13 привидений

© Авторы, текст, 2020

© Татьяна Веряйская, обложка, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Короткая экскурсия в мир потустороннего, или 13 историй о призраках, ставших классикой мировой литературы

Вне зависимости от того, верите лично вы в потустороннее или не верите, вам придется признать тот факт, что некоторые общепризнанные шедевры мировой литературы, оказавшие громадное влияние на культуру целых народов, так или иначе затрагивают тему призраков и духов.

Вера человечества в жизнь после смерти древнее любой из мировых религий и тесно связана с культом умерших предков. Неудивительно, что первые истории о привидениях сочинялись еще в античные времена.

1. Еще гомеровский Одиссей общался с призраком прорицателя Тиресия, вызывал духи своих погибших соратников (в том числе Ахилла, Агамемнона и даже Геракла). Среди явившихся хитрецу из Итаки привидений была и его собственная мать, Антиклея.

Истории о привидениях были распространены по всему свету. Всеведущая «Википедия» напоминает о существовании древнеегипетских (XIII–XII века до нашей эры!) «Бесед первосвященника Амона Хонсуемхеба с призраком», по сюжету которых жрец Хонсуемхеб старается помочь духу давно умершего человека обрести посмертный покой, для чего приказывает слугам построить новую гробницу взамен разрушенной временем старой.

Свои рассказы о духах существуют в традициях Китая (чжи и) и Японии (кайдан), громадное распространение получили подобные «страшилки» в Европе и позднее в Америке. Особое место истории о привидениях занимают в культуре Великобритании.

2. Встреча героя с призраком убитого отца открывает знаменитую трагедию Шекспира «Гамлет». Та самая «тень отца Гамлета» рассказывает принцу датскому о том, что отец его был коварно убит, и требует возмездия, что и приводит к последующим печальным событиям.

Там же, в пуританской Англии, зародился феномен «готических» романов, полных встреч с потусторонним, а позднее такие авторы как Р. М. Джеймс, Эдвард Бульвер-Литтон и Уилки Коллинз немало потрудились во благо специфического и весьма популярного во второй половине XIX столетия поджанра ghost stories. Моду на «святочные рассказы о привидениях» завел великий Чарльз Диккенс.

3. «Рождественская песнь в прозе» Диккенса – одна из самых известных рождественских историй в мире! – это еще и «история с привидением», ведь скряге Скруджу в целях его перевоспитания картины из прошлого, будущего и настоящего показывают явившиеся старику духи.

4. В сатирическом ключе подходит к теме Оскар Уайлд в своей повести «Кентервильское привидение», где призрак сэра Симона де Кентервиля тщетно пытается напугать семейство американцев Отис, посмевших заселиться в его владения.

В произведения классиков русской литературы гости с того света также пробрались. Особое внимание уделял потустороннему «наше все» Александр Пушкин. Все мы помним жуткого Медного всадника – дух Петра I и едва ли не дух самого «града Петра», что преследовал героя одноименной поэмы. Да и пьеса «Каменный гость» из «Маленьких трагедий» повествует о смерти Дон Гуана после встречи с призраком убитого им Командора.

5. Одно их самых знаменитых прозаических произведений Пушкина – повесть «Пиковая дама» – тоже рассказывает о призраке! Старая графиня, скончавшаяся после встречи с инженером Германном, желавшим выведать у нее секрет трех выигрышных карт, является к нему уже после своих похорон, что в итоге сводит картежника с ума.

Нельзя не упомянуть о произведениях, в которых фигурировали привидения «фальшивые», не настоящие.

6. В «Собаке Баскервилей» Артура Конан Дойла всемирно известный сыщик Шерлок Холмс раскрывает тайну смерти сэра Чарльза Баскервиля, которую молва приписывает родовому проклятию, имеющему облик мистического призрачного пса.

7. «Призрак Оперы» француза Гастона Леру на самом деле оказывается несчастным уродом Эриком, скрывающимся от мира в подвалах парижской «Гранд-опера».

8. «Дикая охота короля Стаха», сочиненная белорусом Владимиром Короткевичем, повествует о молодом ученом, разоблачающем выдающих себя за призраков людей, которые пытаются свести с ума дворянку Яновскую, чтобы завладеть родовым замком.

Многие классические истории о привидениях не раз были экранизированы, причем в некоторых случаях экранизации известны шире, чем произведения литературы, по которым они сняты.

9. Повесть Генри Джеймса «Поворот винта» легла в основу фильма «Невинные» (1961), считающегося лучшей из адаптаций произведений Джеймса в истории. Любопытно, что сам сюжет трактуют двояко – не только как историю о призраке, но и как рассказ психически нездоровой женщины, в котором все проявления потустороннего на самом деле не больше чем плод ее воображения.

10. «Призрак дома на холме» Ширли Джексон, по сюжету которого группа исследователей паранормальных явлений собирается в особняке «с привидениями», был экранизирован дважды в виде полнометражных картин, а в 2017 году режиссер и сценарист Майк Флэнеган снял одноименный сериал, ставший одним из самых успешных проектов онлайн-сервиса Netflix.

11. Произведением Джексон вдохновлялся Стивен Кинг, когда писал свой роман «Сияние». Знаменитый Стэнли Кубрик снял по роману фильм с Джеком Николсоном в главной роли, и, хотя самому автору эта экранизация, достаточно вольно трактующая образ одного из главных героев, никогда не нравилась, «Сияние» Кубрика признано одним из самых страшных фильмов ужасов в истории.

12. Уже к концу XX столетия истории о привидениях обрели новую жизнь, став безумно популярными благодаря успеху азиатских кинохорроров, таких как «Проклятие» и «Звонок» – последний был снят, конечно же, по роману Кодзи Судзуки и рассказывал о злом духе, преследующем людей с помощью «проклятой» видеокассеты.

13. Британский фильм ужасов «Женщина в черном», главную роль в котором исполнил Дэниел Рэдклифф, также имеет в своей основе литературный первоисточник – роман английской писательницы Сьюзен Хилл, впервые изданный в 1983 году. При этом фильм с Рэдклиффом был уже второй адаптацией этого произведения, впервые сюжет книги был перенесен на пленку в телефильме 1989 года.

Верят ли в призраков авторы антологии «13 привидений», которую вы держите в руках? Дать однозначный ответ на этот вопрос сложно, ведь авторов много, и у каждого из них свой взгляд на мир и, как следствие, свой личный опыт общения с потусторонним. Но все мы определенно не прочь отдать дань уважения той, как видите, весьма богатой литературной традиции, что посвящена привидениям и духам.

Я же на правах составителя могу ответственно заявить, что в призраков вовсе не верю. Но при этом однажды сам видел привидение, и та встреча принесла мне исключительно боль и горе. Мне было тринадцать лет, я переживал гибель отца, и вдруг увидел знакомую его фигуру на одной из улиц родного города. Казалось – вот же он, в своей куртке-варенке, идет куда-то. Хотелось крикнуть ему «постой!..», хотелось догнать, схватить за рукав, кинуться на грудь. Однако куртки-варенки тогда были в моде, их много кто носил, и конечно же, мужчина на улице был просто немного похож на моего отца.

Но если призраки – лишь тени прошлого, то, вне всякого сомнения, я их видел. Все мы с ними сталкивались – хотя бы только в наших воспоминаниях.

Парфенов М. С.

Михаил Павлов

Билет на «адский поезд»

В жизни большинства из нас наступает момент, когда мы должны воспринимать смерть наших близких как реальность бытия… и как свидетельство приближения нашей собственной смерти. Возможно, это единственная главная тема ужастиков: наша насущная потребность соприкосновения с тайной, понять которую можно лишь с помощью фантазий, вселяющих надежду.

Стивен Кинг

Щебет разговоров, смех, визг детей и обрывки мелодий из десятка трескучих динамиков сливались в мягкую искристую какофонию, плывущую в теплом воздухе. Солнце спряталось за верхушки сосен и теперь подглядывало сквозь решетку ветвей. Жара уже спадала, прохладная тень понемногу протягивала свои щупальца. Цветастые футболки, шлепанцы, загорелые икры – люди толпились у аттракционов и касс, сбивались у лотка с мороженым и тотчас разлетались кто куда. Блестел, плавился на жаре одинокий лоток с вареной кукурузой и попкорном, пока и его не накрыло спасительным полумраком.

Артем наблюдал за парком, сидя на нижней ступеньке зеленого вагончика с застекленной доской объявлений и скромной вывеской «Охрана». Иногда он следил за кем-то из толпы, водил его от пахнущего ржавой древностью колеса обозрения до головокружительного «Юпитера» или шумных «Электромобилей», а потом оставлял, усталого, на лавочке или отпускал гулять по аллеям.

– …а ногу отхреначило колесами, прикинь! – рядом слонялась Женя, живописуя страшную историю, которую Артем и без того знал, поэтому почти не слушал. В руках он по привычке мял ветхий клочок бумаги с парой цветных штампов, старый билетик с аттракциона, на котором когда-то прокатился. Его взгляд в это время блуждал по затылкам и локтям прохожих, срывался и уносился ввысь вместе с аляповатыми вагонетками и люльками, оседал на горячий асфальт, скользил вдоль выкрашенных бордюров, натыкался вдруг на собственные коленки, выглядывающие из шорт, изучал очертания ссадин, будто таинственные острова на старинной карте с чудовищами, а потом снова бежал на крики и смех, доносящиеся с каруселей.

– Скорая увезла, но он потом все равно в реанимации помер.

Из толпы вынырнул пацан на гироскутере, и Артем с легкой завистью проследил за его виражом. Затем перевел взгляд на девчонку, стоящую спиной к нему, чуть поодаль от всех. Голубое платьице, золотистые косички – в ней не было ничего интересного, а с аттракционов снова принесло волну визга, и Артем уже было повернул голову на звук, но тут девочка обернулась. Артем застыл, на затылке шевельнулись волосы, стряхнув невесомые мурашки за шиворот. Ну и лицо было у девчонки! Круглое, с большими неровными щеками, комковатое как беляш, старушечье. Натянутая улыбка и тонкие щелки вместо глаз. Раз! И странное создание снова отвернулось, а потом и скрылось в болтливом хаосе рубашек поло и топиков, кед, панамок и больших солнцезащитных очков в стиле ретро.

– Ты че там увидел, Тем?

Он не сразу ответил:

– Да рожа, блин… мелькнула. Как будто пчелы покусали.

– Кого? – не поняла Женя.

Артем продолжал высматривать голубое платье, пропустив вопрос мимо ушей. Родители уже уводили детей, дребезжали коляски, удаляясь в глубину темных аллей по направлению к выходу из парка.

– Опять тут весь день болтаетесь? – К вагончику подошел дядя Ильшат в темно-серой форме охранника. Вопрос был уже классический, но все равно стало неловко. Подростки что-то вяло возразили. Мужчина ухмылялся и не слушал:

– Уроки небось не делаете совсем.

– Вообще-то… – начала было Женя, но мужчина уже топал по ступенькам, Артем едва успел отскочить, сунув свой древний билетик в карман. Хлопнула дверь на тугом доводчике, изнутри донеслись басовитые голоса. Артем почувствовал облегчение, а вот девочка выглядела раздосадованной. Ильшат был ее отчимом.

Женя что-то сказала, Артем не расслышал. Замер, приоткрыв рот и уставившись вдаль, то ли зачарованный текучестью толпы, то ли ища там кого-то.

– Тем, ты дурак? Скажи честно.

Сгустились алые сумерки, свернулись кровью в небе. Где-то за стеной деревьев затухал закат, с востока надвигалось сизое, мрачное. Злобно хохочущие силуэты метались по аллеям, любая тень могла дохнуть сигаретным дымом и перегаром.

– И как тебя мама со мной отпускает? – удивилась Женя уже не в первый раз.

– Просто, – ответил Артем. На самом деле он сам не понимал. Еще в прошлом году мама была строже, каждый день проверяла дневник и засветло звала домой. Может, просто радовалась, что у него появились друзья? Артем вспомнил ее сонное безразличное лицо после смены и нахмурился. В животе осела смесь жалости и стыда. Про парк мама, конечно, была не в курсе. Даже не знала, что Женя – девочка. Артем не был уверен, но подозревал, что после такого ни о каких ночевках не было бы и речи. Мама его любила, конечно, только и о том, что родила рано, тоже пару раз жалела вслух, когда думала, будто он не слышит.

Женя училась в восьмом классе, была выше и непонятно взрослее, чем шестиклассник Артем. Он видел ее несколько раз в школе. Кажется, в своем классе ее не любили. Артем не знал наверняка, не решался спросить. В начале лета Женя заметила, как он каждый день бродит здесь, разглядывает все подряд, и однажды просто подошла. Спросила: «Ты что, бездомный?» Так и подружились.

– Вон там нога висела! – Женя показывала вверх, на рельсы, вздымающиеся волной над их головами. – Люди ходили, толпились тут, дети смотрели, а она висела. Самого механика давно увезли, а про ногу забыли, что ли, только через два часа сняли!

– Ты так говоришь, как будто сама видела.

Чуть поодаль метались разноцветные огни, вращались колеса, звенели силомеры, качели сияющим молотом вколачивались в упругую мглу. Но здесь, рядом с Женей и Артемом, было чуть тише, чуть темнее. Вывеска закрытого с прошлого года аттракциона нависала, будто фасад заброшенного замка. Огромные печатные буквы, желтые с красной обводкой, были едва различимы. «Адский поезд».

– Не, я дома сидела, в новостях прочитала. Там в комментах люди про всякую жесть писали. Кстати! – Она застыла на секунду, затем ткнула в друга пальцем и двинулась дальше. – У тебя телефон с собой?

– Нет. – Артем не говорил об этом, но мобильник он специально оставлял дома, потому что боялся звонка от мамы. А еще просто стеснялся из-за того, насколько старинная и дешевая это была модель.

– А мой, как обычно, на зарядке. Блин, давно надо аккумулятор менять! Короче, напомни тебе одну штуку показать, когда у меня телефон будет.

– Какую штуку?

– Просто напомни. – Женя уже шагала вперед, норовя превратиться в один из безликих силуэтов в шумном летнем сумраке, вспыхивающем зеленым и красным. – Я в тот год вообще здесь не бывала почти. Это сейчас Ильшат стал с собой брать, мамка вроде недовольна, но что она ему скажет? Да, может, даже вообще ни разу здесь не была за все то лето. А ты?

Артем оглянулся на «Адский поезд» и тихо пробормотал:

– Я тоже.

Сегодня ему казалось, будто за ним отовсюду кто-то наблюдает.

Наконец аттракционы застыли, погасли, а посетителей незаметно растащила ночь. Оказалось, сверху за парком давно наблюдают маленькие внимательные звезды. Друзья снова устроились на ступеньках у вагончика охраны. Из приоткрытой двери сочился теплый желтоватый свет, слышалось, как телевизор разговаривает сам с собой на разные голоса, шумел электрический чайник, топал, звякал посудой дядя Ильшат, пока его напарник делал обход.

– Вот. – Женька уже сходила за смартфоном и теперь что-то там увлеченно искала. – Вроде оно.

– Что? – Тема подвинулся ближе, пытаясь разобрать столбики текста на экране. У него ничего не получалось. Женя шевелила губами, взгляд бегал по строчкам, указательный палец прокручивал страницу вниз. Артем вдруг почувствовал себя неуютно и оглядел ночной парк. Тут и там торчали разлапистые фонарные столбы, но сюда их сияние не добиралось. Казалось, это лишь крошечный кусочек цивилизации, вырванный и заброшенный в гущу бескрайнего леса. Почему так тихо? Шумел же чайник, телевизор что-то говорил…

– Его шаги ни с чем не спутать. Железный штырь громко тюкает по мощеной дороге, услышишь его – беги.

Артем уставился на Женьку. Смешно, но у нее получилось его напугать.

– Ну-ка, молодежь, расступись. – На пороге вырос дядя Ильшат с сигаретой в уголке рта. Он спустился по ступенькам, отошел на несколько шагов и закурил, высматривая напарника.

– Дерьмо собачье… Что это было? – спросил Артем негромко.

– Крипипаста. Прям про нашенский парк и про того механика. Кто-то сочинил, прикольно вышло. – Женя придвинулась, протянув смартфон. Ее коленка коснулась его ноги, стало тепло, странно радостно и неловко.

Ильшат повернулся к ним:

– Вечно в свои телефоны уткнетесь и ничего больше не видите.

Подростки подняли головы, но мужчина уже потерял к ним интерес.

– Лех! – крикнул он. – Че плетешься, как безногий?

К ним приближался второй охранник. Он усмехнулся и что-то ответил, но слова утонули в расстоянии.

– Нормально все? – вновь крикнул Ильшат.

– Да. – Леха подошел к вагончику. – Спокойная ночка будет, чувствую.

Бытовка превратилась в тусклый ночник посреди большой погруженной в сон детской комнаты. Гул голосов стал почти неразборчив: мужчины пили чай и обсуждали что-то, перебивая телевизор, но не делая звук на нем тише. Дверь приоткрылась, выпустив наружу немного света и две маленькие тени, две капли, тотчас слившиеся с ночью. Метров десять ребята шли, то и дело оглядываясь, но потом расслабились. Формально в это время им не разрешалось уходить далеко от взрослых. Впрочем, на деле никто их искать не ходил и всерьез не ругал.

Обогнув «Высокие горки» – кстати, довольно низкие – и лужи света от двуглавых фонарных столбов, подростки шмыгнули за здание таверны и двинулись вдоль забора. Мощеная дорога превратилась в широкую тропу, уходящую все глубже во мрак. По левую руку за сеткой-рабицей угадывались паучьи сети канатных дорог, раскинувшиеся меж высоченных древесных стволов. Вот сейчас пробежит там что-нибудь огромное, членистоногое… Женька шла чуть позади, жалуясь на испортившиеся отношения с матерью, а Артем крутил головой, прислушиваясь к лесу. Ему давно хотелось кое-что спросить, но не хватало храбрости. Эту тему они как-то сразу стали обходить стороной. Артем зачем-то дотронулся до лежащего в кармане бумажного артефакта и все-таки заставил себя выдавить:

– А твой папа, он…

– Что?

– Ну, он живой?

Женька несколько секунд не отвечала, молча продолжала идти. Лесной мрак не позволял разглядеть выражение ее лица.

– Не знаю, – наконец призналась она. – То есть вроде бы умер.

– В смысле? – Артем представлял разные ответы на свой вопрос, но этот его озадачил.

– Слушай, я не знаю. Я маленькая была.

– Ты не злишься?

– На тебя, что ли? Нет, дурында.

– На отца. Что его нет. Я бы злился.

Женя только хмыкнула и ничего не сказала.

Слегка просветлело. Оставив позади веревочный парк, они вышли к обрывистому берегу. В неподвижной черной воде карьера увязли звезды. Не сговариваясь, друзья свернули направо, поднялись на холм с памятным камнем, нырнули вниз, забирая вправо, снова в бор. Узкая едва различимая тропка вилась, путалась. Главное – самому знать, куда идешь. Лес спал тревожно, вздрагивая внезапно хрустнувшей веткой, вскрикивая припозднившейся птицей.

Впереди выросла невысокая насыпь, брызнул щебень из-под кед, подростки взобрались на гряду, перечеркивающую весь сосновый бор, и остановились. Под ногами лежала детская железная дорога, днем здесь ползал небольшой состав. Ребята переглянулись, решая, куда двигаться дальше, и потопали по путям. Древесные великаны нависали с двух сторон, словно выстроившаяся стража, готовая в любой миг преградить путникам дорогу. Показался силуэт станции, толстые ребра колонн, низкие скамейки. На фасаде красовались фигурки животных, благо следующая остановка – зоопарк. Артем и не помнил, когда бывал там в последний раз. Отчего-то не нравилось ему в зоопарке, тоскливо становилось. Но сейчас мысль о медведях и зебрах, спящих где-то впереди, показалась таинственной и уютной. Здесь не было фонарей, просто кусок железа и камня посреди древнего леса. И не поверишь, что, если рвануть налево и шагать еще минут десять, упрешься в многополосный перекресток с автобусными остановками и большим торговым центром.

Из мглы вынырнул серебристый указующий в небо перст шлагбаума. Артем запнулся о шпалу и стал внимательнее глядеть под ноги. Мысли вернулись к «Адскому поезду», который уж год простаивал без дела, будто поверни рубильник, и аттракцион тотчас начнет убивать снова. Правда заключалась в том, что все уже забыли о случившемся прошлым летом. Ну, все, кроме человека, написавшего ту крипипасту. И Женьки. Артем обернулся к ней, всмотрелся, снова пытаясь различить выражение лица, и уже хотел было что-то спросить, как вдруг…

Вдалеке раздались крики.

Друзья застыли от неожиданности. Артем оглянулся на звук, прислушался, ощущая, как холодеет в животе. Крики повторялись, становились громче, а значит, ближе. Даже не крики – рев. Нечленораздельный, звериный, злой. Затем долетели хохот и мат. Услышать такое днем неприятно. Может быть, страшно, если ты один. Но в ночи эти голоса казались до ужаса неуместными, они оскверняли раскинувшуюся в чаще тишину, разрушали какое-то волшебство, в которое не то чтобы верилось, но оно ощущалось, если не говорить об этом вслух. Пусть пройдут мимо!.. Но шум лишь приближался, кто-то рычал, спотыкался, другие ржали. Шуршали шаги. Сколько их? Трое? Пятеро? Десять человек? Женька схватила Артема за футболку и потянула в сторону станции. Ребята взобрались на перрон, притаились за колонной.

Ждать оказалось непросто. Шаги приближались, но почему голоса стали тише? Артем потел и чувствовал, как проваливается внутрь себя, как ухает, цепляясь за оглушительный колокол сердца, прямо в ледяное озеро внизу своего живота, а потом вдруг оказывался там же, где застыл, у стены маленькой железнодорожной станции, и снова, снова проваливался. Наконец на дороге возникли белесые тени, они о чем-то говорили, но слов было не разобрать. Посмеиваясь, силуэты потоптались у железки и двинулись дальше. Артем медленно выдохнул, плечи опустились, но напряжение внутри никуда не делось.

– Пошли, – шепнула Женя спустя несколько минут.

– Ага, а куда?

И впрямь, двигаться вперед не имело смысла, зоопарк-то закрыт. Налево – город, направо – аттракционы, свет, дядя Ильшат. И пьяные гопники ушли в ту сторону. Делать нечего, Женька и Артем слезли с перрона, обогнули поднятый шлагбаум и ступили на тропу, которая вела обратно к парку. То и дело они хватали друг друга за руки и останавливались, вслушиваясь в шорохи сосняка. Голоса незнакомцев стихли. Может быть, те ушли далеко вперед… Артем натолкнулся на Женю и не сразу понял, почему она остановилась. За поворотом дороги кто-то стоял. Всего в нескольких метрах. Коренастый сутулый бритоголовый мужчина, спиной к ним. Он громко, по-звериному дышал и с силой топал по земле, пытаясь устоять ровно. Белела майка, натянутая на широкие плечи. На ногах шорты и шлепанцы. Куда он смотрел? Высматривал что-то среди деревьев? Женя попятилась, Артем последовал ее примеру. Другой тропы нет, но можно обойти через лес в конце концов…

– И че мы тут гуляем? – спросил кто-то скрипучим издевающимся голосом. Казалось, у него на груди лежит гиря, и слова приходится выдавливать из горла. Подростки обернулись. Незнакомец подкрался совсем близко, за ним маячило еще двое. Услышав товарищей, лысый медленно оглянулся. Ловушка.

На несколько секунд Артем перестал понимать, что происходит. Кровь, горячая, густая, стучала прямо в ушах, заглушая мужчин. Разноцветные майки, сильные руки, короткие стрижки, лет по двадцать пять или тридцать, полупустые банки пива в ладонях, росчерки света от мобильников… Посмеивались, что-то обсуждая между собой. Отчего-то их внимание сосредоточилось на Женьке. Отчего-то? Тема понимал, отчего, только не хотел думать об этом. Ноги подкашивались.

– Ты иди, короче, – проскрипел уже знакомый голос. Артем не сразу сообразил, что слова были обращены к нему. Его ткнули в грудь. Кажется, прошмонали карманы. – Домой иди. Подружка с нами погуляет.

Земля под ногами ходила волнами, Артем отступил на шаг. И тут огромная каменная ладонь легла на плечо, дохнуло сивушным слезоточивым смрадом.

– Куда? – промямлил лысый. – Никуда… никто.

Артем успел разглядеть мощные в неразборчивых наколках пальцы, прежде чем ладонь переползла на загривок и сковала шею. Где-то завизжала Женя. Надвинулись чужие спины, в неясной сутолоке кто-то пихнул Артема, уронил на землю, поцарапал ногтями плечо, с силой потянул. Что происходит?

– Давай, – прошипела Женька совсем рядом, и Артем понял, что она тащит его за трещащую по швам футболку мимо матерящихся мужиков. Они бросились к деревьям. Под подошвами кед захрустела жухлая хвоя, позади слышалась ругань, их преследовали. Странным образом страх отступил, бежать было легко, бегать Артем любил. И даже опасность запнуться или напороться впотьмах на корягу не могла нарушить нахлынувшее чувство легкости, внезапного и совершенно безумного дьявольского веселья, пришедшего на смену обессиливающему ужасу.

Преследователи были рядом, за спиной, орать перестали, берегут дыхание, но притормози – и тотчас схватят за шкирку. Страшно, все еще очень страшно, но нет постыдной слабости в ногах, и можно просто бежать. Изо всех сил.

Рубашка Жени маячила впереди, надо поднажать… Почудилось, кто-то стоит справа среди частокола сосен. Артем глянул, проносясь мимо, и едва не отскочил. Неподвижный черный силуэт, невысокий, человеческий. Хрупкая фигура, круглая башка. Все это вспыхнуло в голове, словно фотоснимок, а тень уже пропала, ноги несли Артема дальше. Заметила ли Женька?

Подростки вылетели на дорогу и, не сбавляя ходу, рванули по ней. Сердце исступленно клевалось в груди, Артем глотал комковатый воздух, но не позволял себе остановиться. Уже недалеко.

Впереди замаячили парковые ворота, когда он вдруг понял: всё. Под ребра вонзились вилы – не вдохнуть. Артем запутался в ногах, замедлился, попытался крикнуть Жене. Получилось что-то невнятное. Повинуясь наитию, он спрыгнул с тропы в заросший травой овражек, упал ниц и попытался замереть, но легкие бились в агонии. Рядом бухнулось что-то тяжелое, и Артем едва не заорал.

– Ты чего? – шепнула Женька, прижавшись к земле. – Добежали бы.

Артем не смог ответить, пытаясь успокоить дыхание. Над ними пронесся топот, одна легкая невидимая волна, затем другая – похоже, преследователи растянулись в цепочку, все больше отставая друг от друга. Мальчик и девочка лежали в траве, считая: двое пробежало… трое… Четвертый шел, и его увесистую поступь трудно было не узнать.

Лежали долго, не решаясь выглянуть. Вдруг поднимешь голову – а там эти стоят и лыбятся? От земли веяло холодом и сыростью. Спину щекотал чужой пристальный взгляд. Шорохи стали оглушительными. Артем приподнялся, всматриваясь во мглу. В небе насмешливо подмигнула звезда. Вот кто наблюдал за ними.

Ребята осторожно выбрались на тропу и, пригибаясь, медленно двинулись вперед.

– Ты кого-нибудь там видела? – Артем мотнул головой назад.

– В смысле?

– Ну, когда бежали… Через лес.

– Типа этих?.. – Женя не понимала, чего он от нее хотел.

– Не этих. – Артем вздохнул и принялся на ходу стряхивать грязь с коленей. – Проехали.

