринимал не как мертвый груз, а как руководство к действию. Как мне показалось из разговора, этот бывший семинарист, всего добившийся собственным трудом и гигантским упорством, смог разглядеть за моими обрывочными рассказами о будущем главное – идеи, которые сейчас обгоняли вся и всех!

Сталин решил создать специальный исследовательский орган, состоящий из ученых, преимущественно технарей, и, как это ни странно, из советских фантастов. Да-да, он решил привлечь к работе в Совете по разработке предложений по совершенствованию советской науки и техники таких писателей-фантастов, как Беляев, Казанцев, Адамов, и некоторых других, чьи имена были известны каждому мальчишке Союза. Именно с помощью этой гремучей смеси из «профессиональных» фантастов, придумывающих будущее, и ученых, его фактически создающих, он решил и проверять на вшивость все мои идеи.

– Вот так-то, «батя», у нас с тобой появилась еще одна работенка, – Михайловский со вздохом кивнул; как я уже понял, он с легкостью читал между строк и всегда понимал, когда нужно просто кивнуть и согласиться без всяких вопросов. – Пойдем, надо бы нам хотя бы попробовать поработать…

И лишь придя домой и сев за стол, на поверхности которого лежала пачка бумаги и пара остро заточенных карандашей, я понял, насколько сложная работа мне предстояла. Чуть ли не час я лупил глаза, вглядываясь в пустоту, и пытался понять, с чего мне начать и нужно ли придерживаться какой-нибудь классификации или просто валить все в кучу. «Что так и писать о том, что в голову придет? Начать с микроволновки, чайника со свистком и ножа для карвинга, потом скакануть на полимерную смолу для украшений и 3D-пазлы, а после этого начать описывать боевые дроны с ракетами и пулеметами, радиоуправляемые роботы-минеры и прочее, и прочее? На десерт можно рассказать и о селфи-палках, электронных играх, очках виртуальной реальности… Б…ь! Это же будет каша, в которой сам черт ногу сломит!» Словом, нужна была хоть какая-то система описания приборов и устройств из будущего.

«Как лучше их делить? На бытовое и военное назначение? На обычные и специальные? На сложные и простые? А куда тогда деть медицинские? – я и не заметил, как чуть ли не до половины сгрыз карандаш, хорошо хоть с тупой стороны. – Ладно, пожалуй, лучшим классификатором здесь будет сфера применения… Короче, начнем с тех, что применяются на кухне: для приготовления пищи и напитков, заготовки солений и варений и так далее. Думаю, наш дорогой И Вэ оценит. Ведь это именно при нем, кажется, была издана та самая книга о вкусной и здоровой еде… Итак, газовая плита с духовкой или газовая панель с духовым шкафом – очень удобны для приготовления пищи в отдельной квартире, малогабаритны, просты в эксплуатации и, по-хорошему, довольно инновационны…»

Глава 19. Интерлюдия 30

г. Берлин

Подземный бункер Гитлера

В огромном кабинете среди десятков сидевших генералов, имперских министров и промышленников царило тяжелое молчание. Не было слышно ни дружеских разговоров, ни доверительного шепота. Роскошное внутреннее убранство кабинета с крикливыми позолоченными панелями из ценных пород дерева, большими двухметровыми зеркалами, высокими древними античными вазами еще более усиливало эту давящую и удушливую атмосферу страха. В застывших или бродящих по стенах взглядах людей читалось лишь напряженное ожидание…

Вдруг со стороны входа в кабинет послышался быстрый, чуть шаркающий звук приближающихся шагов, отчего стоявшие у дверей два высоченных эсэсовца в парадной форме вытянулись еще сильнее.

Наконец обе створки дверей распахнулись, и в кабинет стремительно ворвался Гитлер. Невысокий, с чрезвычайно подвижным нервным лицом, на котором неестественным пятном смотрелись короткие усики, он тут же начал кого-то искать бешеным взглядом, полным ярости и гнева. И каждый, на ком мимолетно останавливался этот взгляд, на какое-то мгновение застывал, переставая дышать, и мертвенно бледнел.

– А-а! Геринг! – показывая зубы, хищно улыбнулся Гитлер при виде застывшей многокилограммовой туши «главного летчика» Рейха. – Рейхмаршал… Рейхминистр авиации, – медленно и неторопливо перечислял Гитлер, но эта его неторопливость и сдержанность никого не обманывала, все – и лучше всех сам Геринг – понимали, что это лишь затишье перед бурей и вот-вот последует взрыв. – Что ты молчишь?! – вдруг заорал он, вскидывая руки перед собой. – Это ведь по твоей милости мы прячемся здесь под землей, словно крысы! Мы, покорившие всю Европу, вынуждены со страхом смотреть в небо, каждую секунду ожидая прилета бомбардировщиков жидобольшевиков! И какого черта, я спрашиваю, мы, имея тысячи и тысячи лучших новейших истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков, должны прятаться от солнца?! Кто еще недавно нас с таким жаром убеждал, что у Сталина больше нет самолетов и нашим войскам не нужно опасаться бомбардировок?! Кто этот олух?! – брызжа слюной, он все громче и громче бросал в сторону Геринга эти вопросы. – Кто, я спрашиваю?!

Геринг сидел, не открывая рта и переживая этот взрыв эмоций. Гитлеру нужно было дать возможность выпустить пар. В такие моменты ему было совершенно бесполезно что-то говорить и объяснять, он совершенно ничего не воспринимал.

– А где рейхсминистр вооружений и боеприпасов? – в какой-то момент в голову беснующегося вождя ворвалась уже другая мысль, которая тут же захватила его полностью. – Где Тодт?

С дальнего края стола с места тут же вскочила высокая фигура абсолютно лысого генерала, преданно смотрящего на своего фюрера.

– Куда смотрит ваше министерство, Тодт?! Что это за такие сверхмощные авиабомбы, которыми Сталин бомбит Берлин? – заметив новую жертву, Гитлер с яростью пса вцепился в нее со всей силы. – Почему с таким гигантским бюджетом вы так и не удосужились создать что-то подобное? Отвечайте! Что вы молчите? Где это германское супероружие, которое заставит трепетать наших врагов?

Тодт так же, как и Геринг, благоразумно молчал, стараясь ни словом, ни делом не провоцировать разбушевавшегося вождя. Не видя сопротивления и не слыша оправданий, фюрер лишь крутил налитыми кровью глазами. Он еще несколько минут сотрясал воздух, пока наконец без сил не опустился в громадное черное кожаное кресло.

В эту секунду со стороны могло показаться, что он полностью обессилел, что этот яростный всплеск эмоций высосал из него всю энергию. Однако хорошо знавшим Гитлера было ясно, что именно такие всплески и есть стихия фюрера, который чувствовал в эти мгновения словно рыба в воде. И действительно, через несколько минут из глубины кресла раздался негромкий чуть истеричный голос:

– А что нам скажет Крупп? – взгляды присутствующих, вздохнувших с видимым облегчением, сосредоточились на знаменитом немецком промышленнике, доверенном лице фюрера. – Почему немецкая сталь, которой он так гордится и из которой сделаны наши панцеры, оказывается не прочнее бумаги? Почему жизни немецких танкистов защищает такое дерьмо, как ваша хваленая броневая сталь, Крупп?

При этих словах гримаса судорогой свела лицо Круппа, который попытался было что-то сказать, как Гитлер вновь заговорил:

– Как такое возможно, что наши герои должны воевать с комиссарами на бумажных танках? – фюрер махнул рукой куда-то в сторону, и на глазах удивленных членов совещания охрана начала заносить в кабинет металлические листы, явно бывшие частями каких-то механизмов или машин. – Разве это знаменитая крупповская сталь?

На специальное покрывало, накрывшее поверхность стола, охрана аккуратно выложила металлические пластины, которые (сейчас это стало особенно видно) были словно изъедены ядовитой кислотой. На металле почти сантиметровой толщины виднелись глубокие отверстия с растениеподобной бахромой из изъеденной стали.

– Я требую! Слышите, Крупп? Я требую в самые быстрые сроки разобраться в этом и вновь сделать металл наших танков непробиваемой броней, – Гитлера опять подбросило над креслом, и он уже стоял, опираясь руками на стол. – И вообще куда смотрит наша разведка? Канарис?! – очередной приступ накрывал фюрера. – Почему мы не имеем никаких данных о новейших вооружениях большевиков?

Интерлюдия 31

Недалеко от развилки дорог, одна из которых выходила прямиком на железнодорожный переезд, остановился грузовик, и из его кабины медленно и осторожно спустился мужчина средних лет с большой плетеной корзиной в руках.

– Ну какие тебе грибы в ноябре, Тагирыч?! – высунувшийся из кабины водитель, молодой парнишка, все никак не мог успокоиться. – Ведь всю свою татарскую плешь отморозишь! На 7-е, на праздник, вон какие морозы были… А ты еще со своей ногой в лес попрешься! – водитель ткнул пальцем в левую ногу своего пассажира, большую часть которой составлял деревянный протез – темная, неприглядная дубина. – Лезь давай в кабину. Со мной прокатишься до переезда, а потом я тебя назад подброшу, откуда и взял. Ну?

Дядька криво усмехнулся на такое предложение и поправил большую заячью шапку, из-под которой выбивались иссиня-черные волосы.

– Эх, малы[2], не знаешь ты леса, совсем не знаешь, – татарин хитро прищурил глаза и покрепче ухватился за свою клюку. – Сейчас еще такие опята встречаются, просто загляденье, – говорил он, мешая русские слова с татарскими. – А то, что они подморожены, так ничего, все съедим. Качан ашарга телисен, нибаре бара[3].

На что парень вздохнул и с непониманием махнул рукой – мол, хозяин-барин! Через пару секунд он с силой грохнул дверью, и грузовик покатил дальше.

Его же бывший попутчик еще долго провожал взглядом уезжавший вдаль грузовик, пока наконец тот не исчез за поворотом. После этого дядька еще немного потоптался на месте и лишь потом сошел с дороги на едва заметную в подмороженной траве тропинку.

Земля под его ногами была хорошо утоптанной и крепкой как камень, отчего даже с его одной ногой идти было легко, и отдышка его почти не беспокоила. Словом, он и не заметил, за какой-то час отмахал уже четверть своего пути, за который, как это ни странно, так ни разу и не нагнулся за очередным грибом.

– Гм… А хазер каре барэга?[4] – в недоумении забормотал мужичок, когда дошел до приметного места – высокого раскидистого дуба, растущего почти у самого края начинавшегося оврага. – Мэнда кемдя юг[5].

В этот момент сзади словно из ниоткуда появился другой человек, довольно высокий, затянутый в мешковатый серый камуфляж, и попытался провести удушающий прием. Но одноногий вдруг резко присел и тут же размашисто ударил за спину ножом, волшебным образом возникшим в его ладони.

– Смотрю, ты совсем не растерял былой хватки, Иванофф, – после недолгого бодания на месте хриплым голосом с отчетливым акцентом заговорил высокий. – Все так же крепок и быстр.

Мужичок, едва услышал этот голос с характерными треснутыми обертонами, сразу же обмяк и опустил руку с ножом. Он явно узнал говорящего.

– Гм… – татарин, стараясь не делать резких движений, медленно развернулся и со странной гримасой удивления и злости впился глазами в фигуру напавшего на него. – Герр майор… Ваши уроки в разведшколе не прошли даром. Да и подарок ваш, – мужичок постучал по своему протезу. – Не дает ничего забыть.

Однако майора Абвера Гельмута Кельке, подготовившего более десятка диверсионных спецгрупп для заброски в русский тыл, было не так просто смутить.

– Все не можешь забыть… – майор снял каску, тщательно обернутую веревочной сеткой с пучками засохшей травы, и провел ладонью по вспотевшим волосам. – А зря! Без ноги ты есть никому не интересен. Без ноги ты есть идеальный тайный зольдат. Так что прекращай ныть! Ты принес Panzerknacke? – в голосе майора слышалось нетерпение. – Ну?

Татарин угрюмо кивнул и, тяжело опустившись на землю, начал отстегивать от колена протез. Едва все ремни были отстегнуты, как на отошедшей от колена деревянной болванке с кожаной подкладкой открылось глубокое отверстие, из которого была осторожно извлечена небольшая металлическая трубка с пучком проводов.

– У меня как в сберкассе, – пробормотал татарин, демонстрируя трубку. – Только ракет для нее нет.

Не говоря ни слова, майор взял в руки миниатюрный гранатомет Panzerknacke. Это была уникальная разработка немецких оружейников, способная небольшой ракетой с тридцати метров пробить почти тридцатимиллиметровую броню цели. Разработан был Panzerknacke для единственной цели – бронированного автомобиля Сталина, которого должны были уничтожить диверсанты в первые месяцы войны.

Рафик Тагирович, в первом же бою перешедший на сторону немцев и согласившийся на обучение в разведшколе красноармеец, был одним из таких диверсантов, заброшенных несколько недель назад в русский тыл.

Для надежности и сохранения секретности гранатомет Panzerknacke и его боеприпасы доставлялись на место операции по отдельности, что сейчас и произошло.

– О ракетах не беспокойся, зольдат, – после быстрой проверки оружия майор вернул его обратно. – Ты их получишь… – немец быстро глянул на часы с фосфоресцирующим циферблатом и продолжил: – Сейчас переодевайся. В том мешке форма железнодорожного обходчика. Panzerknacke пока не пристегивай… Автомобиль Сталина обычно появляется где-то после 23 часов и времени у нас предостаточно. Когда цель выедет из Москвы, нам сообщат, и у тебя будет где-то около двадцати-тридцати минут, чтобы занять место обходчика. Мои люди тебе помогут. По поводу патруля не беспокойся. Мы уже двое суток наблюдаем за этим местом. Обходчика никто не проверяет. Машут рукой, и все…

Майор Кельке во время разговора продолжал внимательно следить за тем, как его бывший курсант переодевается в форменную тужурку железнодорожника.

– Слушай меня внимательно… Как только проедет очередной патруль, и мы ликвидируем обходчика, ты тут же займешь его место. Оружие уже должно быть готово к выстрелу… Автомобиль Сталина, как правило, подъезжает к переезду через 12–14 минут после патрульной группы. Запомни, твоя цель – это передняя часть «Паккарда», где сидит водитель и охранник. Об остальном не беспокойся. Грузовиком с охраной и машиной сопровождения займется группа прикрытия. Им точно будет не до тебя… – татарин кивал головой, заканчивая вставлять в ствол гранатомета небольшую ракету. – Ты должен лишь вскрыть эту консервную банку, Иванофф.

Несмотря на мандраж и сомнения, у него почти все получилось… Сигнал о выезде сталинского кортежа из Москвы пришел от агента около половины одиннадцатого вечера, когда он, уже полностью одетый в форму железнодорожника, с заряженным гранатометом лежал метрах в ста от будки. И едва только очередная патрульная группа проехала, обходчика тут же по-тихому прирезали головорезы майора. Никакого сопротивления им старик-обходчик не оказал, кажется, он даже и понять-то не успел, что на него кто-то напал.

Примерно через полчаса стоя на привычном месте обходчика, предатель точно так же, как и его заколотый предшественник, встретил машину сопровождения, заехавшую на переезд первой. Потом с замиранием сердца стал следить за приближающимся «Паккардом» Сталина, который, как и обычно, чуть притормаживал, проезжая железнодорожные пути. Пара фонарей, висевших прямо возле переезда, прекрасно подсветили здоровенный легковой автомобиль. С этого жалкого десятка метров промахнуться было просто невозможно… И едва легковая машина поравнялась с ним, как спереди и сзади раздались хлесткие выстрелы – громкие урчащие звуки двух пулеметов и десятка автоматов. Группа прикрытия начала шинковать свинцом охрану.

Нажал на кнопку электроспуска и он, приводя в действие гранатомет. Ракета тут же с шипением вырвалась из пусковой трубы и в доли секунды преодолела расстояние до автомобиля. Сразу же с громким хлопком и ярким светом машину отбросило на несколько метров в сторону, вырвав из ее борта около метра металла.