Утоптанная почва сменилась асфальтом, впереди серебрился нимб покуда невидимых фонарей, слева темнел гигантский горб колеса обозрения, тускло желтели неподвижные люльки. И кажется, опасаться новой засады не приходилось: в ночи, не таясь, разносились грубые и уже знакомые голоса. Еще несколько метров… Женя и Артем подобрались к голубой будке с табличкой «Касса» и, осторожно высунувшись из-за нее, увидали метрах в пятнадцати у изгиба «Высоких горок» под фонарным столбом всю гоп-компанию в полном составе. Даже больше. Лиц отсюда не разглядеть, но мужчин стало шестеро. Женька схватила друга за запястье и с силой сжала:

– Там Ильшат!

Два охранника против четырех отморозков. Только сейчас Артем сообразил, что расклад не слишком удачный. Держась в тени, подростки подкрались ближе к кругу света, посреди которого топтались взрослые. Долетали обрывки фраз: охранники говорили негромко, но требовательно, незваные гости бычились и не хотели уходить. Женя неожиданно отпрянула, выругавшись приглушенно. Артем уставился на нее, ожидая объяснений. Поняв, что их не последует, проследил за ошарашенным взглядом. В круге света все так же толпились люди, вот-вот начнется драка… Стоп. Их же было шестеро…

Чуть поодаль, почти на границе с мраком, стоял кто-то новый, неуместный, в белой мешковатой футболке и джинсах, худощавый и невысокий, с круглой неровной головой, с редкими сальными волосами и бледным старушечьим лицом, перекошенным от неестественной улыбки. Артем едва не заорал, узнав это лицо. То же, что было у девочки в голубом платье прошлым днем.

Остальные пришельца не замечали. Лысый плечистый танк рявкнул что-то и двинулся прямо на одного из людей в форме. Тот отступил, схватившись за ремень. Тема узнал дядю Ильшата. В руках у того появился пистолет, «макарыч», из которого Женька как-то раз стреляла резиновыми пулями по одноразовым стаканчикам. Лысый только больше разозлился, продолжая переть прямо на направленное в его сторону дуло.

– Давай, сука! Давай!.. – орал он что есть силы, брызжа слюной. Лицо покраснело и тряслось.

– Стой, дурак! – закричал Ильшат. Его напарник Леха замахнулся дубинкой, но один из дружков лысого налетел сбоку и сшиб его с ног. Остальные подскочили, стали пинать. Артем заметил мелькнувшую у асфальта руку с отдавленными окровавленными пальцами. Хлопнули выстрелы, кто-то охнул и упал, кто-то взвизгнул от боли. Ильшат водил зажатым в руках травматом из стороны в сторону, и гопники, почуяв опасность, отступали, отбегали на несколько шагов, чтобы не оказаться под прицелом.

Только человек в белой футболке остался неподвижен. Кажется, улыбка стала еще шире, плотно сжатые губы побелели от напряжения.

Ильшат навел пистолет на незнакомца, на лице отразилось недоумение, затем гадливость… Почудилось, или и впрямь стало слышно, как скрипят зубы за этой жуткой улыбкой? Может, так трещит кожа на уродливой старческой физиономии? Голова незнакомца тихонько задрожала, завибрировала, будто бы собираясь лопнуть. А потом он вдруг хмыкнул утробно и размазался в воздухе белесым пятном, за миг в невозможном и страшном прыжке преодолев расстояние, разделявшее его с Ильшатом. Тот коротко вскрикнул от неожиданности, повалился наземь и тут уже завопил вовсю. Существо придавило его, прижалось лицом к грудной клетке. Что оно делает, было не разобрать, но послышалось громкое чавканье, тварь жевала, жадно хлюпала чем-то, а спина то выгибалась, то опадала, и под белоснежной тканью футболки проступали колышки позвонков. Не умолкая, Ильшат сучил ногами и бился затылком об асфальт.

Артем понял, что потихоньку отползает назад, а ноги готовы вскочить и бежать, бежать, бежать сквозь ночь до самого дома. И может быть, так бы оно и случилось, если б Женька не побежала первой – к лежащему на земле отчиму. Ужас сменился отчаянием, и, прокляв все, Тема рванул следом. Он боялся увидеть кровь, брызжущую из груди дяди Ильшата, но вместо нее увидел свет. Когда Женя ногой отпихнула странное прыгучее существо, из его беззубой вытянутой в букву «о» пасти вырывалось бесцветное сияние. Лучики втянулись внутрь, и тварь откатилась в сторону.

Ильшат замолк, только пучил глаза и хватал ртом воздух. Артем огляделся. Тварь исчезла. Рядом лежал Леха. В луже бурого цвета. Страшно неподвижный. В темноте тут и там разносился удаляющийся топот, гопари разбегались кто куда. Только один остался неподалеку и, переминаясь с ноги на ногу, снимал происходящее на телефон. Он тихо, монотонно матерился своим скрипучим сдавленным голосом:

– Че за херня вообще? Че… Че, сука, происходит у вас?..

Чуть поодаль от него шевельнулась тьма. Артем перевел взгляд туда, и отморозок заметил это, смолк и обернулся. Кто-то приближался к кругу света, кто-то очень высокий. Тень сгустилась, оформилась в тонкую фигуру с узкими плечами и длинными руками. На высоте двух с половиной метров покачивалась маленькая шарообразная голова на длинной шее.

– Дерьмо собачье, – прошептал Артем. Из мрака вынырнула знакомая рожа, бледная, тестообразная, в морщинках, с неизменной отвратительной улыбкой до ушей. Великан приблизился к застывшему гопнику. Тот оторопело пялился и, кажется, не мог сдвинуться с места, но продолжал снимать. Огромная угловатая рука опустилась ему на макушку, обхватила череп суставчатыми пальцами и без усилия подняла ввысь. Трепыхающегося мужчину поднесло прямо к стариковской физиономии, рот распахнулся, присасываясь к темечку… Свет вырвался из черепа, хлынув в глотку великана. Жертва заверещала, забилась – бесполезно.

– Женя… бежим, – шепнул Артем, не уверенный, что подруга его услышит. Но та сама уже заметила гиганта и, похоже, думала о том же. Подхватила Ильшата под мышки, потянула и едва не повалилась на асфальт. Мужчина никак не отреагировал, голова свесилась на плечо: отключился. Артем присоединился к Женьке, и вместе они поволокли бесчувственное тело прочь.

С пыхтением преодолев границу света, растекшегося под фонарным столбом, Артем почувствовал себя почти в безопасности и одновременно без сил. Дядя Ильшат оказался невозможно тяжелым, хотелось бросить его, и будь что будет, но Женя продолжала тащить, забирая влево (или вправо, если бы она смотрела, куда движется), к бытовке. Артем заметил распахнутую дверь. Странно, охранники, кажется, никогда не оставляли ее открытой, когда уходили. Да и вообще там же доводчик прикручен…

– Нет, нет, нет… – запричитал вдруг Артем. Женя глянула на него, затем обернулась. В дверном проеме вагончика вырисовывался невысокий девчачий силуэт. Косички, платьице, лица не видать. Артем изо всех сил потянул их груз в противоположную сторону, и Женя, хоть и не поняла ничего, решила подчиниться.

Кажется, их никто не преследовал. Бытовка становилась все дальше, и странная девочка, застывшая в проеме, понемногу растаяла, как тает черный фитиль в удаляющемся огоньке свечи. Прыгучая тварь в белой футболке и двухметровый великан исчезли. Быть может, наблюдали сейчас за парочкой друзей из мрака.

– Все… – Артем отпустил руку дяди Ильшата. – Я все…

Они обогнули деревянную увитую искусственным плющом клетку летнего кафе, затащили тело на газон и наконец остановились. Артем уселся прямо на траву, закрыв лицо ладонями. Его трясло от усталости и страха, к глазам подбирались слезы.

– Кто это? – Женька опустилась рядом с ним на корточки. – Ты… вообще что-нибудь понимаешь?

– Не знаю, – ответил Артем, не опуская рук. – Я видел эту девчонку днем… и все. Все!..

К горлу подкатил комок, твердый, будто камень. Артем скривился, вжал голову в плечи и зажмурился, выжимая влагу на ладони.

– Ну, не хнычь давай, – пробормотала Женя, ее голос тоже подрагивал. – Что-то делать надо. Я телефон опять на зарядке оставила. У тебя есть? А, блин, я уже спрашивала.

Тема опустил взгляд. Женька помолчала, потрясла отчима и вдруг всхлипнула. Задрала голову вверх, не давая себе сморгнуть набежавшие слезы. Тихо выдохнула и матюкнулась.

– Давай хоть спрячемся получше пока.

Они проволокли дядю Ильшата еще несколько метров по траве, пока не уперлись в заднюю стену «Электромобилей».

– Я тебе это не показывала, – шепнула Женя и отогнула угол одного из фанерных листов, так что они смогли протиснуться сами и затащить свою ношу внутрь. Здесь пахло резиной. Поначалу двигаться приходилось на ощупь, Артем едва не повалился вперед, споткнувшись о низкий вжавшийся в землю металлический скелет машинки. Карты выстроились один за другим, будто насекомые из стали, изготовившиеся к прыжку. Артем и Женя забились в угол и попытались перевести дух. Шуршали кедами, слушали дыхание друг друга, не решаясь заговорить.

Где-то вдалеке раздался крик, долгий, истошный. Друзья перестали дышать.

– Слышал? – спустя какое-то время спросила Женька.

– Угу.

Не сговариваясь, они оставили Ильшата и поползли к светлеющему впереди квадрату выхода. Перебрались через ограждение из автомобильных покрышек, пересекли извивающийся гоночный трек и наконец приникли к раздвижной решетке. Справа в паре десятков метров холодно сияли фонари, чернело тело охранника на дороге. Уже не верилось, что совсем недавно этот темный мешок был живым смешливым человеком. Легкий, едва ощутимый ветер тихонько скреб по асфальту обрывком целлофановой упаковки. Женя и Артем вглядывались в безмолвную прохладную тьму парка. Монстры не показывались.

Женька уже хотела было вернуться к отчиму, потянула друга за собой, но тот уперся, вцепившись в решетку. Во мраке почудилось шевеление, кто-то засипел, влажно закашлял. Вывернув суставы ног так, чтобы опираться о землю одновременно ступнями и ладонями, на свет выползло существо в белой футболке. Двигалось оно мягко, но время от времени дергалось резко, судорожно, подаваясь вперед и разевая пасть. Будто кошка, когда хочет выблевать комок шерсти. Не отдавая себе отчета, Женя с силой сжала ладонь Артема. На их глазах непонятную гибкую тварь вырвало. Из широко распахнутого рта излилось нечто сияющее, эфемерное, быстро растворившееся в воздухе. Показалось или правда, прежде чем исчезнуть, лучики света, подхваченные ветром, рванулись в сторону «Электромобилей»? Артем повернулся к подруге и вдруг ощутил дуновение, услышал в голове голос дяди Ильшата, тот смеялся, злился, вопил, произнося тысячи слов в одно мгновение, а потом смолк. Артем вздрогнул, закрутил головой, не понимая, что произошло.

– Ты чего? – шепнула Женька.

– Дядя Ильшат…

И тут мужчина действительно подал голос, застонал из темноты. Похоже, приходил в себя. Падчерица поспешила к нему. Оставаться одному было страшно, но Артем не сдвинулся с места, вновь обратив взор наружу. Тварь в футболке пропала, зато показался гигант, он шагал медленно, неловко, будто на ходулях. Что с ними? Боже, что тут вообще творится? Хотелось кричать от вопросов, аукающихся в черепной коробке, будто эхо, запертое в бетонных стенах. У фонаря вновь появился тот, в футболке. Он подкрался к телу Лехи, навис над лицом и распахнул рот. Только в этот раз ничего не произошло. Неподалеку великан выхаркивал из себя чужой свет.

Артем осторожно попятился, надо было рассказать Жене об увиденном. А где она? Со стороны картов не доносилось ни звука. Артем оглянулся, хотел было тихонько позвать подругу, но в этот миг тьма колыхнулась. Стала плотнее, слепилась в девчачий силуэт.

– Женька! – громко шепнул Артем.

Но из мглы вынырнул мятый бледный кругляш, перекроенный шрамом улыбки, окаймленный светлыми косичками. Девочка в голубом платье приближалась мелкими, едва заметными шажками. Артем чуть было не заорал, крик уже бился в горле, в голове. Спина вжалась в решетку, толкнула раз, другой, ноги заскребли холодный щербатый асфальт. Металлическая сетка над головой вздрагивала, дребезжала, но не собиралась поддаваться. Тварь надвигалась. Бежать было некуда. Артем отвернулся, выглянув наружу, из последних сил надеясь увидеть там свое спасение. Вместо этого он заметил, что великан тоже вышагивает к «Электромобилям». Не отдавая себе отчета, вообще почти ничего не соображая от ужаса, Артем тихонько заскулил. Подобрался, встал на четвереньки, готовый рвануть в любую сторону… Только в какую? Громко скрежетнул металл, это гигантское создание схватилось за решетку, дернуло и сорвало замок. Громыхая, стальная гармошка поехала влево. Кажется, Артем даже не успел подумать, что творит, прежде чем бросился в открывшийся проем, проскочил, пригнувшись, прямо между широко расставленных ног колосса и, не останавливаясь, понесся дальше, дальше, дальше.

Он пробежал мимо трупа дяди Леши. Завернул вправо на залитую светом аллею, чтобы гнать, не сбавляя хода, до самых ворот и дальше, до детской железной дороги, до перекрестка со светофорами, до торгового центра… Но на пути вырос мужчина. Он поднимался с асфальта, тяжело, будто пьяный. Один из гопников, тот, со скрипучим голосом, тот, который снимал на мобильник, тот, который попался в лапы великану… Мужчина повернул голову к Артему. Нижняя челюсть безвольно висела, по подбородку стекала прозрачная слизь, глаза наполовину закатились. Был ли он опасен? Сумел бы поймать быстроногого мальчишку, если б тот попробовал проскочить мимо? Артем не стал проверять, резко изменив направление. Можно было бы махнуть влево, углубиться в бесконечные сияющие аллеи, добраться до противоположного выхода или… Он добежал до сетчатого забора, вскарабкался и вывалился в темноту.

Под ногами оказалась упругая, усеянная опавшими иголками почва. Артем часто ходил мимо, но до сих пор ни разу не бывал на территории веревочного парка. Отбежав подальше от ограждения, он оглянулся по сторонам. Прислушиваясь, стал ступать медленно, осторожно. Вокруг простирались едва видимые канатные сети. Днем здесь можно было увидать редкого чудака, пристегнутого страховкой, перебирающегося приставными шагами от одной сосны к другой на высоте в пару метров. Днем это паучье царство не казалось таким угрожающим. Артем вздрогнул. Веревки поскрипывали во мраке. Один из провисающих мостов покачивался. Тут кто-то есть! Они пошли за мной! Артем заозирался и ускорил шаг, нужно было как можно скорее добраться до следующего забора.

Впереди хрустнула ветка.

Артем застыл, поперхнувшись дыханием. Над головой шумели кроны сосен. В голове выли сирены. Зашуршало в траве слева. Представилось, как канаты змеятся, ползут по влажной земле. Позади глухо топнуло, будто кто-то спрыгнул с дерева. И тоже замер. Или крадется неслышно, с хищной улыбкой до ушей. Артем оглянулся, но в отдалившемся свете фонарей никого не увидел. Бежать! Бежать скорее! Преодолев оцепенение, он рванул вперед, в черноту, не разбирая дороги, и тотчас в шуме своих шагов услышал, будто весь лес пустился за ним в погоню. Что-то схватило за ногу. Костлявая рука? Веревочное щупальце? Боль пронизала правую ступню от носка к пятке. Артем вскрикнул и едва не упал, неуклюже пробежав еще несколько метров. Наверное, просто запнулся обо что-нибудь. Испугавшись за ногу, он рухнул прямо на колючую холодную почву и с ужасом, осторожно ощупал кед. Болело ужасно, но пальцы под плотной тканью, кажется, остались целы. Ладонь сползла к земле, порыскала немного, пока не наткнулась на жесткие бугрящиеся извивы корней, выпирающие наружу, словно вены. Подушечки пальцев скользнули дальше, дерево сменилось липким бархатом мха. Внезапно вокруг зашелестело, будто десятки насекомых, неслышно сидевших по своим укромным уголкам, разом ринулись из засады. Артем подобрался, отступил к ближайшей сосне. В макушку ткнулась крохотная капля, другая – в плечо. Это был всего лишь дождь, мелкий и хлесткий. Мальчишка прижался спиной к толстому стволу, ощущая, как чешуйки коры царапают сквозь футболку, а рукой коснувшись мягкого лишайника. Хотелось спрятаться, хотелось найти защиту. Артем понял, насколько вымотался. Накатила слабость, обида. Оттолкнувшись от дерева, он выпрямился, сморгнул набежавшие слезинки и собрался было бежать дальше, когда…

Из-за сосны вышел человек.

Артем не успел ничего сделать. Чужая рука сграбастала его за волосы и с силой рванула на себя. Спотыкаясь, едва не воя от боли и ужаса, Артем понял, что его куда-то тащат сквозь лес. За собственными всхлипами он расслышал, как мужчина рядом громко дышит и неразборчиво матерится. Осенило: это же тот лысый бугай. Ноги подкосились, но громила почти не замедлил шаг, продолжая волочить подростка за собой. Они возвращались к свету фонарей.

– Даже не думай, сученыш. – Артему дохнуло в лицо перегаром. Он не успел сообразить, о чем не надо думать, когда огромные руки схватили его за шкирку и подняли в воздух. Коснувшись металлической перекладины, мальчишка рефлекторно вцепился в нее что есть сил. Задребезжала сетка-рабица, это лысый тоже взбирался на забор. Раз, и мужик спрыгнул на другой стороне, стянув за собой Артема.

На открытом пространстве дождь стал плотнее и сек теперь по открытым участкам тел, будто когти точил. Бритоголовый несколько секунд озирался по сторонам, а потом потащил свою ношу к тиру. То и дело он останавливался, непрерывно бормоча под нос ругательства, пока не заметил что-то вдалеке. Вскрикнув от испуга, он пошел быстрее и говорить стал громче:

– Уроды! Че вам надо от меня? А?

Лысый резко менял направление, дергая Артема за футболку, отчего воротник врезался тому в горло.

– Отвалите на хер! – Мужик метнулся к бетонной урне и пнул ее, раз, другой, пока она не грохнулась на бок, усыпав асфальт обертками из-под мороженого. Со звоном покатилась пивная бутылка. Лысый подхватил ее за горлышко и хрястнул о поверженную урну.

– Не лезьте ко мне, суки! – он орал, тыча розочкой в воздух то в одну сторону, то в другую. Казалось, у него просто поехала крыша. Артема мотало, будто тряпичную куклу. Ворот мокрой футболки жег кожу, натягивался удавкой, зубы скрипели, а заплаканные глаза лезли из орбит. Наконец он вывернулся, схватился за широченную скользкую ладонь, удерживающую его, и попытался разжать пальцы с наколотыми перстнями. Живые тиски не поддавались, и Артем стал царапаться, кусаться. Чужая кожа показалась резиновой на вкус, но он продолжал сжимать челюсти, даже зарычал, как маленький зверек. Пусть будет больно, пусть на руке останутся глубоко вмятые синяки… Он почувствовал, как кожа разъезжается под зубами, как в рот хлещет что-то теплое, солоноватое. Кровь. Лысый вопил, стараясь сбросить с себя мальчишку. Тот, немного обескураженный, отскочил и развернулся, чтобы бежать. И тоже увидел их.

Силуэты в дожде.

В ухо Артема врезался испещренный синим кулак. Голова дернулась, в черепной коробке будто свинцовый шар перекатился. Взгляд повело по нисходящей диагонали в темноту, подхватило тошнотворными волнами, пока тот слабо цеплялся за проплывающие мимо фигуры. Сколько их было? Артем не понимал. Они стояли без движения то тут, то там и чего-то ждали. Голову Артема рвануло вверх, это лысый вновь схватил его за волосы. К горлу прижалось холодное клыкастое стекло.

– Сученыш! – прошипел мужик, его голос стал вдруг ближе, глуше, а в ноздри влез омерзительный смрад перегара, щеки коснулось горячее дыхание. – Неймется тебе? Мог бы потерпеть чуть-чуть и спокойно к мамке с папкой потом. А теперь этим больным уродам отсасывай.

Лысый выпрямился и заорал:

– Вот! Его берите! Его! Понятно вам?

А сам пятился и тащил Артема за собой, будто заложника. Миновал коробку тира. Вряд ли он как следует понимал, что делает. Зазубренные края розочки впивались в нежную мальчишечью кожу. Дождь все сильнее барабанил по макушкам. Артем все еще чувствовал привкус чужой крови во рту, его мутило. Всего метрах в трех от них он заметил одно из чудовищ, прыгуна в белой футболке. Капли прилизали редкие черные волосы к большой бледной голове, стекали с бугристого лба по широкой переносице, разбегались веером по глубоким морщинам, омывали застывшую улыбку от уха до уха, срывались с кончика носа и маленького холмика подбородка. Бритоголовый, должно быть, тоже его заметил. Стекло вдавилось в шею так, что стало трудно дышать. За шиворот скользнула горячая струйка.

Дождь шептал о чем-то неразборчиво, но требовательно, влага собиралась в бурлящие лужицы. Здоровяк продолжал браниться, Артем громко и часто дышал, открыв рот. Незаметно в эту какофонию вплелся новый, ритмичный звук, будто где-то далеко били ломом по камню. С силой, но не спеша, размеренно, как бой часов в полночь. Стук понемногу приближался, становился все звонче, все увесистее. Он заставил лысого замолчать, а Тему – задержать дыхание. Даже дождь, кажется, стал тише.

Вдалеке, в начале ярко освещенной аллеи, уже маячил силуэт. Новый гость ковылял медленно, и чем дольше Артем его разглядывал, тем сильнее уверял себя, что спит. Мужчина был невысок, промокший рабочий комбинезон казался черным, лип к телу и поблескивал. Вместо правой ноги из оборванной ниже колена штанины торчал толстый металлический прут. При ходьбе он с размаху вколачивался в асфальт, и в воздухе повисал звонкий вибрирующий звук. Неужели это правда он? Артем не мог отвести глаз от призрака. А что это там у него? Еще один штырь торчит на месте кисти левой руки?..

То ли капля дождя повисла на реснице, заставив Артема моргнуть, то ли на мгновение погасли все фонари в парке. Все исчезли. Аллея оказалась пуста. Бугай за спиной мальчишки от удивления вздохнул, хватка его руки ослабла, а розочка уже не упиралась в горло. Артем понял, что может сбежать.

Лысый вскрикнул, толкнув мальчишку. Тот отскочил и развернулся. Крик сменился протяжным хрипом, а тот перешел в нечто утробное, клокочущее. Разодрав майку, из живота громилы вылез стальной прут. Сначала показалось, будто сквозь белую ткань сочится густое машинное масло, собирается и каплет с ребристого металла на землю. Потом, поймав блик электрического света, кровь блеснула алым, ярко и неестественно. Тело здоровяка колыхнулось, и стержень с хлюпом нырнул обратно в рану. Лысый грузным мешком повалился на асфальт. Позади стоял призрак механика, погибшего здесь в прошлом году.

Артем не мог пошевелиться. Только сердце пыталось вырваться, вышибить грудную клетку и убежать. Остальные внутренности, кажется, наполнились цементом, отяжелели и застыли.

Фигура привидения осветилась красным. Это зажглись огни аттракциона у него за спиной. «Адский поезд». Красные лампы погасли, врубились синие. Затем снова красные, снова синие. Отблески раскрашивали лужи, ложились на плечи мужчины, очерчивали каждую складку его спецовки. Тень съела лицо. Смотрел ли он сейчас на Артема? Должно быть, смотрел. Спустя несколько секунд он медленно развернулся и, гулко тюкая протезом, шагнул под арку с вывеской «Вход». Пропал за поворотом. Решетчатые ворота «Адского поезда» остались распахнуты.

Рядом с мертвым телом на асфальте намокал крохотный прямоугольник бумаги. Артем сунул руку в карман. Выпал! Краем глаза он уловил движение. А может, просто почувствовал мурашками на спине. Наверное, это помогло сдвинуться с места. Он быстро наклонился, схватив выпавший билет, затем преодолел арку и только тут решился оглянуться. Троица демонов вернулась: гигант шел слева, справа подбирался прыгун, по центру крохотными шажками приближалась девочка в платье. Мальчик поспешил укрыться за ограждением аттракциона, взошел на укрытый навесом и погруженный во мрак перрон. Вагонетка была готова, сиденья пустовали, за исключением одного. Механик не повернул головы. Ждал. Стараясь скрыть дрожь, сжимая билетик в руках, Артем уселся рядом.

– Вы меня помните? – Артем так тихо пробормотал эти слова, что не был уверен, сорвались ли они с уст или так и остались невысказанными. Колени прижало перекладиной, словно капкан захлопнулся. Что-то протяжно зашипело, вагонетка тронулась, плавно набирая ход.

Труп на соседнем сиденье слегка покачнулся. Под перестук колес вагончик занырнул в сине-красное мерцание, и теперь можно было разглядеть неподвижное лицо механика. Короткие слипшиеся волосы, складчатый лоб, кустистые брови. Веки полуопущены, трещинки морщин расходятся от уголков глаз. Отвисшие небритые щеки и недовольный рот. Обыкновенный, в общем-то, мужик под пятьдесят.

– Я ходил сюда… – произнес Артем громче, но ужас тотчас оборвал его, крепко схватив за горло. Он хотел сказать, что ходил сюда все прошлое лето, чтобы увидеть его, механика, ходил каждый день, поджидая, когда тот отправится чинить очередную поломку на аттракционах. Ходил и смотрел издалека, надеясь однажды решиться подойти ближе. Артем не смог этого сказать, потому что увидел, как мешки под глазами привидения подрагивают, съезжая вниз, оголяя сначала глазные яблоки, а затем и мерзкие рубиновые ниточки мышц. Кожа отслаивалась и сползала с лица, будто резиновая маска.

Вагонетка взобралась на первый пригорок, перевалила его и с шумом ухнула вниз. Кажется, высота здесь стала больше, чем была днем? Артем вцепился в поручень и снова взглянул на собеседника. У того беззвучно шевелились губы.

– Мама говорила… – только и сказал Артем. А хотел сказать, что мама говорила, будто отец их бросил и уехал в другой город, будто у него там другая семья, но Артем видел фотографии и узнал механика. Или думал, что узнал. Нижняя губа мертвеца опустилась, обнажились неровные мелкие зубы, сцепленные вместе. Кусок кожи и жировых наслоений отклеился и соскользнул с подбородка, плюхнувшись на колени хозяина. Затем отвалилась щека. Артему захотелось кричать, слезы выдавливали глаза изнутри, он отвернулся.

Внизу по металлическому скелету, поддерживающему хребет из рельсов, карабкалась тварь в длинной белой футболке. Чуть дальше на соседних путях выпрямился великан, он обернулся и протянул длинные угловатые грабли рук, намереваясь, кажется, схватить мчащуюся вагонетку. Тут Артем завопил так, что заболело горло.

Внезапно вся конструкция «Адского поезда» задребезжала, рельсы с оглушительным скрежетом выгнулись горбом. Вагонетка взмыла вверх, оставив гиганта далеко внизу. Артем кричал и кричал, пока безумный серпантин сам собой вырастал перед ними. Небо хлестало ледяными брызгами и загоралось то синим, то красным. Наконец подъем достиг пика, и перед тем как обрушиться вниз, мальчишка сумел выдохнуть:

– Дерьмо собачье.

А потом, оглянувшись на улыбающихся тварей, успел тихо спросить:

– Это они меня ищут?