* * *

Новый день определенно начался энергично. Я бы даже сказал, исключительно энергично! Чуть ли не с шести утра «батя» меня вытащил сначала на пробежку, а затем обливающегося потом и задыхающегося потащил чуть ли не на себе в казарму к кремлевским охранникам. Как он с усмешкой выразился, такая шишка, как ты, должен уметь постоять за себя, а то тебя и соплей перешибить можно. Словом, я даже против ничего сказать не успел, как оказался в небольшом зале, где четверо из отдыхающей смены отрабатывали друг на друге какие-то приемы.

– Вон твой будущий наставник, – Михайловский кивнул на невысокого лысого мужичка, который, если честно, был совсем не богатырского телосложения. – И видом его не обманывайся… Многие делали эту трагическую ошибку и потом глубоко раскаивались… Ха, если успевали, конечно.

Мотая себе этот комментарий на ус, я тем временем внимательно наблюдал, как молодые парни бросают друг друга. Впечатление, конечно, от советских волкодавов было очень и очень необычное. Я, воспитанный на голливудских и немного азиатских фильмах и сказках о смертоносных боевых стилях, о непобедимых ниндзя и так далее, был серьезно впечатлен тем, как двигались парни. В их ударах и бросках не было никакой эффектности: ни высоких задранных к голове ног, демонстрирующих прекрасную растяжку, ни громких зловещих выдохов-криков, ни злобных гримас на лицах, ничего такого броского и привлекающего внимание у непосвященного зрителя. В каждом их движении я видел лишь эффективность и экономность или даже скупость. На матах никто не молотил руками как сломанный кухонный комбайн своими лопастями, не делал головокружительные сальто. Бойцы отрабатывали резкие прямые удары, броски и удушающие приемы.

Еще более необычно двигался их тренер – тот самый неприглядного вида мужичок, которого просто и незатейливо звали Учителем. Показывая новые приемы или поправляя уже разученные движения, он двигался совершенно естественно. Но когда против него на учебный поединок выходили все четверо, эта естественность и расслабленность их раскидывала по сторонам, как игровые кегли. «Серьезный мужик. У такого не забалуешь. Хорошо, если он меня подтянет немного… О, “батя” его, походу, неплохо знает. Значит, и обо мне они уже говорили».

И тренер по всей видимости уже видел во мне своего будущего ученика. По крайней мере, это было на его лице написано, когда он шел ко мне. «Да, что-то стремновато…»

– Да… – с недовольной миной протянул тренер. – Хлипковат. Салабонист больно. Ему бы, Леша, физику сначала немного подтянуть, а потом уж ко мне. Бегом, гимнастикой и гантелями заняться. И через пару месяцев, глядишь, из него бы кое-что и получилось.

– Никак. Времени в обрез, – «батя» уж очень выразительно провел по горлу, от чего у меня заныло нехорошо под ложечкой. – Поверь, его просто необходимо подтянуть по базе. Он очень важен. Очень…

Не знаю, что в тоне Михайловского задело тренера, но он странно оглядел меня с ног до головы, видимо, пытаясь найти эту самую особенную важность для страны.

– Ладно, Алексей, я возьмусь, – наконец мужичок рубанул рукой. – Обо всем потом поговорим. Сначала погляжу я, как он двигается… Дмитрий, значит, – я, стараясь, чтобы это выглядело уверенно, пожал протянутую мне руку. – Зови меня Тренер. Для начала пройдись до стены и вернись назад.

Просят, значит, надо. Я медленно прошагал до стены и, развернувшись, пошел обратно.

– Так, ясно, – пробормотал тренер, хотя мне-то было ничего не ясно. – Бери вон ту деревяшку и попробуй ударить меня.

Рукой он показал в сторону невысокого столика, на котором была разложена всякая всячина: макеты ножей, топора, сабли и пистолета; какая-то хреновина, похожая на штык-нож; небольшая деревянная лопатка и даже вилка. Тренировочный инвентарь был довольно богат, и вскоре мне предстояло полностью прочувствовать на своей шкуре все его разнообразие.

– Нож? – спросил я, немного потерявшись при виде такого богатства. – Хорошо.

В этот момент у меня мелькнула одна идея, которая позже спасла мне жизнь. Правда, сейчас я даже разжевать ее не успел.

– Ну?! – прикрикнул тренер на мою заминку.

И я ударил! Ударил как мог! Размашисто, с замахом сверху. Естественно, мои богатырские движения не удивили мастера, каким-то неуловимым движением вдруг оказавшегося у меня за спиной и сразу же мягко толкнувшего меня на мат.

– Подъем! – недовольно произнес мужичок, с явным презрением поглядывавший на растянувшегося меня. – Еще раз! Нападай!

Я быстро вскочил на ноги и, выставив нож перед собой, бросился вперед. Но тренер снова ушел куда-то в сторону, а я вновь оказался на мате.

– Резче бей! – крикнул тренер. – Резче! Не мямли! Раз! Удар! – рука его, словно пика, рванулась вперед, а потом еще раз и еще раз. – Раз! Удар! Встать! Еще раз бей!

У меня уже ощутимо «пригорело». «Ах ты, сморчок! Стивен Сигал недоделанный! Сейчас я тебе покажу кое-что из арсенала Джеки Чана». Разозленный, я начал наносить перед собой резкие сабельные удары, выученные мной в период недолгого увлечения корейским ножевым боем. «Подставься только, старый хрыч! Только попробуй!» Мечты, мечты! Меня снова подловили на излете и на этот раз не просто уронили, а бросили чуть ли не через голову. Отправленный в дальнюю часть комнаты, я, словно мешок с мусором, шмякнулся на голый пол.

– Тут работать и работать, Алексей, – недовольно проговорил тренер. – Связки и растяжка ни к черту. Резкости и реакции не хватает. Одно преимущество – молодость… Смотри… Подтянуть его попробую, но много обещать не буду. Волкодав из него вряд ли получится, а на троечку попробовать можно. С ударами по болевым точкам поработаем, над реакцией немного поколдуем. Будет заниматься, то через пару месяцев результат увидим…

Они с «батей» еще о чем-то переговорили, а потом я наконец с кряхтением смог подняться. До выхода из комнаты пришлось ковылять, едва ли не охая при каждом шаге. Мне казалось, что в спине болело исключительно все.

– Не скули, – улыбнулся «батя». – Вечером еще одна тренировка и новые ушибы и синяки. О старых ты сразу же забудешь.

Я же молчал, не реагируя на его подначки. Не знаю, как так получилось, но испытываемая мною боль и злость вновь сыграли своеобразным раздражителем, который заставлял меня генерировать все новые и новые идеи. «Деревянные ножи, макеты сабель и топоров – это же древность. Вместо гранат на тренировке они что, бутылки используют? Здесь точняк нужно нормальное нелетальное оружие – шокеры, страйкбольные воздушные пушки, дымовухи, оглушающие взрывпакеты, гранаты с резиновыми шариками… А то несерьезно». Правда, мои синяки на спине и заднице как раз говорили о серьезности этих странных дедовских упражнений и приспособлений для тренировки. Однако мою фантазию уже было не остановить. На глазах удивленного «бати» я тут же перестал вздыхать и охать и вприпрыжку понесся домой, чтобы приступить к творчеству.

Уже сидя у себя в комнате и грызя карандаш, я стал копаться в своих воспоминаниях. Нужно было решить, что я могу сделать прямо сейчас, вот на этих самых коленках и желательно своими руками. К Верховному, как показал мой опыт, лучше идти не столько с идей, сколько с уже ее воплощенной частью. «Пневматический пистолет вот так сразу у меня не получится. Вроде бы просто: баллон, насос, ниппель и трубка. Да ни хрена! Тем более пневматическое оружие уже давно известно. Короче, оружие из страйкбола пока пролетает. Конечно, как идею для тренировки местного спецназа предложить надо будет. Так, что там еще?»

К счастью, методом перебора я вышел на шумовые и световые гранаты, некое подобие которых в свое время делал. Словом, в юности баловался я, как и многие подростки, такими штуками, с интересом собирая всякие взрывающиеся и шипящие штуки. «Решено, сейчас сварганим свето-шумовую бомбочку, а потом где-нибудь ее проверим».

С ингредиентами, как оказалось, проблем не возникло совсем. Для особо запомнившейся мне такой взрывающейся и светящейся штуки нужен был магний, который «батя» уже давно нашел у какого-то фотографа, марганцовка и алюминиевая пудра.

– Приступим… – в предвкушении потер я ладони.

«Батя» был отправлен на поиски алюминиевой пудры, марганцовки, бенгальских огней и старого доброго пороха, а я, вооружившись ножницами и клеем, начал мастерить корпус моего будущего изделия.

– Вот же дерьмо! – клей просто никак не хотел держать свернутую трубку корпуса. – Как же хреново без скотча. Не изобрести ли? Ага, изобретешь, как же…

Вскоре мне все же удалось склеить первую трубку, затем две втулки – заднюю и переднюю. После этого час-полтора ушли на изготовление еще шести таких корпусов.

Едва я успел отмыть руки от этого чертового клея, как «батя» принес все остальные ингредиенты. Оказалось, с магнием и марганцовкой проблем не возникло. Первое он достал у того же самого фотографа, второе – в аптеке. С алюминиевой же пудрой оказалось не все так просто. Опилки из алюминия можно было притащить десятками килограммов, а вот для превращения их в более мелкую фракцию нужен был особый агрегат. К счастью, статус едва ли не сына Вождя и его персонального гостя позволял мне и Михайловскому открывать многие двери без всяких усилий. Так что пудру мне тоже доставили, правда, лишь к вечеру.

И наполнять свои гранаты этой смесью я начал уже около шести часов. Пришлось погадать с пропорциями смеси, с размерами отверстия для бенгальского огня, который должен был выступить в качестве бикфордова шнура.

– Покажешь свое чудо-оружие? – готов был поклясться, что «бате» было очень любопытно, что у меня такое получилось на выходе.

Я уже хотел было кивнуть, как дверь в нашего жилища постучали и сразу же вошли. Появившийся в проеме старший лейтенант, постоянно нас сопровождавший козырнул и сразу же с порога огорошил нас неожиданной новостью.

Оказалось, что Верховный решил устроить на даче закрытый показ моего только что скроенного пропагандистского ролика, про который ему кто-то «напел» совершенно ужасные вещи. Мол, там мы, советское государство, показаны совершенно неправильно с идеологической точки зрения, без веры в нашу победу над врагом. Как по секрету выдал Поскребышев, по-отечески переживавший за меня, мою тушку обвинили еще и в очернении социологического образа жизни, в низкопоклонстве перед Западом. «Б…ь! Слов просто других нет! Уроды! Сами ни хрена не делают, а только рты свои открывают и дерьмом обливают. Собственными же руками им бошки поотрываю… И Большой Босс ведь не хочет понять, что из-за этих подпевал все хорошее и новое на корню гибнет».

Под эти отнюдь не радостные мысли я продолжал пялиться в боковое окно автомобиля и всматривался в сплошную темень. Приближавшееся к полуночи время мне совсем не давало возможности поглазеть на дорогу. И лишь изредка, на очередном повороте, фары автомобиля вытаскивали из черноты куски безрадостной картины поздней осени – совершенно голые деревья, на которых стаями сидели нахохлившие вороны; пустые черно-белые поля, едва припорошенные грязно-серым снегом.

– Товарищ Михайловский, сейчас переезд, а потом и до места рукой подать, – одним ухом я зацепил кусочек от реплики водителя Сталина, отвечавшему на вопрос «бати». – Километров десять осталось… Сын ваш там не замерз?

Я буркнул в ответ что-то отрицательное и снова уткнулся в окно. Мысли о предстоящем просмотре и обсуждении меня никак не оставляли в покое. «Сто процентов, эти черти заранее накрутят Сталина. Короче, смотреть он будет уже хорошо заряженный».

Автомобиль тем временем стал снижать скорость. В переднее стекло было видно большое яркое пятно, которое, словно пузырь, захватывало невысокую будку обходчика с клубящимся над ней дымком, стоявшего его самого и еще неровный круг железнодорожных путей примерно в два десятка метров в диаметре. «Немного осталось ехать… Вон и обходчик тусуется. Трясется, поди, думает, что сам Хозяин едет. А что, “Паккард” приметный, Большой Босс на нем каждый день до дачи мотается».

Когда мы подъехали еще ближе, то мне удалось рассмотреть фигуру обходчика. Он, одетый в форменную тужурку с большим количеством пуговиц и теплую зимнюю шапку, действительно тянулся перед ними. Казалось, еще немного – и он по стойке смирно встанет.

Мы уже почти поравнялись с ним, автомобиль еще больше сбросил скорость. «Этот дядька, похоже, сейчас и честь отдаст… Ха-ха… Точно, руку поднимает. Стоп! Чего это он? Мать вашу…»

Не веря своим глазам, я увидел, как из поднятой руки обходчика, невысокого, чуть скособоченного мужичка, выглядывает какая-то странная толстая трубка, которой у него просто не должно было быть. При этом на лице его вдруг застывает какое-то отчаянное выражение.

– Ой! – повернувшийся ко мне что-то сказать «батя» вдруг рванул с переднего сидения назад, одновременно крича во все горло. – Газу! Газу, мать твою!

Тут же спереди и сзади нас начали колотить пулеметы, превращая в решето и грузовик охраны, и передовую машину сопровождения. Патроны винтовочного калибра с детского расстояния в полсотни метров прошивали на раз тонкий металл машин, поражая сидевших внутри и корежа внутренности двигателя.

– Гони! – шофер уже вжал педаль в пол, и заревевший диким зверем тяжелый «Паккард» едва не прыгнул вперед, как фальшивый обходчик открыл стрельбу. – Димка!

Последнее, что я увидел перед выстрелом этого выкидыша гранатомета и прыжка на меня «бати», было яркой вспышкой сгорающих пороховых газов. Почти сразу по машине нечто ударило с чудовищной силой, бросая ее на несколько метров в сторону и вырывая из нее целый кусок металлической поверхности.

– …ка! Димка! Ты слышишь меня?! – из забытья меня вытащил хриплый голос Михайловского. – Да очнись ты, черт тебя дери! Димка! Очнись, миленький! – и в голосе слышалось столько боли и безысходности, что я попытался собраться. – Ну вот, миленький… Давай, давай.

Я открыл глаза и сразу же уткнулся в его бледное, без единой кровинки, лицо. Тяжело дыша, он пытался мне что-то вложить в руку.

– Соберись, сынок, – я перехватил его руку и почувствовал характерную тяжесть пистолетной рукоятки. – Возьми… Слышишь, со всех сторон обложили нас, твари.

И спереди, и сзади продолжалась активная стрельба. Судя по всему, часть моего сопровождения то ли из грузовика, то ли из первой машины уцелела и сейчас суматошно отстреливается.

– Слушай… внимательно, – слова ему давались с трудом. – Сейчас выходи из машины и ползи в сторону железки. Стреляют с противоположной стороны. Доползешь до первых деревьев и забейся под какой-нибудь корень, – от тяжелой отдышки Михайловский замолчал и смог продолжить лишь через несколько минут. – По лесу не бегай, не ори и, ради бога, не пали во все, что движется… Противник у нас опытный. В два счета тебя спеленают… Спрячься и сиди… Стрельбу должны услышать, и наши здесь скоро должны быть… Иди, иди.

Только сейчас я обратил внимание, что взятый у него пистолет был липкий от крови.

– Куда попали? – не давая ему закончить, я попытался перевернуть его на спину.

– Уходи, сынок, – «батя» из-за пазухи тянул другой пистолет. – Тебе нельзя попасть в руки врага. Уходи! – рука его вцепилась мне в ворот и притянула к нему. – Уходи, слышишь?! Я отвлеку их…

Я осторожно отцепил его пальцы и несколько секунд пристально смотрел на него, стараясь запомнить черты лица. Судя по утихающей стрельбе, наши шансы уцелеть в этой засаде приближались к нулю. Тут же, словно чувствуя, что мы больше не увидимся, Михайловский нащупал мою руку и… после тяжелого вздоха затих.

«Все, приехал…» Я растерянно смотрел то на лежавшего без движения «батю», то на сразу же за ним развороченную боковину автомобиля. Бронебойный заряд вырвал почти полуметровый кусок из середки, а все остальное просто вмял внутрь, отчего эта часть «Паккарда» представляла собой сплошные железные заросли. «Умер… Б…ь!» Со смертью «бати», с которым я за это короткое время сильно сблизился и который по-настоящему заботился обо мне, я совсем растерялся. Паники добавлял и переданный им пистолет в липкой холодной крови. «Походу, и мне амбец!»