Как ни странно, в этот раз призрак ответил. Покачал головой и приложил левую руку к груди. Из-за расползающихся тканей казалось, что он довольно скалится. Значит, демоны пришли за ним? Артем вновь заметил одного, когда вагончик загрохотал, низринувшись к земле. Создание в футболке находилось в десятке метров, но изловчилось и прыгнуло так, чтобы заскочить на проезжающий болид. Артем то ли не успел, то ли устал пугаться. Прижатое к сиденью тело давно одеревенело. Полет твари резко прервался: многометровый металлический прут вылетел из тьмы внизу, насадив на себя трепыхающегося уродца, будто сверчка – на булавку. Спустя мгновение стержень унес жертву ввысь. Следом тут и там поднимались новые копья. Впереди появился великан, отвратительная улыбка вспыхнула в пунцовой мгле. Его распяло сразу на трех прутьях.

Артем глянул на соседа, и пусть облик того уже мало напоминал местного механика, погибшего в результате несчастного случая прошлым летом, воспоминания, надежды и обиды накатили вновь. Вагонетка заложила очередной сумасшедший вираж и, кажется, уже шла к финишу.

Только на путях кто-то стоял.

Старушечья морда, безбровая, безгубая, безглазая. Ухмыляющаяся. Косички, платьишко, сандалики, хрупкие детские руки. Фигурку осветило мертвенно-синим, затем плеснуло красным. Вагонетка врезалась в девочку, и маленькое переломанное тельце завертелось в воздухе.

Артем зажмурился, но продолжал видеть. Солнечный день, кувыркающееся тело, билет на «Адский поезд». Обычно он просто слонялся между аттракционов, а тут вдруг решил прокатиться. И ему повезло. «Адский поезд» сломался, набитая народом вагонетка встала, проехав всего несколько метров. Послали за ремонтником, и это был он. Артем во все глаза смотрел, как невысокий усталый мужчина в комбинезоне взбирается к ним. Полуденная жара давила на макушку, люди вокруг вяло ворчали, а Артем злился. Он вдруг отчетливо понял, что вряд ли когда-нибудь окажется ближе к этому человеку. Никогда не заговорит с ним, опасаясь наткнуться на недоумение или насмешку. И даже если этот человек – действительно этот человек, что это меняет? Ведь он ушел. Бросил. Почему вагонетка вдруг пришла в движение? Могла ли это сделать ненависть Артема? Наверное, нет, ведь тогда жертвой должен был бы стать он сам.

Гонка прекратилась, а Артем еще долго не поднимал головы. Сидел, зажмурившись, и ревел. Огни погасли, навалилась непроглядная шелестящая тьма.

– Ты еще тут? – Артем осторожно нащупал жесткую спецовку. Оставался последний и такой дурацкий вопрос.

– Ты… – Мальчик всхлипнул. – Ты мой папа?

Призрак промолчал. Артем готов был расхохотаться, готов был закричать. Внутри что-то окончательно рухнуло, и стало свободнее. Артем протяжно выдохнул, чтобы успокоиться. Заметил, что рядом никого нет, и дождь почти перестал.

Уже понемногу светало, когда он, насквозь промокший, обхватив себя руками, пытаясь унять крупную дрожь, выбрался из «Адского поезда». Он не помнил, куда подевался билет. Наверное, выпал в вагончике. В тусклом розово-сером небе ветер трепал исчезающие клочья туч, словно старался как можно скорее избавиться от всех следов произошедшего. В лужах расходились круги от последних капель дождя, будто водомерка бегала. Артем осторожно обошел труп с бритой головой и кровавым пятном на всю спину, огляделся, пока не встретился взглядом с Женькой. Та уставилась пораженно, без радости, совершенно пустая. Рядом на бордюре, широко расставив ноги, сидел дядя Ильшат и сонно мял свое лицо в ладонях. Он никогда не поймет, что с ним случилось этой ночью. Будет выглядеть почти так же, как прежде, но прежним уже не станет. Пытаясь улыбнуться, Артем подошел к ним ближе. Женя продолжала пялиться так, будто что-то поняла, но не могла произнести. Вскоре они вовсе перестанут общаться, и не только потому, что этого потребуют встревоженные родители.

Конечно, Артем не знал, как все сложится, когда придумывал те жуткие истории в Интернете. Он вообще не задавался вопросом, зачем это делает. Наверное, хотел, чтобы этот почти незнакомый мужчина в рабочем комбинезоне продолжал жить. Хотя бы так, хотя бы в городских легендах, на словах. И конечно, Артем не думал, что тот и впрямь вернется с того света, и за его душой явятся демоны из ада… Дерьмо собачье.

Полицию уже вызвали, но оставаться на месте не было сил, и они, два подростка и один взрослый, двинулись по аллее в сторону выхода. Где-то впереди, за частоколом сосен, над городом вставало солнце. Артем шел чуть поодаль от остальных и часто оглядывался назад, в густые сумерки парка, будто видел там кого-то или надеялся еще увидеть.

Оксана Ветловская

Псевдо

Можно сказать, что искусство существует лишь потому, что мир плохо устроен.

Андрей Тарковский

Камарин не помнил тех времен, когда на киностудии его родного города еще что-то снимали. Он в ту эпоху, если верить условно-цветным фотографиям ностальгически горчичного позднесоветского оттенка, был толстым и косолапым белобрысым карапузом. И уже тогда, если верить родителям, был помешан на кино: не оттащить было от телевизора, пузатого брежневского «Рубина» с лакированными деревянными боками, по которым отец от души хлопал тяжелой ладонью, если цветная картинка вдруг проваливалась в ярко-лиловые тона. Телевизор, как и сам Камарин, понимал только подзатыльники и выправлял цветопередачу. Что же до трехлетки Камарина, то он после нагоняя отлипал наконец от движущейся картинки на экране и с обиженным ревом уходил в свою комнату.

Киностудию Камарин помнил уже по девяностым: это было большущее угловатое здание неподалеку от дома, ужасно ободранное, очень депрессивного больнично-зеленого цвета. Двери за тонкоколонными портиками стояли грубо заколоченные, окна нижних этажей топорщились вспучившейся от дождей фанерой. Выше окна при всем желании невозможно было заколотить: невероятно громадные, в частом переплете, высотой в два, а то и в три этажа, они слезились битыми стеклами и в любой, даже самый солнечный день хранили пасмурную серость, словно скрывая внутри здания некую таинственную сумеречную жизнь. Киностудия выходила фасадами сразу на две улицы, и везде вдоль нее росли тополя, тоже исполинские и очень старые, склонявшиеся над тротуарами, где на поребриках сидели и торговали всем на свете деловитые пенсионеры и мрачные мужики в кожанках. Товар раскладывался на картонках и перевернутых ящиках, а то и прямо на асфальте: кучи книг, вяленая рыба из местного водохранилища, сантехнические запчасти, вязаные носки и платки, антикварная мелочь, значки, бусы, трусы, картины, закатанные банки с огурцами. В этой мешанине вещей, словно вынесенных волной после кораблекрушения, и в бесконечности торговых рядов, стихийно образовавшихся на перекрестке центрального проспекта, было что-то вавилонское, да что там, апокалиптическое. Второклассник Камарин привычно проходил мимо, не глядя, барахло его не интересовало, ему до рези в желудке хотелось докторской колбасы и сникерсов. Хотя и от соленых огурцов он бы не отказался. Частенько дома было совершенно нечего есть, будто в блокаду: родители по несколько месяцев не видели зарплаты.

Однако на само здание киностудии Камарин заглядывался всегда. Каким-то чудом по знакомству родителям достался подержанный японский видеомагнитофон, чудом же подстыкованный к старорежимному мебельному телевизору, и Камарин постоянно выклянчивал у одноклассников видеокассеты в потертых картонных обложках. С видака телевизор показывал почему-то только черно-белую картинку, но это было неважно. В заэкранный мир голливудского кинематографа Камарин влюбился такой искренней и трепетной любовью, какой позже не дождалась ни одна из его девушек. На всю жизнь «Терминатор», «День независимости» и «Титаник» остались в его памяти черно-белыми. И в этом был особый шарм, та ощутимая грань, где сегодняшняя попса переходит в неувядающую классику. Уже тогда Камарин по-взрослому прикидывал, возможно ли снять масштабный киношедевр в раздавленном нищетой девяностых региональном промышленном центре, и выходило – нет, никак невозможно. О существовании камерного, авторского кино сидевший на голливудской диете Камарин тогда еще не подозревал. Но каждый день, возвращаясь из школы, он с почтением глядел на заброшенное здание киностудии, а здание, казалось, внимательно смотрело на него огромными запыленными окнами, будто признавая в нем своего, храня лишь им двоим известную тайну.

Камарин отчаянно мечтал снимать кино.

Когда он перешел в средние классы, городские власти наконец занялись бывшей киностудией, но как-то вяло: годами здание стояло в строительных лесах, служа приютом для бомжей и бездомных собак. Тополя спилили после того, как во время грозы несколько крупных ветвей сломались и рухнули прямо на стихийный рынок, убив кого-то из спешно сворачивающих свои картонные прилавки торговцев. Вскоре разогнали и рынок, а еще посковыривали от углов здания топорные рыжие коммерческие киоски – «комки» – забранные толстенными решетками, будто в ожидании нашествия зомби.

Когда Камарин вытянулся в худого сосредоточенного старшеклассника, бывшую киностудию все-таки отреставрировали, посадили вдоль нее молоденькие деревца и заселили за повеселевшие окна торговый центр. Здание стало чужим. Больше никто не смотрел на Камарина из заброшенного киносвятилища, незримо подмигивая ему, утверждая на избранном пути (отец, узнав, что Камарин собирается выучиться на режиссера, а не на юриста, взбесился, а мать плакала). Камарин понимал родителей – безденежья и неопределенности они на своем заводе наелись по самое горло, хуже них жил только художник этажом ниже, бессемейный, обтерханный, каждый день таскающий свою невнятную мазню в скверик, где обосновался «профильный» рынок живописцев, и бог знает на что напивающийся каждую субботу, символизирующий собой все риски «творческой профессии». Тем не менее отказываться от того, что зовется сопливым словом «мечта», Камарин не собирался.

Он закончил школу, после чего под ругань родителей, выделивших, однако, ему деньги на «одну попытку, только одну попытку!» уехал в Москву, где благополучно поступил во ВГИК. Он был не самым первым на вступительных испытаниях, но понравился преподавателям своей увлеченностью.

Его выпускная работа была в жанре мокьюментари, то есть – псевдодокументального кино. К тому времени давно уже отшумела знаменитая псевдодокументалка «Ведьма из Блэр», и сотни, если не тысячи начинающих режиссеров обломились на попытке разбогатеть и прославиться, сняв нечто подобное. Впрочем, Камарин и не собирался следовать их пути. Выросший на легкоусвояемой сахарной вате Голливуда и обсмотревшийся за пять лет учебы всякого зубодробительного артхауса, он уже нашел свой стиль: простая и понятная человеческая история в резких, даже шокирующих штрихах. Он искренне хотел рассказать свое – и за двадцать три дня, договорившись с ребятами из театральной студии и по много часов подряд не выпуская камеры из рук, отснял материал для кино о подростках из провинции: серые дворы, стычки с учителями, ссоры с родителями, драки, курево, водка, матерки, подъезды, где и ссут, и целуются; агрессивный быт против хрупкой мечты. Один из подростков рисовал картины, что вроде как показывали ему духи умерших, и по сюжету так и осталось загадкой, то ли парень действительно что-то видел, то ли был чокнутым. Фильм Камарина по рекомендации преподавателей повезли на международный кинофестиваль, где студенческая выпускная работа наделала много шума и взяла главный приз.

Ворота в большое кино распахнулись.

Дорога из аэропорта, с бесконечными бетонными заборами и угрюмыми перелесками, была бело-черно-серой, и такими же были промышленные окраины родного города, будто явленные с ранних кинолент Линча. Ближе к центру город выглядел куда живее: появилось много ярких новостроек, вообще отдельные кварталы по своему современному лоску ничуть не уступали Москве. Камарин ехал в такси к родительскому дому и думал об итогах десяти лет своей режиссерской карьеры. Итоги эти были полным дерьмом.

Все последние годы, звоня по скайпу родителям, а также изредка наведываясь погостить на пару дней, он лишь в самых общих чертах говорил о своих проектах. Но всевидящий Интернет выдавал Камарина с потрохами, родители пристально следили за его карьерой, смотрели все, что выходило на экраны с его именем в титрах, и, радуясь его финансовым успехам, натянуто улыбались, когда речь заходила о собственно фильмах. Выросшие на советском кинематографе, родители безошибочно определяли халтуру. У них хватало такта об этом не говорить. Но сейчас Камарин ехал на свадьбу сестры, там будут гости, и кто-нибудь наверняка заведет разговор про его работы… Камарину было плевать, когда его фильмы ругали незнакомые люди, отечественное кино вообще принято распекать на все корки, но почему-то тошнило при мысли о том, что словечком типа «говно» может припечатать его проекты кто-нибудь из бесцеремонной родни. Что фильмы говно, это он, в конце концов, и так знал.

Камарин попросил таксиста остановиться раньше, не у дома, а на парковке возле торгового центра – того самого, расположенного в бывшей киностудии. Никогда раньше туда не заходил. А тут – совсем забыл купить подарок сестре. Авось получится что-нибудь найти.

Однако с подарком не складывалось. Торговый центр, не выдерживающий конкуренции со свежеотстроенными и куда более навороченными комплексами (где имелись также кинозалы, бары и рестораны), явно хирел. Многие бутики стояли закрытые, их стеклянные перегородки занавешивала глухая серая пленка с логотипом центра. В прочих магазинах продавалась только одежда. Скучающие продавщицы провожали Камарина тусклыми взглядами. Поплутав по стеклянным коридорам, Камарин вышел в большое многоярусное помещение с эскалаторами, в котором его профессиональный взгляд сразу узнал перестроенный съемочный павильон. Он уже махнул рукой на подарок – потом придумает что-нибудь – и просто из любопытства поднялся наверх.

Там было сумеречно, необитаемо, тихо, только гудела вентиляция. Переделанные, но еще узнаваемые помещения киностудии навевали тоску и очень соответствовали настроению. Камарин знал, что когда-то давно здесь снимали весьма недурные фильмы: детские сказки, скромные советские мелодрамы и даже военное кино. Последний фильм на военную тему, которым занимался Камарин, рыхлый многосерийник с обилием пафосных диалогов, особенно отличился немецкими офицершами в черных мундирах, с выщипанными в нитку бровями и ярко накрашенными губами (только латексных плеток не хватало). Вообще, у любого историка этот сериал мог вызвать припадок с судорогами, но тем не менее его показывали в прайм-тайм и кто-то это смотрел, да так, что телеканал заказал продолжение псевдоисторического безобразия. Единственное, что было в затее хорошего – бюджетный откат, продюсеры были очень довольны, хороший кусок достался и Камарину.

Камарин посмотрел на себя в затянутое с обратной стороны серой пленкой стекло, показал отражению средний палец и вдруг заметил, что за стеклом, за смутно просвечивающей завесой кто-то ходит. А еще там стояли, кажется, тесно сдвинутые кушетки, на них лежали люди. Здесь что, открылась студия массажа? Вывески пока не было. Вдруг за перегородкой начали гулко кашлять – надрывно, с хрипами, бульканьем и клекотом, словно у кашлюна была последняя стадия туберкулеза или как минимум тяжелый хронический бронхит. Камарин брезгливо отшатнулся и быстрее пошел прочь. Еще не хватало сейчас наткнуться на рабочего или уборщика, больного какой-то дрянью.

Камарин мельком подумал, что вполне мог бы попытаться возродить киностудию. Собрать единомышленников, купить это здание… Его ум, уже прочно привыкший мыслить денежными категориями, сразу охарактеризовал идею как безнадежно провальную. Кому это нужно, в конце концов. В первую очередь ему самому на хрен не нужно. Тут не то что откатов не видать – тут и разориться недолго.

…А как все начиналось! После оглушительного дебюта Камарин снял еще пару артхаусных псевдодокументальных лент о подростках, довольно вторичных, но все же честных и получивших достойные отзывы. Дальше его пригласили снимать уже коммерческое кино, и все покатилось. Нет, его не пугали ни мизерные бюджеты, ни, как следствие, отсутствие звездных актеров, но ужасало то, как продюсеры понимали коммерческую целесообразность. Первый мало-мальски бюджетный фильм продюсеры так изуродовали ему еще на стадии сценария, что Камарин хотел просто плюнуть и уйти, но надо было двигаться дальше, так показать себя, чтобы бюджеты ему утверждали охотнее, и он, сжав зубы, доволок фильм до конца, хотя из задуманной драмы тот превратился в куцую дешевую мелодраму со слащавой концовкой. В довершение унижения при прокате фильм получил такие крохи, что любой режиссер в подобной ситуации почувствовал бы себя не просто изнасилованным, а еще и публично выпоротым за проституцию. С полнометражками вообще было так трудно, что Камарин, внутренне пометавшись несколько месяцев, ушел в производство сериалов, благо этого добра снимали очень много и бесперебойно. Из сериала тоже можно сделать шедевр. Однако жизнь сериал-мейкера оказалась значительно сложнее, чем про нее рассказывали учителя и старшие коллеги. Денег тут крутилось больше, и потому продюсеры были еще злее и непримиримее, коллектив – еще более полным яда и сплетен, и вообще быстро стало ясно, что в качестве продукта никто особо не заинтересован, потому что телевизионный многосерийник окупается рекламой, и по большому счету абсолютно все равно, чем заполнять промежутки между рекламой в прайм-тайм. Главное, чтоб легко жевалось – и ладно. Камарин пытался бороться, со скандалами бросал проекты, затем, увидев, как ширится вокруг него страшное пустое пространство, пришел каяться к тем же продюсерам, с которыми раньше разругался, кто-то милостиво принял его обратно, и Камарин постепенно просто привык. Просто продолжал работать, невзирая ни на что. Процесс привыкания походил на атрофию некоего глубоко расположенного нерва. В сериальном деле успех измеряли только коммерчески, и Камарин, постепенно пропитываясь нравами окружения, почувствовал вкус к деньгам, и деньги стали сначала утешением, а затем и оправданием пластиковым рамам в исторических вставках мыльных опер, через пень-колоду играющим актерам, растянутым водянистым сюжетам и всему прочему. Лет через пять-семь он с ужасом осознал, что разучивается разделять кино на плохое и хорошее. Отмирали какие-то вкусовые рецепторы. Дешевку и халтуру он определял теперь скорее умозрительно, но вот прибыльность нюхом чуял.

Месяц назад Камарин случайно встретил бывшего сокурсника-одногруппника. Тот так толком и не нашел себя, до сих пор мотался по съемным квартирам и в перерывах между какой-то скучной работой снимал никому не нужные артхаусные короткометражки, которые выкладывал на «Ютьюбе», и даже количество просмотров там было смешным. Выглядел одногруппник, оплывший и обрюзгший, старше лет на пятнадцать, хотя был ровесником. Камарин же носил подростковую асимметричную стрижку, идущую к его худощавому лицу, и шел под руку со своей новой девушкой, звездой «Инстаграма», в лазурных дредах, восхищавшей парадоксальной смесью живости ума и очаровательной пустоголовости. Он словно со стороны увидел себя, лощеного и успешного, и даже не пытался скрывать превосходства, хотя искренне захотел помочь товарищу и предложил ему работу. Тот сразу отказался. А затем произнес такое, что, как блуждающий осколок, осталось в Камарине до сих пор.

Он сказал: «Я-то всерьез думал, ты станешь русским Кэмероном. Отгрохаешь такое, что все охренеют. А какой ты Кэмерон. Ты так… Камарин и есть Камарин».

Эти слова прозвучали в голове и сейчас, пока Камарин спускался в холл бывшей киностудии. Злополучное здание до тошноты напомнило ему его проекты. Доход кому-то приносит вполне исправно, а в остальном – пустота, бессмысленность и никчемность.

В холле на небольшом возвышении стояло что-то вроде сувенира или декорации для любителей селфи – старая, полувековой давности, кинокамера с бобинами для пленки, на деревянной треноге. Видимо, владелец торгового центра оставил в качестве напоминания об истинном назначении здания. А может, воткнули хозяева пустующего мини-бара в холле. Бар назывался «Кина не будет». Как издевательство.

Когда Камарин подошел к дверям, отчетливо услышал, как по лестнице в безлюдный холл спускается кто-то на костылях. И кашляет. Но он не обернулся и поскорее вышел.

Свадебные церемонии навевали скуку. За годы московской жизни Камарин привык к торжествам совсем другого масштаба, и обклеенный розовыми сердечками обшарпанный подъезд, разномастный кортеж, визгливый тамада, стремительно напивающиеся дальние родственники – все вызывало смесь неловкости и желания куда-нибудь по-тихому смыться. Ресторан, правда, был приличный, таинственно затененный, со стилизованными под романскую древность круглыми сводами.

По профессиональной инерции Камарин вторым мысленным планом прикидывал, какие сцены можно было бы снять в таких декорациях, без интереса разглядывал гостей – про многих он понятия не имел, кто они такие, видимо, друзья сестры или родственники новоявленного зятя. Вяло боролся с желанием просто встать и тихо выйти, не дожидаясь очередного всплеска интереса со стороны этих людей. Все тут уже знали, что он довольно известный режиссер, многие хоть краем глаза, но смотрели его фильмы, и Камарин уже раз двести услышал бурные восторги (возможно, зря, но показавшиеся ему чудовищно фальшивыми), раз сто пятьдесят – вопросы, над чем сейчас работает (и заодно – когда женится), и около сотни раз ему предложили «историю из жизни», по которой срочно надобно снять оскароносный шедевр.

Камарин все-таки поднялся, думая пройтись немного по скверу перед рестораном и ради приличия вернуться потом обратно, но тут его бесцеремонно поймали за локоть. Оказалось – совершенно незнакомый парень с окладистой хипстерской бородой и в квадратных роговых очках такого размера, словно их собрали из двух форточек.

– Я смотрел кое-чего из ваших фильмов, – сообщил парень, дыша на Камарина ароматизаторами электронных сигарет.

– Чудесно. – Камарин снова попытался встать.

– Честно говоря, ваши сериалы – полное говно, – невозмутимо поделился парень.

– Ну, спасибо на добром слове. – Камарин стряхнул его ладонь со своего рукава и поднялся.

– Я хотел показать вам кое-что. – Парень достал айфон.

– Фильм собственного производства? – зло спросил Камарин.

– Да не беситесь вы так. – Парень с пониманием улыбнулся. – Вы смотрите веб-сериалы?

– У меня нет на это времени, – буркнул Камарин, отходя в сторону. Похоже, парень решил порекламировать себя в качестве создателя безбюджетного кино. Продвижением чужих проектов Камарин принципиально не занимался. Тем более – доморощенных, независимое кино сейчас снимают все кому не лень.

– Да погодите вы. – Парень тоже поднялся и потащился следом. – Слышали про веб-сериал «Самовар»?

– Нет, – отрезал Камарин.

– Ну, еще услышите. Псевдодокументалка. Вокруг нее на днях такой хайп поднялся. Снимает один наш, местный перец. Я подумал, вы можете с ним сработаться. У него стиль очень напоминает ваши ранние полнометражки. Вместе реально шедеврище сделаете!

Не хотел Камарин смотреть ни на какие кинопотуги местного «перца», и вообще он с трудом сдерживал себя, чтобы не послать бородатого парня по известному адресу, но тот уже открыл «Ютьюб» на айфоне – и Камарин замер на месте, у выхода из гремящего музыкой зала, с первых секунд завороженный ритмом монтажа и видеорядом. Плавающая камера, глухой звук, мрачные серые тона, ободранный коридор какой-то халупы – так он и сам снимал когда-то. Халупа, впрочем, оказалась разваливающейся больницей. Тесно поставленные койки, люди на них. Инвалиды. Безрукие, безногие. Где это снималось? Если без бюджета, то каким образом? Все выглядело до дрожи настоящим.

– Чего, залипли, ага? – обрадовался парень. – Все залипают.

Камарин сомнамбулически вытащил из рук парня айфон и уставился в экран. «Ютьюб»-канал принадлежал некоему Глинскому. Автор идеи, режиссер, оператор, монтажер. Ни разу о таком не слышал.

– А почему «Самовар»? – спросил Камарин, стремительно проваливаясь в реальность за крохотным экраном.

– Так вроде инвалидов войны когда-то называли. Тех, что без рук и без ног.

– По роману, что ли, снято? – Камарин смутно припомнил читанную в студенчестве книгу с таким же названием и на подобную тему.

– Нет. Чувак сам сценарий пишет.

– Офигеть, – от души сказал Камарин.

Тут хипстеру позвонила какая-то Катя, тот, извинившись, забрал телефон и отошел в сторону. Камарин услышал обрывки извинений и уверений, что парень именно на свадьбе сотрудницы, «а не где-нибудь там».

О хипстере Камарин тут же забыл. Он открыл «Ютьюб» на собственном телефоне, нашел канал Глинского и мысленно прямо-таки телепортировался в нищую больницу, переполненную инвалидами. Держа перед собой гаджет, отошел в дальний угол полутемного холла и там просидел до ночи, до конца празднества.

Первые три серии веб-сериала «Самовар» – все, что было выложено на канале на настоящий момент, – Камарин пересматривал всю ночь. Читал комментарии: пользователи ужасались, восторгались, исходили руганью, проклиная создателя фильма за эксплуатацию табуированной темы и очернение прошлого – в общем, жизнь на канале кипела вовсю, и нельзя было не восхититься хладнокровием автора, отвечавшего редко и рафинированно вежливо. Многие интересовались, где создатель откопал таких актеров и как создал – якобы с минимальным бюджетом – спецэффекты столь ужасающей правдивости. Черно-белый фильм был построен как серия ретрорепортажей и повествовал о страшных буднях провинциальной больницы, куда зачем-то свезли умирать инвалидов войны. В третьей серии присутствовала кошмарная сцена, как врач убивает безрукого калеку по его собственной просьбе смертельной дозой какого-то препарата.

Воистину документальная правдивость – вот чем так цепляла вся эта затея. В каждой минуте этого ютьюбовского фильма, снятого непонятно кем, человеком без имени и, судя по странице в соцсети, даже без кинематографического образования, сквозило столько ужасающей правды, сколько не набралось бы во всех камаринских фильмах, снятых им за всю жизнь. Это была филигранная работа, псевдодокументальное кино высшей пробы.

Камарин мучительно не понимал, как такое могла создать кучка энтузиастов.

Утром, с гудящей головой и ноющими заглазьями, он наконец закрыл на ноутбуке «Ютьюб» и написал в личные сообщения Глинскому. Он даже не знал, как этот Глинский выглядит (вместо фото на его личной странице висело изображение улыбающегося черного кота), настоящая ли это у него фамилия или сетевой псевдоним, не знал даже, сколько тому лет. Но впервые в жизни Камарин хотел предложить другому режиссеру сотрудничество. И впервые за много лет совершенно не задумывался о прибыльности проекта.

Глинский, судя по времени последнего появления в соцсети, был полуночником, и следовало ожидать, что он ответит только после полудня. Прошло несколько часов. Камарин с удивлением понял, что нервничает в ожидании ответа: почему-то он всерьез боялся, что Глинский может его послать, как давеча бывший сокурсник.

Однако создатель веб-сериала ответил и даже согласился встретиться.

Георгий Глинский оказался плюгавым молодым мужчиной, похожим на кота с собственной аватарки, только недокормленного: чернявый, с приплюснутой головой, треугольным лицом и большими зеленоватыми глазами. Даже в повадке его было что-то кошачье, неспешное, плавное и потому настораживающее, и говорил он тихим мягким голосом, с гладчайшей вежливостью.

– Очень рад нашей встрече. Ведь именно ваше замечательное творчество послужило мне вдохновением.

– Вы, конечно, имеете в виду мои ранние фильмы? – вырвалось у Камарина.