Растерянно переведенный взгляд в переднее окно, стекло которого частью вымело, словно метлой, частью рассыпало впереди стеклянным крошевом, выхватывал десятка полтора темных фигурок в камуфляже. Свет качающихся на ветру фонарей переезда был неровным и выхватывал все время то одну группу диверсантов, то через секунду уже другую. Они ходили между двумя машинами сопровождения и добивали лежавших бойцов. То и дело слышались экономные очереди на два-три патрона, от которых я всякий раз резко вздрагивал. Было ясно, что нападавшие зачищают оставшихся в живых и через несколько минут займутся самым лакомым кусочком – товарищем Сталиным, как они думают.

И только это до меня дошло, я едва не подпрыгнул на своем месте. Сердце забухало с такой силой, что меня начало трясти.

«Черт! Черт! Черт! Валить надо! – со стороны «бати» было не выбраться, с моей дверь заклинило; оставался лишь один выход – заднее стекло. – Б…ь, соберись! Страшно-то как!»

Наконец я решился. Выстрелы становились все реже, а голоса диверсантов раздавались все громче. Вдобавок на самом ближнем к переезду фонаре с хлопком разлетевшихся осколков стекла взорвалась лампочка, и сталинский «Паккард» и прилегающая к нему территория погрузились в темноту. Словом, медлить было нельзя.

Я еще раз огляделся. «Пальто придется сбросить. В нем не пролезу. Пистолет “бати” однозначно беру… А это у нас что?» Мой шарящий взгляд упал на плотную котомку, валявшуюся в ногах у «бати». «Ха! Да это же мои подарки для Верховного! Мои крохи! Как же вы вовремя подвернулись! Мои крохотулички! Остались спички… Мои бомбочки ведь нужно чем-то поджечь». К счастью, в одном из карманов Михайловского оказалась зажигалка. Я просто совсем забыл, что он был курящим.

Мой план был не замысловат, а точнее элементарен. Осторожно выбраться из автомобиля и дождаться, когда большая часть группы начнет подходить к «Паккарду». После этого кинуть пару-тройку, сколько удастся, свето-шумовых гранат и под прикрытием поднявшейся неразберихи свалить в сторону леса, где и попытаться спрятаться. Естественно, этот план совершенно никуда не годился, так как в нем были десятки допущений… Если вся диверсионная группа соберется вместе, если мне удастся незаметно выбраться из машины, если мои поделки действительно окажутся реально действующими, если меня не заденет шальной автоматной очередью.

К счастью для меня, все сложилось более чем удачно. Как говорится, новичкам или дуракам везет! В моем случае очень похоже, что речь именно о дураке.

Стащив с себя пальто и скинув шапку, я в одном свитере ужом проскользнул в заднее окно и юркнул за багажник. Отсюда мне оставалось наблюдать за цепью бредущими диверсантами, которые дорогу и лежащие тела подсвечивали себе фонариком. Еще тяжелее было ждать нужного момента, когда они начнут подбираться ко мне ближе. Неправильно выбранная секунда для броска гранат могла стать для меня роковой.

«Вот же, б…ь! Спрятался, называется, от войны…» Одетого лишь в тонкий свитер и брюки, меня начинало ощутимо колотить. Хотя грешить здесь лишь на один холод было неправильно. «Охренеть, ведь не на фронте грохнут. А если бы в кортеже был Верховный? Действительно настоящие отморозки!»

Пальцы с зажатой в них зажигалкой уже закоченели, и мне пришлось их чуть ли не в рот засунуть, чтобы они окончательно не превратились в ледышку.

«Подходят». Мечущиеся по земле светящиеся пятна от фонариков становились все ближе и ближе. «Секунд десять и все…»

В этот момент с хлопком перегорел еще один фонарь – самый дальний, и переезд окончательно погрузился в ноябрьскую темень. Пожалуй, именно это стало тем, что смогло перетянуть чашу весов в мою сторону.

«Пора». Прямо передо мной на расстеленной ткани лежали пять из семи моих бомбочек, напоминавшие толстых поросят с торчащими кверху хвостиками – бенгальскими огнями. Мне оставалось лишь поджигать эти десятисантиметровые хвостики и незамедлительно кидать сами бомбочки. «Не дай бог, херня…»

С щелчком кремния я поднес тонкий огонек к первому хвостику и тут же запустил бомбочку в сторону немецких голосов, которые, судя по всему, уже и не сомневались в своем успехе. Сразу же за первой поджег и отправил в полет вторую бомбочку, а потом и третью.

«Быстрее, б…ь, быстрее!» Не знаю по какой причине, но первый взрыв и сопровождавшая его яркая вспышка раздались лишь тогда, когда я выпустил из рук пятую бомбочку.

«Мать его!» Я каким-то чудом успел закрыть глаза, скорчившись и уткнувшись в землю лицом. Однако даже так я почувствовал, как вспышки одновременно с громкими хлопками заливали все вокруг нестерпимо ярким, почти физически ощущаемым светом.

«…Четыре! Пять!» После хлопка пятой бомбочки я выждал секунд десять и только тогда открыл глаза.

– А-а-а-а! Oh mein Gott! – совсем рядом со мной дурниной орали несколько человек. – Meine Augen! – кто звал товарища, кто-то Бога. – Gunter! Ich sehe nichts!

С другой стороны кто-то просто выл от боли, катаясь по мерзлой земле. Один из диверсантов вдруг начал крутиться вокруг своей оси и поливать все вокруг свинцом!

– Russen gehen! Russen gehen! – визжал он, как резаный поросенок. – Gegner! Gegner!

Открывшееся мне зрелище – полтора десятка кричащих от боли, ослепших, царапающих землю взрослых мужиков – было действительно настоящим чудом или свидетельством божьей благосклонности ко мне. Мои самодельные свето-шумовые гранаты вывели из строя почти всю группу диверсантов. В этой темноте череда неимоверно ярких вспышек от увесистых бомбочек напрочь выжгла сетчатку глаз немцев, превращая их в беспомощных детей.

Сказать, что я обрадовался, это не сказать ничего. Я вытащил «батин» пистолет и, поднявшись на ноги, начал стрелять в едва различимые фигуры.

– Взяли уроды?! Взяли?! – у меня начался сильный эмоциональный откат. – Да?! Комиссарского тела захотели?! А клоп-то вонючий оказался! – я уже начал нести какую-то ахинею, что приходила мне в голову. – Б…ь, патроны кончились!

Пожалуй, лишь факт отсутствия выстрелов из моего пистолета немного меня отрезвил. «Батин» ТТ выпал у меня из рук, и я, развернувшись в противоположную сторону, побежал.

И мне снова повезло. В этой темноте я не сломал себе шею и не вывихнул ногу, когда споткнулся о какой-то корень. К счастью, последний, оказалось, скрывал под собой глубокую яму, ставшую для меня неплохим убежищем. Это была размытая дождем и ручьями яма, скрывавшая меня с головой.

«Палят еще, – едва переведя дух, я высунулся из укрытия. – Да и стоны вроде еще слышны. Кажется, Бога снова вспоминают. Уроды!»

Дальше я опустился на корточки и привалился к земляной поверхности ямы. Свитер почти не спасал от холода мерзлой земли, но мне все равно было хорошо. И, кажется, я даже улыбался, понимая, что мне в очередной раз дали шанс пожить еще и сделать что-то нужное. «Значит, я пока необходим здесь. Походу, кто-то там наверху считает, что я делаю все правильно». Это действительно было непередаваемое чувство…

Мое сидение в яме продолжалась еще около двух часов. И лишь когда я уже давно задубел, а мои зубы начали выбивать громкую чечетку, я услышал отчетливый рычащий звук автомобилей, а потом и русской речи.

– Кавалерия прискакала, – прошептал я посиневшими губами и попытался встать. – Поздновато, правда, – заледеневшее тело никак не хотело мне подчиняться. – Как же холодно, б…ь.

Тело казалось мне чужим. Я уже почти не чувствовал рук и ног.

– Искать, вашу мать! – раздавшийся в эти секунды голос мне показался самым родным на свете. – Всех сгною, если не найдете! Кроманько, где собаки?! У тебя какой был приказ?

И даже этот далекий Кроманько, которого распекали за отсутствующих собак, был для меня родным и близким человеком.

– Здесь я, – сипел я что есть мочи, но из горла так и не раздалось ни звука. – Здесь я.

Поисковые группы топтались и слева, и справа. Включенные фары автомобилей освещали окружающие деревья, причудливыми тенями накрывавшие все вокруг.

– Немае никого, – говоривший был едва ли не в паре метров. – Неужто сховали мальчонку…

– Встали в цепь! Смотреть под каждый куст, под каждый корень! – продолжал надрываться чей-то командный голос. – И не стрелять! Не дай бог какая гнида стрельнет… Кроманько, когда, твою за ногу, будут собаки?!

В этот самый момент кто-то свалился в мою яму и едва меня не раздавил. Чертыхаясь и шипя ругательства, этот кабан наконец включил фонарик и тут…

– Товарищ капитан, нашелся! Товарищ капитан! – едва ли не в ухо заорал боец. – Здесь он! Здесь!

«Дождался, мать вашу». Вслед за этой мыслью я и отрубился, совершенно не запомнив мои дальнейшие приключения. Мимо меня прошла и поездка до московского госпиталя, и осмотр врачей, и уколы, и непонятные обтирания.

Привести в чувство меня смогли лишь к середине второго дня. Очнулся я с ощущением сильного жара и жуткого чеса. Я чувствовал себя без всякого преувеличения на гигантской сковородке, в которой кипящий жир колючками причинял мне ужасные страдания.

– Вы что, мать вашу, сделали со мной? – только и смог выдавить я из себя, увидев перед собой пару обеспокоенных мужских лиц. – Черти, в аду жарите, что ли?

Бородатый врач тут же хохотнул, а второй лишь недовольно пробормотал:

– Потерпите. Это реакция организма на обморожение. Скоро мазь впитается, и вы почувствуете себя лучше. Потерпите.

Мне же было зверски тошно. Чесалось и горело все, что только могло чесаться и гореть. Хотелось вскочить и с диким воплем тереться о стены, стулья.

– Охренели, что ли? – у меня аж глаза из орбит лезли. – Пока ваша мазь на меня подействует, я окочурюсь… Слышишь, доктор, говорят, женщину подложить надо, чтобы согреться, – от непереносимого желания почесаться меня буквально пробил словесный понос. – Чукчи так делают. Бабу, говорю, давай!

От моих слов бородач уже ржал во весь голос. С трудом сдерживался и тот, что постарше. Правда, свою веселость последний успешно маскировал возмущением.

– Нет, вы слышали это? – он повернулся было к своему коллеге, но тот уже икал от смеха. – Какой-то сопляк едва только очнулся, а уже бабу требует!

В этот момент дверь палаты распахнулась и внутрь вошел военный, распространяя перед собой густой аромат пота и крепкого одеколона.

– Кто это тут бабу просит? – раздался очень знакомый мне голос. – Дим, неужели ты?! – к моему удивлению, в проеме я увидел улыбающегося Жукова. – Молодец, настоящий мужик! Только оклемался, а уже бабу ему подавай… А что, товарищ доктор, – он на полном серьезе обратился к пожилому врачу, который тоже с изумлением рассматривал знаменитого генерала. – Может, попробуем. Сестрички на передовой, знаете, как раненых на ноги ставят? Чертовки! Глазками стрельнут, по головке погладят и все… Глядишь, лежачий уже ходит, ходячий уже бегает!

Тут он подмигнул врачу, и тот с облегчением выдохнул, понимая, что генерал так шутит.

– Вы бы нас оставили одних, – голос Жукова изменился словно по волшебству, став сухим и тяжелым. – Поговорить нам нужно.

Оба доктора быстро переглянулись и, не мешкая, исчезли за дверью, оставив нас одних.

– Что, досталось? – участливо произнес генерал, присаживаясь на стул рядом с кроватью. – Вот… случайно узнал о том, что произошло. Адъютант мой сообщил… – Жукова что-то явно тяготило, но сказать об этом напрямую он почему-то не решался. – Смотрю, тебя тут охраняют по-царски, – рассмеялся он. – У госпиталя пушечный броневик, посты с пулеметами на этажах госпиталя. Едва пробился к тебе. Если бы не знакомец один, ушел бы не солоно хлебавши.

Наконец Жуков что-то решил для себя и, чуть наклонившись ко мне, негромко заговорил:

– Ходят слухи, что у Хозяина завелся личный оракул, который подсказывает ему, что делать. Кое-кто из ЦК очень недоволен этим. Говорят, что этот оракул заимел слишком сильное влияние на Сталина… И не думай, что всех обманула эта комедия с отцом и сыном – эмигрантами, которые днюют и ночуют в Кремле. В нашей банке с пауками дураков нет и никогда не было.

Признаюсь, я уже давно забыл и про свою чесотку, и про полыхающий жар, и, как это ни прискорбно, про погибшего «батю». Слова Жукова о бесполезности моей маскировки произвели на меня эффект удара мешком по голове. «Это и следовало ожидать. Рано или поздно люди должны были задаться вопросом, а что это за перец такой рядом с Вождем тусуется? Что это за красавец втирается к нему в доверие? Уж не наследника ли себе готовит? А как же мы? Пролетаем, выходит, как фанера над Парижем… Да уж, я слишком заигрался в очень хитрого и мудрого чела, который направо и налево вещает откровения. Долго так продолжаться не могло… Мне просто адски везет, что еще никто не решился разобраться со мной радикально… А Константиныч-то в меня верит. Не побоялся ведь о таком рассказать. Такие разговоры ведутся только среди своих».

Словом, чтобы повысить свои шансы на выживание в этом, как оказалось, серпентарии, я окончательно решил «вербануть» будущего маршала Победы. За свою безопасность мне было что предложить. Я мог поделиться с ним кое-какой еще не утратившей своей актуальности информацией, тем самым серьезно укрепляя его позиции как среди военной, так и среди партийной элиты. Позднее, глядишь, маршал Победы и станет основным претендентом на главный пост в стране. Главное, чтобы его авторитет к часу Х взлетел до небес, а он сам стал фигурой, которая бы устраивала большую часть военной, партийной и государственной элиты. «Ладно, нечего сиськи мять. Клиент, собственно, уже готов. Осталось всего ничего».

Собираясь же «поражать» его своими знаниями будущего, я прекрасно осознавал, что это самое будущее постепенно меняется, и мои сведения постепенно становятся не актуальными. Однако мне было ясно и другое – ход и характер изменений, которые я провоцирую каждым своим шагом, вряд ли слишком быстры. Это только в известном фильме «И грянул гром», раздавив бабочку в голоцене, через миллионы лет можно ожидать катастрофических изменений. Здесь же и сейчас изменения будут нарастать постепенно и, как я рассчитывал, что-то серьезное можно ожидать лишь к июню-июлю 42-го года. До этого же военные машины стран-противников, запущенные на полную мощь, из-за своей гигантской инерции просто не смогут резко свернуть с накатанной и утвержденной колеи.

– Значит, мне уже дышат в спину, – Жуков утвердительно качнул головой. – Спасибо за предупреждение. Учту… – Жуков вновь кивнул и начал вставать со стула, намереваясь уходить.

– Подожди, Константиныч. Тоже хочу кое-чем с тобой поделиться. Как тогда в поезде, а потом на линии фронта, – фигура генерала дрогнула и снова плюхнулась на место. – Думаю, ты уже догадался, что многое из будущего мне известно.

По непроницаемому лицу генерала в этот момент сложно было что-то прочитать, поэтому я осторожно продолжил.

– В самое ближайшее время планируется контрнаступление советских войск под Москвой. Внешние и внутренние условия для этого самые подходящие. С одной стороны, желание Японии окончательно закрепиться в Индокитае и изгнать оттуда всякое присутствие США позволит передислоцировать под Москву свежие сибирские дивизии, с другой стороны, часть эвакуированных заводов уже сможет наладить выпуск новейших танков Т-34 и КВ. Первые же дни наступления покажут, что все прогнозы нашего генерального штаба об измотанности немецких войск совершенно правильны. За первую неделю боев немцы понесут огромные потери в технике и живой силе. На отдельных участках противник будет отброшен от Москвы на 200–250 километров. Непосредственная угроза столице будет ликвидирована.