– Как ни странно, нет. Ваши ранние картины действительно очень неплохи. Даже местами хороши. Но в большей степени меня вдохновили ваши проекты последних лет. Их, знаете ли, смотрит вся страна…

– Ну так уж вся, – в замешательстве произнес Камарин. – Любопытно, а что такого вы в них нашли?

– Я могу говорить с вами откровенно?

– Разумеется.

– Вы меня простите…

– Вот только извиняться не надо. Говорите уж как есть.

– Дело в том, что ваши фильмы так потрясающе пусты, так изумительно фальшивы, так лживы и неестественны, что являются в своем роде шедеврами. Абсолютное дно. Пробивать уже некуда. Сферическое ничто в вакууме. Именно при просмотре очередного вашего сериала мне захотелось снять что-то кардинально иное. Наполненное самым весомым смыслом и голой правдой.

– Мда… – Камарин счел за лучшее покорно проглотить все услышанное. В конце концов, этот похожий на помойного кошака сам-себе-режиссер выдал сущую истину.

– Простите, пожалуйста, – повторил Глинский.

– Ладно. Вообще-то я хотел предложить вам сотрудничество. Эта штука, которую вы снимаете, – она может выйти далеко за пределы «Ютьюба». Могу поспорить, она даже может отхватить какую-нибудь кинопремию.

Чернявый пожал плечами.

– На самом деле я хотел просто показать людям эту историю. Про больницу – это ведь правда. Вы знаете, что когда-то на месте киностудии был военный госпиталь? Он стал одним из тех мест, куда после Великой Отечественной со всей страны свозили инвалидов. Так власти решили очистить крупные города от толп попрошаек. В рамках «борьбы с нищенством и паразитизмом». Самовары – так называли инвалидов, оставшихся вообще без конечностей. Танкисты – так называли безногих, передвигавшихся на тележках… О таком не принято говорить: сколько никому не нужных калек осталось после войны.

– Да, я читал. Но история про инвалидов была сильно раздута в девяностые. А может, вообще придумана. Это всего лишь городская легенда.

– Нет, все так и было. – Глинский глянул неожиданно жестко. – В середине пятидесятых в больнице случился пожар. До сих пор точно неизвестно, случайность это была или намеренный поджог. Медиков было мало, а калек – переполненные палаты. Почти никто не выбрался из огня. Представляете, сколько людей погибло? В конце пятидесятых на месте госпиталя построили киностудию. Вот такая история.

– Ну… – Камарин вздохнул, спорить ему не хотелось. – Надо сказать, я восхищаюсь вашей храбростью. Или безрассудством. Взять в качестве своего первого фильма настолько спорную и трудную тему… Вас уже распекают комментаторы на «Ютьюбе». Готовьтесь к тому, что будет дальше. Дерьма на вас выльют еще целые цистерны, гарантирую.

– Это неважно. Я показываю правду.

– Если можно, я бы хотел глянуть на ваши съемки.

Чернявый надолго задумался. Казалось, он колебался. Не хочет выдавать профессиональных секретов? Да какие секреты могут быть у создателя малобюджетных веб-фильмов?

– Так и быть, – сказал он наконец. – Можно. В конце концов, это будет полезно для вас… Только при двух условиях. Первое. Слушаться меня во всем. Второе. Не приставать к актерам с разговорами. Вообще не говорить с ними.

– Хорошо. – Камарин пожал плечами. Странновато, но ладно; мало ли что там за кухня у начинающего режиссера. Может, он сумел найти где-то группу настоящих калек. – Знаете, мне ведь и правда очень интересно, – добавил Камарин. – Но почему вы, новичок в кино, считаете, что это для меня полезно?

– Еще раз простите, но… – Глинский улыбнулся, и его почти застенчивая улыбка контрастировала с жестокостью слов: – Я ненавижу халтуру. В любой области. Особенно ненавижу халтуру в искусстве. Надеюсь, после того, что вы увидите на съемочной площадке, у вас надолго пропадет желание стряпать дешевку.

Ну точно – с настоящими калеками работает, решил Камарин. Ощущая растущее раздражение в адрес собеседника физически, как изжогу, он проглотил, однако, и это высказывание. Камарин не простил бы себе, если бы не узнал, как снимается кино, вынимающее из зрителя душу и будто пропускающее ее сквозь мясорубку. Он не был уверен, что сам когда-нибудь захочет снимать подобное, юношеских экспериментов с псевдодокументальной «жестью» было довольно. Но этого режиссера он хотел вытащить в мир большого кино, даже невзирая на раздражение, даже если потом сто раз пожалеет о своей помощи.

– Приходите сегодня к семи часам вечера на киностудию, – сказал Глинский. – Вход со двора. Подъезд номер один.

Камарин почему-то по-детски обрадовался и почти не удивился: значит, здание, завораживавшее его в школьные времена, еще оставалось приютом для достойного кино. Постройка была громадной, помимо торгового центра, там произрастало множество каких-то контор; видать, нашлось место и для небольшого съемочного павильона.

– Вы там арендуете помещение?

– Вроде того, – снова слегка улыбнулся Глинский. Его большие, светлые в прозелень пустоватые глаза с холодным любопытством наблюдали за собеседником.

В семь вечера Камарин стоял во дворе киностудии. Снег здесь почти растаял, последние лучи закатного солнца поднимались все выше по этажам высотного здания напротив, будто по шкале, отсчитывающей сумрак, что постепенно наливался в двор-колодец, точно в граненый стакан. Парковка, несмотря на довольно ранний час, пустовала. Не было видно и людей. Где-то наверху в бывшей киностудии раздражающе часто хлопало старое окно, дребезжа рамами. Его кто-то бесконечно то открывал, то закрывал с тупой монотонностью.

Из-за этой встречи Камарин опаздывал – да уже опоздал – на самолет, но ничуть не жалел. В Москве его никто особенно не ждал. С инстаграмщицей в голубых дредах он давно расстался, а что касается работы – уже одна мысль об очередном проекте вызывала тошноту. Вообще, впервые за многие годы в его жизни происходило что-то, пробуждающее искренний интерес. Что-то настоящее, а не привычный суррогат – якобы творческая работа и якобы искренние отношения. Псевдотворчество и псевдоотношения – иного он за последний десяток лет и не видел.

До назначенного времени Камарин читал в Сети статьи про историю киностудии. Действительно на ее месте раньше был военный госпиталь, и существовал любопытный пласт городских легенд, связанный с этим местом, – вроде как и сегодня в коридорах и бутиках торгового центра можно увидеть призраки инвалидов, заживо сгоревших в госпитале более полувека тому назад. А бывшие работники киностудии до сих пор рассказывают о полтергейстах, некогда мешавших съемочному процессу, особенно когда снимали фильмы про войну… Что-то похожее на эти байки Камарин слышал и в детстве, но пропускал мимо ушей. Его одноклассники боялись залезать в заброшенное здание: поговаривали, однажды там пропал подросток, пошел туда и не вернулся, а нашли его лишь через несколько дней, всего перемазанного в гари, поседевшего и совершенно сумасшедшего. Впрочем, Камарин тогда нисколько не интересовался походами по «заброшкам», все свободное время предпочитая тратить на кино.

Глинский, неприметный, одетый во все черное, появился рядом внезапно, точно призрак, Камарин аж вздрогнул. Двор уже погрузился в сумрак. Окно наверху по-прежнему равномерно хлопало. Сквозняк? После всего прочитанного о полтергейстах невольно становилось не по себе. Да еще припомнились слышанные на днях в торговом центре кашель и стук костылей. Камарин натужно усмехнулся. Умеет же человек сам себя напугать из-за ерунды.

– Добрый вечер. Пойдемте, – сказал Глинский.

– Почему тут везде так пусто?

– Аренда очень дорогая. Мало кто снимает.

– А как же вы…

– А я работаю тут охранником. И не плачу за съем помещений.

Заинтригованный, Камарин пошел следом: и как этот сам-себе-режиссер умудряется протащить сюда, выходит, без разрешения целую толпу народу? Судя по трем сериям, в фильме был задействован весьма основательный актерский состав.

Вдоль узкого коридора стоял офисный стол, с него на Камарина пялилась прямоугольным раструбом бленды бюджетная, но довольно приличная видеокамера. Глинский взял ее наизготовку, точно оружие. Посмотрел на часы.

– Почти половина восьмого. Именно в половину восьмого все и началось.

– Что именно?

– Пожар в госпитале. Продолжался до часу ночи. Если нам повезет, у вас будет достаточно времени, чтобы все рассмотреть.

– Не понимаю, о чем вы? – Камарину показалось, что собеседник заговаривается. Снова подкатило раздражение. Этот самоучка с «Ютьюба» был, конечно, талантлив, но притом крайне несимпатичен, и к тому же несколько не в себе.

Глинский обернулся и в упор посмотрел на Камарина. В полумраке служебного коридора его глаза, чудилось, слегка светились, будто у кошки.

– Правила помните? С теми, кого вы тут увидите, не разговаривать. Меня слушаться беспрекословно.

– Да в самом же деле! Я не понимаю ни хрена!

– Я тоже до сих пор не все понимаю. Хотя прочел все, что смог найти на эту тему. Есть теория, что живые существа оставляют энергетические отпечатки. В местах массовых смертей эти отпечатки наиболее сильны и отчетливы. По-видимому, они обладают каким-то остаточным разумом… Еще есть теория, что материи как таковой не существует, все во Вселенной по сути – энергия…

Камарин повернулся, чтобы уйти. Только экскурсии с сумасшедшим ему не хватало.

И вдруг рядом хлопнула полуоткрытая дверь. Сама по себе медленно-медленно отворилась и снова с треском захлопнулась. Камарин еще ничего толком не осознал, но за шиворот ему словно сыпанули ледяного бисера, мелко ссыпавшегося вдоль позвоночника.

– Все, началось, – с удовлетворением заявил Глинский. – Похоже, вы сумели вызвать их интерес. На меня одного они уже, увы, далеко не всегда реагируют, совсем привыкли, а материал снимать дальше надо…

– Кто – они? – тихо спросил Камарин, уже, впрочем, зная ответ.

– Мои псевдоактеры, – с холодной иронией усмехнулся Глинский.

С другой стороны хлопнула еще одна дверь, и еще; в пустых офисах послышались голоса.

– Здесь их увидеть довольно просто, – прибавил Глинский. – Они хотят быть увиденными. Потому что их убили. Сожгли заживо. Они хотят, чтобы об этом узнали. Пойдемте.

Камарин, не слушая, бросился к выходу, но отскочил обратно, потому что прямо на него, будто не видя, шел величавый мужчина с седой бородкой, в высоком белом колпаке и в медхалате, какие носили в советские времена. Врач выглядел… нормально. Не просвечивал или что-то такое. Но повернул в одно из пустых офисных помещений и просто… исчез.

Камарин беззвучно открыл рот и попятился обратно. Он не псих. Но он видел то, что видел.

– Так вы снимаете призраков. – Ему просто нужно было это произнести, чтобы до конца осознать. – Почему, как?..

– Как это началось? – Глинский слегка пожал плечами, качнув неповоротливой видеокамерой. – Когда-то я мечтал снимать кино, как и вы. Жизнь не позволила. Кстати, фамилия у меня, как вы понимаете, вовсе не Глинский, обычная дурацкая фамилия… Устроился сюда охранником. Сначала пугался всего, думал, спятил. Хотел уволиться. Потом понял, что показываются они не всем… что-то им от меня нужно. Я понял, что. И начал снимать. Но я им несколько приелся в качестве зрителя. А тут вы…

Все время, пока спутник говорил, Камарин по инерции шел вперед по коридору, и пространство вокруг неуловимо менялось – даже нельзя было сказать, в какой именно момент узкий гипсокартонный коридор превратился в просторный, крашенный масляной краской, а небольшие двери, исчадия убогого евроремонта, стали широкими, рассчитанными на то, чтобы провезти тяжелые больничные койки-каталки.

– Отчасти я даже привык ко всему этому, – прошептал рядом Глинский. – Но полностью привыкнуть невозможно.

Они медленно направились дальше. Все кругом было сумрачно-серое, с неожиданными и в чем-то неправильными источниками блеклого туманного освещения, и стены время от времени будто плыли в легкой дымке, слегка деформировались, чтобы затем снова вернуться на место. Камарин инстинктивно держался совсем рядом со спутником, почти вплотную: черт побери, ему было по-настоящему страшно, кроме того, донимало все-таки неслабое подозрение, что он попросту сошел с ума. Невольно он заглядывал в палаты – двери во всех стояли распахнутыми. Койки там были поставлены так тесно, что между ними можно было пройти только боком. И на всех койках лежали люди. Инвалиды. Калеки. В голову приходило страшное в своем цинизме слово «обрубки». У всех пациентов здесь не хватало как минимум двух конечностей. Больше всего повезло тем, у кого была рука и нога, такие сами передвигались с помощью костыля, неуклюжие, но приноровившись ловить равновесие, наклоняясь под странными углами. У большинства же отсутствовали либо обе руки, либо обе ноги. Страшнее всего было смотреть на тех, кому оторвало – или ампутировали – все конечности. Такие лежали на кроватях, укрытые крохотными, детскими одеялами, похожие не то на человеческих личинок, не то на младенцев-переростков, и их непомерно большие головы покоились на высоких подушках – угловатые, плохо выбритые головы взрослых, повидавших на своем веку все самое ужасное людей, с морщинистой задубевшей кожей и почему-то очень ясными, лучащимися глазами, словно наполненными битым хрусталем.

От всего увиденного Камарин не чувствовал собственных ног. Он вспомнил недавний свой сериал про войну, и, если бы можно было умереть от стыда, он, наверное, издох бы на месте. Он поймал себя на том, что, как ребенок, ловит за локоть Глинского, боясь потеряться в невозможной псевдореальности прошлого.

– Почему… почему вы думаете, что их убили? – пробормотал Камарин. – Они же воевали, они же герои, за что их убивать…

– Да кто теперь разберется, почему и за что, – сухо ответил Глинский. От его мягкой стелющейся вежливости не осталось и следа. – Мне самому интересно. Пожар они мне еще ни разу не показывали. Иногда мне кажется, они показывают только то, что моя психика способна выдержать.

Доктора, медсестры, ходячие инвалиды – они двигались навстречу так, словно это Камарин и Глинский были призраками. Персонал и пациентов приходилось обходить. Очень жутко становилось при мысли о том, что их можно ненароком коснуться.

– Они нас не видят?

– Не знаю. Возможно, чувствуют. Ни в коем случае не заговаривайте с ними. Мы балансируем на самой грани между их миром и нашим. Что бы ни случилось, не устанавливайте с ними контакт…

– А что тогда будет?

– Ничего хорошего.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и все, – ответил Глинский таким тоном, что Камарин понял: лучше заткнуться.

Коридор вывел в обширное помещение, вроде зала, где стояли столы и скамьи. Здесь, похоже, обучали общественно полезной работе тех инвалидов, кто мог делать хоть что-то. Камарин увидел безногих, которых учили шить обувь, увидел, как безрукий печатает пальцами ног на пишущей машинке, увидел, как парень учится писать с помощью обрубков рук – и на правой, и на левой не было кистей, локтевая и лучевая кости жутко торчали, по отдельности обтянутые кожей. Парень старался удержать в этих обрубках карандаш. Камарина слегка затошнило.

Совсем рядом на скамье сидел инвалид без руки и ноги, он пытался поднять упавший костыль. Это был старый солдат, возраста отца Камарина, даже лицом похож: с глубоко посаженными глазами и резкими прямыми складками на щеках. Он сдвигался на самый край скамьи, наклонялся, едва не падая, и все никак не мог дотянуться. И вдруг посмотрел прямо на Камарина, глаза в глаза.

– Сынок, – сказал солдат. – Сынок, ну помоги мне.

Камарин рефлекторно нагнулся за костылем.

– Эй! – Глинский, стоявший спиной и снимавший на камеру парня с оторванными кистями, резко обернулся.

– Спасибо, сынок, – сказал старый солдат.

– Пожалуйста, – машинально ответил Камарин. И в этот миг словно выключили свет. Тьма опустилась так резко, что Камарину почудилось, будто он потерял сознание.

Постепенно тьму рассеяло тусклое, дымчатое серое сияние из окон. В помещении посветлело, и стало ясно, что зал – совершенно черный от сажи, выгоревший, с закопченными стенами. От столов и скамей остались обугленные, обглоданные огнем деревяшки. И не сразу Камарин разглядел, что кучи пепла у окон – это до костей обгоревшие трупы.

– Мать вашу, – пробормотал Камарин, озираясь, отчаянно не желая верить, что по горло вляпался. – Георгий! Кто-нибудь!..

Холодный воздух горчил и кислил от влажной гари. Все кругом было ужасающе настоящим. Хрустели под ногами обломки. Если это была призрачная реальность – черт, она выглядела слишком материальной.

В панике Камарин заметался по выгоревшему залу. Непроглядно черные глотки коридоров пугали. Взгляд уперся в череду мягко сияющих окон, будто забранных матовым стеклом – почему оно не разбито? И что за ним? Быть может, если разбить стекло – морок уйдет?

Камарин поднял обугленную деревяшку (совершенно настоящую, тяжелую, пачкавшую руки сажей) и изо всех сил саданул ею по ближайшему стеклу. Вместо стекла на окне оказалась какая-то пленка, невероятно прочная, тугая, словно даже живая – как Камарин ни бил в нее, как ни растягивал руками, она не рвалась – это напоминало некоторые кошмары, когда вроде силишься проснуться, пытаешься даже встать, но сознание только зря барахтается в трясине сна, и спустя миг, час, вечность наконец просыпаешься мокрый от ужаса…

Может, я умер, думал Камарин. Может, я тоже призрак? Или этот чертов сам-себе-режиссер треснул меня чем-то по башке, едва я зашел в здание, и все остальное – лишь видения, порожденные травмированным мозгом?

Может, я просто сошел с ума?..

Камарин не знал, сколько времени прошло. Его телефон не видел сеть и показывал почему-то 10:30 утра. Хорошо хоть, батарея была почти полностью заряжена. Он сидел прямо на полу, засыпанном обломками и пеплом, покачивался из стороны в сторону, как полоумный, и вспоминал рассказы времен своего детства – о пропавшем в заброшенной киностудии подростке. Зачем призраки забрали его? А зачем они забрали Камарина? Чего они хотят?

«Они хотят быть увиденными, – вспомнились слова Глинского. – Иногда мне кажется, они показывают только то, что моя психика способна выдержать».

– Что вы мне хотите показать? – прошептал Камарин, чувствуя вкус пепла на губах. – Что? – повторил он громче. – Что я должен сделать?!

Мертвое призрачное здание ответило лишь тишиной.

Тогда Камарин поднялся и направился в один из коридоров. Должен же быть выход… Коридор оказался не так темен, как почудилось поначалу. Тусклый холодный свет проникал из распахнутых настежь дверей, за которыми были выгоревшие палаты: черные металлические остовы кроватей с обугленными, рассыпающимися слоистым пеплом телами. Многие тут не то что не могли бежать, когда начался пожар, – не могли даже подняться.

Но больше сгоревших тел Камарина ужаснули разводы на стенах. Сначала он не понимал, что движется на периферии зрения, то и дело шарахался в сторону и оглядывался. А потом сообразил, что разводы копоти и трещины в отслоившейся краске не хаотичны, они складываются в изображения лиц, и лица эти, полные боли, таращили глаза, беззвучно разевали рты. Сначала Камарин не верил себе, затем просто смотрел, загипнотизированный ужасом, и в конце концов зачем-то достал смартфон – заснять увиденное как доказательство, что ему не мерещилось, на случай, если он все-таки выберется отсюда живым. И тогда лица начали постепенно таять, словно погружаться в стены. На экране смартфона это выглядело как заставка для заглавных титров фильма, и Камарин понял, что от него нужно.

Больше он не выключал камеру. Просто шел вперед, держа телефон перед собой, надеясь, что батареи хватит на все, что ему – почему-то именно ему – хотят показать. Быть может, потому, что именно он способен все это выдержать без вреда для рассудка.

Он снимал выгоревшие палаты с безрукими и безногими телами на койках. Снимал окна, возле которых лежали обгоревшие тела тех, кто пытался выбраться. Затем холодный свет сменил оттенок, затеплился кроваво, и, идя дальше, Камарин видел – и снимал – палаты в огне, где за стеной пламени корчились и вопили люди. Затем видел – и снимал, – как пламя безудержно распространяется по деревянным перекрытиям, сначала закрадываясь в палаты легким дымом, затем робкими языками, и вот уже начиная бушевать, пожирая все на своем пути. Перед Камариным словно прокручивали нарезку эпизодов в обратном порядке. Он совершенно ошалел, почти отупел, у него онемела поднятая рука, но он продолжал снимать – возможно, он действительно был одним из немногих, кто сумел бы не убежать от рвущегося навстречу пламени и от диких криков, кто просто продолжал бы делать свою работу. Просто продолжал бы снимать материал для кино.

…Следующая палата оказывается еще невредимой, с белоснежными койками, с тихо лежащими на них беспомощными людьми. И здесь в полстены – чисто вымытое прозрачное окно, за которым виднеется заросший березами вечереющий двор и какой-то парень, старшеклассник. Он замахивается в окно бутылкой с зажигательной смесью. Лицо этого парня. Его можно разглядеть только из окна. И видно его вполне отчетливо – даже на экране телефона.

Лицо преступника. Отчего-то оно кажется Камарину смутно знакомым – и, будто со стороны, кем-то явно подсказанная, приходит мысль, что оно похоже на лицо местного партийного деятеля, памятник которому стоит через два квартала.

Следующая палата – и через окно Камарин видит все тот же двор с глухим забором, и инвалидов на прогулке: их вывозили в креслах-каталках, укутанными в одеяла, да так и оставляли подышать сырым весенним воздухом. Видит и того же самого парня с приятелями: они залезли на забор просто ради праздного любопытства, от нечего делать, поглазеть на свезенных со всей страны самоваров. Слово за слово, оскорбление за оскорбление. «Чего вылупился», «Да пошли вы», «Было бы на чем идти», «Тогда катитесь». А затем дружное «Щенок!», «Бездельник!» и «Ничтожество!». Все то же самое, что парень каждый день слышит от отца, каждый день, много лет, но в высокопоставленного отца он не может швырнуть бутылкой с горючим, а в этих инвалидов – запросто.

Скорее всего, дело о поджоге замяли.

Наверняка никто так и не узнал.

Очень вероятно, никто уже так и не узнал бы никогда.

Быть может, Камарина уже готовы отпустить (как прежде отпустили Глинского, как отпустили подростка, хотя тот ничего никому не рассказал об увиденном, а попросту сошел с ума). Ведь он заснял все, что следовало. Но он идет и идет вперед, завороженный кадрами на экране – наконец-то настоящими, наконец-то предназначенными что-то поведать миру, наконец-то несущими подлинный смысл.

Александр Матюхин

Они кричат

Если незачем жить, тогда и умирать вроде бы тоже незачем, ведь так?

Клайв Баркер

Они всегда появляются незаметно.

Вот вы заходите в общей толчее в самолет. Пока еще не душно, значок туалета «свободен», мир сужается до размеров салона, и как-то сразу хочется пригнуть голову, сжаться, стать чуточку меньше. Стюардессы улыбаются, подсказывают, а люди пробираются между кресел, стягивают куртки, укладывают вещи. В воздухе витает запах предстоящего полета.

Вы садитесь, скажем, на 12E, поворачиваете голову, чтобы посмотреть в иллюминатор, а потом в блике оргстекла замечаете, что в кресле у прохода уже кто-то сидит.

Это может быть кто угодно: старик, девушка, представительный мужчина, десятилетний ребенок. Или, например, пожилая женщина в темно-бордовом пальто, со старой вязаной шапочкой на голове, из-под которой выбиваются тонкие фиолетовые волоски. Вы видите ее морщинистую шею, помаду, неровно нанесенную на губы, и еще черные пятнышки на щеках и на лбу.

Женщина дремлет. Они всегда дремлют, даже если посадка еще не закончилась, до начала взлета минут двадцать, а вокруг суетятся и рассаживаются пассажиры.

Кажется, женщина едва коснулась головой спинки кресла, а уже закрыла глаза. Ей все равно, что происходит вокруг. Им всегда все равно, до поры до времени.

Вы можете дотронуться до ее локтя, спросить что-нибудь. И даже, может быть, у нее задрожат веки, приоткроется рот, вырвется тяжелый вздох, но больше реакции не последует. Как будто самолет – это единственное место, где она может как следует выспаться.

Вы ждете, когда закончится посадка, листаете журнал, выслушиваете стюардесс, которые рассказывают о технике безопасности.

Потом начинается взлет, мигает освещение, где-то пронзительно повизгивает ребенок.

«Просим не отстегивать ремни и не ходить по салону, пока самолет не наберет нужную высоту».

В иллюминаторе появляются тяжелые облака.

Потом вам приносят кофе или чай на выбор, что-то горячее, бутерброд и газету. Два часа, полет нормальный. Вы вроде бы нервничали вначале, но потом успокоились. Вид очереди перед туалетом вселяет уверенность в завтрашнем дне.

А женщина или ей подобные продолжают дремать.

Им неинтересны бесплатный обед и разговоры вокруг. Их не волнует, что кто-то бегает по проходу и слишком громко слушает музыку. Таких людей в самолете интересует только сон.

Говоря начистоту, вам лучше надеяться, что женщина или ей подобные не проснутся. Лучше, чтобы они не открывали глаз. Пусть дремлют до того момента, пока шасси самолета не коснутся земли.

Полет нормальный, помните?

«Мы совершили посадку…» и так далее.

Люди вокруг начнут аплодировать, потом включат мобильники, достанут с полок вещи, позвонят родным и поспешат в едином порыве поскорее покинуть борт.

А вы, отвлекшись на полминуты или даже всего лишь моргнув, обнаружите, что соседнее кресло опустело. Спящий человек уже куда-то пропал. Убежал, что ли, расталкивая локтями очередь? Только вмятина от его головы на спинке подсказывает, что тут вообще кто-то был.

Вы будете крутить в голове образ спящего человека, пока направляетесь к трапу. Возможно, вы вспомните о нем мимолетом, когда будете рассказывать знакомым о полете. Но через пару дней – а то и раньше – будете убеждены, что никого рядом с вами не было. Почти наверняка кресло было свободно. Даже билет на него не продавали.

Проверьте.

– Ты слышал об этой легенде? – спросил Вовка вместо приветствия. – Про спящих в самолете. Которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда?

Он лежал на диване, укрытый пледом до пояса, так что складывалось впечатление, будто с ногами у Вовки все в порядке, хотя я знал, что это не так.

Авиакатастрофа, случившаяся чуть больше четырех месяцев назад, внесла коррективы в Вовкину внешность. Лоб, правый висок и щеку пересекал вертикальный кривой шрам. Из лица выудили несколько осколков. Сломано четыре пальца на руках. Есть четыре перелома на ногах. Что-то жуткое с левой коленкой и с ребрами. А в глаза две недели кололи адреналин, чтобы выдавить стеклянную крошку. Так себе удовольствие.

Я остановился на пороге комнаты, ощущая нерешительность. Хотя, казалось бы, с чего? Заглядывал сюда раньше чуть ли не каждый месяц. Сколько пива было выпито с Вовкой перед телевизором и за игрой в «плойку». Сколько съедено чипсов!

Тем не менее на каком-то подсознательном уровне ощущалось, что квартира уже не такая знакомая и привычная, как раньше. Так бывает с местами, где давно не был. Особенно, если точно знаешь, что что-то изменилось.

– Проходи, чего встал? – Вовка махнул рукой. – Тебе приглашения не нужно, ты всегда гость дорогой.

Первое, что я заметил, – стол под телевизором был завален папками, старыми такими скоросшивателями. А из них торчали газетные вырезки, куски распечаток, какие-то сканы. Рядом валялись зеленые тетради и множество ручек. Пара тетрадок оказались раскрыты, они были исписаны размашистым и небрежным почерком и заклеены фотографиями: самолеты в огне, сцены авиакатастроф, пожарные машины на взлетной полосе.

Тома, Вовкина жена, рассказывала, что после авиакатастрофы у Вовки начались «заскоки». Ввела меня в курс дела.

– Их называют смотрителями, – продолжил Вовка. – В некотором роде это – призраки. Фантомы. Они есть в каждом самолете. Если задаться целью и проверить факты, то всегда можно наткнуться на такого вот человека, который дремлет от начала и до конца. Хрен его разбудишь. Ни чаю ему не надо, ни в туалет. Сидит на свободном месте, куда не продавался билет. Как он попал в самолет, куда делся? Непонятно. Но он есть.

– Смотрители, ага, – кивнул я. По телевизору шла передача об авиакатастрофах, которые удалось скрыть правительству. Судя по всему – запись. Мужчина в строгом костюме говорил о «Боинге», исчезнувшем в Якутии в середине семидесятых.

Вовка выразительно на меня посмотрел:

– Сань, ты-то можешь не притворяться, – сказал он. – Не веришь, так и скажи.

– Во что тут верить? Я пришел проведать, столько времени не виделись, а ты мне с порога про призраков в самолете. Нормально, да? Смотрители какие-то. За чем они смотрят? Чтобы кофе горячий раздавали вовремя, или чтобы дети не орали на переднем сиденье?

Я осекся. Вовка смотрел на меня так, что сразу стало ясно – он меня не понимает, не хочет понимать. Он искренне верил в то, о чем сейчас говорил. Об этом Тома тоже рассказывала. Авиакатастрофа сломала что-то в его сознании. Травмы, знаете ли, не всегда бывают физическими.

Мы с Вовкой много лет работали в одной строительной компании. Не то чтобы были близкими друзьями поначалу – пересекались иногда в курилке, болтали о фильмах и автомобилях, о чем-то несущественном, рабочем. Вряд ли я бы выделил его из полусотни других сотрудников.

Однако пару лет назад на корпоративной вечеринке выяснилось, что Вовкина жена Тома – моя одноклассница. Забавное стечение обстоятельств, если учитывать, что мы оба из Мурманска, а оказались в Питере.

Тому я хорошо помнил, как и она меня. В школе мы тусовались в одной компании, а в старших классах даже слегка флиртовали, как и положено шестнадцатилетним подросткам. Ничем особым наш флирт тогда не закончился – разве что я прекрасно помнил, как танцевал с ней на выпускном вечере. Тома меня очаровала, в нарядном платье она выглядела шикарно и не по годам сексуально. Пока мы танцевали, я прокручивал в голове варианты действий, которые должны были увенчаться грандиозным финалом: мы с Томой один на один, целуемся, гладим друг друга, я кладу ладонь ей на грудь, а потом… а потом нас закружило водоворотом выпускного; танцы, море алкоголя, спрятанного от учителей, ночная прогулка к берегу Баренцева моря, сжигание корабликов «на удачу», слезы счастья или грусти по прошедшей школьной молодости, и наутро я проснулся с мыслью о похмелье и ни о каком свидании с Томой больше не вспоминал.

На корпоративе же строительной фирмы наша встреча быстро превратилась в калейдоскоп воспоминаний. Мы перемыли косточки старым учителям, бывшим одноклассникам, проследили каждый свою судьбу (я отучился в техникуме, отслужил, потом перешел на контракт, а затем уволился к чертям и вот теперь прозябал на должности корректировщика стеллажей; она получила высшее образование, что-то, связанное с маркетингом, долго болталась по мелким фирмам, набираясь опыта, потом нашла постоянное место и крутится там, ищет себя, хоть и не так настойчиво, как раньше).

Вечер прошел быстро, вечера нам не хватило, мы договорились встретиться еще, поболтать.

Я стал наведываться в гости, познакомился с Вовкой поближе. Выяснилось, что у нас с ним много общих тем для разговоров, помимо работы, автомобилей и фильмов. Он увлекался играми, разбирался в вине и уже несколько лет учился на разработчика приложений. У него была мечта стать программистом и уехать в Амстердам.

Будучи интровертом, он почти никого не впускал в свой круг общения. Комфортно ему было только в Интернете, как это часто случается в современном обществе. «Офлайн» Вовку зачастую тяготил. Если у Томы оказалось множество подруг, то Вовка смотрелся одиноким волком. Я долгое время подозревал, что стал единственным его знакомым, кому разрешено сидеть на диване, пить пиво и звонить в любое время дня и ночи. Мы оба записались на курсы английского, хотя я часто пропускал занятия, а Вовка вгрызался в язык, будто голодный пес, и постоянно подтрунивал надо мной из-за моей лени и нерасторопности.

Я же оказался первым на работе, кто узнал о страшной авиакатастрофе, в которой из ста тридцати пассажиров выжил только Вовка. Самолет, садившийся в аэропорту Ростова, зацепил крылом какую-то антенну и рухнул на взлетную полосу.

Почти сразу же мне позвонила Тома, а уже через полчаса я заехал за ней, и мы рванули в аэропорт. Мы прилетели в Ростов из Питера и топтали коридоры больницы, стараясь выпытать информацию хоть у кого-нибудь. Потом нас провели в реанимацию, врач монотонно бубнил что-то себе под нос. Обрывки фраз: «надежда есть», «состояние тяжелое», «будьте готовы к…».

Тома беззвучно плакала, вцепившись мне в плечо.

Я улетел обратно в Питер через неделю, когда Вовка впервые открыл глаза. А увидел его только сейчас, спустя четыре месяца. С тех пор как будто прошла вечность. Со слов Томы – все очень сильно изменилось. Очень.

– Чего так долго не навещал? – пытливо спросил Вовка. – Я обидеться мог.

– А кто работать будет? Твой план на меня перецепили, сказали, мол, давай за двоих напрягись, помоги коллективу.

– Ну ты и напрягся?

– Как лошадь. Шесть командировок. Облетал половину страны. В Тюмени две недели… в Омске застрял. Был бы женат, жена бы уже давно меня бросила. Вот свободная минутка появилась, вырвался.

Вовка перевел взгляд на папки, заполонившие стол. Глаза у него были красные, а вокруг все еще темнели пятна синяков с желтыми прожилками. Шрам набух и как будто пульсировал.

– Знаешь продолжение легенды? – Голос его стал серьезным и тихим.

– Там есть продолжение?

– Ага. Суть в том, что эти смотрящие в самолете иногда просыпаются. Во время полета. Они открывают глаза и начинают кричать. Вместо глаз у них черные дыры. А изо рта исходит запах гнили и смерти. Они вопят так, что закладывает уши. Орут, рычат, стонут, истерично визжат! И знаешь, что это означает? Что самолет сейчас упадет. Когда фантом кричит – самолет разбивается. Такие дела.

Тома и об этом меня предупредила. Говорит, Вовка со своими «заскоками» ужасно ее вымотал. Она готова была ухаживать за больным любимым человеком, менять бинты, таскать его в туалет, обмывать, готовить еду, кормить с ложечки – но оказалась бессильна перед воспалившейся, будто гнойник, фантазией. Это как удар под дых, когда не ожидаешь.

– Рядом со мной дремала старушка в пальто. Я не видел, как она появилась и куда дела вещи. Помню, что повернулся, а она уже дремлет. Была тихой весь полет. Я бы о ней и не вспомнил, наверное. А на посадке она проснулась. – Вовка шумно сглотнул. – Господи, да я такого в жизни не видел! У нее глаза будто наполнены черным желе! Чернота эта вываливалась из глазниц… А потом старуха открыла рот – я увидел ее редкие зубы и тонкий бледный язык, – и начала орать! Орала и орала секунд тридцать! К ней бежала стюардесса в тот момент, когда самолет упал. И я тебе готов поклясться, что видел, как старуха исчезла. Раз – и нет ее!.. А потом в салоне лопнули иллюминаторы, и рядом со мной разорвало корпус. Бежавшая стюардесса взмыла в воздух, ее унесло куда-то в хвостовую часть… Я слышал только крики. Сплошной поток непрекращающихся криков… Все вокруг оказалось в дыму. Нас затрясло. Ремни сдавили живот, да так, что меня почти сразу же стошнило. Проклятая рыба… Я помню запах дыма и гнили. Невероятный запах тухлятины. И еще помню, как лопнули глаза. Очень страшное ощущение. Я и сейчас ничего толком не вижу, все как будто в тумане. Только адреналин помогает сфокусироваться, но ненадолго…

Он был абсолютно спокоен, говорил негромко и то и дело поглядывал куда-то в угол около телевизора, будто высматривал что-то.

– Тебе повезло, вообще-то, а ты тут про всяких старушек вспоминаешь, – сказал я. – Вон, апельсинов принес. Будешь?

– Какие апельсины, – отмахнулся Вовка. – Все думают, что у меня галлюцинации и этот… синдром какой-то. После катастроф развивается. Короче, я постоянно слышу шумы в голове, крики. Сны мне снятся страшные. И еще… вижу разное. Тома притворяется, будто верит мне. Я ее попросил найти мне истории про авиакатастрофы. Все, что есть. Она выкачала из Интернета кучу информации, побегала по библиотекам, принесла газеты. Читает, своими глазами видит, что я не выдумываю, а все равно не верит. Знаешь, сколько всего про них написано?

О да, я знал. Вовка и до авиакатастрофы был дотошным, в хорошем смысле слова, но тут сделался совершенно неуправляемым. Он гонял Тому по газетным киоскам и книжным магазинам, заставлял рыться в Интернете, выкачивать тонны сомнительных сведений. Тома вела переписку с несколькими экстрасенсами, ведьмами и колдунами. Книги и журналы подписывались, систематизировались и складывались аккуратными стопками в соседней комнате. Распечатки подшивались. Сам же Вовка, как только научился заново держать в руках ручку, принялся исписывать школьные тетрадки различными теориями, догадками и найденными на страницах желтой прессы фактами. Его жизнь сейчас крутилась только вокруг призраков в самолетах. Ничто другое Вовку не интересовало.

– Ты уж извини, – сказал я. – Не было времени изучить вопрос. По командировкам шлялся, там не до призраков.

– Я бы и сам забил на это дело. Но не отпускает. Видишь ли, Сань, я единственный, кто выжил. Что-то пошло не так, наверное. Никто не выживает в самолетах с кричащими призраками. Есть только записи разговоров и криков. Догадки. Легенды. Слухи. А я вот выжил. И старушка эта, в пальто… я ее до сих пор вижу.

Вовка ткнул пальцем в небольшой зазор между аквариумом и телевизором, куда ранее поглядывал. Там шевелилась от сквозняка прозрачная занавеска.

– Затаилась, с-сука. Смотрит на меня. Шевелит губами. Глаза у нее открыты, а в них чернота, похожая на куски желе. Верхняя пуговка на пальто расстегнута, и я могу разглядеть ее складки на шее и ворот белой блузки. Знаешь, Сань, у нее помада какая-то не красная, а лиловая, что ли. А кожа желтоватая, морщинистая. Тетке лет восемьдесят, не меньше. Все смотрит и смотрит на меня.

Я почувствовал холодок на затылке, повернул голову. Никого, естественно, не увидел, но Вовка смотрел в какую-то неуловимую точку и продолжал описывать так, будто перед ним действительно кто-то стоял.

– Шапка у нее дурацкая, вязаная. А из-под нее волосы лезут. Седые, понятное дело, но покрашенные. Такие завитки вокруг ушей, на лбу. И еще брови рыжие, будто йодом намазаны. Нелепость…

– Вовка! – буркнул я, и он отвлекся. – Ты серьезно сейчас? Прямо так и стоит? Как в играх-страшилках?

Вовка задумчиво нахмурился, будто забыл, что я нахожусь в комнате, и вот только сейчас вспомнил. Потом заговорил снова:

– Она, наверное, ждет, когда я умру. Я должен был разбиться, но этого не произошло. Мы каким-то образом оказались вместе. Что я сделал? Спас ее? От чего? Она же смотритель. Может быть, она меня спасла? Не знаю. Я после аварии вообще ничего не видел, потому что осколки в глазах. А затем адреналин начали колоть, я проморгался, сквозь туман разглядел ее – затаилась! Кто такая? Шевелит губами. Что-то сказать хочет, а не понять, что.

Он отвел взгляд в сторону. Моргнул, будто вышел из оцепенения, и не замолчал, как я ожидал, а продолжил:

– Я когда в первый раз ее увидел, чуть с ума не сошел от страха. Спать не мог. Насилу себя заставлял. Представляешь, что это вообще такое? Тоже подумал, что это у меня в голове, галлюцинации, видения разные. Прикидывал то да се. Но потом понял, что вижу взаправду. Потому что ну не может быть она галлюцинацией… Думаю, что с ней делать. Накачал информации, читаю. В Интернете же все можно найти, да?.. Томке не говорю, ей и так тяжело. А старуха, пока я в комнате, стоит у аквариума, не двигается. Я в кухню перебираюсь – она уже там, между холодильником и батареей. Думаю, если на улицу выйду, она тоже за мной последует. Всюду за мной. Чего-то хочет, наверное.

– Ерунда какая-то, – сказал я, разглядывая пустующий угол. – Вовка, тебе таблетки какие-нибудь надо тяпнуть. Вызови врача, объясни проблему. Я уверен, что такая фигня лечится.

– Ага, лечится, – ответил Вовка. – Только, Сань, я же ее в самолете с самого начала увидел. И когда орать она начала, ее все слышали. Все, кто уже умер. На нас люди оборачивались, стюардесса бежала… И, потом, почитай заметки. Возьми одну папку, полистай на досуге. Я много чего собрал о смотрящих. Как они возникают, как исчезают. Стюардессы о них знают, но помалкивают. Кому охота, чтобы тебя считали сумасшедшим? Я тебя не уговариваю, Сань. Я тебе потому и рассказал, что ты рационалист. Знал, что не поверишь. Но и за психа меня считать не будешь, да?

Я взял со стола папку с вырезками, наугад, запихнул под мышку.

– Вовка, я пойду, что ли. На недельке еще забегу. Ты, если что, звони, не теряйся.

Вовка не смотрел на меня. Он пялился в пространство около аквариума.

Тома сказала, что она вчитывалась только в первые заметки. Поначалу интересно было. Вовка просил ее искать и копировать ссылки с сайтов вроде «Все о сверхъестественном», «Ты не поверишь!», «Тайная явь». А еще она скупала газеты «Жизнь», «Аргументы и факты», кучу каких-то дрянных изданий, выходящих миллионными тиражами. В них запросто можно было найти статьи о том, как бывшая поп-звезда родила от инопланетянина или как на окраине Москвы нашли забитого колом вампира. С подобными вещами время от времени соседствовали заметки о фантомах в самолетах. Описания везде были примерно одинаковые. Дремлющие люди, которые вдруг начинали орать. А затем самолет разбивался. Иногда, очень редко, кто-то выживал. Они давали интервью, писали заметки и становились самыми активными распространителями слухов о смотрящих.

Примерно через неделю после того, как Вовка начал с угрожающей скоростью наполнять папки вырезками, сканами, распечатками и собственноручными заметками, Тома перестала вдаваться в подробности. Она превратилась в механическое устройство по добыче информации. Хорошо хоть Вовка быстро взял поиски в Интернете на себя, иначе бы Тома вовсе рехнулась.

– Я просто помогала ему что-то систематизировать, – рассказывала она, пока мы обедали у меня на кухне. – У Вовки в голове схемы. Где что должно лежать. Как должно храниться. По страничкам. По буковкам. Он то и дело все перебирает. Шестнадцать папок. В каждой своя система. Каждую неделю новая. Сто двенадцать книг. Я пару зарплат на них потратила. Ездила тут в Псков за одной, с рук покупала у какого-то маньяка небритого…

Я ловил ее грустный и усталый взгляд.

Последние недели Тома была перманентно уставшая. Вовка часто просыпался во сне, кричал, приходилось его успокаивать, заваривать чай, фактически убаюкивать. Тома возилась с ним, как с ребенком. Хотела вот родить в прошлом году, а теперь уже вроде бы и незачем. Отложила на неопределенный срок.

За четыре месяца она как будто состарилась, хотя нам не было еще и тридцати. Горе способно старить, доказано. А непрекращающееся горе – вдвойне.

– Про призрака слышала? – спросил я. – Вроде бы эта старушка из самолета теперь у вас в квартире обитает. Сидит в углу и следит за Вовкой.

Тома усмехнулась.

– Ну, спасибо, дорогой, – пробормотала она, макая мякиш хлеба в яичный желток. – Теперь я и об этом буду думать. Пылесосить там теперь нельзя, да?

– Вовка говорит, старуха все время на него смотрит. Будто бы пришла за ним, потому что он случайно выжил. Или забрать его хочет, или еще что. Шепчет что-то неразборчивое.

– Ты же ему не поверил?

– Тут двойной план за квартал выполнять надо, а не во всякую чушь верить. – Я тоже взял мякиш, макнул. – Жалко Вовку. Хороший же мужик. А свихнулся. К врачу свозить надо, к нормальному, платному, голову проверить.

– Он две недели после комы учился разговаривать. Какой-то нерв там заклинило. Видит плохо. Правый глаз, говорит, как в тумане. С левым еще как-то. Галлюцинации, паранойя для него сейчас в порядке вещей, это я тебе и без врача могу сказать, – Тома склонилась ближе и шепнула: – Я ему седативные даю. Настойки на валерьянке, всякие народные штуки. Вроде бы успокаивается. Можно день-два в тишине провести, без бесконечных заметок и серфинга по Интернету. И не орет по ночам. О боже, знаешь, как замечательно, когда никто не орет ночами?

Я не удержался и поцеловал ее в кончик носа.

Мы обедали вместе третью неделю. С тех пор как Тома позвонила и дрожащим от плача голосом принялась бормотать в трубку, что она больше не может. Ее достала такая жизнь. Нервы, нервы, нервы. Больной на голову Вовка. Роль сиделки. Постоянные разговоры о смотрящих. Падающие самолеты с каждой страницы, заметки, ссылки. Фотографии мертвых людей. Она говорила, что соберет сейчас вещи и уедет куда угодно, лишь бы подальше из ужасной квартиры, в которой запах лекарств въелся в обои. Купит билет в Мурманск, к маме, навсегда.

Было слышно, как кто-то кричит за ее спиной. Мечущийся во сне Вовка.

Я почти час ее успокаивал. Говорил, что она дурочка. Предложил первое, что пришло в голову, – пусть приезжает. И она примчалась, через полгорода, заплаканная, с влажными после душа волосами, с крепким запахом спиртного изо рта. Размазывала слезы и сопли ладонями, просила прощения, тряслась то ли от холода, то ли от нервов. Выпила банку пива, найденную в холодильнике, и, разомлев на табурете в кухне, до рассвета изливала, как же ей тяжело вдруг стало жить. Вот ты маркетолог в хорошей фирме, у тебя планы, отложенные деньги на отпуск в Греции, мысли о ребенке, о расширении жилплощади и о машине – нормальные такие мысли современного человека, – и тут случается авиакатастрофа, и все летит к чертям.

Сначала была надежда, кто же спорит? Она искренне верила, что Вовку можно выходить, подлатать, заживить. Кости срастутся, раны затянутся, и можно продолжать жизнь. Любовь ведь сильнее таких проблем, да? Но кто же ожидал подобных заскоков?..

Она говорила, что не может быть сильной женщиной в такой ситуации. Ее этому не учили. Как справиться с кошмаром? И надо ли вообще справляться?

Может, ну ее к черту, такую жизнь? Вовка и без нее выкарабкается.

Ее саму пугали эти мысли.

Я говорил, что она дурочка, что нельзя так; любые сложности можно и нужно преодолевать. Вовка поправится. Заскоки пройдут. Надо сцепить зубы и двигаться вперед.

А она плакала и не верила.

В семь утра я загрузил ее в такси и отправил домой. За два часа короткого сна она появилась в моих фантазиях несколько раз. Красивая, милая Тома, с растрепанными волосами, заплаканными глазами, дрожащим подбородком – такая же сексуальная, как и много лет назад на выпускном.

Когда она приехала в обед и без разговоров впилась губами в мои губы, я не сопротивлялся. Надо было – но не сопротивлялся. Может, у Томы разыгралось чувство вины. Или, может, она таким образом решила уйти от проблем. Я не знаю. Мне вдруг стало хорошо с ней.

Одинокому холостяку Сане стало хорошо, хоть режьте.

С тех пор мы две недели встречались в обед и иногда по вечерам. Работа маркетолога отлично позволяет задерживаться на работе.

В общем, как-то незаметно закрутился странный роман с одноклассницей за спиной искалеченного друга.

А потом Тома сняла Вовку с самолета.

Пока она была на работе, Вовка купил билет на рейс Санкт-Петербург – Сочи, вызвал такси и умчался в Пулково. В такси он вколол себе в глаз адреналин. Как потом вспоминал таксист, Вовка начал разговаривать сам с собой. Говорил, что надо разглядеть старушку получше, подобраться к ней, понять, о чем же она там все время шепчет.

К тому времени Вовка уже научился передвигаться при помощи костылей. У него еще были проблемы с коленом, но общее состояние здоровья улучшилось. Вовка почти перестал кричать по ночам. Правда, он и спать перестал – постоянно что-то писал в тетрадях и сидел в Интернете. В их квартире стали появляться странные личности, вроде экстрасенсов из столицы и местных ведьм. Они проводили ритуалы, зачищали квартиру от нечисти, пытались разговорить невидимую старушку и делали много чего еще, за что Томе приходилось расплачиваться из собственного кошелька.

– Потерпи немного! – убеждал ее Вовка, впрочем, без особой надежды. – Мы докопаемся до правды! Обязательно, ну же. Осталось чуть-чуть. Я обязательно разузнаю, чего она от меня хочет.

Он вызывал очередного черного мага, тот в очередной раз «чистил» квартиру, чтобы ничем особо не помочь. Старушка-призрак все так же стояла в углу у занавесок и что-то шептала себе под нос. А Тома рассказывала мне. Нервы ее были на пределе.

…Вовка бы так и улетел, если бы Тома не позвонила ему с работы. Возбужденный Вовка закричал в трубку, что он задолбался ломать голову над тем, что происходит. Он должен забраться в самолет, закрыть глаза и ждать смотрящего. Только так.

Обезумевшая от страха Тома сбросила мне сообщение, а сама кинулась в аэропорт. Я приехал позже и застал финальную сцену у терминала: Вовка навис над сидящей Томой и орал.

– Я не знаю, что творится! – орал он. – Я устал от происходящего! Устал от жизни! Мне это не нужно больше!

Он орал:

– Ты даже не представляешь, что это такое! – И еще: – Я вижу ее каждую минуту! Она всегда – всегда! – перед глазами! Она шепчет! Шепчет, понимаешь? Должна кричать, а шепчет!

Шрам на его лице покраснел и разбух. Вздулись вены на шее. Лицо покрылось пятнами. Стоящие рядом полицейские не знали, что делать с орущим калекой, которого шатало на костылях. А Тома плакала, закрыв лицо руками. Я подбежал, взял Вовку за плечи и пробормотал что-то по-мужски, успокаивающее. Он повернул ко мне лицо с выпученными глазами. Рот перекошен. Слюна на подбородке. Небритый и невменяемый.

– Сань! Сань, ты видел? Она меня с трапа стащила! Не надо, говорит! Мне, мне, понимаешь? Запрещает! А у меня перед глазами только эта… мать ее. Видишь, вон там? Шапочка вязаная. Губы в трещинках… Я не могу больше! Эта курва старая всюду за мной ходит! И всегда попадается на глаза! Шепчет что-то. Глазки распахнет с чернотой. Ууу…

Он внезапно обмяк и повалился ко мне в руки, уронив костыли. Подоспевшие врачи уложили Вовку на пол, расстегнули рубашку. Я же бросился к Томе. В тот момент меня больше всего интересовала именно она.

Тома бормотала:

– Я не могу больше. Надо уходить. Он только и делает, что рассказывает о смотрителях. Постоянно. И о старушке. Не спит ночами, пишет, а потом пялится в пустоту.

– Он улететь хотел?

– Разбиться. Покончить с этим всем. Говорит, старушка будет сидеть рядом, и он услышит наконец, что же она шепчет и почему не кричит.

Тома зарыдала. Я отвез ее домой, а потом поехал к Вовке в больницу. Он лежал в палате спокойный и тихий. Увидев меня, вяло поднял руку и сказал:

– Сань, дружище! А я знал, что ты навестишь. Посмотри, куда я угодил? Хотел в Амстердам, а теперь тут. Лекарствами пахнет, как дома. Будто не уезжал. Адреналина попросил – не дали. Снова перед глазами туман. Я думаю, мы с тобой друзья, да? Ты поможешь мне, всегда помогаешь. Дай руку. Дай сожму, ну же.

Он еще что-то говорил, нес бред про старушку в пальто и с крашеными волосами, косился в угол между окном и стенкой, закрывал глаза. В углу, понятное дело, никого не было. А Вовка спрашивал у пустоты, крепко сжимая мою ладонь:

– Почему ты не кричишь? Почему?

В конце концов Тома отправила его в психоневрологический диспансер. Вовка провел там шесть недель и вернулся домой изрядно повеселевший и отдохнувший. Даже поправился на пять килограммов. О старушке и самолетах больше не заикался. Папки с вырезками, тетради, газеты и книги Тома еще раньше убрала на балкон, не решившись выбросить.

Эти полтора месяца, пока Вовки не было, мы с Томой не вылезали из постели. Это был тот самый короткий, но бесконечный период, когда хочется наслаждаться человеком, не отпускать от себя ни на секунду, получать удовольствие от каждого взгляда, вздоха, улыбки, прикосновения. Мы не беседовали о Вовке или о разводе. Тома не собиралась переезжать ко мне. Мы просто были каким-то странным образом счастливы.

Я знал, что Тома не разведется. Скорее всего, ее влюбленность была связана со стрессом. Бегством от проблем к человеку, которого знала со школы. Этот период должен был скоро закончиться, даже если этого никто из нас не хотел.

Мы оба тянули с расставанием до последнего, хотя понимали, что дальше такие отношения продолжаться не могут.

Когда Вовка выписался, наши обеды с Томой почти прекратились. По вечерам она тоже не приезжала, старалась проводить свободное время с поправившимся Вовкой. Общение перешло в плоскость переписки и редких встреч.

Однажды она сказала:

– Вовка стал другой. Спокойный, что ли. Вернулся к изучению английского и программированию. Говорит, надоело на дядю работать, пора воплотить мечту в жизнь. Много болтает про Амстердам, стажируется на каком-то сайте.

– Это же хорошо. Пусть развивается, – ответил я, чувствуя, как что-то грызет в глубине души.

Тома вздохнула:

– Знаешь, он правда поправился. А я теперь чувствую себя стервой. Будто бы изменяла ему в самый сложный период его жизни.

– Ты не изменяла… – Я не нашелся, как продолжить фразу. Добавил неловкое: – Просто так надо было. Иначе бы не выдержала.

На этом наши отношения закончились. Еще месяц мы старались не попадаться друг другу на глаза и почти перестали переписываться.

Когда любовные дыры в наших сердцах затянулись, я заглянул к ним в гости и обнаружил здорового жизнерадостного Вовку. Шрам у него на лице зажил, оставив длинную тонкую полоску. Вовка уже ходил без костылей и даже демонстративно пританцовывал, хоть и жаловался на боль в колене. Белки глаз все еще были испещрены густыми красными капиллярами.