А вот сейчас вся эта каменная маска с Жукова слетела. Еще немного, и он бы от рот открыл от удивления, как этому лежавшему в больнице пацану стали известны планы командования, которые только вот-вот были озвучены на узком совещании.

– Правда, на этом хорошие новости из будущего заканчиваются. Результаты контрнаступления приведут Сталина и некоторых лиц из его окружения в самую настоящую эйфорию, убедив их в способности и готовности Красной Армии проводить крупные наступательные операции. Более того, у Верховного будет ясная убежденность в том, что огромные зимние потери немцев позволяют Советскому Союзу завершить войну к исходу 1942 года, – генерал, словно соглашаясь с такой возможностью, чуть качнул головой. – В итоге советские войска практически по всему фронту получат приказ о продолжении наступления, что приведет к огромным потерям уже с нашей стороны. К весне 1942 года потери Красной Армии от авантюрных решений составят больше 300 тысяч бойцов, 120 танков, более 200 орудий. Хуже всего, что полностью иссякнут с таким трудом накопленные ресурсы, что позволит немецкому командованию вновь овладеть стратегической инициативой.

Судя по опущенным плечам и заметной бледности, Жуков в полной мере прочувствовал это ожидающее страну будущее. Теперь оставалось лишь ждать его реакции. Поверит ли он мне в этом и решит ли действовать или нет…

В этот момент дверь палаты распахнулась, и внутри появился молодой носатый капитан, который тут же быстро заговорил:

– Георгий Константинович, внутреннюю охрану предупредили, что скоро будет сам Берия. Нужно срочно уходить… Вас не должны здесь видеть.

Он тяжело поднялся и внимательно посмотрел на меня.

– Дмитрий, я твой должник.

После этого оба они ушли, оставив мня пережевывать все случившееся за последнее время: и неожиданное нападение у переезда, и гибель защитника в лице «бати», и разговор с Жуковым, и этот непонятный приезд Берии. Все усложнялось настолько, что я стал реально опасаться за свою безопасность.

Вскоре в коридоре послышался топот десятка ног. Возле моей палаты все стихло, и внутрь вошел высокий плечистый лейтенант с решительным лицом, молча начавший осматриваться по сторонам. Через несколько секунд, убедившись, что никакой опасности здесь нет, он подал в коридор какой-то знак. Следом вошел сам нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Сейчас, при встрече один на один, я сразу же ощутил тяжелую, плотную сопровождающую этого человека атмосферу. Это давящее чувство заполнило собой практически всю палату, заставляя дышать чуть чаще.

– Товарищ Карабанов, у руководства Советского государства есть к вам несколько вопросов, – негромко, даже чуть вкрадчиво произнес он.

– Готов ответить на все вопросы, – как тяжело далась мне эта фраза, в горле сразу же пересохло. – Мне нечего скрывать.

– Это очень хорошо, что вам нечего скрывать. Настоящему советскому человеку всегда нечего скрывать, – он зачем-то сделал упор на словах «настоящему советскому человеку». – Тогда вам не составит труда пройти со мной в соседнее помещение, где находится детектор лжи.

«Б…ь! Приехали!»

Глава 20. Интерлюдия 32

Из личных записок начальника генерального штаба сухопутных войск дневника генерала Германии генерал-полковника Ф. Гальдера.

«21 августа. Несмотря на продолжающееся наступление наших войск на Москву, отмечаются некоторые тревожные сигналы… Последние несколько недель противник радикально меняет многие тактические схемы обороны и атаки. Наиболее ярко это проявляется в части использования крупных механизированных соединений… Особенно настораживает тот факт, что на пути движения наших соединений резко увеличилось количество артиллерийских и танковых засад. Оборонительные линии окончательно превращаются в многометровые укрепленные районы с разветвленной сетью глубоких траншей, деревянно-земляных огневых точек, волчьих ям».

«12 сентября. Русские, подобно древним варварам, оставляют после себя опустошенную территорию, словно выжженную пожаром. Оставленные большевиками поселки, села, коммуникации уничтожаются без всякой жалости. Любые приспособленные для лагеря места, для переправы броды и сходы основательно минируются в том числе с применением совершенно варварских методов. Отмечаются случаи отравления колодцев и водоемов… Каждый шаг на этой земле превращается для наших солдат в поистине героическое испытание».

«23 сентября. Противник всячески препятствует эвакуации с поля боя поврежденной техники. Пленные сообщают, что советское командование приказало подрывать до состояния металлолома танки, орудия, автомобили, самолеты… В прифронтовой зоне диверсионные отряды большевиков развернули самую настоящую охоту на солдат и офицеров ремонтно-восстановительных рот и батальонов. В результате только за последние две недели сентября на центральном направлении было совершено более трех десятков нападений на ремонтные подразделения Вермахта. Потери только убитыми составили почти триста солдат и офицеров».

«4 ноября. Характер потерь последнего месяца позволяет говорить о том, что Советы начали массовую подготовку отрядов снайперов из лиц монгольской национальности. В результате в передовых частях отмечается просто катастрофический уровень потерь среди низшего и среднего командного состава. Дело дошло до того, что командиры отдельных полков разрешили офицерам носить солдатские знаки различия…»

Интерлюдия 33

г. Москва

Кремль

Сталин стоял на своем неизменном месте – у большой карты Союза, на которой указывалась вся оперативная обстановка. Правда, заботила его в этот момент совсем не карта, а рассказ одного из присутствующих в кабинете.

У противоположного края стола на самом краешке стула сидел довольно пожилой человек профессорского вида. В нескольких шагах от него на точно таком же стуле, поблескивая строгими глазами из-под пенсне, сидел сам Берия.

– Вы продолжайте, товарищ профессор, продолжайте, – Сталин махнул рукой с зажатой в ней трубкой. – Ми вас внимательно слушаем.

– Почти у всех поступивших в госпиталь наблюдаются очень сильные поражения роговицы и конъюнктивы. Клиническая картина очень сильно напоминает снеговую офтальмию, наблюдающуюся у скалолазов и жителей Крайнего Севера. Однако у привезенных в роговице фиксируются обширные помутнения, довольно крупные пузырьки. Часть из них постоянно кричит и всякий раз порывается тереть глаза, – пожилой профессор был врачом-офтальмологом главного военного госпиталя Москвы. – Наблюдается явная светобоязнь, отчего работать приходится в затемненной комнате… С такими поражениями глаз половина точно ослепнет окончательно. Оставшиеся пятеро, скорее всего, будут видеть лишь размытые фигуры. Хотя утверждать это я отнюдь не берусь.

– Каким оружием было нанесены такие поражения? – подал голос Берия, едва только врач сделал паузу. – Вы можете ответить на этот вопрос?

Тот замялся.

– Это достаточно сложно. Говорить о каком-то конкретном виде вооружения не представляется возможным, – в голосе его слышалась явная нерешительность. – Утверждать, пожалуй, можно лишь одно, что основным поражающим фактором в данном случае выступает яркое световое излучение, то есть яркий пучок свет.

– Прожектор? Большие лампы? – едва не хмыкнул Берия. – Они ослепли от прожектора?!

– Вряд ли это был обычный прожектор… – отрицательно закачал головой профессор. – Здесь должно быть очень сильное излучение…

Он еще что-то пытался сказать, но с каждым новым словом все больше скатывался в медицинские дебри. Наконец Сталин отпустил его, поручив подготовить развернутый доклад обо всем этом.

– Что ты скажешь на все это, Лаврентий? – Сталин прошелся вдоль стола и вновь остановился напротив карты. – Не кажется ли тебе это все странным?

Тот явно ожидал подобного вопроса, так как на лице его мелькнула хищная довольная улыбка. Из принесенного им портфеля сразу же была извлечена кипа каких-то бумаг, которые он тут же начал демонстрировать.

– Это не странность, товарищ Сталин! Все это происки врага, – теперь нарком был явно в своей стихии, он почуял предателя в среде своих и сейчас готовился его разоблачать. – Мы доверились тому, кто очень многое скрывает от нас… Вот, товарищ Сталин, донесение полковника Горюнова, который должен обучать приемам самообороны нашего гостя. Обратите внимание на последний абзац.

Сталин взял протянутый лист и начал внимательно его читать.

– Он говорит, что при всей неподготовленности объекта тот явно демонстрировал какие-то незнакомые ему приемы. Некоторые из ножевых связок, по его словам, имели очевидное азиатское происхождение, – Берия явно знал содержимое наизусть. – Думаю, что человек, выдающий себя за Дмитрия Карабанова, мог в недавнем прошлом иметь связь с китайскими или японскими империалистами. Более того, Иосиф Виссарионович, в пользу версии об азиатских связях говорит и его умение выключать боль у людей одним нажатием пальцев. Это не гипноз, это что-то совершенно иное.

Сталин на все это неопределенно покачал головой. И было непонятно, согласен он был с этим или не согласен. Так что Берия решил бить дальше, надеясь убедить хозяина Кремля в своей правоте.

– Еще более странным оказываются итоги недавнего боя, товарищ Сталин. Вот предварительные результаты расследования, – новая пачка листов легла в руки Сталина. – Как это так получается, что подготовленная группа диверсантов с легкостью уничтожила больше взвода наших бойцов и практически капитулировала перед юнцом? Военные следователи утверждают, что группа сопровождения НКВД была уничтожена в течение нескольких минут из нескольких пулеметов. При этом у противника было всего лишь несколько легкораненых. И после этого вся группа, а это пятнадцать-семнадцать человек, вооруженных тремя пулеметами и автоматами, оказалась ослепшей… Это похоже на настоящий бред, товарищ Сталин. Я предлагаю взять гражданина Карабанова под стражу до выяснения всех подробностей этого и других происшествий.

Вот это предложение хозяину кабинета явно не понравилось. Арест человека, который обладал знанием будущих поколений, попахивал настоящим мазохизмом, граничащим с умопомешательством. Конечно, он понимал Берию, привыкшего большую часть проблем решать старыми проверенными методами – нахрапом, жестко и резко. Поступить сейчас именно так – значило самолично прирезать курицу, несущую золотые яйца. Однако, признавал он, резон в словах Берии тоже был. Уж слишком много подозрительных странностей сопровождало этого угрюмого подростка из будущего.

– Есть другое мнение, Лаврентий, – немного подумав, произнес Сталин. – Нужно, чтобы были и овцы целы, и волки сыты… Предлагаю проверить Дмитрия на его же собственном аппарате. Думаю, он согласится с нами.

* * *

Москва

Главный военный госпиталь

Пока я шел по коридору, скрипя рассохшимися половицами, десятки самых разных мыслей, словно рой жужжащих пчел, крутились у меня в голове. «Почему, почему, почему? Где я мог накосячить? Неужели что-то в этой истории пошло вразрез с моими “предсказаниями”? Б…ь, что?» В этот момент меня, словно молнией, пронзила ужасная, заставляющая похолодеть мысль. «Немцы что, прорвались к Москве? А я же говорил другое… Неужели?!»

Мои ноги словно подкосились. Получается, что, поверив в мои слова о стабилизации фронта, советское командование могло предпринять какие-нибудь непродуманные шаги. Словом, раз, и немцы уже маршируют по брусчатке Кремля! «Все, мне кранты!»

В таком подавленном состоянии у меня даже сил не было сопротивляться, когда меня завели в соседнее помещение и усадили в кресло. Далее на мою тушку пара молчаливых парней стали цеплять кучку проводов с датчиками, а угрюмый лейтенант, сидевший передо мной, стал с любопытством меня рассматривать.

– Слышь, земляк, – не выдержал я, обращаясь к лейтенанту. – Как там фронт? Держится? – и с ужасом замолчал, опасаясь услышать ответ.

Тот словно удивился такому вопросу.

– Держится, а как же иначе? – судя по тону лейтенанта, дела на подступах к столице шли очень даже неплохо для нас. – Немец выдохся.

Испущенный в этот момент мною выдох был слышен, наверное, и в коридоре. С меня разом сошло все напряжение, что я успел накрутить на себя за эти минуты. «Тогда какого лешего им от меня нужно? Я что, что-то скрываю? Они там что, совсем охренели?»

Однако все эти вопросы остались без ответа. Мне предстояло лишь ждать и самому отвечать на вопросы.

– Товарищ Карабанов, – начал лейтенант и тут же резко вскочил с места. – Товарищ народный комиссар…

Я аж волосами на голове почувствовал, что за мной кто-то стоял. Оказалось, это сам Лаврентий Павлович так тихо вошел в палату и замер у меня за спиной. «Значит, он решил лично поприсутствовать».

– Садитесь, товарищ лейтенант, и продолжайте работу, – в полной тишине прозвучал его голос с характерными снисходительно-покровительственными нотками. – Я думаю, что товарищ Карабанов будет не против моего присутствия.

Ну и что мне можно было ответить? Лишь одно! Я утвердительно кивнул.

Следующие сорок-пятьдесят минут меня мурыжили десятками однотипных вопросов, которые крутились лишь вокруг темы предательства. От одних вопросов, сформулированных дико коряво и неграмотно, мне хотелось ржать во весь голос, от других, наоборот, меня пробивал холодный пот.

Спрашивали, поддерживаю ли я дело Ленина и Сталина, придерживаюсь ли я основ марксизма-ленинизма, стою ли я на позициях материализма, согласен ли я с проводимой большевистской партией политикой. Всякий раз я кивал головой, как китайский болван, сопровождая свои движения негромким, выдавливаемым из себя «да».

«Черти, неужели меня из-за этого дерьма сюда притащили? Они там что, совсем охренели? Какой, к лешему, марксизм-ленинизм? Материализм? Не может быть, что все дело лишь в этом». Чутье все же меня не подвело… Куча этой словесной шелухи была лишь для затравки, за которой должно было последовать что-то гораздо серьезнее и убойнее…. И оно последовало!

– Я умру своей смертью? – раздался вдруг вопрос из-за моей спины, где все это время вышагивал, как запущенный метроном, нарком. – Вы можете ответить на этот вопрос?

«А… Вот ради чего было все это затеяно! А я-то, гоблин, себе надумал тут всякого про предательство, недоверие». Оказалось, все гораздо прозаичнее. Всесильный народный комиссар внутренних дел Советского Союза оказался тоже человеком, который, как все, боится неизвестного будущего. Берия, пользуясь своей властью, решил задать и свой главный вопрос: а чем завершится его жизнь.

– Что, товарищ Карабанов, вы можете рассказать о моем будущем? – Берия присел сбоку от меня и начал медленно протирать стекла своего пенсне. Или вы не хотите рассказывать?

Вот тут-то я задумался, что мне говорить – правду, полуправду или неправду?! При всех случаях были и плюсы, и минусы. Оставалось лишь выбрать. «Не-ет, врать не буду. Этот старый лис сразу же почует неправду. Да и зачем это мне? Придется ему все выложить… И про его арест, и про дальнейший суд, и про темный и сырой подвал, где закончилась жизнь могущественного наркома».

Тут я бросил на него взгляд и с удовлетворением заметил, что он сильно волнуется. В его глазах сквозило такое явное желание знать свою судьбу, что я решился.

– Расскажу, – голос от волнения был хриплым и поэтому всякий раз приходилось прилагать усилие, чтобы окончательно не осипнуть. – Только понравится ли то, что я расскажу…. Вижу внутренний двор штаба Московского военного округа, небольшой, замощенный еще брусчаткой царских времен и помнящий и молодых юнкеров, и усатых гренадеров. Пересекая двор, медленно шагают трое решительного вида мужчин, ведущих под конвоем четвертого…

Нагнетая голосом атмосферу страха, я даже не ожидал последовавшей от Берии реакции на мои слова. Этот подобравшийся как кошка перед прыжком человек вдруг тихо зашипел:

– Вон! Вон! Пошел вон, – лейтенант, оператор детектора лжи, и так сидевший как мышь под веником, не сразу понял, что эти звуки всесильного наркома были обращены к нему. – Я сказал… пошел вон!

Того тут же словно ветром снесло со стула и из палаты, в которой остались только мы с Берией.