– Зажило, как на младенце! – радостно сообщил Вовка. – Правый глаз время от времени побаливает, но это ерунда! Главное, знаешь, что я понял? Все, что нас не убивает, делает нас сильнее! Это из «Бэтмена»! Умная вещь! Я много чего переосмыслил. Надо по жизни вперед стремиться, ага. Все время вперед. Не останавливаться. Тогда и жив останешься, и жена красавица, и планы на жизнь. А главное, есть друзья, которые помогут в любой беде.

Я не смог удержаться и бросил взгляд на Тому, сидящую у аквариума. Она задумчиво смотрела в окно, будто меня здесь и не было. Сразу стало нестерпимо тоскливо.

По дороге домой я набрал Тому, противоречиво надеясь, что она не возьмет трубку. Но она взяла.

– Тома, – сказал я. – Прости. Не могу без тебя. Все время думаю. Просто какое-то чудовищное наваждение. Люблю, и все тут. Бывает же такое?

Она тихо рассмеялась:

– Бывает. Еще как бывает. Только… ну, ты же понимаешь.

– Глупости. Ты его любишь?

– Люблю.

Я заскрипел зубами:

– Я тоже тебя люблю, со школы. Считается? Приедешь ко мне сегодня? В последний раз. Попрощаться.

– Мы уже прощались, хватит. Давай как-то остановимся…

– Это и правда будет последний раз. Я улетаю завтра в Новосибирск. Открываем филиал, ну и я на начальника поехал. Повышение должности, все дела. Не увидимся года два точно. А то и больше.

Она промолчала. Шепнула:

– Прости. Надо остановиться. – И повесила трубку.

На следующее утро я встретил ее в аэропорту.

Тома стояла в длинном плаще, с зонтом в руке. У нее были влажные волосы – такие же, как в тот день, когда она приехала ко мне домой в первый раз.

Мы обнялись.

– Господи, Тома! Тома! – бормотал я. – Почему сейчас? Почему не вчера? У меня регистрация уже. Вылет через сорок минут.

– Все в порядке, Саш. Все хорошо, – шептала она в ответ. – Я приехала сказать, чтобы не было недомолвок. Все, что произошло, это так, случайность. Ностальгия по временам, когда не было трудностей и никто ни о чем не думал. Нам хорошо было, просто замечательно, но надо зафиксировать прощание. Закрыть, как говорят, гештальт…

Мы поцеловались крепко и страстно. Я обнял ее, ощущая хрупкое тело под плащом. Потом Тома ушла, а я, как во сне, прошел регистрацию, досмотр, оказался в зале вылета, проехал в толпе пассажиров до трапа самолета, поднялся под дождем в салон, нашел свое место, скажем, 12Е, сел и посмотрел на серое посадочное поле.

Мне хотелось увидеть Тому там, за иллюминатором. Конечно же, ее там не было. Когда я повернулся, то увидел старушку в темно-бордовом пальто, со старой вязаной шапочкой на голове, из-под которой выбивались тонкие фиолетовые волоски. Старушка дремала, опустив голову набок. Ее морщинистые руки, покрытые темными пигментными пятнами, лежали на коленях, а сквозь потрескавшиеся губы вырывалось сиплое дыхание.

Зазвонил сотовый. Вовка. Я посмотрел на телефон, потом снова на старушку. Телефон вибрировал в руке, затих, завибрировал сообщением в «Телеграм».

«Возьми трубку, дурак!»

Самолет качнуло, он тронулся с места. Стюардессы привычными жестами начали показывать инструкцию по безопасности.

Снова звонок. Я нажал на ответ, прислонил трубку к уху.

– Ты еще успеваешь сойти? – спросил Вовка негромко.

– Что?

– Прости. Мне кажется, мы же друзья, блин. Ты у меня, наверное, один такой. А я херню сотворил. Успеваешь?

– Ты о чем, Вовка? Что происходит?

– Ты действительно думал, что я ни о чем не догадаюсь? – Вовка кашлянул. – Сань, у меня же ноги были сломаны, а не глаза. Да, в тумане, блин, но я все видел. Ты же влюблен в нее. Как пошли эти ваши школьные воспоминания, так и поплыл.

– Вовка, ты о чем?

– Брось, Сань. Ты и Тома. Я в курсе. Не дурак.

– Вовка…

– Молчи! – неожиданно рявкнул он. – Молчи, Сань! Тебе немного осталось, если не свалишь!

Я похолодел. Зацепил старушку локтем, но она не проснулась, а только приоткрыла рот и шумно выдохнула. Стюардессы шли вдоль рядов и просили пассажиров «перевести сотовые в режим полета, пристегнуться, выключить крупные электронные предметы и открыть шторки иллюминаторов».

Липкий пот затек под ворот, между лопаток.

– Я… у нас уже взлет…

– Значит так, – сбивчиво говорил Вовка. – Больничка мне очень помогла. У них там всегда можно договориться. Были бы деньги. Мне нужен был адреналин и толковый врач, готовый колоть его в глаза. Пожалуйста. Два укола в день. И я продолжал видеть старушку. Адреналин помогал мне подобраться к ней ближе. Услышать, что же она там шепчет.

– Ты ее до сих пор видишь? – спросил я.

– Уже нет. Ее видишь ты. – Вовка вздохнул. – Я подобрался и разобрал этот шепот. Старухе нужно было вернуться в самолет. Она просилась на рейс. Хотела вернуться. Туда, где летают. Ее каким-то образом вышвырнуло ко мне, случился сбой, не знаю… и нужно было помочь старушке. Понимаешь? Ее не нужно бояться. Все мы в детстве помогали старушкам, как тимуровцы, блин. Вот и сейчас. Ей хотелось к своим, где предзнаменования. Где можно когда-нибудь закричать.

Я смотрел и смотрел на спящую старушку, чувствуя, что начинаю паниковать. Вопреки здравому смыслу. Вопреки логике.

– Как ты?..

– Все очень просто. Мы договорились. Я же не зря изучил много материалов. Книги, журналы, газеты. Кто владеет информацией – владеет миром, да? Я научился общаться со старушкой. А сегодня ее привела к тебе Тома. Передала вместе с прощальным поцелуем. Не вини Тому, она не в курсе, что происходит. Я ее тоже не виню. Любой бы сошел с ума от моего тогдашнего поведения… – Вовка помолчал с полсекунды и добавил еще тише: – Но вообще, я бы не хотел, чтобы ты умирал. Как бы там ни было, ты же спас и мой брак тоже. Плохо, что я слишком поздно об этом подумал. Попробуй ее разбудить. Так еще никто не делал. Дай ей пощечину, наори, вытолкни в проход. Вдруг у тебя получится договориться? Живи, Саня. И прости-прощай, как говорят.

В трубке замолчали. Связь прервалась.

Я подумал, что это, должно быть, дурной сон. Бывают же такие реалистичные сны?

Хотел подняться, вырваться из душного салона, сбежать, исчезнуть в городе и никогда больше не летать. Но что-то меня удерживало. Страх. Или нежелание поверить в происходящее.

Самолет задрожал, набирая скорость. Заложило уши. Я сглотнул, ощущая, как пересохло во рту. Земля ушла из-под крыла самолета, мы начали набирать высоту.

Я сидел и смотрел на дремлющую старушку. Я ловил взглядом каждое ее движение.

В голову назойливо лезли мысли: главное, помни – они кричат. А когда кричат – самолет разбивается. Не выживает никто. Смотри в оба и жди. Смотри, не отрывай взгляда. Может быть, удастся? Может быть, повезет?

Я поднял руку, чтобы отвесить старушке пощечину. Надеялся вложить в удар всю силу.

Господи, что я вообще делаю?

И что делать, если она откроет глаза, и в них будет чернота, похожая на желе?..

Майк Гелприн

Аномалка

Стоял тот дом, всем жителям знакомый —

Его еще Наполеон застал —

Но вот его назначили для слома,

Жильцы давно уехали из дома,

Но дом пока стоял…

Холодно, холодно, холодно в доме.

…

Но наконец приказ о доме вышел,

И вот рабочий – тот, что дом ломал,—

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал.

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

Владимир Высоцкий

У парней были клички, у каждого, как и заведено среди копалей.

Поджарый, жилистый и резкий, с дерзким лицом брюнет отзывался на прозвище Юркан. Возможно оттого, что его звали Юрием. А может статься, потому что мотал срок. В команде Юркан был главным, самым опытным, расчетливым и надежным. У смуглого, вечно небритого здоровяка, говорящего с восточным акцентом, кличка была грозная – Басмач. У тонкого в кости паренька в роговых очках незамысловатая – Очкарик. Басмач был в команде силовой единицей, Очкарик – мозговым центром. Толку на копах от него было немного, но документы и карты добывал и изучал он, цену находкам определял тоже он, и он же отвечал за сбыт и дележку.

У Ханы прозвища не было. Остальные звали ее по имени, хотя и не подозревали об этом, потому что ударение ставили на последний слог. Хана отвечала за снаряжение. Металлоискатель, шикарный многочастотный «Минелаб», принадлежал ей. Управлялась с ним Хана мастерски и на звук безошибочно отделяла ценную лежку от фальшака даже на глубине в полтора метра, а то и во все два.

Работала команда слаженно и четко вот уже пятый год. Встречались на автобусных остановках, вокзалах и пирсах. Выезжали на ходку. В сельскую местность, где когда-то проходили сражения или пролегали торговые тракты. К развалинам, оставшимся от порушенных монастырей и церквей. В заросшие бурьяном поля, где столетия назад были базары и ярмарки. Случалось, что забирались в леса, в болота или спускались под землю. В пути помалкивали, в душу друг к другу не лезли. На копах ишачили, не щадя себя, – на скорость, на износ, чтобы успеть раньше, чем пришлыми заинтересуются местные власти. Закончив, разбегались и ждали следующей ходки. В промежутках каждому звонил Очкарик, назначал встречу и отдавал долю. Потом звонил Юркан, называл время и место сбора, и начиналась новая ходка.

На жизнь квартету с грехом пополам хватало. Но если везло, хватало и на вполне сносную. Как, например, два года тому, когда Очкарику удалось раздобыть карту нехоженого клондайка под Псковом, где некогда стоял монастырь, сожженный шляхтой во время Ливонской войны. Коп вышел богатым. Одних монет в бывших монастырских погребах взяли на полкило. Были среди них и редкие – рарики, как называли такие на копальском арго. Очкарик тогда сорвал с нумизматов хорошую цену.

По-крупному, впрочем, так, чтобы хватило на годы вперед, не свезло ни разу.

– Пока не свезло, – вносил поправку, когда касались этой темы, Юркан. – Пока, ясно вам? Удача как кляча, срок придет – повезет.

Телефонный звонок застал Очкарика за чисткой – удаление окисей со старинных украшений и монет занятием было кропотливым и непростым. Прихожая оставшейся от бабушки однокомнатной квартиры на Петроградской была едва ли не полностью забита пробирками, колбами, судками, реактивами и растворами.

– Надо встретиться, – раздался в трубке голос Архивариуса. – Через полчаса в парке у памятника. Дело есть.

– Понял, – отозвался Очкарик. – Уже иду.

Он сноровисто извлек серебряную гривну из наполненной электролитом посудины, протер, уложил на просушку и сунул ноги в кроссовки. Без нужды Архивариус звонить бы не стал. Документы поступали к Очкарику через него. Оплачивались они пятой частью с навара. По-честному. Плата была справедливой – Архивариус, единственный из всех, не ишачил и не рисковал.

Нумизматикой Очкарик увлекался с младых ногтей. Еще пацаном наизусть зубрил каталоги и прейскуранты и к шестнадцати годам на память определял цену любого изделия, когда-либо отчеканенного на монетных дворах. К коллекционированию как таковому Очкарик был равнодушен. Ему с лихвой хватало того, что старинные кругляши, медные, серебряные, золотые, проходят через его руки, обретают вторую молодость и оседают в серьезных коллекциях.

Стать копалем Очкарика убедил Юркан. Он быстро смекнул, какую выгоду можно извлечь из авторитета, которым неказистый тощий паренек пользовался в среде нумизматов. Поначалу робкий, слабосильный Очкарик тяготился новым занятием, но вскоре вошел во вкус. Года не прошло, как интеллигентный начитанный юноша заговорил на копальском жаргоне не хуже самого Юркана. А тонкости черной археологии выучил так же, как прежде каталоги – наизусть.

– Случилось что? – спросил Очкарик, пожав Архивариусу руку.

– Случилось. – Архивариус не спеша выудил из кармана пачку сигарет, прикурил и выпустил дым через нос. – Куш хороший можно взять.

– Слушаю тебя.

Архивариус затянулся раз, другой, щелчком отправил окурок в кусты и сказал:

– Власти дом расселяют. Восемнадцатого века постройка, в центре. Кладка каменная. Три этажа, по две квартиры на каждом. Под снос.

У Очкарика загорелись глаза. Прочесать старинный, пустой, предназначенный для сноса каменный дом было мечтой любого копаля. Именно в таком команда Крота нашла замурованный в торцевую стену клад. До сих пор как сыр в масле катаются. Расселенный дом в центре города – это тебе не какая-нибудь сельская церковь, в развалины которой в течение нескольких поколений наведывались местные голодранцы. Это место, которое наверняка хранит оставшиеся от жильцов тайны. И не только закатившиеся под плинтусы и провалившиеся между половицами медяки – таких хватало с избытком в каждом жилом строении. А, вполне вероятно, припрятанные в тайниках схроны, которые хозяева перед смертью или спешным отъездом не успели извлечь.

– Что есть? – коротко бросил Очкарик.

– Все есть. Адрес, сроки, план помещений, подноготная каждого по годам. О деле никто еще не знает. Только вот… – Архивариус прикурил новую сигарету и умолк.

«Цену он набивает, что ли, – подумал Очкарик. – Так не первый год работаем, мог бы сказать и напрямую».

– Сколько? – спросил он.

– Не в деньгах дело. – Архивариус выплюнул окурок, затоптал. – Меня устроит обычная ставка. Аномалка там, парень. Серьезная.

Очкарик присвистнул. Как и все черные археологи, в аномальных явлениях толк он знал. Любой трижды подумает, прежде чем сунуться в места, где можно слететь с катушек, а то и гробануться.

– Насколько серьезная?

– На все сто. С пропавшими людишками и трупаками. За триста лет поднакопилось немало. Сам увидишь, в бумагах все есть. Если, конечно, возьметесь.

– Ясно, – кивнул Очкарик. – Ты постой здесь минуту, я сейчас.

Он отошел в сторону и набрал Юркана.

– Квартирный вопрос по месту жительства, – сообщил Очкарик. – Булыжник. Готовят под ноль. Эксклюзив. Но с припеком.

Постороннему эти слова показались бы полнейшей ерундой. Но не Юркану, жаргоном владевшему в совершенстве.

– Припек горячий? – осведомился он.

– Кипяток.

Рискнуть или нет, напряженно думал Юркан, косясь то на хлопочущую на кухне Машу, то на детскую кроватку, в которой безмятежно посапывала годовалая Оленька. С женой ему повезло – Маша была неглупой, незлобивой, понимающей и практичной. Сумела закрыть глаза на прошлое жениха, когда Юркан позвал замуж. И на настоящее тоже, хотя знала, как будущий муж добывает свою копейку. Любила потому что и любит. Дочку чудесную ему родила.

Сейчас появился реальный шанс сорвать куш. Может быть, настолько значительный, что удастся и завязать. Забрать семью, увезти на юг, пожить в свое удовольствие. С другой стороны, Очкарик сказал «кипяток». Это значит, что неведомая сущность, охраняющая скрытые под каменными плитами тайны, неимоверно сильна и опасна. Сунувшихся в кипяток и не вернувшихся копалей Юркану доводилось знать лично.

К тому же, есть еще трое, и неизвестно, что скажут они.

– Ты сам-то как? – бросил в трубку Юркан.

– Я как все. Решите идти – пойду.

Ответ пришелся Юркану по душе. Молодец парень. Своих не бросают – вот и весь резон.

– С остальными поговорю, – решил Юркан. – Если все согласные – пойдем на ходку.

– Я в деле, – с ходу согласился Басмач.

В отличие от напарников, он, выходец из Самарканда, к потусторонним явлениям относился со скепсисом. Одно дело, когда древнюю тайну охраняет ифрит, гуль или силат. Из таких мест следует удирать без оглядки. Но в здешних краях джиннов не водится – что им здесь делать. Верить же в леших, домовых и прочую местную нечисть у мудрого человека причин нет. Пускай глупцы верят, а Шухрат Зарипов по прозвищу Басмач не глупец и никогда не был.

– Еще не решено окончательно, дам знать, – бросил Юркан и разъединился.

Шухрат упрятал простенький дешевый мобильник в карман. Окинул взглядом голые стены съемной двухкомнатной распашонки, которую делил с тремя земляками. Можно было бы найти себе жилье и получше, тем более что деньги у экономного рачительного Шухрата были. Но они понадобятся, когда через два года он вернется в родной Самарканд. Соседской Асмире к этому времени как раз будет шестнадцать, и Шухрат уплатит калым старому Мамеду, ее отцу.

Теперь появился шанс покинуть чужбину немедленно. Тогда он успеет еще погулять, пока взрослеет невеста. Басмач довольно потер ладони – силой Аллах его не обидел, мужеством тоже. Пускай временные друзья, которые и друзьями-то не были никакими, осторожничают – их дело. Он праздновать труса не привык и не станет. Испугаются эти трое – пойдет один. Адрес возьмет, металлоискатель у дурной бабы отберет и сделает в одиночку. Только на долю остальные пусть тогда не рассчитывают. Все, что Шухрат найдет, – все его.

– Ты как? – голос Юркана в трубке звучал мрачно и напряженно. – Остальные в деле.

Хана смахнула со лба вороную прядь.

– Кипяток, говоришь? – переспросила она, стараясь звучать спокойно.

– Да. Крутой.

– Я подумаю и перезвоню.

Маму Хана не помнила. Раскопами она занималась с детства – отец таскал дочку в археологические экспедиции в основном потому, что не с кем было оставить. Школьные подружки летом разъезжались по курортам и дачам, Хана улетала к черту на рога в компании полудюжины ученых, такого же количества подсобных работяг и поварихи. Повариху вскоре сократили – с ее обязанностями Хана справлялась лучше. В четырнадцать лет она в дополнение к стряпне уже вовсю долбила породу, копала шурфы и просеивала грунт.

В шестнадцать Хана осиротела.

Мечты о поступлении в СПбГУ, о кафедре археологии, о студенческой жизни дружно отправились к чертям. Надо было на что-то жить. Школу Хана бросила и год-другой перебивалась грошовыми заработками, пока не наткнулась в Сети на кладоискательский форум. Подвизались на нем, в основном, болтуны и бездельники, вовсю травившие несусветные байки и путающие лопату с киркой. Но были среди форумчан и люди серьезные, явно бывалые и опытные. Особенно один, скупой на слова, с подписью «Своих не бросают» под нечастыми комментариями.

– С одесского кичмана сбежали два Юркана, – отправила ему Хана личное сообщение. – Или откуда такой псевдоним?

– Не твое дело, – последовал мгновенный ответ.

– Не мое, – согласилась Хана. – Мне деньги нужны.

– Надо же, – подал язвительную реплику собеседник. – А мне, можно подумать, нет. Что умеешь?

– Все, – честно ответила Хана. – С шести лет копаю.

– Прямо-таки с шести?

– Прямо-таки.

– Что ж, проверим. Кликуха у тебя подходящая.

– Какая есть. – Уточнять, где следует ставить ударение, Хана не стала.

В команде она пришлась ко двору. Так же, как подаренный покойному отцу на пятидесятилетие «Минелаб», заменивший Юркановский одночастотный «Баунти хантер».

– Интим не предлагать, – на первой же ходке сказала Хана здоровенному узбеку, оценивающе щурившему на нее глаза. – Или по хлебалу кайлом.

Узбек набычился, побагровел, стиснул кулачищи и подался к Хане. Остальные двое расхохотались.

– Грабки прибери, Басмач, – отсмеявшись, велел Юркан. – Не видишь, что ли, – своя баба.

– Мы только работаем, – объяснил тщедушный белобрысый парнишка в строгих роговых очках. – В жизнь друг к другу не лезем. Встретились, дело сделали, разбежались, навар поделили, и все.

Хана кивнула.

– Меня устраивает…

Об аномалках она была наслышана с юных лет. И об экспедициях, из которых вернулись не все.

– Не лезь, млять, – не раз говорил кряжистый рябой дядя Жора, подсобный рабочий при экспедиции, бывший старатель, бич и алкаш. – Никогда, млять, не лезь, курва, если жизнь дорога.

Жизнь, конечно, штука хорошая, отстраненно подумала Хана.

– Даже для такой мымры, – сказала она вслух, посмотревшись в зеркало и показав отражению язык. – Двадцать три года с тобой уже живу, непутевая. Считай, привыкла.

Женька, единственная подруга со школьных времен, не уставала твердить, что Хане пора найти приличного парня, а занятия свои полукриминальные бросить. Дважды она даже приводила приличных парней с собой. Оба старательно оказывали Хане знаки внимания под благосклонным Женькиным присмотром. Оба записали Ханин телефон. Не позвонил ни один.

– Ты их отпугиваешь, – подвела наконец итог Женька. – Посмотри на себя. Интересная баба, фигуристая, морда на месте, жопа на месте, сиськи опять же. А ведешь себя как беспризорница. Одета черт знает во что. Походка как у раздосадованной гориллы. Водишься невесть с кем. Жаргон этот ужасный – ходки, лежки, синьки, проньки. Живешь, будто в лесу.

Хана согласно кивала – Женька была кругом права. Тем более что в лесу Хана и вправду чувствовала себя как дома…

Куш, вновь и вновь думала она, сорвать куш. Об этом мечтает всякий копаль, только мало кому удается. С чего, интересно знать, Юркан взял, что они непременно найдут что-то ценное? Скорее всего, отыщут, как обычно, всякую дребедень – чтобы ноги с голоду не протянуть, хватит. А вот гробануться можно конкретно. Ее передернуло, стоило представить, как это произойдет. Скрутит, полоснет по лицу когтями. Или, может статься, клыками. Или не по лицу.

Раздумья прервал телефонный звонок.

– Слышь, подруга, ты что выделываешься? – осведомился мобильник голосом Очкарика.

– Да не выделываюсь я, – с досадой ответила Хана. – Страшно.

– Всем страшно. Только я тут такое нарыл…

– Что именно? – заинтересовалась Хана.

– При встрече узнаешь.

Хана тяжело вздохнула. Нарыл он, видите ли. А может, и в самом деле нарыл, и удастся разбогатеть? Тогда она сдаст вступительные в универ. Выучится на археолога. Будет копать землю в экспедициях, а не на ходках. Может быть, даже… Хана мысленно махнула рукой.

– Согласна, – выдохнула она. – Пойду.

– Значит, так, – Очкарик обвел взглядом напарников, – последние жильцы выезжают послезавтра. Это воскресенье. Снос назначен на среду, у нас будет три дня.

– Три ночи, – поправил Юркан.

– Само собой. Ну а теперь слушайте. Дом построил в 1726-м светлейший князь Меншиков. Жила там его содержанка, но недолго. Осенью 1727-го князь попадает в опалу и отправляется в ссылку, имущество конфискуют. В дом вселяется некий граф Баранов, человек состоятельный и близкий ко двору. До сих пор все чисто. Однако в 1750-м граф уступает дом барону Вышинскому, тут-то все и начинается.

– Давай по порядку, – велел Юркан. – Что именно начинается?

– Сейчас узнаешь. Был господин барон человеком весьма образованным. Увлекался науками, но не точными и не естественными, а оккультными. В частности, черной и белой магией, в коих имел немалые познания. Жил его милость на широкую ногу, устраивал у себя званые банкеты, балы, одних лакеев держал с полсотни. Продолжалось так до 1772-го. Так вот, в этом году барон, разменявший уже шестой десяток, овдовел, но горевал недолго и женился на молоденькой, из старинного дворянского рода. Звали ее Настасьей Нарышкиной, и была эта Настасья, судя по всему, слаба на передок. Года после свадьбы не прошло, как его милость отъехал на охоту, а, вернувшись раньше срока, супругу застал ин-флагранти.

– Попроще давай, – поморщился Юркан. – Флагранти, шмагранти.

– Попроще так попроще, – согласился Очкарик. – С хахалем застукал. Так вот, хахаль этот, некто майор Самойлов, слыл тем еще кобелем и бретером. На следующий же день он на дуэли барона ухлопал. Но не насмерть, чутка тот еще пожил. Ровно столько, чтобы успеть перед тем, как коней двинуть, супружницу свою проклясть. И дом свой, где эта курва с хахалем трахалась, тоже проклял. Проклятие зафиксировано свидетелями, что отирались у постели умирающего. Неким доктором Яблоновским и…

– Ясно, – перебил Юркан. – Дальше что?

– Дальше еще интереснее. Тем же днем его милость ласты склеил, но, когда явились его хоронить, тела не нашли. Прикиньте – будто сквозь землю провалилось. Судили-рядили, а дело швах – нет покойничка, и все тут. Так пустой гроб в могилу и закопали. Пойдем дальше. Самойлов этот, не будь дураком, из казарм к Настасье жить перебрался. Но и месяца не прошло, как тоже сгинул. Был майор и вышел весь, каково?

Юркан переглянулся с Ханой. Промолчали оба.

– Слушай, давай по делу говори, – досадливо проворчал Басмач. – Куда он сгинул? Лавэ небось у бабы увел и подался в бега.

– Не исключено, – согласился Очкарик. – Только как насчет покойника? Он тоже подался в бега? Короче, слушайте дальше. Еще месяц спустя Настасья крякнула. Ни с того ни с сего – заперлась у себя, а когда дверь высадили, смотрят – уже холодная. Детей она нажить не успела, завещание оставить тоже, так что родня пустила дом с молотка. По частям. Нижние два этажа достались пензенскому помещику Золотареву с многодетным семейством. А верхний – господину Канищеву, ни много ни мало, карточному шулеру из Самары. И устроил этот Канищев у себя наверху эдакий притон. В той самой комнате, где Настасью Самойлов жарил, столы поставил с зеленым сукном и стал пришлых лохов обчищать. Бывало, что и до нитки. Бабки там крутились – мама не горюй, причем наличностью – ассигнациями и золотом. Свидетельств – полна задница.

– Так, – кивнул Юркан. – И куда они делись, бабки?

– В том-то и дело, что невесть куда. В один прекрасный день шулер пропал. Причем Золотаревы видели, как он в хату свою входил, а как выходил, не видал никто. Лохи пришли – смотрят – нет Канищева. И бабок нет – ни копья. Дальше – больше. Лет эдак десять все тихо было. А потом у Золотарева дети помирать стали. Один за другим и кучно так, чуть ли не каждый месяц. Сначала…

– Отчего помирать? – встряла Хана.

– Да кто от чего. Сначала один от кори загнулся, потом другой с лестницы упал, третья костью подавилась, четвертый… В общем, Золотарев мертвецов схоронил, а с оставшимся выводком от греха подальше съехал. Было это уже в 1784-м. Видать, дурная молва после этого пошла, потому что двадцать лет дом пустым простоял. Но в 1804-м образовалась на него купчая. Неизвестно, был Золотарев к тому времени еще жив или родня его распорядилась, но досталось все знатному купчине Рогозину, который на жилье бабки делал. Короче, стал дом доходным, хаты в аренду пошли. До революции сотни жильцов были – я в бумагах копаться затрахался. Поэтому назову сейчас только некоторых:

– Коллежский советник Ященко – пропал бесследно.

– Ротмистр Гущин – пропал.

– Гоф-курьер Соловьев – найден повешенным.

– Промышленник Сулейкин – пропал.

– Титулярный советник фон Бринкер – найден зарезанным.

– Учитель Купченко – пропал вместе с супругой.

– Белошвейка…

– Стоп, – оборвал перечисление Юркан. – Сколько их всего?

– За сто десять лет – восемнадцать смертей при невыясненных обстоятельствах и двадцать семь бесследных исчезновений. Но самое главное – бабок ни в одном случае не осталось. Ни наследники, ни полиция, ни новые жильцы ни хрена не нашли. А при Совдепии и того пуще. Из квартир коммуналки сделали. Но там уже черт ногу сломит. Исчез человек и исчез – может, сам по себе исчез, а может, на Лубянке. Война и блокада, опять-таки. В общем, я даже разбираться не стал – столько там всего. Зато дурная молва как была, так и осталась. Я вчера поотирался там поодаль, со старухами из соседних домов поболтал. Проклятый, говорят, дом был, слава богу, что расселяют. Про снос-то они не знают еще.

– Выводы? – бросил Юркан.

Очкарик развел руками.

– Какие уж там выводы. Аномалка, каких мало, если есть вообще. Но чую я, бабки никуда оттуда не делись. Так, видать, и лежат припрятанные. Я все, что мог, прошерстил – кладов в доме не находили – ни разу. Представляете, сколько золотишка может там хорониться? На лимоны, даже если на вес толкать…

– Так что делать будем? – подытожил Юркан.

– Что-что, – вздохнула Хана. – Вы другого чего-то ждали, парни? Нет? Значит, идем.

Юркан припарковал старый, облезлый, на честном слове передвигающийся «Джип-Чероки» в трех кварталах от цели. Ночь была безлунной, редкие уличные фонари разбавляли непроглядную черноту тускло-желтыми конусами света. Юркан заглушил двигатель.

– Готовы? – выдохнул он. – Пошли!

Вчетвером они выбрались из джипа наружу, разобрали снаряжение и, навьюченные рюкзаками, гуськом двинулись по безлюдному щербатому тротуару.

– Спокойно, не дергаемся, – цедил на ходу Юркан. – Идем себе и идем. Вот он, дом. Встали!

Четверка копалей остановилась. Едва освещенная дальними фонарями, брошенная, с пустыми провалами окон трехэтажка выглядела поистине зловеще. Ночной квартал спал. Было тихо, лишь порывы ветра с шелестом гнали вдоль по переулку мелкий мусор и обрывки газет.

– Пошли, – бросил Юркан. – По одному. Басмач, первый!

Сутулясь, Басмач рысцой пересек узкий переулок и растворился в темноте.

– Очкарик, пошел! Хана, ты следующая! Я замыкаю. Только не очкуйте!

Сам Юркан трусом никогда не был, но сейчас страшился отчаянно. Притаившееся за пустыми оконными глазницами зло казалось едва ли не осязаемым. Юркан не знал, что это за зло, но чувствовал – оно было. Наблюдало. Ждало.

«Не раскисать, – мысленно рявкнул на себя он. – Пошел!»

Быстрым шагом Юркан преодолел переулок, рукой нащупал шероховатую каменную кладку, вдоль фасада скользнул к входной двери и нырнул в проем. Остальные трое ждали, прижавшись к стене.

– Все тихо? – шепотом спросил Юркан. – Хорошо. Очкарик, остаешься на шухере. Остальные наверх.

Он включил тонкий, размером с палец фонарик. Острый игольчатый луч прошил темноту. Подавив желание перекреститься, Юркан шагнул к лестнице. На мгновение замер, на первой ступени мазнул лучом вверх и стал подниматься. Проческу следовало вести сверху вниз, методично прозванивая комнату за комнатой, каждую пядь полов, потолков, подоконников, стен.

– В левую хату, – распорядился Юркан, когда оказались на третьем этаже. – Пош…

Он не успел завершить фразу: внизу вдруг заскрипело, резко, пронзительно и тут же смолкло. Хана коротко вскрикнула, отшатнулась, зажала рукою рот. Выдернул из-за пазухи кривой узбекский нож и, пригнувшись, застыл на месте Басмач. Юркан почувствовал, будто кто-то хватанул его за сердце, сжал и тотчас отпустил.

– Очкарик, – переведя дух, позвал Юркан. – Очкарик! Живой?

– Ж-ж-живой, – донесся снизу запинающийся голос.

Юркан утер со лба испарину.

– Стой, где стоишь. Хана, пошла! Басмач, страхуешь ее. Я – вас обоих. Начали!

Медленно, шаг за шагом передвигаясь по комнате и водя металлоискателем перед собой, Хана думала о том, что будет делать дома. Сначала душ – смыть с себя пот и страх. Затем граммов сто пятьдесят коньяка, залпом. Нет, сначала коньяк, душ потом. Когда вернется, она перво-наперво нальет в стопку под обрез.

«Если, – поправил внутренний голос. – Не когда вернешься, а если».

«Заткнись, дура! – рявкнула на свое второе„я“ Хана. – Работай, идиотка!»

Следующие полчаса она работала. Упорно гнала от себя мысли о пропавших, об убиенных и о них четверых, сунувших дурные головы туда, откуда следует уносить ноги. Отогнать не удавалось.

В первых двух комнатах металлоискатель зазвенел лишь раз.

– Цветной металл под полом. Глубина сантиметров двадцать, – шепотом сообщила Хана. – Граммов пять-шесть. Монета, по всему.

Басмач поддел ломиком половицы. Юркан посветил, и пару минут спустя монета была извлечена.

– Алтын, 1704 года выпуска, – определил Юркан и упрятал монету в пластиковый контейнер. – Серебро, дешевка. Работаем.

Они перебрались в следующую комнату, но, едва Хана начала проческу, скрип раздался вновь.

– Спокойно, – бормотнул Юркан. – Херня это. Дверь где-то на петлях скрипит. Работаем.

Миг спустя, будто в опровержение его слов, снизу раздался другой звук, затяжной, низкий, задушливый, как если бы кто-то невидимый выпустил из себя пар. У Ханы затряслись поджилки, задрожал металлоискатель в ладонях.

– Работаем, – голос у Юркана звенел от напряжения. – Работаем, мать вашу!

Хана обреченно стала работать. Убраться, убраться, убраться отсюда, навязчиво била в виски единственная связная мысль. Пропади оно, это золото, пропадом. Она выдохнула, сместилась к торцевой стене, и в этот момент металлоискатель зазвенел. Не пискнул, как бывало при обнаружении монеты, кольца или нательного крестика, а именно зазвенел – громко, с переливом. Позабыв о страхах, Хана в три движения локализовала источник звука и уперлась взглядом в дисплей.

– Залегание цветных металлов, – дрогнувшим голосом объявила она. – Глубина от девяноста сантиметров до метра. Вес значительный. Очень значительный. Около трех кило.

Тревожные мысли вылетели из головы, сменившись азартом и возбуждением. Если в стене замурован клад, они возьмут его и немедленно уберутся отсюда. Трех килограммов золота с лихвой хватит на всех.

– Басмач, – рявкнул Юркан. – Работаем!

Вдвоем они принялись поддевать ломами каменные плиты. Хана отступила в сторону, металлоискатель в ее руках зазвенел вновь.

– Здесь еще лежка, парни, – срывающимся голосом сообщила она. – Глубина полтора метра. Только…

– Что «только»? – резко обернулся к Хане Юркан.

– Там внутри пустота. Словно ниша вырублена. Объект на дне, ближе к правому краю. Вес около четырех кило.

– Ясно, – процедил Юркан. – Берем оба, по очереди. Проверь, как там Очкарик. Далеко не отходи. До лестницы и назад!

Хана кивнула, прислонила металлоискатель к стене и осторожно двинулась к выходу.

– Очкарик, – позвала она, оказавшись на лестничной площадке. – Очкарик, ты как?

Очкарик сам не знал, как выдержал последние полчаса. Звуки, то и дело доносящиеся из квартир первого этажа, тихие, вкрадчивые и оттого еще более жуткие, давили его волю, хватали за внутренности, мяли их, корежили. Даже раздающиеся сверху глухие удары кайла не могли эти звуки заглушить. То и дело Очкарику казалось, что в глубине квартир, в коридорах за распахнутыми входными дверями движутся смазанные, кривые тени. Несколько раз он порывался сбежать. Однажды даже вымахнул наружу, но там, на свежем воздухе, пришел в себя, устыдился и вернулся обратно.

– Я в порядке, – собрав волю, отозвался Очкарик, когда Хана его окликнула. – Как вы?

– Два лежака. Цветные. Берем. Держись там.

Очкарик сморгнул и обещал держаться.

– Все, – бросил Басмач, когда напору кайла уступил последний камень в кладке. – Устал я, руки отваливаются.

Последний час Басмач работал в одиночку, методично круша стену то ломом, то кайлом. Он протиснулся в вырубленный проем и подушечками пальцев нащупал округлую шероховатую поверхность.

– Бочонок, – определил Басмач. – Вытаскиваю. Тяжелый, падла. Вот он!

Юркан ломом сбил стягивающий бочонок поверху металлический обруч. Киркой поддел плотно пригнанную дощатую крышку и откинул ее в сторону. Фонарный луч иглой уколол содержимое.

– Серебро. – Юркан запустил руки вовнутрь и извлек полные пригоршни разнокалиберных монет. – Сохран идеальный. Но серебро.

– На сколько здесь? – быстро спросил Басмач.

– Думаю… – Юркан на секунду замялся. – Лимонов на пять-шесть будет, если продать с умом. Очкарик точнее скажет.

– И что теперь? – вскинула голову Хана.

– Теперь-то? – Юркан переступил с ноги на ногу. – Раз есть серебро, должно быть и золото. Будем брать второй.

– Устал я, – вновь пожаловался Басмач. – Передохнуть надо.

Секунду-другую Юркан помедлил. Чихнул от набившейся в ноздри каменной пыли.

– Ладно, тащи это вниз, – решил он. – Пускай Очкарик отволочет в машину. Заодно перекуришь, подышишь воздухом, а мы пока тут начнем.

Басмач кивнул. Решение главного, как всегда, было предусмотрительным. Даже если теперь появятся конкуренты или команду накроет здесь полиция, внакладе они уже не останутся.

Умостив бочонок с монетами под мышку, Шухрат Зарипов выбрался на лестничную площадку. Свободной рукой нащупал перила и стал спускаться. Не видно было ни зги. Осторожно, приставными шагами Шухрат одолел верхний пролет, прошаркал по каменным плитам и на ощупь нашел перила следующего.

Он шагнул на первую ступень, на вторую и замер. Шухрату внезапно показалось, что внизу, на лестничной клетке второго этажа, что-то есть. Или кто-то. Шухрата пробрало дрожью. Пристально, до рези в глазах он вглядывался в темноту перед собой и не видел в ней ничего.

Почудилось, решил он наконец. Стиснул зубы и стал спускаться.

Белесый силуэт вымахнул перед ним из распахнутой квартирной двери, едва Шухрат ступил на лестничную площадку второго этажа. Он не успел разглядеть, что это был за силуэт. Что-то липкое, клейкое пало ему на лицо, разом забив ноздри и рот, залепив глаза. Как вслед за первым силуэтом из двери выплыл второй, Шухрат уже не видел. Задохнувшись, он рванулся, бочонок выпал из-под мышки, но пола не достиг – нечто быстрое, гибкое подхватило его на лету и уволокло в дверной проем. Вслед за бочонком в проем втащили Шухрата. На мгновение хватка ослабла, ему удалось разлепить глаза, вдохнуть и вскрикнуть от ужаса – коридор наполняли мутные, расплывающиеся силуэты, похожие на замотанных в белесые бинты уродов. Неживых уродов, понял Шухрат. Мертвых. Это было последним, что он успел понять. Со спины навалилось что-то податливое, ватное, склизкое. Оно наползло на Шухрата, облепило голову, застило лицо. Он захрипел, но звуки уже не вырывались из забитой, словно кляпом, гортани. Шухрат умер прежде, чем коридорная стена разверзлась, раздалась в стороны. Гибкие, извивающиеся отростки, лишь отдаленно похожие на человеческие руки, затащили тело вовнутрь.

– Юркан! Юркан!

– Чего тебе? – Юркан опустил ломик, обернулся к Хане.

– Слышал, нет?

Юркан недоуменно помотал головой. Он ничего не слышал – гулкие удары железа о камень заглушали все прочие звуки.

– Чего слышал-то?

– Крикнул кто-то. Крикнул и враз умолк.

Юркан прислонил ломик к стене, расправил плечи.

– Ты точно слышала?

Хана переступила с ноги на ногу.

– Вроде бы да.

– А ну, пойдем!

Вдвоем они выбрались на лестничную площадку. Юркан посветил фонариком вниз, но, кроме каменных стен и ступеней, не разглядел ничего.

– Басмач! – окликнул он. – Эй, Басмач!

– Случилось что? – встревоженным голосом вместо Басмача отозвался снизу Очкарик.

– Басмач где? Он к тебе пошел.

– Н-не знаю. Я никого не видел.

Охнула испуганно Хана.

– Заткнись, – зло бросил Юркан. – Очкарик, ты крик слышал?

– Н-нет, – донеслось снизу. – В-вернее, да. Н-недавно, с минуту назад. Я подумал, это к-кто-то из вас.

– Стой на месте! – рявкнул Юркан. – Мы спускаемся. Хана, держись за мое плечо.

Как частенько бывало с ним в юности, перед лицом непосредственной опасности Юркан отбросил страх и обрел хладнокровие. Он обернулся к Хане, увидел ужасом перекошенное лицо с закатывающимися глазами. Подхватил ее, встряхнул, с маху влепил пощечину.

– Держись за плечо, я сказал, дура!

– Х-х-хорошо, – заплетающимся языком прошептала Хана. – Я… я… Я в порядке.

– Пошли!

Подсвечивая под ноги фонариком, Юркан начал спускаться. Ступень за ступенью они одолели пролет, за ним другой и оказались на площадке второго этажа.

– Вижу вас, – донесся снизу голос Очкарика. – Вы как?

Юркан не ответил. Озираясь по сторонам, он шумно, по-собачьи принюхался.

– Несет чем-то, – пробормотал он. – Дрянью какой-то, гнилью. Ты не чуешь?

Хана отчаянно замотала головой. Она уже ничего не чуяла – органы чувств отказали под напором животного, слепого страха.

– Ладно, спускаемся.

Очкарик ждал, едва не приплясывая от нетерпения.

– Ты точно ничего не видел? – схватил напарника за грудки Юркан. – Ничего вообще?

– Нет.

– Постой. – Юркан отпустил Очкарика и со злостью сплюнул под ноги. – Я, кажется, понял.

– Что? – взвилась Хана. – Что ты понял? Надо убираться отсюда!

Юркан с досадой поморщился.

– Там черный ход, – бросил он, кивнув на площадку между пролетами. – Гребаный чучмек через него ушел. Пробросил нас, сука. Недаром спрашивал, сколько там, в бочонке, гад. Решил, что от добра добра не ищут, и винта нарезал.

Хана облегченно выдохнула.

– Ты уверен? Подожди, а кричал кто?

– Хрен его знает. Может, этот гад палец прищемил. Ну, что уставились? Куда ему было еще деться, ублюдку? Пошли наверх! Очкарик, остаешься. Ничего, недолго уже. За час управимся, возьмем свое и назад.

– И вправду чем-то несет, – признала успокоившаяся Хана, когда поднялись на второй этаж.

– Немудрено. Чурка, видать, от страха обделался, пока решал, как лучше нас кидануть. Пойдем.

В пустой квартире все оставалось, как прежде.

– Ну что, взялись, – потер ладони Юркан. – Не киксуй, прорвемся!

Он размашисто принялся долбить ломом в стену.

«Черный ход, – бубнил себе под нос Очкарик. – Ушел через черный ход, надо же».

План дома он помнил прекрасно. На площадке между этажами в стену и вправду была врезана дверь черного хода. Если Басмач в нее нырнул…

«Как же я его проворонил, – недоуменно пытался сообразить Очкарик. – И не услышал. Ни шороха, ни звука, вообще ничего».

Он вскинул голову и пристально посмотрел наверх. Глаза давно привыкли к темноте, но распахнутой двери почему-то он не увидел.

Закрыта, сообразил Очкарик, поэтому сливается со стеной. С минуту он пытался вспомнить, была ли дверь черного хода распахнута. Вспомнить не удалось. Так или иначе, получается, что Басмач прикрыл ее за собой. Зачем? Скрип двери мог бы его выдать.

Очкарик почувствовал, как едкая струйка пота родилась в затылке и зазмеилась между лопатками. Медленно, осторожно он начал подниматься по лестнице. Вот она, дверь. Очкарик остановился, перевел дух, затем несмело запустил пальцы в дыру, оставшуюся от выдранной с корнем дверной ручки, и потянул на себя.

Дверь бесшумно распахнулась, и Очкарик заглянул в проем. Он успел увидеть белесую, расплывчатую фигуру, за ней еще одну и еще. Больше он не успел ничего – фигуры разом надвинулись, что-то студенистое, вязкое плеснуло в лицо. Навалилось на голову, на плечи, сдавило горло. Очкарик захрипел, склизкая коллоидная масса забила рот. Подломились колени, слетели с носа и разбились, приложившись о каменный пол, очки. Миг спустя тело Очкарика втянули в проем и дверь бесшумно захлопнулась.

– Золото, – выпалил, сорвав с нового бочонка крышку, Юркан. – Золотые монеты, до дна. Тут на десятки лимонов. Может, на сотни.

На радостях он подхватил Хану, закружил ее, затем опустил на место.

– Так, собираемся! Уходим!

– Постой, а снаряжение?

– Да хрен с ним, оно нам больше не понадобится. Пошли!

Юркан взвалил бочонок с золотом на плечо и зашагал на выход. На мгновение Хана замешкалась. «Минелаб», память об отце, было жалко.

Она шагнула к стене, подобрала металлоискатель, сложила в футляр и двинулась вслед за напарником. Вот тебе и аномалка, думала на ходу Хана. Пшик один. Через минуту они отсюда уйдут и оставят оказавшуюся безвредной аномалку за спиной.

– Очкарик, – донеслось до нее с лестничной клетки. – Очкарик, ты где?

Хана на ровном месте споткнулась, едва удержала равновесие и метнулась вперед. Вылетела на площадку, встала рядом с Юрканом плечо к плечу.

– Очкарик, мать твою! Молчит что-то. Неужто сбежал?

Страх, с которым Хана, казалось, безвозвратно рассталась, вернулся и набросился на нее.

– Не мог он, – выдохнула Хана. – Не мог сбежать.

Юркан ощерился. Он походил сейчас не на сильного, уверенного в себе мужика, а на затравленного, подобравшегося для прыжка волка.

– Спускаемся, – рявкнул он. – Быстро! За мной!

Они слетели по ступеням на второй этаж, бегом пересекли лестничную площадку. Фонарик в руке у Юркана ходил ходуном, метался, вычерчивая на стенах кривые линии.

– Очки, – ахнула Хана, успев заметить блеснувшую в створе луча роговую оправу. – Там, внизу. Это его очки!

Свободной рукой Юркан нашарил Ханину ладонь, их пальцы сплелись.

– Рвем когти, – прохрипел Юркан. – Вперед! Что бы ни случилось, вперед, не оглядываясь! Пошли!

Он рванулся, увлекая за собой Хану, каблуки ботинок загрохотали по лестнице. В тот миг, когда они достигли площадки первого пролета, дверь черного хода распахнулась настежь.

Хана закричала. Размытые, уродливые, будто перебинтованные фигуры ломились из двери на лестницу. Ее схватили, оторвали от пола, вздернули…

– Юркан! – отчаянно, истошно заорала Хана. – Юркаа-а-а-а-ан!

Юркан ссыпался вниз по лестнице. Бочонок с кладом он из рук так и не выпустил. Входная дверь была в двух шагах. Один рывок, и…

– Юркан, – настиг его крик напарницы. – Юркаа-а-а-а-ан!

Он обернулся. На мгновение замер, глядя на Хану, пытающуюся вырваться из захвата суставчатых изломанных конечностей, будто замотанных в белесое тряпье. Люди, успел осознать Юркан. Бывшие люди. Призраки, охраняющие дом.

– Юрка-а-а-а-н!

Юркан с размаху швырнул бочонок прямо в гущу расплывчатых, размытых фигур и рванулся вверх по ступеням.

Маша, Оленька, метнулась в голове бессвязная, заполошная мысль и враз исчезла. Вместо нее пришла другая, единственно верная.

Своих не бросают!

Эту мысль Юркану привили еще в детдоме, в интернате закрепили, а в колонии вбили намертво.

– Своих не бросают, – хрипел Юркан, вырывая, выдирая Хану из аморфных, гуттаперчевых рук. – Не бросают, уроды, суки! Не…

Склизкая зловонная тяжесть обрушилась на него, сбила с ног, смела, затем вздернула, затылком впечатала в дверной косяк. Схватила за горло и выжала, выдавила из Юркана жизнь.

Ватным кулем Хана скатилась вниз по ступеням. Собрав последние силы, встала на четвереньки и припустила к выходу. Вывалилась наружу. Превозмогая боль в переломанных ребрах, поднялась на ноги.

Ночь перерождалась в утро, непроглядную темноту сменили серые сумерки. Согнувшись, шатаясь из стороны в сторону, Хана заковыляла прочь. На ходу оглянулась – в окне первого этажа тряслась, будто в конвульсиях, размытая, расплывчатая фигура. Длинная суставчатая конечность вытянулась в направлении Ханы и сложилась в кукиш.

Девушка попятилась, споткнулась. Не удержавшись на ногах, неловко упала на бок. Застонала от беснующейся в ребрах боли. Сил не было никаких, вообще никаких, но встать на колени Хана как-то сумела. Хохочущего призрака в окне первого этажа больше не было. Вместо него в оконном проеме застыли три других силуэта. Они будто бы смотрели на Хану смазанными безглазыми лицами. Со скорбью или с упреком – не поймешь.

«Своих не бросают», – сбивчиво думала Хана.

Вернуться, принять смерть вместе с парнями… Нет, она не пойдет. Зачем? Ради чего? Ради принципа? Юркан умер за принцип. Ее вытащил, а сам… Но его уже не спасти. И остальных…

– Простите, – давила из себя Хана. – Простите меня.

Фигура, что была по центру, шатнулась в проеме. В двух шагах перед Ханой о мостовую с грохотом разбился бочонок. Янтарной струей хлынули золотые монеты, рассыпались по сторонам. Хана поняла. Неверными руками зачерпнула пригоршню, другую, сунула в карманы. Вскинула голову – оконный проем был пуст.

Собрав воедино все, что в ней еще оставалось, Хана поднялась на ноги и побрела прочь. Золотые монеты у нее за спиной красили мостовую мимозовым цветом.

Ольга Рэйн

Зеркало Муаран

Все мы – призраки. Внутри нас живут те, кто были до нас.

Лиам Кэлланан

Мне хочется верить, что раньше я была совершенно нормальной, как все, и изменилась только недавно. Мне хочется думать, что у всех бывают странные мысли.

Например при виде мужа, чинящего полку, и разложенных рядом инструментов – каким крохотным усилием можно совместить затылок и молоток, каким необратимым будет это небольшое движение. Как просто столкнуть с крыши курящую рядом подругу – толчок между лопаток, нажим, короткое мгновение ожидания удара снизу, и она будет мертва, не успев толком понять, что же произошло. Как легко уронить младенца в стылую воду под мостом, по которой спешат на юг пористые весенние льдины, – он спит у меня на груди, он спеленут, он камнем исчезнет под поверхностью, шок ледяной воды убьет его мгновенно. Возможно, он даже не проснется.

Маленькие, острые, темные мысли толкаются в разум, как толкаются изнутри крохотные иголочки крови в отсиженную ногу. С мыслями нетрудно справиться, отодвинуть, притвориться, что их никогда не было. Подать мужу молоток, пошутив про руки-крюки. Докурить с подругой, попросить пудреницу, сказать: «Ну, рассказывай, теперь-то этот козел чего выкинул?» Прижать к груди сына – с облегчением, с бьющимся сердцем, чуть ли не со слезами, будто бы мы с ним оба только что избежали какой-то огромной бесформенной опасности. Покрыть поцелуями спящее личико, уложить младенца в коляску, убежать от реки, со страхом оглядываясь, не гонятся ли за нами от воды гибкие холодные твари.

Разве так бывает не у всех? Разве не отголосок это вечного кружения разума, в толще темных вод которого спят древние ящеры? Мертвое нельзя сделать живым, но живое легко сделать мертвым, и когда мы видим возможность, даже не испытывая к действию никакого сознательного желания, – ящеры ревут…

Да, мне хочется верить, что я была совершенно нормальной, как все, пока в меня не вселился дух Мари-Луизы Муаран.

– На следующей неделе опять в командировку, во Францию. – Тимур испустил неискренний тяжелый вздох человека, которому приходится по работе делать то, о чем многие мечтают как о чудесном досуге. Я вытащила голову из стиральной машинки, из барабана которой уже полчаса выбирала белые плевочки – Данька набил карманы туалетной бумагой, играя в мумий, да так и сунул брюки в стирку, – и посмотрела на него.

– О, – сказала я, возвращаясь к своему увлекательному занятию. – Бедняжка. Как тебя жаль.

– Поедешь со мной, Тань?

Я подскочила от неожиданности и сильно ударилась головой о дверцу машинки. Тим, смеясь, поднял меня, усадил за стол, дал пакет с горошком из морозилки и велел прижать ко лбу.

– Смотри, я знаю, что с деньгами сейчас не очень, но у тебя шенген до февраля, за мой билет и гостиницу платит фирма, правильно? То есть только твой билет и еда остается.

– Я буду много есть, – предупредила я, думая о французском хлебе, сыре, вине и ста пятнадцати видах мяса.

– Я тебя прокормлю, – пообещал мне муж.

– А Данька?

– Твоя мама его возьмет на четыре дня. Она сама предложила.

Я вздохнула. Это означало, что и сам романтический жест «ву ле ву аллер авек муа?» родился не в сердце Тимура, а в размышлениях моей мамы «как нам обустроить Танино счастье». Ну да нищему гордость – как корове седло. После многих лет беспробудного материнства с единственной поездкой к Тимкиным родственникам в Литву, всю неделю которой мы с Данькой мучились желудками (спонсор вашего пищевого отравления – шашлыки ИП Айвазян!), я готова была ехать куда угодно, не обращая внимания на мотивы приглашающей стороны. Сторона забрала горошек, хозяйственно убрала его обратно в холодильник и чмокнула меня в нос.

– Собирай чемодан и бери теплое, на юге Франции снег. Прилетим в Тулузу, потом на машине до Фуа. Будет здорово!

И Тимур ушел на работу, а я заметалась по квартире, одной рукой перебирая одежду, другой начищая картошку на ужин, а ногами влезая в сапоги, чтобы вот-вот уже идти за Данькой в садик по январской холодной слякоти.

– Это там мушкетеры были? – спросил Данька. Мы пытались подсовывать ему подходящую детскую литературу про осликов и айболитов, но человек, научившийся читать в четыре года, не испытывал особых затруднений с придвиганием стула и самостоятельным копанием на книжных полках. Я убрала «Камасутру» и «Иллюстрированную энциклопедию секса» под хлебницу на холодильнике и предоставила ребенку свободный выпас среди мушкетеров, робинзонов и гаррипоттеров.

– Привези мне пороховницу, – велел Данька, но объяснить, что это такое конкретно, не смог, хотя, что там держали порох, я и сама догадывалась. Пришлось гуглить.

– Чего это он вдруг? – подняла ухоженные брови подруга Лариса. – Ты же говорила, у вас… не очень все, и уже давно?

Я отпила кофе, машинально отмечая разницу между моими обкусанными ногтями и Ларискиным идеальным красным акрилом на ручке чашки.

– Ну, наверное, он тоже это видит и вот, делает шаги к тому, чтобы стало очень, как раньше…

– Ню-ню, – сказала Лариса, вздохнула и заказала пирожных.