«Проняло-то его как, аж позеленел. Дошло, видимо, что по нему этот внутренний двор и подвал плачет… А вот теперь и поглядим, что ты сможешь предложить за информацию о своих палачах».

– Все четверо начали спускаться в подвал и остановились у большого деревянного щита, возле которого расстреливали приговоренных. С четвертого, у которого руки были до крови стянуты проводом, с трудом стянули китель из крепкого дорогого сукна, – пальцы у Берии начали выбивать такую дробь по лакированной столешнице стола, что впору было опасаться за ее целостность. – Потом руки его прицепили к крюку и притянули приговоренного к потолку, отчего носки его сапог перестали доставать до грязного пола.

Нарком с шумным вздохом откинулся на спинку стула и начал яростно расстегивать душивший его ворот кителя. Судя по красному, как перезревший томат, лицу его давление резким прыжком скакануло вверх.

– Но приговоренный дико цеплялся за жизнь. Он буквально ужом извивался, вися на металлическом крюке, – я добавлял и добавлял мрачных красок в рисуемую мною картину казни наркома в моем времени. – Кричал, что искупит кровью свою вину перед партией и правительством…

«О, твою за ногу… Да тебя сейчас дед Кондратий хватит». Народный комиссар вдруг широко раскрытым ртом начал шумно вдыхать воздух. Лицо его багровело на глазах, а сам он начал медленно заваливаться на бок в сторону стола. «Б…ь, переборщил! Сейчас кони двинет, а я стану главным и единственным подозреваемым в его убийстве».

Но нарком не собирался так быстро сдаваться. Его сменившее багровый на синий цвет лицо яростно дергалось, двигались губы. Он явно что-то пытался сказать.

– …ги… – я же просто сидел и смотрел прямо ему в глаза, совершенно ничего не предпринимая. – Помоги… – рука его дернулась ко мне и жесткой хваткой вцепилась в лацкан моего пиджака. – Помоги.

Признаться честно, в эти секунды у меня в голове совсем не было этих высокопарных мыслей о неотвратимости судьбы в отношении корчившегося напротив меня злодея, с которым последние десятилетия многие люди прямо ассоциируют все мерзости и ужасы Союза. Я думал лишь об одном: именно сейчас ни мне, ни стране его смерть была совершенно невыгодна. «Убирать сейчас этого отморозка слишком опасно. Кто знает, как это воспримет Верховный? А ядерный проект?! Кто его возглавит?! Берия, конечно, подонок и мразь, каких мало, но он дал результат… Короче, живи, урод!»

– Тише-тише, – я наклонился к наркому и стал нащупывать его пульс. – Глубже дыши! Не торопись. Слышишь?! И смотри на меня! – я старался говорить максимально четко и размеренно. – У тебя давление шибает. Старайся успокоиться… Сейчас я кое-что сделаю, и должно полегчать.

По-хорошему, конечно, у него не просто давление скачет. Судя по внешним признакам, тут скорее признаки приближающегося инфаркта или инсульта. «Ладно, попробуем… С Калининым же помогло».

– Дыши-дыши, – пальцами я быстро нащупал у Берии неровный пульс на шее и начал ритмично нажимать на эту точку. – Потерпи, – через десяток секунд точно такие же манипуляции я начал производить и в том месте, где затылок переходит в шею. – Сейчас давление чуть снижу, а потом и врача позову, – все это время, пытаясь удерживать с ним контакт, я не переставал говорить – негромко, уверенно, напористо; пальцы же мои гуляли по его шее, то сдавливая, то отпуская особые точки этой зоны. – Дыши, говорю.

Наконец, синюшность стала сходить с его лица, а дыхание вроде начало успокаиваться. «Уф, едва проскочил. Еще немного и его бы грохнуло».

– Первые признаки сердечного приступа я снял. Это позволит дотянуть до госпиталя, – из глаз наркома безумный страх еще полностью не исчез, но какая-то осмысленность уже начала появляться. – Врача я сейчас организую…

Я хотел было повернуться к двери, но шевелящиеся губы Берии меня остановили.

– Сдашь моих убийц, буду должен, – еле слышно прошептал нарком, вцепившись в меня взглядом. – Могилой матери клянусь, все сделаю…

Кивнув, я рванул к двери, за которой уже и поднял на ноги всех, кого только мог. За какие-то несколько секунд здесь начался Армагеддон локального характера! То и дело вбегающие в палату военные, гражданские едва не вынесли дверь вместе с косяком. Слышались панические нотки в голосе прибежавшего врача, едва только он увидел положенного на пол могущественного наркома с закрытыми глазами. Он чуть и сам рядом не лег, настолько был шокирован увиденным. Словом, мне снова пришлось брать инициативу в свои руки.

– У товарища Берии подозрение на инфаркт. Сильные боли за грудиной были, пульс скакал как сумасшедший, еле успокоил, – я присел на пол рядом с доктором, оторопело смотревшим на наркома. – Все это время был в сознании, не заговаривался. Транспортировать нужно с большой осторожностью. Доктор, вы слышите меня?

К счастью, второй появившийся врач был поадекватней первого. Пусть руки и губы у него тряслись так же, но дело он свое точно знал назубок. Берию аккуратно переложили на носилки и, подняв, вынесли из палаты.

Едва за ними за всеми закрылась дверь, я обессиленно откинулся на спинку стула, чувствуя мокрую от пота спину. «Б…ь, я же спас самого народного комиссара внутренних дел Берию. Это же тот самый Берия, на которого в мое время вешали десятки миллионов расстрелянных».

Не знаю толком, сколько еще я сидел в таком состоянии легкого ступора, уставившись прямо перед собой. Я снова и снова пережевывал случившееся, пытаясь понять, что же теперь делать дальше. «Михайловский погиб. Я чудом выжил. И вдруг меня прямо с больничной койки берут за жабры и тащат на полиграф, где начинают “вертеть”… Что это такое? С одной стороны, здесь вроде у Берии неслабый интерес, желающего узнать свое личное будущее. С другой стороны, все это может быть началом серьезных терок внутри Кремля… А если Жуков прав, и меня вообще решили зачистить?! Не Сталин, а кто-то другой. Тут же настоящая клоака. Хорошо, от Хруща избавились, а сколько еще осталось?»

Передо мной совершенно точно во весь рост встала проблема моей уязвимости. «Бати» не стало, вся моя непосредственная охрана был уничтожена диверсантами. Меня сейчас вообще можно было голыми руками брать. «Б…ь, что за мысли в голову лезут? А если они прямо сейчас ко коридору крадутся?! Подойдут и шлепнут прямо здесь…»

В этот момент словно специально послышались торопливые шаги по коридору, сопровождавшиеся отчаянным скрипом паркета. У меня аж волосы на голове зашевелились, так ярко я представил своих убийц. «Где этот чертов пистолетик? “Батину” пушку я где-то просрал, а вот второй ствол должен быть в моих карманах. Черт, мое барахло-то в палате осталось… Все, б…ь, теперь точно амбец!»

Через некоторое время за дверью вновь раздался шум шагов, и меня снова бросило в пот, а картина крадущихся врагов опять замаячила перед моими глазами. В конце концов эта игра на нервах стала невыносимой, и я не выдержал. «Б…ь, так чокнешься тут сидеть! Сколько можно ждать? Они там что, забыли обо мне? Все, хватит!»

Я подошел к двери и со вздохом, словно бросался в омут с головой, открыл дверь. Встретивший меня тишиной коридор был совершенно пуст. Никого не было! Ни моей охраны! Ни моего конвоя! Ни техников полиграфа! Не было ни единой души. Меня, персону особого статуса, впервые за много недель никто не охранял, никто не стоял над моей душой, никто не контролировал!

«Вот это да… Неужели это все из-за происшествия с Берией?! Они что, все попрятались, как мыши, разбежались по углам?! Ха-ха! А меня забыли? Ха-ха-ха! Про меня забыли!» Оказалось, про меня действительно забыли. Все, кто непосредственно отвечал за мою безопасность, погибли при нападении диверсантов. «Батя», мой ангел-хранитель и куратор, был также убит. Наркома внутренних дел, бывшего в курсе моего особого статуса, пару часов назад увезли без сознания с подозрением на сердечный приступ. Словом, сложилась исключительная ситуация – я оказался предоставленным самому себе!

– Этим грех не воспользоваться… – забормотал я себе под нос и направился в свою палату, где у меня остались вещи и кое-какое оружие. – Похожу по Москве, подышу, проветрюсь хотя бы немного… А то потогонка последних недель у меня уже вот где! – я выразительно провел краем ладони по горлу. – Когда еще выпадет такой шанс побродить без всякой цели?

Однако планам моим было не суждено сбыться в задуманном объеме. Надышаться морозным воздухом я, конечно, успел, а вот от планов побродить по Москве мне пришлось отказаться. Готовящаяся к обороне столица оказалась уж очень неподходящим городом для бесцельных прогулок, что я понял, не пройдя и ста метров от госпиталя.

– Черт, я явно поспешил выбраться из палаты… – встретивший меня пронизывающий морозный ветер, сразу же забравшийся ко мне под пальто и выхолодивший все тело, мгновенно отбил всякое желание куда-то идти. – Какая, к лешему, прогулка…

Вдобавок улицы города были буквально «на живую» перегорожены километрами каменных надолбов и рельсовых противотанковых ежей, наводнены многочисленными патрулями, укреплены пулеметными и пушечными точками. То и дело мимо меня пролетали грузовики, полные бойцов и снаряжения, скрежетали катками танки. Одиноко идущих фигур вообще не было видно, отчего я чувствовал себя зверски неуютно.

– Я, похоже, один такой незанятый, – задубевшими от холода губами прошептал я. – Б…ь, у меня же оружие с собой! – когда я проходил мимо очередного патруля, до меня вдруг дошло, что лежало у меня в котомке. – Жуковский пистолет и пара гранат… Вот же я баран! Заметут ведь как пить дать! Я же тут один такой, как прыщ на ровном месте!

Мне с трудом удалось сдержаться, чтобы тут же не запулить свою котомку в ближайшую подворотню и пуститься в бега. Даже мороз в эти мгновения был забыт, настолько я струхнул. «Гоблин! Черт побери, самый настоящий гоблин! Москва же еще на осадном положении! У патрулей же приказ расстреливать диверсантов прямо на месте… Б…ь, вот тормознут на перекрестке и спросят мои документы. А я что? Б…ь! А я ничего! Нет у меня документов! У «бати» в портмоне они остались! Ах, гражданин, у вас нет документиков?! Тогда можно вашу котомку посмотреть? А что это за пистолетик у вас такой? Говорите, сам генерал Жуков подарил? Ха-ха-ха, как смешно. А вот эти цилиндрики, так странно напоминающие самодельные гранаты, вам тоже товарищ Жуков дал? Ха-ха-ха! Да меня же шлепнут прямо здесь, на этой брусчатке!»

С каждым новым шагом я продолжал и продолжал себя накручивать, в ярких красках представляя останавливающий меня патруль. Из-за обострившейся после контузии паранойи каждый брошенный на меня взгляд казался мне подозрительным и обвиняющим. Словом, я дождался того, чего так боялся…

– Гражданин! Эй, гражданин, остановитесь! – когда я свернул в какой-то проулок, в спину мне прилетел чей-то простуженный молодой голос. – Гражданин!

«Ага! Ищи дурака!» Накрученный самим собой, я просто физически не мог выполнить этот приказ. Мои ноги несли вперед.

– Стоять! Товарищ капитан, сюда! Стой, паскуда! – в спину мне уже неслась хриплая разноголосица, разбавляемая топотом сапог по брусчатке. – Стой, стрелять буду! Мишка, он мешок бросил! Что там?

Котомка у меня действительно слетела с плеч, когда я рванул с места. Но это меня уже не заботило.

– Товарищ капитан. Здесь пистолет и взрывчатка, кажется, – топот усилился и, похоже, стал приближаться. – Стреляй! Стреляй, Милютин! Уйдет, паскуда…

Под эти крики я влетел в какой-то тупик, задний двор какого-то склада, едва ли не по верх стены заполненный деревянными ящиками. Дыша, как загнанная лошадь, я быстро осмотрелся. Справа и слева были сплошные кирпичные стены домов, через которые пробиться можно было если только на танке. Сзади догоняли бойцы патруля. Впереди же были десятки наваленных как попало деревянных ящиков и видневшийся высоко и далеко за ними… кусочек Спасской башни Кремля!

– Кремль же рядом! Вот же я тормоз! – едва не заплакал я, честное слово. – Ой! Мать вашу, палить начали!

Бах! Бах! Бах! Несколько раз стрельнули из винтовки наконец-то влетевшие в тупик и догоняющие из патруля.

– По ногам, Милютин, по ногам! – тут же заорали за спиной. – Ему бежать некуда! Отбегался, падла.

«Щас!» Я бросил уже снятое тяжелое пальто и едва ли не ласточкой взлетел по этим ящикам. Не знаю, каким это чудом мои ноги не провалились между досками, не нарвались на гвозди, не подвернулись, в конце концов, но через мгновения я оказался на самой верхушке стены, за которой открывался вид на Кремль…

Бах! Бах! Бах! По мне стреляли уже, казалось, из всего, чего только можно было. Бах! Бах! Бах! Звонко хлестала винтовка, глухо долбил капитанский ТТ.

– К черту вас всех! – заорал я, сигая со стены вниз. – К черту!

До Кремля было с пару километров открытого пространства Красной площади. Практически рукой подать… Однако выстрелы и вопли разъяренного патруля, из рук которого выскользнул диверсант, всполошили едва ли не целый квартал.

– Сейчас сдохну, – несся я к заветному входу в башню, чуть не выплевывая свои легкие вместе с холодным воздухом. – Сдохну, б…ь!

Быстрее! Быстрее! Сердце билось в груди так, словно хотело выскочить наружу. Быстрее! Быстрее!

Бах! Бах! Бах! Пули роем разъяренных пчел носились вокруг меня. Бах! Бах! Бах!

«Обложили, черти! Вон и мотор уже несется…» Со стороны Покровского собора, отчаянно сигналя, несся легковой автомобиль. Прямо за ним, поднимая снежную пыль, мчался грузовик, полный бойцов.

– Успею… Пара сотен метров… – с хрипом в легких я попытался еще немного прибавить. – Черт…

Я уже видел ничего не понимающих бойцов из кремлевской охраны, обеспокоенно вертящих головами по сторонам. Они явно меня узнали и, кажется, опешили от вида развернувшейся за мной самой настоящей охоты.

– На помощь! – словно безумный, я замахал им руками. – Помогите!

И вот мне осталось сделать последний рывок – и я в спасительной безопасности Кремля, как в меня кто-то с дикой силой ударился. С хрустом зубов и звездочек в глазах меня бросило на каменную брусчатку. Вдобавок, окончательно выбивая из меня дух, сверху на меня еще и навалились.

– Ша, отбегался! – жестким коленом меня вжали в камень и тут же начали вязать руки за спиной. – Что же ты за шустрый кадр такой? Едва ли не рота за тобой носится… Ну-ка, дай на физиономию твою полюбуюсь. Вдруг знакомец какой.

Меня, словно пушинку, перевернули, и я оказался лицом к лицу с капитаном средних лет со знаками различия инженерных войск на петлицах. Военный с усмешкой на широком крупном лице несколько секунд меня внимательно разглядывал, словно искал знакомые ему черты.

– А ну отошел от него! – со стороны Кремля бежал один из бойцов кремлевской охраны, не раз меня видевший. – Товарищ Карабанов! Ой, товарищ капитан…

И вот я уже со связанными руками стоял между ними.

– Что тут происходит? – к первому бойцу присоединились еще двое во главе со старшим лейтенантом государственной безопасности, который тут же замахал автоматом. – Товарищ капитан, что вы себе позволяете? Синицын, развязать товарища Карабанова! А вы, товарищ капитан, предъявите ваши документы! И вещи для досмотра.

Обескураженный капитан без всяких возражений снял с плеча небольшой вещевой мешок и положил его перед собой. После полез за пазуху за документами.

– Товарищ Карабанов, возьмите, – на меня кто-то накинул шинель. – Озябли, чай… Про вас только что звонили. Спрашивали, не приходил ли.

Я же отвечал что-то невпопад, задумчиво рассматривая того самого капитана, что меня скрутил. Лицо его мне определенно было знакомо. «Что же это за перец? Ведь видел я его уже где-то… Вряд ли это какой-то обычный капитан из инженеров. Про таких особо фильмы не снимают и книги не пишут. А я точно этого мордатого товарища видел в каком-то кино или на картинке в Сети. Сто процентов! Вот же чертова память! После контузии вообще беда».

В задумчивости я шел за одним из бойцов охраны, безуспешно пытаясь вспомнить, кем был встреченный мною человек. Лишь в своей комнате, когда я, так и не раздеваясь, свалился в постель, меня осенило… Этого невысокого военного с крупными широкими чертами лица и цепким взглядом звали Старинов Илья Григорьевич. И уже проваливаясь в сон, я удивлялся сам себе, что не смог сразу вспомнить человека, которого заслуженно называют непревзойденным мастером диверсий и отцом советского диверсионного движения, который с легкостью обыгрывал и испанских, и немецких асов контрпартизанского движения.

Однако выспаться мне так и не дали. Сначала осторожный, а потом и настойчиво громкий стук в дверь вырвал меня из сна, заставив чуть приподнять голову с постели.

– Да-да, слышу, вашу ма… Кто еще там ломится? Война, что ли? – спросонья, с совершенно ничего не соображающей после недавних приключений головой я выдал первое, что и пришло в голову. – Пиндосы напали? – стук на какое-то мгновение затих, но почти сразу же появился вновь и зазвучал уже с удвоенной силой. – “Сатаны” на них, что ли, нет? Нажмите кто-нибудь красную кнопку! Б…ь! Встал уже, встал…

Наконец стучавший потерял терпение и через приоткрытую дверь я увидел опешившее лицо молодого парня, который явно не знал ничего про нападение каких-то там пиндосов. Я же, едва только разглядев его малиновые петлицы, тут же окончательно проснулся.

– Э-э-э… товарищ Карабанов, вы уже проснулись? – я, лежавший в постели совершенно одетый и рассматривавший его одним полуоткрытым глазом, хмуро кивнул. – Вас срочно вызывает товарищ Сталин. Пойдемте. Он уже ждет.

«Б…ь! Вот так просто… вызывает товарищ Сталин». Мысли в моей дурной ото сна голове лишь еще только собирались. «И за каким лешим я ему еще понадобился? Все вроде идет как надо… Мать его!» В какие-то доли секунды у меня в голове пронеслись события последних нескольких суток: и нападение немецких диверсантов, и неожиданная проверка на полиграфе, и забившийся в приступе Берия. «Черт! Черт! Черт! Сейчас, походу, будет раздача нехилых люлей».

И что мне еще оставалось? Идти было нужно при любых раскладах… С обреченным видом я слез с кровати и пошел за посланником, который явно что-то хотел спросить. Его терпения и выдержки хватило ненадолго – ровно на полсотни шагов от двери моей комнаты и до лестничного пролета.

– Товарищ Карабанов… – едва ли не шепотом начал он. – А что это вы там такое говорили? Ну про нападение пиндосов и красную кнопку? Что это такое? Я же могила, я никому…

После таких слов я едва не застонал. «Да что же такое? Все прет из меня и прет. Совсем за языком не слежу! Чего теперь ему сказать? Что через какие-то несколько лет, едва только мы разобьем немцев, наши бывшие союзники станут еще более страшным и коварным врагом? Что «Сатана» – это межконтинентальная ракета с ядерной боеголовкой, способная дотянуться до заокеанских товарищей? Это?»

А лопоухий паренек с диким любопытством в глазах продолжал смотреть на меня.

– Это тайна, – наконец выдохнул я. – Государственная, – потом пришлось добавить еще более многозначительно. – Ясно?

Дальше и вплоть до кабинета Сталина мы уже шли в полном молчании, что меня более чем устраивало.

В приемной меня встретил странный взгляд Поскребышева. Он был то ли недоуменный, то ли осуждающий.

– Проходите, товарищ Карабанов, – секретарь показал рукой на дверь.

Набрав в грудь воздуха, я открыл дверь и вошел внутрь, сразу же погрузившись в атмосферу неопределенности, надежды и страха, приправленную горьким запахом табака.

Внутри было двое. Первый, хозяин кабинета, попыхивая неизменной трубкой, встретил меня недовольным взглядом, от которого брала оторопь. Второй же, к моему удивлению, оказался тем самым капитаном Стариновым Ильей Григорьевичем, что так «доброжелательно» встретил меня у входа.

«Что это за сборище такое? Сталин и лучший диверсант Союза. Чего это такое они задумали? Уж не бесноватого Адика решили грохнуть… Б…ь, с моей помощью?» Однако мои предположения оказались пустыми фантазиями, и все оказалось гораздо прозаичнее.

– А вот и товарищ Карабанов соизволил прийти, – судя по тону его голоса, Сталин действительно был недоволен. – Вот, товарищ Старинов, познакомьтесь… с вашим будущим подопечным.

Вот тут-то удивились и я, и он! Старинов смерил меня подозрительным взглядом, на что я ответил ему тем же. Правда, долго мериться взглядами нам не удалось.

– Лаврентий… – Сталин подошел ко мне почти вплотную и спросил негромким голосом, видно, не хотел, чтобы это слышал кто-то еще. – Твоих рук дело?

– Нет, товарищ Сталин, – взгляда я не отвел, понимая, что сейчас любая нерешительность будет играть против меня. – Я здесь ни при чем. Просто товарищ народный комиссар очень сильно разволновался, услышав, что его ждет через пять-семь лет. Я даже, наоборот, помог, успев его вытащить.

– Позже все расскажешь, – Сталин неопределенно кивнул и повернулся к своему гостю.

Я же ясно чувствовал, что ему хочется узнать все подробности прямо сейчас.

– Товарищ Старинов, как я уже сказал, это ваш подопечный, – тот вновь смерил меня взглядом, но уже с явным недоверием. – Не обманывайтесь столь юным его возрастом. Многие совершившие эту ошибку позже горько об этом пожалели. Вот буквально вчера на Дмитрия и его сопровождение было совершено нападение немецких диверсантов. Почти взвод немцев подкараулил нашу колонну и расстрелял всю охрану, а вот Дмитрием они подавились. Ха-ха-ха, – недоверие во взгляде Старинова после этих слов отнюдь не исчезло, а, наоборот, лишь усилилось. – И сейчас нам самим интересно, как это так получилось… А еще, Илья Григорьевич, товарищ Карабанов владеет очень необычной медицинской системой, которая, я уверен, будет очень кстати для курсантов вашей разведывательной школы. Дима, ты не покажешь что-нибудь из своих умений, а то товарищ Старинов явно сомневается…

Я же долго не раздумывал. Если это был мой будущий куратор и «опекун», то нужно было прямо сейчас производить на него впечатление. Другого «первого взгляда» просто уже не будет.

– Конечно, – я быстро подошел к гостю и, смотря прямо ему в глаза, неожиданно ткнул ему указательным пальцем в сустав левой руки, где находится головка плечевой кости.

Самообладанию Старинова в этот момент можно было только позавидовать. Судя по начавшемуся движению его плеч, он с трудом сдержался, чтобы не броситься на меня. Однако на его лице сразу же появилось выражение дикого удивления и неверия, во время которого он явно пытался дернуть левой рукой.

– Не торопитесь, – я сразу же сделал шаг назад, как говорится, от греха подальше. – Я на время вам руку отсушил. Минут десять вы ей не сможете двинуть.

– Вот и познакомились. Ха-ха-ха, – рассмеялся Сталин, его явно позабавила эта демонстрация моих способностей. – Дима, человек, которому ты так ловко, как говоришь, отсушил руку, будет за тобой присматривать, чтобы ты снова не попал в какую-нибудь переделку. Это капитан Старинов Илья Григорьевич, руководитель создаваемой сейчас школы особого назначения, которая будет готовить специальные кадры для нашего партизанского движения. Есть мнение, что твои знания и умения ему особо пригодятся. Нужно научить наших советских партизан еще лучше бить врага. Я очень надеюсь на вас, товарищ Карабанов, – неожиданно он перешел на официальный тон. – И на то, что с вами больше не случится ничего неожиданного.

После этого он посмотрел на Старинова, до сих пор растирающего обездвиженную руку.

– Как я уже сказал в начале нашего разговора, Дмитрий очень важен для нас, и прошу вас приложить максимальные усилия, чтобы с ним все было в порядке, – гость тут же забыл про руку и подтянулся. – Вы меня поняли, товарищ Старинов?

Собственно, на этом разговор и закончился, и я со своим новым «опекуном» вышел в приемную, где нам пришлось знакомится заново.

– Здравствуйте, Илья Григорьевич, – проговорил я, когда он остановился и повернулся ко мне. – Наше знакомство началось не очень хорошо. Вы меня извините за руку, – Старинов ухмыльнулся и после секундного промедления крепко пожал протянутую ладонь. – Я лишь хотел показать, что умею.

– А что ты еще такого интересного умеешь? – главный диверсант Союза сориентировался очень быстро, явно увидев во мне большое подспорье для своей школы. – Было бы любопытно посмотреть…

Глава 21. Интерлюдия 34

Железнодорожная станция Быково

От большого бревенчатого здания железнодорожного вокзала, помнившего еще проезжавшего по этой железной дороге императора, по накатанной снежной дороге шел начальник Высшей оперативной школы особого назначения Центрального штаба партизанского движения капитан Старинов. Еще несколько недель назад он возглавлял оперативно-инженерную группу, которая занималась минированием стратегически важных объектов коммуникации на Западном фронте, и мог лишь только мечтать, что станет готовить диверсантов самого широкого профиля работы в глубоком тылу.

Что было греха таить, это была его мечта, начавшаяся оформляться еще в гражданскую войну в Испании, где он под псевдонимом «Рудольфо» организовывал и осуществлял крупные диверсионные операции – взрывал стратегические мосты, водопроводы, подземные тоннели, составы с войсками и техникой противника. Во время многодневных рейдов в глубоком тылу противника Старинов долго и упорно вынашивал идею организации чего-то большего, чем просто партизанские отряды из бывших рабочих и крестьян, едва разбавленные солдатами. Он видел довольно низкую боевую эффективность этих полупрофессиональных соединений, которым недоставало специальных знаний, умений и специфического опыта. Ему же виделась единая системная организация полноценного диверсионного движения как отдельного рода войск со своими штабами, учебными базами, специальным оружием и обмундированием, особыми учебными заведениями и жестким отбором.

И вот несколько дней назад, когда он, погрузившись в каждодневную рутину своих обязанностей, совсем забыл о своей мечте, она вдруг сама о себе напомнила. Он был вызван в Главное военно-инженерное управление Красной Армии, где его ознакомили с приказом о назначении на должность начальника Высшей оперативной школы особого назначения Центрального штаба партизанского движения. Вместе с этим назначением на него обрушился целый ком проблем – от недостатка снаряжения и помещения и до нехватки специально подготовленных инструкторов. Смешно было сказать, но в поисках специалистов по самообороне он лично обзванивал особые отделы фронтов и слезно выпрашивал хотя бы несколько бойцов, владеющих навыками борьбы.

Сразу же после этого последовал и тот странный вызов в Кремль, где Сталин долго расспрашивал его о новой школе, о возникших проблемах. С пониманием выслушал рассказ о нехватке инструкторов, недоборе курсантов, недостаточном материально-техническом обеспечении учебной базы и пообещал решить все эти проблемы.

После этого, улыбнувшись, предложил прямо сейчас познакомиться с одним человеком, который смог бы помочь в подготовке курсантов. К дичайшему удивлению Старинова, это оказался обычный худенький подросток, в котором не было совершенно ничего примечательного. Оказалось, он глубоко ошибался…

– Вот же странный кадр. И где только Иосиф Виссарионович его взял? – под нос себе бормотал Старинов, пробираясь к деревянному зданию казармы, именно там он и оставил своего нового то ли подопечного, то ли инструктора для курсантов. – Да какой он инструктор? У меня вон почти два взвода курсантов из Балтфлота армейской разведки, – он прибавил шаг. – Там парни под два метра роста, гвозди могут в узел завязать. Что им этот пацан, для смеха, что ли? Как бы чего не случилось…

В этот момент до него донесся громкий вскрик, который тут же перешел в сильное то ли скуление, то ли стон. С нехорошим предчувствием он в одно мгновение пересек эти оставшиеся до казармы два десятка метров и резко открыл дверь, тут же замирая от нереальности открывшейся ему картины.

В самом центре длинного помещения, прямо между двумя рядами двухъярусных кроватей, друг напротив друга застыли двое – его подопечный Дмитрий и Михайло Холов, стокилограммовый детина из балтийцев.

– Что здесь, вашу мать, творится? – гаркнул он во все горло. – Холов, какого хера?!

Этот слоняка, что толстенную пачку бумаги руками с легкостью рвал, сейчас валялся на деревянном полу и… СТОНАЛ! Здоровенный мужичина, как гиббон весь заросший волосами, катался от одной кровати до другой и корчился, раздирая руками на себе одежду.

– Б…ь! Вашу мать! Прекратить! Смирно! – еще громче заорал Старинов. – Холов, встать! Встать, я сказал!

Бывший матрос, уже исполосовавший на себе гимнастерку до видневшегося неуставного тельника, крутился ужом. Пацан же, будь он не ладен, стоял, сложив руки на груди, и с легкой ухмылкой наблюдал за всем этим.

– Да не может он, товарищ капитан. Физически не может выполнить ваш приказ, – уже в открытую рассмеялся Карабанов. – Ему сейчас очень больно. Врачи говорят, что это та грань боли, которую еще может вытерпеть человек без угрозы для сердца.

Старинов аж опешил от этих слов.

– А как же иначе? Нужно же учить невоспитанных хамов! – пацан без тени раскаяния на лице ткнул пальцем в сторону корчащегося тела. – Ему же было сказано, что я новый инструктор и научу их, как правильно причинять боль и реанимировать человека. Этот же кабан подумал, что он то ли самый умный, то ли самый сильный, то ли самый наглый… Мне пришлось ему преподать небольшой урок… И думаю, этого будет достаточно.

И тут прямо на глазах Старинова Карабанов нагнулся и каким-то неуловимым движением быстро коснулся скулящего Холова, отчего тот сразу же затих. После этого мальчишка в гробовом молчании не спеша прошел в дальнюю часть казармы и спокойно лег на нижнюю койку.

Интерлюдия 35

Из письма лейтенанта Зигфрида Кнайфеля

«Здравствуй, дружище Голиаф! Видишь, я еще не забыл твое старое прозвище, хотя многое другое в этом аду уже стало стираться из памяти. Представляешь, я совершенно забыл аромат тех бесподобных хрустящих булочек, что пек в своей парижской булочной старик Шарль. А аромат духов кокетки Рози из салона мадам Буренэ? Ты помнишь ее? Кудряшка, в белоснежном пеньюаре с воздушными рюшечками, которые едва скрывали ее чудесное тело, пахла так восхитительно…

Дружище, в прошлом письме ты обижался, что я тебе долго не пишу. Но в этом совершенно нет моей вины! Во все виноваты эти проклятые “иваны”! Прав наш фюрер, эти русские недостойны называться цивилизованным народом. Они самые настоящие варвары, которые как животные живут лишь одними инстинктами.

Ты только представь себе. Они каким-то образом заменили всю почту нашего батальона, подложив в почтовой мешок письма, бумага которых была пропитана ядом. В другой раз эти ублюдки так удачно заминировали все сортиры нашего батальона, что покалечило двенадцать человек. Наш Вилли, служивший до 38-го года в полиции, сказал, что русские специально кладут в сортир мало взрывчатки, чтобы не убить, а ранить противника. И теперь дело дошло до того, что рядовые боятся ходить в сортир и гадят где попало. Наши траншеи постепенно превращаются в загаженное болото, где опасно ходить…»

* * *

Железнодорожная станция Быково

В небольшой клетушке парной на полатях лежало тело, которое только вот-вот начало подавать первые признаки жизни. Оно с трудом дергалось, пытаясь перевернуться на спину, но у него ничего не получалось. Тогда тело, извиваясь, словно каракатица, поползло к краю полатей, откуда с грохотом и свалилось на пол.

«У-у-у… Б…ь, – мне не то что двигаться, стонать даже было больно. – Вот же напоили, черти, – я подполз к стенке и по ней осторожно приподнялся. – А ведь думал, что “батя” тогда шутил про разведчиков, которые поклялись все оставшиеся дни поить коньяком изобретателя их новой формы».

Я до сих пор не знаю, каким образом в разведшколе узнали про то, что именно я автор всех этих придумок: маскировочного халата, специальной сбруи для ношения боеприпасов и оружия, наколенников и налокотников и так далее, которые уже с месяц как выпускались ограниченными партиями. Популярность этих специальных изделий стала настолько высокой, что в наркомат вооружения, который курировал такого рода производство, из армии засылались целые делегации просителей и толкачей с подарками, старавшихся без очереди выбить для своих разведотделов очередную новинку.

– Черт… Пить-то как охота, – я с грохотом вытянул из-под лавки какое-то ведро, в котором на дне что-то плескалось. – Холодная…

Однако напиться мне толком не дали. Едва я только пригубил, как дверь в парную открылась и на пороге появилась улыбающаяся рожа, дико напоминавшая Валуева. На меня уставилось точно такое же громадное лицо с глазами, выглядывавшими из-под здоровенных надбровных дуг.

– Холов, чертяка, ты, что ли? – прохрипел я, узнавая в вошедшем того самого наглого матроса. – Я от вашего коньяка чуть не сдох. Мне же его пить еще нельзя.

Тот в ответ несколько мгновений удивленно таращил глаза, а потом вдруг громко заржал.

– Ха-ха-ха, Малой, ну ты даешь! Нельзя ему! Ха-ха-ха-ха! – немного отдышавшись, он продолжил. – Ты же сам вчера из коньяка и водки какие-то коктейли делал. Забыл, что ли? Про какую-то кровавую Мэри кричал. Грозился еще Б-52 сделать, а сам отрубился прямо на полу. Вот и пришлось тебя в баню тащить, в тепло, чтобы отоспался.

Я в этот момент едва водой не поперхнулся. «Вот же у меня длинный язык. Опять спалился… Интересно, по-пьяному делу еще что-нибудь ляпнул или нет?!» И оказалось, ляпнул…

– Слушай, Малой, – Холов осторожно протиснулся в проем парной и сел прямо на порог. – Ты вчерась обещал показать нам, как тренируются какие-то гэрэушники и «зеленые береты». А когда тяпнул вторую рюмку, стал орать, что это лучший спецназ на планете. Что-то я про таких не слышал. У ребят поспрашивал про них. Говорят, что тоже не слышали. Это может мериканские?

«Все! Больше ни грамма в рот! Меня ведь натурально несет после спиртного. Так можно договориться и до такого, что законопатят куда-нибудь на севера или в какой-нибудь каменный зиндан…» Ничего не отвечая Холову, я хлебнул еще холодной воды. Живительная жидкость медленно прошлась по организму, даря облегчение и приводя мозги в порядок. «Ладно, разберемся со всем этим… и с моим длинным языком, и с хотелками Берии, и с разведкой, и с этим чертовым телепортом… А Виссарионыч-то жук какой оказался! Надо же, придумал меня отправить в разведшколу. Решил одним выстрелом аж десять зайцев убить. И я тут буду под охраной, и научу будущих разведчиков чему-нибудь полезному, и сбежать отсюда вряд ли получиться. Красавец, одним словом!»

– Научу, дружище, научу, – проговорил я, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Будете у нас такими зубрами, что матерых волкодавов Абвера будете на раз делать, – от таких слов матрос аж заулыбался, видимо, представив себя именно таким специалистом. – Враги только от вашего имени будут в тапки и ссаться, и сраться… Я сейчас туда, – я выразительно ткнул пальцем в черный от копоти потолок. – Надо будет обсудить, чем я вообще тут буду заниматься и как вас, махновцев, учить.

Холов, конечно, что-то бурчал в ответ, но я уже его не слушал. К встрече со Стариновым, начальником Высшей оперативной школы особого назначения, предстояло подготовиться.

– Где тут у вас крепкого чайку можно попить? – матрос тут же вызвался показать, явно надеясь еще что-то вызнать у меня. – Показывай! Только молча. Чапай думать будет.

Задача мне предстояла непростая. В той жизни я не имел никакого отношения к спецназу и поэтому своего собственного специфического опыта у меня и быть не могло. Правда, вся эта тематика меня жутко интересовала в русле моего увлечения восточными эзотерическими учениями и нетрадиционной медициной. Я годами запоем читал сотни книг про специальную подготовку американских «зеленых беретов», советских специалистов из ГРУ, бойцов израильского Моссада, курсантов экзотических для нас азиатских стран, буквально в красках представляя себе жуткие тренировочные упражнения спецназовцев на силу, выносливость, психологическую устойчивость. Это и закапывание в могиле на целые сутки, и выбрасывание в море в мешке с ножом в руке, и многодневные походы по труднодоступной местности, и изматывающие психологические пытки претендентов на звание спецназовца.

Когда-то я даже пытался что-то из этого повторить, чтобы по примеру героев этих книг и фильмов воспитать в себе особые качества. Были прыжки с парашютом из самолета с разных высот, километровые заплывы в ледяной воде в ноябре-декабре, прокалывание иглами своей кожи, ходьба по раскаленным углям. Вместе с друзьями из Сети я взбирался на горы Кавказа, лазил по пещерам Абхазии, пробовал себя в подводном плавании. Словом, мне было что рассказать, а главное – показать курсантам разведшколы.

– Вот, Малой, здесь чайком можно побаловаться, – матрос уже рысью тащил ко мне пару больших алюминиевых чашек с чем-то ароматным и обжигающе горячим. – Держи.

«Чаек – это дело! А вот с этим прозвищем надо завязывать. Иначе этот Малой так приклеится, что не сотрешь. Потом об авторитете можно забыть, а с этими архаровцами без уважения не поговоришь».

Сделав глоток, я поймал взгляд советского Валуева и с напором заговорил:

– Если хочешь стать не обычной пешей разведкой, в каждой бочке затычкой, а профессионалом от бога, то для начала забудь о всяких там «Малой» и «Малыш». Я Дмитрий или товарищ инструктор, – тот настороженно внимал. – И главное, запомни, что ты уже не будешь таким, как раньше. И все вокруг тебя станет другим. В лесу за пением птиц ты будешь видеть крадущегося противника, в замахе пьяного дурака ты будешь представлять нападение врага, в простой вилке за столом ты станешь представлять удобное оружие. Понимаешь, Холов?! Это другая жизнь! Один Холов умрет, а другой родится! Ты готов пойти на все это?

Тот почти сразу же кивнул, скорчив лицом такую гримасу, что стало жутко.

– Я готов, готов. Я же этих сук вот этими пальцами готов рвать, – перед моим лицом, словно корявые сучья, мелькнули растопыренные пальцы, сжатые в крючкообразной готовности. – Зубами горло им драть хочу… Чтобы кровь теплая вот здесь лилась, чтобы орали, хрипели они как оглашенные. Это же даже не звери! Те же только по голодному делу нападают, а эти словно сумасшедшие всегда крови хотят. Видел, понимаешь, видел, как немчура из огнемета деревенских поливала, как водой из шланга, – Холова аж затрясло от воспоминаний. – Он, сука, рукава свои закатал, очки надел и ржет! Дети и женщины там связанные корчатся, орут! А я сделать ничего не могу! Все вижу и сделать ничего не могу! И ты спрашиваешь, готов ли я? – массивная деревянная лавка под ним жутко заскрипела, когда он привстал. – Я сдохну с радостью, если надо!

– Ясно, курсант, – я хлопнул его по плечу и встал с места. – Тогда будем работать… Хм, что-то ты раздухарился слишком сильно. Встань-ка. Выпрямись, – возбужденный матрос, еще не отошедший от своей речи, встал передо мною. – Сейчас я тебе немного градус снижу.

Похлопывая его по правому плечу, я осторожно нащупал одну из китайских точек, известных как «Спокойствие Великого господина» или «Умиротворение страждущего Правителя». Резкое и ритмичное нажатие по этой хитрой точке создавало очень необычный эффект, когда человек не просто успокаивался, а на какое-то время вообще становился каменным как скала. Его было в таком состоянии практически не прошибить, не задеть. Собственно, и сейчас точка сработала как надо. Вздрогнувший было Холов почти мгновенно успокоился. С его лица на глазах спала краснота возбуждения, прерывистое дыхание сменилось глубоким и спокойным.

Если честно, именно вот этот «крик души» многое для меня и расставил по местам в моей будущей работе. В это самое мгновение я как никогда раньше, осознал, что этих людей не надо никак мотивировать для тяжелой изматывающей работы, для самопожертвования, в конце концов. Они уже готовый материал, из которого можно вылепить самого настоящего диверсанта без страха и упрека, без сожаления и раскаяния. «Все у него в котелке правильно варит. Его мотивация просто зашкаливает. Он без всякого раздумья нырнет с гранатой под танк, накроет телом амбразуру. Ему лишь надо физику подтянуть да специфического опыта поднабраться».

Словом, к Старинову я уже шел с более или менее понятным видением своего места в разведшколе. Естественно, это не было место инструктора по рукопашному бою, физической подготовке, радиотехническому делу, тактике или стратегии. В большей части этих сфер я был полным профаном и вряд ли смог бы помочь курсантам. Моя роль виделась в совершенно ином, что, собственно, я попытался донести самому начальнику школы при встрече.

– Илья Григорьевич, я же пользу могу принести. Не хочу быть пеньком с глазами. Понимаете? – начальник разведшколы критически смотрел на меня, похоже, видя во мне лишь балласт непонятного характера. – Что я, девка с сиськами, чтобы меня прятать и надо мной вздыхать?

Тот конечно на «девку с сиськами» среагировал и ухмыльнулся, но сразу же вновь посерьезнел.

– Это ты не понимаешь, – покачал он головой. – У меня сроки горят. Я уже через месяц должен выпустить из школы почти три десятка полностью подготовленных курсантов, которые должны в партизанских отрядах резко повысить эффективность диверсионной борьбы с противником. Понимаешь, через какой-то месяц! А ты тут хочешь детский сад развести! Кому здесь нужны твои азиатские фокусы? Как им помогут эти психические штучки? Там за линией фронта смерть и грязь. Там нужно отлично стрелять и разбираться во взрывном деле…

После такой тирады образ главного диверсанта Союза начал подозрительно быстро тускнеть в моих глазах. Начальник диверсионной школы, по моему мнению, видел слишком узким предназначение своих курсантов. Для него они должны были стать лишь улучшенной версией обыкновенных бойцов, владеющих прежде всего навыками взрывника. Информация же из моей реальности давала мне возможность взглянуть на роль диверсанта совершенно по-другому. «Да, времени мало! Да, почти нет средств! Но это же не повод на корню похерить такую прекрасную идею. Зачем штамповать недоделанных Рэмбо, если есть возможность слепить из такого чудесного материала совершенно особых бойцов». Я же прекрасно помнил, кто такие были специалисты по диверсиям из ГРУ и Альфы. Это были не просто физически подготовленные бойцы, но и отлично образованные люди, с широким кругозором и солидным интеллектуальным багажом. Это были действительно специалисты широкого профиля, которые могли выполнять самые сложные задачи».

– Думаешь, эти мои, как ты называешь, фокусы – лишнее? Тогда предлагаю проверить, насколько все эти мои придумки эффективны, – я с усмешкой взглянул на своего «опекуна». – Попробуем? – я протянул ему руку. – Сейчас я за пару секунд определю, кто из курсантов быстрее всех соображает в экстремальной ситуации. Словом, найду тебе уже готового командира диверсионной группы. Согласен?

Тот с недоверием в глазах молча пожал руку, и мы двинулись к казарме. По пути я вытащил из кармана ребристую болванку гранаты Ф-1, из которой тут же выкрутил запал, а обратно приладил чеку со скобой. В итоге ничего не говорило о ее безвредности, и внешне она совсем не отличалась от обычной боевой гранаты.

По дороге под выразительные взгляды Старинова я положил гранату в специальный кармашек разгрузки, застежку которого максимально ослабил. Теперь от малейшего неловкого движения лимонка должна была выпасть из кармашка.

Уже у двери казармы я пропустил своего начальника вперед, позволяя ему зайти внутрь первому.

– Братва, полундра! – казарма мигом вскипела, едва мы только показались в небольшом коридоре. – Смирно! Товарищ начальник Высшей оперативной школы…

Илья Григорьевич махнул рукой, останавливая доклад дежурного по взводу. После чего повернулся ко мне и незаметно подмигнул: мол, действуй дальше сам.

«Хорошо, сейчас мы посмотрим, у кого здесь нервы крепче и яйца не всмятку». Я медленно пошел вдоль строя, придирчивым взглядом оглядывая тянущихся бойцов и ровные ряды коек за ними.

– Товарищи курсанты, кто-то говорил мне, что он уже готов к настоящим операциям и ему тошно сидеть здесь в тепле и сытости, когда вся страна сражается с врагом. Это очень правильный настрой, и я совершенно с ним согласен – настоящий разведчик не должен прохлаждаться в тылу! Но точно готовы вы к настоящей войне?! Мне вот кажется, что вы еще не готовы… Вот что это такое?

Я, делая недовольно-недоуменный вид, наклонился к одной из коек, и из кармашка моей разгрузки вдруг выпала граната. В полной тишине на глазах у всех курсантов тяжелый металлический колобок, начиненный тротилом, с глухим стуком начал катиться вдоль железных коек. На лицах почти тридцати курсантов мгновенно отразилась вся палитра чувств – от удивления и до дикого ужаса.

– Граната! – раздался дикий вопль из шеренги, тут же подхваченный остальными. – Ложись! Б…ь! Ложись!

Почти все, как тараканы при внезапно включенном свете, бросились в разные стороны. Ломая дужки кроватей, переворачивая матрасы, отталкивая друг друга, курсанты мгновенно очистили центр казармы. И только один из почти трех десятков остался на месте. Невысокий чернявый парнишка, которого никогда не было ни слышно, не видно, скорчившись, лежал на полу, накрыв своим телом гранату.

В установившейся тишине среди всего этого разгрома я сильно топнул ногой по дереву пола и многозначительно произнес:

– Вот вам и готовый командир. Быстро соображает, психологически готов выполнить любой приказ. И я знаю сотни такого рода фокусов, – последнее слово я выделил особо.

Начальник школы хмыкнул в ответ и бросил в сторону валявшихся в разных углах курсантов:

– Встать! Эх, черти… Убрать все! Живо! А ты, товарищ Карабанов, пошли ко мне. Потолкуем.

Оказавшись в командирской избушке и усевшись за столом, я стал рассказывать, совершенно не заботясь о том, насколько дико или безумно будет выглядеть мой рассказ для «аборигена». Выкладывая мешанину фактов про подготовку советского, американского и израильского спецназа 70-80-х годов, иезуитские испытания китайских диверсантов нулевых годов, полумифические тренинги по гипнозу и эзотерике, винегрет из околонаучных передач с РЕН-ТВ, я пытался донести до Старинова совершенно особую роль диверсанта в этой и будущих войнах.

«Это же дикий сюр! Я, кочка на ровном месте, доказываю легендарному диверсанту, зачинателю советского диверсионного движения, важность особой специфической подготовки для специалиста-диверсанта. Ха-ха-ха! Я всегда знал, что у Бога тоже специфическое чувство юмора!»

– Не надо смотреть на это! – я рубанул рукой вокруг своего лица, намекая на свой возраст. – И не надо обманываться этим! Я точно знаю, как повысить эффективность диверсионной подготовки курсантов! – нарисовавшийся на лице Старинова скептицизм только рос дальше и дальше. – Вот смотрите… За пару дней я составлю вам такие тесты по проверке курсантов, что слюни потекут.

«А что, в свое время при работе рекрутером мне пришлось основательно поработать с тестами, поломать голову над созданием логических ловушек для кандидатов. Мастером я тогда в этом деле, конечно, не стал, но сварганить пару-тройку специальных тестов для проверки личностных и мотивационных качеств кандидатов в курсанты вполне мог бы».

– По ответам на вполне безобидные вопросы я смогу с высокой степенью точности сказать, кто из курсантов из какого теста слеплен. Это будет надежный механизм по выявлению любой гнили в будущих диверсантах… Кстати, вы слышали что-нибудь о детекторе лжи? – Старинов лишь криво улыбнулся в ответ, естественно, он слышал об устройствах, о которых в Москве ходили самые настоящие легенды. – Так вот, если совместить эти машины с моими тестами, то человек вообще станет открытой книгой!

Однако понимания в глазах Старинова я по-прежнему не замечал. Все мои аргументы были для него как горох об стенку… Я не знаю, кого он во мне сейчас видел – сталинского ли воспитанника, энкавэдэшного ли стукача, фокусника или фигляра или может кого-то еще. Главное, Старинов совсем не видел во мне помощника! И это меня совершенно не устраивало! «Я не буду тут сидеть как попка и кивать головой. Да от меня как раз здесь и будет больше всего толку! Ведь ничего глобального о будущем я просто не знаю. А если бы и знал, то из-за изменения обстановки на фронте толку от моей инфы был бы полный ноль!»

– Хорошо, оставим тесты в стороне… – я решил дожимать «опекуна». – Тогда акупунктура. Вы же сами все видели. Я могу курсантам показать самые простые точки, которые в нужный момент избавят от головной боли, согреют, поднимут настроение, успокоят сердце.

Наконец в какой-то момент он кивнул.

– Ладно, Дмитрий, будь готов с завтрашнего утра приступить. Только сегодня же вечером у меня на столе должен лежать план занятий, – в его голосе слышалось такое недоверие, что у меня взыграло ретивое. – И смотри, Дмитрий… к тебе привлечено такое внимание, что любая твоя ошибка или даже оплошность сразу же станут известны всем и будут раздуты до мифических масштабов.

Со следующего дня он молчаливой фигурой присутствовал на любом моем занятии, что я проводил с курсантами. Сядет обычно где-нибудь в уголке помещения и, сверкая глазами, внимательно наблюдает за каждым моим словом и каждым движением, а то что-то чиркает в своем блокнотике. И за тот неполный десяток занятий с курсантами, что я успел провести, мне практически ни разу не удалось вывести его из этого молчаливо недоверчивого и сомневающегося состояния. Я шел на самые разные ухищрения, вытаскивая из своих закоулков памяти интересные и красочные факты о диверсионной подготовке, практикуя необычные упражнения и тренинги, но Старинов был непоколебим!

Казалось, что все эти новинки (свето-шумовые гранаты, маскировочные халаты, мнемо-технические упражнения на развитие памяти, техники по установке психологических якорей на уверенность, обезболивание и прочее) были ему уже давно прекрасно известны. И это все чертовски меня раздражало…

Однако чуть позже я узнал, что вся эта невозмутимость, которую Старинов с таким мастерством демонстрировал на моих занятиях, была наигранной, и его крайне интересовали все предлагаемые мною идеи…

Это было в один из вечеров, когда я жутко усталый выбрался из учебного класса на улицу, чтобы немного продышаться, и стал невольным слушателем одного телефонного разговора, который и открыл мне глаза.

– У аппарата начальник Высшей оперативной школы… – из открытого окна жарко натопленной командирской избенки донесся бодрый голос моего «опекуна». – Продвигается. Курсанты набраны, сформирован инструкторский корпус. В настоящее время, товарищ Первый, решаются вопросы с материально-техническим обеспечением школы… Благодарю, товарищ Первый! – судя по тону Ильи Григорьевича, на том конце провода была явно какая-то шишка. – Я понял, товарищ Первый! С подопечным общий язык нашли… Я уже докладывал… Три дня назад мною было принято решение о привлечении его к инструкторской работе… Не пожалею, товарищ Первый! Уверен, товарищ Первый! Товарищ Карабанов обладает очень необычными навыками и знаниями, которые могут существенно повысить эффективность подготовки курсантов… С этим ясности пока нет, товарищ Первый. Могу лишь только предполагать… В одних его упражнениях и приемах отчетливо просматриваются азиатские методы тренировки. Это и иезуитская хитрость, ярко выраженная жестокость, постоянное напряжение. В других упражнениях видно несомненное влияние европейской школы борьбы. И главное, товарищ Первый, при всей их видимой бессистемности за ними совершенно определенно стоит крепкая школа и большой теоретический и практический опыт. Честного говоря, мне сложно предположить, у кого могут быть такие наработки…

Потом почти минуту Старинов молчал, видимо, слушая собеседника. И когда я уже окончательно продрог на декабрьском морозе, вновь послышался его голос:

– Есть проверить подземный объект на безопасность! Предполагаю взять две пятерки курсантов и моего подопечного. У него очень ценное качество подмечать такие мелочи, мимо которых любой другой пройдет и не обратит внимания. Уверен, эти его качества буду очень полезны при инспекции объекта! Есть, товарищ Первый!

Про мороз к этому времени я совершенно забыл. Все мои мысли занимала эта намечающая странная инспекция какого-то непонятного подземного объекта. «Что это еще за объект такой, на проверку которого необходимо привлекать наших курсантов? Неужели какой-нибудь урановый завод? Вроде бы еще рановато. Кажется, только-только приступили к разработке урановой руды. Или шарашка по производству ракетной техники? Но почему именно нас?

Странно, но в те секунды у меня даже мысли не возникло, что этот загадочный секретный объект был мне очень даже знаком. Лишь на следующее утро, когда поднятые по тревоге две пятерки курсантов и я вместе с ними оказались в отъезжающем поезде на Куйбышев, где-то глубоко у меня внутри зашевелились смутные подозрения.

«А-а-а-а, родные пенаты! Б…ь, здравствуй, жопа, новый год!» Мне стало все понятно, когда нас высадили из грузового фургона около четырехэтажного здания, и я чуть ли не носом уткнулся в табличку на фасаде «Куйбышевский областной комитет КПСС». «Куйбышев – это же будущая Самара, мать ее! А это каменная коробка, б…ь, то самое здание, где скоро будет построен этот чертов бункер… Или уже построен?»

Пока я пытался сложить в своей голове все кусочки этого пазла, всю нашу группу во главе со Стариновым уже вела по зданию парочка молчаливых бойцов в необычной для этого места и времени экипировке. В полутемном коридоре я заметил на них и ладно скроенные разгрузки под боеприпасы, пистолетную кобуру на ноге, небольшие тупоносые автоматы и даже… высокие ботинки со шнуровкой. «Вот же жуки! Мои курсанты, значит, сами там всю снарягу мастерят, а они тут втихаря уже все мои идеи внедрили! Красавцы… Нужно обязательно все это раздобыть».

Нас действительно вели в тот самый бункер, в котором так круто повернулась линия моей жизни. И было это то ли неполные полгода, то ли уже целых семьдесят лет назад.

– Товарищи курсанты, – наконец мой «опекун» начал прояснять ситуацию. – Командованием нам поручено провести проверку безопасности особого объекта повышенной секретности. Используя полученные вами знания и навыки, в том числе и особого характера, – тут он непроизвольно посмотрел на меня, – требуется выявить в местной системе безопасности слабые стороны и предложить пути их исправления. Охрана и технические специалисты объекта помогут вам и ответят на все ваши вопросы. Если нет вопросов, тогда приступить к выполнению задания!

Пока все курсанты, включая самого Старинова, как-то быстро рассосались по тоннелям и помещениям бункера, а я несколько минут стоял на месте и ошалело осматривался. Меня преследовало странное неприятное чувство раздвоенности, словно я одновременно находился в двух мирах – прошлом и будущем.

«Черт, нахлынуло-то как! Кажется, мы с братом только что вошли в бункер. Вот та самая первая гермодверь. Эта здоровенная металлическая махина с парочкой штурвалов-ручек… А вон полка для противогазов! Б…ь, вот же они!» Я медленно шел по центральному коридору, осторожно касаясь ладонью прохладной шероховатой поверхности стен. «А тут плакат какой-то был… Брат все ржал над ним как сумасшедший».

Пройдя еще пару десятков шагов, я оказался на пересечении нескольких тоннелей и задумался, куда мне идти дальше. Однако вдруг из одного из боковых коридоров на меня налетел просто настоящий вихрь. Это был высокий худой человек в белом халате, волосы которого были взъерошенными, словно наэлектризованными. Размахивая руками и бормоча что-то маловнятное, он с радостным воплем вцепился в меня, словно клещ, и куда-то потащил за собой. Такому яростному напору я даже не думал сопротивляться.

– Я же был прав! Совершенно прав! А эти неучи с докторскими степенями и профессорскими званиями… – его голос то шептал, то, напротив, взлетал до визгливого крика. – Смели меня критиковать! Бездари! Завистники! Душители гениальных идей! Что они все понимают в электромагнитной стихии? В этом бесконечном мире энергии и материи? Что? Ровным счетом ничего!

Мы несколько раз свернули, прошли через пару гермодверей и продолжили спускаться вниз. Я пробовал было считать ступеньки, но на третьей сотне сбился со счета.

– Лишь я, профессор Виноградов, смог разобраться в гениальных идеях Теслы и понять его замысел… – бормотание ученого становилось все более и более неразборчивым. – Это же просто потрясающе! Неописуемо! Подчинить человеку бескрайний океан энергии…

Когда на очередной ступеньке я поскользнулся и замешкался, то разъяренный профессор резко развернулся и ожег меня злым взглядом.

– Вот и снова меня окружают одни неучи, – прошипел он и опять начал спускаться, по-прежнему не отпуская мой рукав. – Быстрее, быстрее… Мы почти пришли.

Наконец наш спуск окончился, и мы оказались на маленькой бетонной площадке, которая завершалась очередной дверью.

– Там, за дверью, находится мое главное творение, мой шедевр! – Виноградов быстро крутанул штурвал и дернул дверь на себя. – Вот он! Такого не создавал даже сам Тесла! Я превзошел своего учителя!

Я осторожно и с явной опаской переступил проем и оказался в огромном подземном зале, воздух в котором был буквально наполнен синеватыми электрическими разрядами. Большие и малые, длинные и короткие ветвистые молнии пронизывали все вокруг, протягиваясь от одних металлических изделий к другим.

– Это гравиатор Виноградова, аккумулирующий электромагнитную энергию пространства, – профессор уже не бормотал, а кричал. – Это бесконечные потоки энергии! Это тысячи и тысячи днепрогэсов!

«Вот, значит, как выглядела та самая машина в молодости. Неужели это и есть мой билет обратно?» Мой бродивший по пещере взгляд остановился на крайне знакомом мне кресле, как и тогда стоявшем в окружении каких-то металлических конструкций. «Идти или нет? Другого шанса попробовать просто может не быть…» Я еще сомневался, но ноги меня уже несли к креслу. Однако злой рок вновь сыграл со мной шутку… Перескакивая через толстый кабель, змеей тянувшийся вдоль всей установки, я поскользнулся и с воплем пролетел вперед, в полете срывая какие-то провода.

– Стой! Стой! – в спину мне несся вопль профессора, рвавшего на себе волосы. – Стой!

В итоге своим лбом я ударился во что-то похожее на щиток с кучей разнообразных реле и лампочек. С хрустом разлетелись какие-то куски пластика, резины и металла.

«Все, п…ц». Матерясь, я свернулся калачиком и закрыл голову руками. «Ну за что мне это все дерьмо? За что?»

Разбитый щиток, оказавшийся пультом управления для тестовой проверки системы экстренной эвакуации высшего командного состава, случайно активировал пуск. Последний вследствие неполной готовности предохранительной системы сразу же спровоцировал сильный выброс энергии, в итоге сформировавший первое в этом мире телепортационное окно…

Эпилог

Мне снилось огромное золотистое поле пшеницы, колышущее накатывающимися волнами подобно бескрайнему морю. Я шел навстречу жаркому полуденному солнцу, подставив ему лицо с зажмуренными глазами, и осторожно касался пальцами тяжелых налившихся колосьев пшеницы. Хотелось так идти все дальше и дальше, вдыхая под жаркими лучами солнца ароматный напитанный медом воздух… Но вдруг в этой идеалистической картине возник какой-то посторонний звук, сначала напоминавший жужжание шмелей, а после превратившийся в какое-то настойчивое и невнятное бормотание.

– Урус каган ищек янына! Тэр![6] – меня вдруг кто-то начал теребить за рукав, но глаза я так и не спешил открывать, надеясь, что все станет, как и было. – Тэр, абзи![7]

Под эту звучащую у моего уха тарабарщину я начал уже было засыпать, как вдруг резко раздавшиеся громовые звуки снова вернули меня к действительности.

– Алар аталар! Багэгэс, алар аталар! Ни шляргя?[8] – одновременно где-то совсем рядом стали раздаваться чьи-то панические крики. – Аллах!

И меня затрясли с такой силой, что я уже был вынужден открыть глаза. Сразу же яркий дневной свет больно резанул по глазам, заставляя моргать. Негромко выругавшись, я попытался приподняться. Видя мои попытки, кто-то бережно поддержал меня за локти, помогая сесть.

Наконец, мои глаза привыкли к свету, и я смог осмотреться… Святые Ананасы, лучше бы я этого не делал, а продолжал во сне бродить по пшеничному полю.

– Не-е-е, снова вляпаться?! – я с трудом сдержался, чтобы не заорать, но глухое рычание-бормотание мне затолкать обратно так и не удалось. – Виноградов, твою мать! Чтобы ты сдох!

Я находился на каком-то высоком месте – то ли башне, то ли крепостной стене, откуда открывался прекрасный вид на прилегающие окрестности. Невысокие пологие холмы, пересекающие обработанные поля и луга; изгибающийся рукав большой реки, образовывающий целое озеро; многочисленные нитки тянущихся к горизонту дорог.

Еще я видел какую-то темную шевелящуюся массу, покрывающую часть холмов. Она неровными рукавами тянулась в мою сторону, с каждым мгновением захватывая все больше и больше места. В какой-то момент до меня дошло, что эта шевелящаяся масса, сверху так напоминающая муравьев, состояла из тысяч и тысяч всадников, пеших воинов, многочисленных повозок и фургонов, бесчисленных сотен овец и коров. Это было войско, настоящая орда!

– Что это за херня? – ошалело я обернулся к какому-то шуму за спиной. – Б…ь…

Буквально на расстоянии вытянутой руки от меня стоял смуглый мальчишка лет десяти, с узкими глазенками и с явно нерусскими чертами лица, одетый в натуральный кольчужный доспех с ярко начищенными зерцалами, в странной остроконечной шапке-шлеме с металлическим шишаком. И смотрел он на меня… с такой отчаянной надеждой, что у меня сильно екнуло в груди.

– Абзи, слава Аллаху, ты очнулся! – мальчишка вдруг радостно заговорил и, к моему дичайшему удивлению, я начал прекрасно понимать его тарабарщину. – Великий Диван ждет твоих приказов, чтобы выбросить неверных от благословенной Казани!

Сноски

1

Ласковое прозвище противотанковых гранат РПГ-40.

2

Юноша, парень (татарск.).

3

Когда есть хочешь, все сойдет (татарск.).

4

А дальше куда идти? (татарск.)

5

Здесь никого нет (татарск.).

6

Русский царь уже у ворот! Вставай! (татарск.)

7

Вставай, брат! (татарск.)

8

Они стреляют! Смотрите, они стреляют! Что нам делать? (татарск.)

Content

Руслан Агишев
Непосланный посланник

Глава 1. Перенос

Глава 2. Появление

Глава 3. Кто виноват и что делать?

Глава 4. Попытка не пытка

Глава 5. Из огня да в полымя

Глава 6. Удавка затягивается

Глава 7. Никогда не вставай на пути мчащейся лошади

Глава 8. Путь в тысячу шагов начинается с одного-единственного шага

Глава 9. Пришло время взглянуть своим страхам в глаза

Глава 10. Свое будущее мы строим не в настоящем, а в прошлом

Глава 11. Чтобы добыть алмаз, сначала нужно перелопатить кучу дерьма

Глава 12. Новый статус – новые проблемы

Глава 14. Кажется, дело пошло…

Глава 15. Враг не дремлет

Глава 16. Интерлюдия 25

Глава 17. Интерлюдия 27

Глава 18. Интерлюдия 29

Глава 19. Интерлюдия 30

Глава 20. Интерлюдия 32

Глава 21. Интерлюдия 34

Эпилог

Сноски