– Видишь, любит же, – сказала мама. – Хочет, чтобы вы вместе время проводили, какие-то новые впечатления получали. Это в браке так важно!

– Ты же сама его и заставила.

– Не заставила, а намекнула!

Я провела всю жизнь, лавируя между маминых «намеков», тяжелых и мощных, как пушечные ядра на излете.

– Даньке не давай шоколад лопать, мам, а? Он на Новый год обожрался, я диатеза боюсь.

– Не учи ученого… съешь говна печеного, – с достоинством ответила моя мама, преподаватель литературы, я хрюкнула от неожиданности и потихоньку смеялась до самого вечера.

Всю поездку из Тулузы я клевала носом, на радостях напробовавшись вина в самолете и в ресторане аэропорта. Иногда я открывала глаза и видела замки на холмах – освещенные снизу яркими желтыми прожекторами, они выступали из темноты и казались то ли порталами в сказку, то ли спецэффектами из эпически-исторических драм. В комнате маленькой гостиницы были деревянные полы, раздвижные двероокна и большая кровать, застеленная полосатым бельем в цветах французского флага.

– Наш российский такой же триколор, – отметил Тимур. Он улыбнулся мне, но от предложения проявить патриотизм и показать французской кровати русский дух и задор отвелся усталостью.

Муж уснул, выставив из-под одеяла голое смуглое плечо, а я сидела у окна и смотрела на Францию. Под окном была речушка, утки крякали и по-хозяйски прогуливались вокруг. В стеклянную дверь заглянула овца, несколько минут стояла неподвижно, потом ушла. Я попыталась вспомнить, когда у нас с Тимуром в последний раз был полноценный запоминающийся секс, а не редкая минутная возня в темноте. Получалось, что еще до рождения Даньки, от этой мысли мне стало тоскливо, и я тоже легла спать, чтобы не думать ее снова и снова с пьяным упорством.

Утром я не смогла рано проснуться, и Тимур уехал на работу, забрав машину. Весь день я бродила по засыпанным подтаявшим снегом пригородам Фуа, отмечая сходства и различия между провинциальной Францией и средней полосой России. Деревья, сугробы, овцы и уточки выглядели совершенно так же. Дома и заборы, конечно, отличались, и почему-то было меньше грязи, хотя, казалось бы, этой субстанции везде должно быть поровну.

Крыша одного из домов была украшена рождественской инсталляцией Санта-Клауса в натуральную величину – изначально он, видимо, лез в трубу с мешком подарков, но от ветра и снега сполз, перевернулся, облез и стал ужасно похож на разлагающийся труп повешенного за ногу старика, сохранившего при этом остатки добродушной комичности. Ветер трепал красный целлофан его кафтана, пластиковая борода висела серыми космами. Я долго смотрела на мертвый символ праздничных надежд, потом вернулась в гостиницу – с красным замерзшим носом и промокшими ногами.

– Мне надо позвонить, – сказал Тимур вечером, переодевшись из костюма в джинсы. – Я выйду на улицу, ага?

– Звони отсюда. Я не буду подслушивать.

Если бы я писала это в скайпе, вместо точки поставила бы смайлик – робкую улыбку. Вместо этого пришлось по старинке изображать эмоцию на лице.

– Не, там по работе всякое, я лучше выйду…

Через пять минут я накинула плащ и вышла за ним, не признаваясь самой себе в желании подслушать, убедиться, что он говорит о поставках мебели, тайнах выдвижных полок и комплектации кухонных уголков. Тимур сидел и разговаривал в машине, лицо у него было нахмуренное, он дергал уголком рта и жестикулировал. Мне не было слышно, о чем он говорил, а по губам читать я не умела и не хотела, чтобы он меня заметил.

Мы поужинали в техасском гриле, муж все время подливал мне вина и заказывал еще.

– Красное, под мясо хорошо же!

Мы много смеялись, обсуждали Даньку, Францию, мебель и еду.

– Я хочу на работу, – сказала я. – Надоело дома сидеть. Лариска обещала с шефом поговорить, меня могут обратно взять. Ну и деньги…

– Деньги, деньги. «Всего шесть букв, а какая в них сила», – с невеселой усмешкой процитировал Тимур.

В номере он помог мне раздеться и уложил спать, а сам сел работать с документами. Я смотрела через комнату на его красивое лицо в желтом свете лампы, руки с длинными пальцами, и твердо решила дождаться, когда он закончит, и посягнуть на его добродетель. Но он работал сосредоточенно и долго, а я была слишком пьяна.

Утром мы вместе позавтракали. Когда Тимур пошел в душ, я попыталась влезть в телефон, но он поменял пароль, и я не смогла его угадать.

– Завтра вместе погуляем, – сказал муж, высаживая меня на остановке в центре города. – Я надеюсь сегодня все вопросы порешать. А сегодня, – он посмотрел на часы, – у тебя полдня на разграбление города. В шесть будь здесь. Ты часы-то перевела на местное время?

Я бродила по узким улочкам среди ярких домов с цветами на подоконниках, равнодушных французских кошек, много курящих аборигенов и кучек собачьего дерьма на старинной брусчатке. Сувениры, как и везде, были неприлично дорогими и сделанными в Китае, пороховниц не продавали.

Свернув в крохотный переулок, я оказалась перед темноватой витриной, полной странных и очень старых предметов. Сквозь толстое стекло на меня с пыльной ненавистью смотрела голова страуса, рядом стояла высокая ваза с лепниной, натюрморт с окровавленными фазанами в золоченой раме и серебряное блюдо с гербом, согласно подписи на ценнике, самого Симона де Монфора.

– Пороховница! – тихо воскликнула я. – Вот где я тебя найду!

В ломбарде было тепло и пахло старым временем, потом и сладким табаком. Пожилой хозяин-араб оценивающе на меня взглянул, кивнул и продолжил курить кальян и смотреть на маленьком телевизоре на прилавке «Крепкий орешек» с французскими титрами.

В магазине была уйма странных предметов, суть и назначение многих из них уже затерялись в потоке времени. Что вот это такое, на длинной ручке? Глазовыколупывательница или ржавая ложка для старинного мороженого? Что держали в этом кисете, похожем на мошонку старого ослика? Табак? Деньги?

Я положила мошонку на стол и сняла с полки зеленый чемоданчик, почти формата А4. Он был отделан мягкой кожей, внутри крышки крепились зеркало на ручке и щетка для волос, а в основном отделении лежал тонкий журнал – титульный лист был вырван, первые несколько страниц покрыты мелкими нечитаемыми закорючками, остальные – пусты.

«Несессер» – я вспомнила слово, которым такие штуки назывались. Я смотрела на него и понимала, что мне нужно его купить. Мне редко хотелось каких-то определенных покупок, за исключением книг или настольных игр, но пару раз в жизни у меня уже бывало такое чувство – что мне обязательно нужно получить вот эту вещь. Так когда-то я увидела в магазине платье цвета летнего вечера, которое стоило две моих зарплаты. В магазине оно было одно, поэтому я срочно заняла денег у мамы и потом три месяца ела доширак и яблоки, бесплатно собранные на Ларискиной даче. Надев это платье, я познакомилась с Тимуром – он потом говорил, что заметил вначале именно его удивительный, глубокий цвет, потом – летящие линии, потом – меня внутри платья. С тех пор, как родился Данька, мне ни разу не удавалось в него влезть, оно висело в шкафу сброшенной кожей, лепестком прошлого цветения. Иногда я открывала створку и прижималась лицом к гладкой ткани.

Мой французский был рудиментарен, а продавец говорил на нем совсем с другим жутким акцентом. Да, прекрасный несессер, стоит каждого цента своих двухсот евро. Начало двадцатого века, очень ценная вещь, сто восемьдесят – и точка. Местный старик умер, осталась большая квартира, полная старого хлама, – но эта вот вещь отличная, меньше чем за сто пятьдесят отдать никак.

– Тим, прости, я себе сувенир купила, – сказала я вечером виновато. – Дороговато для старой фигни, целая сотня. Но мне очень надо было.

Тимур осмотрел покупку без интереса, кивнул.

– Нормальная старая фигня, – сказал он. – Слушай, Танюш, прости, но завтра ехать надо, не выйдет по городу погулять. Я замок хотел тоже посмотреть, но вот так… вызывают. Билеты в аэропорту поменяем, они у нас «гибкие», в течение дня улетим… Ну не расстраивайся, а?

За ужином я целенаправленно не пила, а когда вернулись в номер, прижалась к нему, потянулась поцеловать.

– Тань… погоди… мне позвонить надо…

– Завтра, – сказала я, слыша мольбу в своем голосе. – Пожалуйста, Тим… Ты мне нужен.

Он сдался, ответил на мой поцелуй, устремился ко мне. Через несколько минут его телефон зазвонил, я повернула голову, но Тимур потянулся и сбросил его на пол.

– Неважно, – сказал он, – перезвонят.

Я уснула на его плече, вдыхая его запах, не в силах двинуться с места, а проснулась на другом конце кровати, одна. Часы на стене светились мягким синим светом и показывали час ночи. Тим улыбался во сне. Я придвинулась поближе, положила руку ему на грудь и поцеловала смуглое плечо.

– Лариска моя, – пробормотал он, не просыпаясь, и сжал мою руку своей. – Ларочка…

Первые полчаса я лежала, замерев, как кролик перед гадюкой, боясь пошевелиться, пытаясь убедить себя, что мне послышалось. Следующие полчаса я дрожала – сквозь меня будто катились волны горячей ртути, тяжелые, раскаленные, ядовитые. Каждое опоздание Тимура, каждая ремарка Ларисы, каждый взгляд через стол в компании, улыбки, жесты были как кусочки пазла, собрав который, я увидела себя – нелюбимую, подурневшую, дважды обманутую. Я вылезла из кровати и на подгибающихся ногах, по стеночке, дошла до стола, включила лампу – с вызовом, пусть муж проснется, чтобы я могла вцепиться ему в лицо.

Я открыла несессер, мягкая кожа его казалась теплой, живой. В зеркале отразились мои безумные, широко раскрытые глаза, белые, без кровинки губы. Я взяла ручку с логотипом гостиницы, пролистала тонкий журнал до первой чистой страницы. Бумага была старой-старой, шероховатой, нежно-кофейного цвета.

«Я хочу умереть», – написала я в три часа ночи, в начале ведьминого часа, когда истончается грань между мирами. Хочу умереть, хочу умереть. Так я исписала всю страницу, потом снова уставилась в зеркало, пытаясь выжечь боль из своих глаз. Мне показалось, что лицо мое немного изменилось – черты заострились, брови приподнялись. Я смотрела на себя долго, светящиеся синие стрелки на стене почти завершили круг.

«Хочу, чтобы он умер», – написала я в конце часа, всего один раз. Закрыла журнал и с удивлением увидела, как уголки моих губ в зеркале приподнялись в бледной улыбке. Я поняла, что очень устала, и легла в кровать, накрылась одеялом. Тимур начал храпеть, я легонько толкнула его, он чему-то рассмеялся во сне и повернулся на бок. Стало тихо. Я уснула.

«Какой отвратительный сон», – подумала я утром. Облегчение длилось всего несколько секунд, потом пришло понимание. Тимур вышел из душа, улыбаясь, сел рядом на кровать, горячо, мокро поцеловал меня в губы.

– Поехали домой, – сказал он. – Родина-мать зовет. Я по Даньке соскучился…

Мне очень хотелось оказаться рядом с сыном прямо сейчас, обнять его, сонного, теплого, раствориться в любви к ребенку, в которой предательство и обман почти невозможны. Но телепортацию пока не изобрели, и мне предстояли десять часов дороги с человеком, от которого хотелось быть как можно дальше. Надо было улыбаться и разговаривать, потому что я пока не могла решить, что мне делать с тем, что я узнала. Хотя глагол «узнала» не подходил, ведь я не получила никакой новой информации. Я просто увидела под другим углом то, что происходило уже больше года.

– Ты чего, Тань?

«Скажи, что заболела, – прошептал мне голос. – Этим он объяснит себе любые странности в твоем поведении, если вдруг ими озаботится».

– Я заболела, – сказала я и покашляла для убедительности. – Нездоровится. Горло дерет – говорить больно, и голова чугунная. Ноги промочила позавчера…

– Ты же моя бедная! Ну не говори, побереги горло. Мы семь лет женаты, должны уже спокойно переносить совместное молчание… Кстати, я выйду позвоню, ага? По работе надо.

Он вышел, сел в машину и набрал номер, я не сомневалась, чей. Я смотрела из-за занавески – у него сделалось мечтательное, радостное лицо, такое когда-то у него было только для меня. Я села к столу, открыла несессер, вытащила из крышки зеркало и щетку. Держа зеркало в руке, начала расчесывать волосы.

«Сто раз утром, сто раз вечером, – сказала Мари-Луиза, – и волосы будут как шелк, живой драгоценный шелк, все они будут дрожать от желания дотронуться до них, запустить в них пальцы…»

Самое странное, что меня совсем не озаботило – как я вдруг поняла, что несессер и зеркало принадлежали женщине по имени Мари-Луиза, почему она очутилась в моей голове и отчего мои глаза в зеркале вдруг показались гораздо светлее, чем были, из темно-карих стали ореховыми.

– Мама! – Данька бросился мне на шею, он, казалось, вырос и повзрослел за четыре дня, изменился, как и я.

– Я не нашла тебе пороховницу, – сказала я, обнимая его, вдыхая его запах, сжимая веки, чтобы не разреветься.

– Ну и ничего, – ответил Данька. – Будет еще у нас порох в пороховницах, мам!

Я ждала, что моя мама, большой любитель метких народных фраз, скажет про ягоды в ягодицах, и уже приготовила улыбку. Но она подошла поближе и положила мне руку на плечо.

– У тебя все в порядке, доченька? – спросила она, внимательно глядя мне в лицо. – Вы хорошо съездили? Ты отдохнула хоть немножко?

Я кивала.

– Тань… – начала мама, но Тимур, заскучавший в машине, забибикал нетерпеливо, и мы быстренько распрощались.

Если я смотрела не прямо, а немножко мимо, не фокусируя взгляд, то видела Мари-Луизу в зеркале несессера, она склонялась над столом и писала длинной перьевой ручкой – изящные завитки тонких черных букв, изящные завитки тонких светлых волос.

Первый раз меня продала мать. Мы жили очень бедно для нашего положения, и, когда у семьи появился покровитель – второй муж покойной мачехи моего отца, мама была готова на все, чтобы получить хотя бы небольшую финансовую помощь и надежду на строчку в завещании. Его звали Виктор Агоштон, он был венгерским дворянином, каким по рождению считался и мой отец. Ему было за восемьдесят, мне – восемь. Он приезжал к нам раз в неделю, иногда два, и требовал, чтобы за ужином я сидела у него на коленях. Учитывая, что он платил за ужин, никто не возражал, хоть отец поначалу и хмурился. Моего согласия никто не спрашивал.

– Grand-père любит детей, – говорила мама. – Очарование юности утешает старость.

Дедушка Виктор просовывал руку мне под юбку и больно меня щипал.

– Закричишь – ущипну посильнее, да с ногтями, – шептал он мне в ухо, потом улыбался и громко говорил слуге налить ему бокал кларету. Синяки у меня не сходили, иногда было больно мочиться.

– Я понимаю, что происходящее тебе неприятно, дочь, – говорила мама, поджимая губы. – Если бы у меня был выбор, я бы этого старого козла на порог не пускала. Но нужно платить за школу твоим братьям…

Иногда дедушка потихоньку расстегивал штаны и заставлял меня сидеть на мягкой, мясистой выпуклости, которая слегка твердела и вызывала у меня сильное отвращение.

Через два года он умер, и мы поехали на поминки. Гроб был выставлен в небольшой гостиной синего бархата, украшенной цветами. Наша семья простилась с усопшим, по очереди клюнув его в холодный лоб, но я спряталась за портьерой и от поцелуя воздержалась. Прибыл дедушкин адвокат, и все прошли в гостиную для чтения завещания. Я вылезла из своего укрытия, подошла к гробу и расстегнула мертвецу штаны. Мертвая плоть была морщинистой и мягкой, как я и ощущала ее раньше, но никакого сходства с le saucisson, как шутили дети прислуги, я не заметила. Я открыла украденную у брата бритву, натянула кожу и полоснула несколько раз, пока у меня в руке не оказался холодный кусок мяса. Крови не было, бальзамировщики слили ее, когда подготавливали тело, – старший брат в подробностях живописал мне процедуру по пути сюда, а мама была вся в своих мыслях и не прерывала его. Я застегнула на мертвеце штаны, поправила костюм и завернула свою долю дедушкиного наследства в платок.

– Старый козел нам почти ничего не оставил, – говорила мама, когда мы ехали домой, и плакала холодными злыми слезами.

Я закопала доставшийся мне кусок Виктора Агоштона в глубине сада, за большим кустом, обозначила место приметным белым камнем и под настроение бегала туда справлять нужду.

Дни покатились, как обычно, как будто ничего не изменилось. Я готовила мужу и сыну завтрак, целовала Тиму в прихожей, смотрела в окно, как он выруливает со стоянки во дворе и уезжает. Отводила Даньку в сад, а потом садилась перед несессером, расчесывала волосы щеткой Мари-Луизы и смотрела в ее зеркало. С каждым днем глаза мои казались все светлее, и я все больше понимала в ее коротких записях – нечитаемой скорописи на смеси французского и венгерского.

«Зачем ты подвергаешь себя унижению? – спрашивала она меня. – Почему ты ничего не делаешь?»

– Потому что боюсь, – говорила я. – И надеюсь, что все окажется большой ошибкой. И мне ничего не надо будет делать. Когда мои родители развелись, я очень страдала, и не уверена, что до конца их простила. Как я могу так поступить с Данькой? Как?

«Зачем тебе развод? Ты же знаешь, чего на самом деле хочешь…»

Второй раз меня продал отец – на этот раз задорого, но опять не спросив моего согласия. К двадцати годам я стала очень красива, и на мне пожелал жениться Пьер Равель, дважды вдовец и однажды банкир.

– Он возьмет тебя без приданого, – говорил отец, набивая трубку табаком и не глядя мне в глаза. – Подумать только, каким это будет финансовым облегчением для семьи…

Пьер был толстым, грубым, волосатым. Он купил большой особняк «для нашей большой семьи» и стал ждать от меня приплода, не зря же женился на молоденькой. Дом мне нравился, муж – нет. В обществе мне с ним часто бывало стыдно, наедине в гостиной – скучно, а в спальне – противно. У него была большая коллекция порнографических дагеротипов, он любил отпускать на вечер всю прислугу и разыгрывать со мною сцены с этих снимков.

Он был верен мне чуть больше года, затем вернулся к своим прежним привычкам – бордели и заезжие танцовщицы. Мне не было жалко его толстого, перевитого венами la bitte, но я боялась венерических заболеваний и испытывала отвращение от мысли, что муж касается меня руками, которыми трогает других, грязных женщин…

…Через два месяца я получила письмо от Пьера – он писал, что бросает меня ради одной из своих шлюх, уезжает с ней в Италию, а меня больше не желает видеть. К этому времени моя беременность была уже заметна, люди жалели меня и не задавали лишних вопросов. Да и тех, кто хорошо знал Пьера, не особенно удивил его поступок.

Раз в неделю я, как и раньше, отпускала всех слуг и оставалась в особняке одна. Я зажигала свечи в подсвечнике и спускалась в обитую цинком кладовую, ключ от которой был только у меня. Я подолгу сидела в кресле-качалке рядом с Пьером, с интересом наблюдая за изменениями в его теле. Он смердел не так уж сильно – в подвале было прохладно и сухо, предыдущие хозяева оборудовали его для хранения припасов, и, похоже, в рассказах о свойствах цинка было много правды. Иногда я разговаривала с мужем, находя его в теперешнем состоянии куда более приятным собеседником, чем раньше.

Наш сын, Карл, родился так тяжело, будто хотел отомстить мне за отца. Я измучилась и потеряла много крови. Младенец лежал в колыбели рядом со мной и издавал странные пищащие звуки, которые меня раздражали. Молоко у меня, к счастью, не пришло, и доктор предложил попробовать «растворимую смесь Лебига для здоровья младенцев». На коробке толстый и румяный малыш тянулся к бутылке с соской, а снизу за ним завистливо наблюдал большой серый кот. Я разводила смесь водой и давала ребенку каждые четыре часа, как рекомендовал на инструкции месье Лебиг. По большому счету, мне было все равно, выживет ли Карл, но я затратила много сил и труда, его рожая, и не дать ему шанса казалось растратой. Я использовала кипяченую воду, а не грязную, которая наверняка бы быстро избавила меня от радостей материнства. На ночь, впрочем, я добавляла в бутылку бренди, чтобы Карл не квакал, просыпаясь, и не будил меня.

– Ну, что у тебя нового? – спросила я Лариску. – Рассказывай. На личном фронте как?

Она пожала плечами, отпила кофе, промямлила неубедительно про «ну есть один, посмотрим».

– Женатый, что ли? – спросила я, изображая невинное, неосуждающее любопытство.

– Вроде того, – вздохнула Лариса. – Все сложно… Ты, Тань, кстати, хорошо очень выглядишь. Похудела, осунулась. И глаза совсем иначе блестят. Молодец!

От нотки снисходительного удивления в ее голосе я очень захотела вцепиться ей в морду.

Я купила веб-камеру, поставила ее на запись на кухне, откуда Тимуру нравилось звонить, и стала ждать. Через неделю, анализируя видео по кадрам, я узнала пароль к его телефону.

– Ура! Бассейн! – кричал Данька и мчался сломя голову по скользким плитам к воде, а мы спешили за ним из семейной раздевалки и кричали, чтобы он не бежал. Я представляла, как он поскальзывается и грохается спиной на кафель, и у меня самой мороз шел по позвоночнику.

– Буду мырять!

– Мыряй за ним, – велела я Тиме, – я наши вещи все отнесу в шкафчик…

Тимур кивнул и бросился к бассейну. Я закрылась в раздевалке и просмотрела его телефон, чувствуя, как превращаюсь в лед. Превращаться в лед было больно.

Эсэмэски – «я люблю тебя», «не могу уснуть, думаю о тебе» и «хочу тебя прямо сейчас» – выжигались на мне огненными письменами. Там были фотографии – селфи их прижатых друг к другу лиц, снимки их прижатых или готовых прижаться друг к другу тел. А на заставке по-прежнему невинно улыбались мы с Данькой – счастливые лица, его пятый день рождения, торт в виде Губки Боба.

Я надела купальник, отнесла вещи в шкафчик, закрыла его на замок и вышла в бассейн. Тима помахал мне рукой и с криком исчез под водой – на него, рыча, нападала огромная, не очень хорошо плавающая акула и терзала его плоть.

– Мама, прыгай, будешь китом! – позвал меня Данька.

Я улыбалась так старательно, что у меня заболели уши.

«Впусти, – говорила Мари-Луиза, – впусти меня. Сама ты не справишься. Они причинили тебе зло, а зло должно быть наказано».

Она скрывала от меня свое полное имя, но однажды я увидела, как оно отразилось в зеркале несессера, когда она в задумчивости написала его на странице журнала. Она бросила на меня испуганный взгляд, вырвала страницу и сожгла ее на пламени свечи, поворачивая, чтобы быстрее горело.

Муаран. Ее звали Мари-Луиза Муаран.

Гугл знает почти все и переводит с любого языка. Когда я узнала, кем она была, когда я нашла отголоски старых легенд о красивой богатой женщине в подвале, полном мертвецов, я испугалась. Но было поздно, ведь я уже впустила ее.

Я вышла замуж за Энрике Муарана, красивого, как кудрявый ангел со старых картин в Лувре. Впервые мне хотелось касаться мужского тела, вдыхать пряный запах кожи, целовать темные губы. Он не был богат, но денег у меня было довольно – из Испании пришло щедро оплаченное мною и хорошо подделанное официальное свидетельство о смерти Пьера Равеля в автокатастрофе. Автомобили только начинали появляться тут и там, люди их или хотели, или боялись, поэтому факт, что один из них убил моего распутного первого мужа, никого не удивил.

Энрике не стеснялся тратить мои деньги – мне это не нравилось, и мы сильно ссорились, кричали друг на друга, иногда он бил посуду. Но потом он целовал меня, шептал нежности, покусывая мочку моего уха, и я не могла на него злиться. Я была счастлива с ним семь месяцев и десять дней. На одиннадцатый я отправилась с визитом к родителям в Тулузу – чтобы отвезти им Карла, мальчишка рос неуклюжим и не очень умным, это выводило меня из себя, – и решила вернуться на пару дней пораньше. На станции дилижансов я столкнулась с нашей кухаркой, собиравшейся навестить сестру в Тарасконе – хозяин отпустил до моего возвращения всю прислугу, кроме дворецкого Симона.

Я потихоньку открыла дверь своим ключом, прокралась вверх по лестнице – и поняла, почему Энрике оставил дворецкого. Симон был очень, очень занят с ним в будуаре. В моем будуаре. Я украдкой, из-за ширмы, понаблюдала за их занятиями, под их стоны и крики спустилась в свой подвал. У меня было два яда – мучительный быстрый и очень мучительный медленный. Я должна была признать, что испытала некоторое возбуждение, наблюдая красивые крепкие тела, соединенные в античной страсти. За это томление я уменьшила им наказание до быстродействующего яда. Но они оба предали меня, поэтому должны были умереть. На столике у дверей будуара стояли графин и два бокала. Я насыпала в графин цианид, потрясла его, тихо поставила обратно на столик и ретировалась в коридор. Энрике всегда хотел пить после tirer son coup, а вино было хорошим анжуйским, которое так приятно смаковать вдвоем…

Я подпорола подкладку несессера и нашла два стеклянных флакона. В одном был бесцветный цианид, купленный Мари-Луизой в Париже, «чтобы травить ос», быстрая смерть. В другом – серый порошок грибов, которые она разводила в своем подвале. Медленная, мучительная смерть, причину которой гораздо сложнее определить, если тело найдут.

«Я могу все сделать сама, – сказала мне Мари-Луиза. – Если ты не хочешь смотреть… Я любила смотреть. Интересно смотреть, как люди умирают. К этому даже может появиться пристрастие…»

Я отвезла Даньку к маме на воскресенье. Мама приготовила запеканку и заставила меня поесть.

– Совсем отощала, – сказала она грустно. – Диета, что ли? Не дури, Танюш, желудок посадишь.

Данька попросил достать старые фотоальбомы, мама растопила печку, мы сидели и смеялись, перебирая мои смешные детские фотографии. Вот у меня ветрянка, и я реву во весь рот, пятнистая, как леопард. Вот я в зоопарке и смеюсь, потому что на меня плюнул верблюд. Данька заливался хохотом, мама улыбалась, и мне очень хотелось навсегда остаться в этой комнате, в этом тепле, в желтом свете лампы, с этой женщиной и с этим мальчишкой. Но Мари-Луиза никого никогда не отпускала и не прощала, и тот факт, что она была мертва уже сто пять лет, ничего не менял.

– Конечно, приезжай, – сказала Лариска, немного удивленно, но с энтузиазмом. – У меня бутылка мартини с Нового года стоит. И водка в морозилке, если мы как по старой памяти. «Смешать, но не взбалтывать», помнишь?

Тимур не пришел в восторг от предстоящего веселья «между нами девочками». Учитывая ситуацию и возможности информационных утечек, я его прекрасно понимала.

– Ужин в духовке, – сказала я. – Говядина с грибами, твоя любимая. Я кастрюльку отложила Лариске, она тоже любит. У вас с ней вообще вкусы совпадают…

Тимур нахмурился, но я солнечно улыбнулась.

– Такси внизу ждет. Пока-пока!

Он потянулся меня поцеловать, и я чмокнула его в ответ.

– Долго не сидите, – сказал он наконец. – Я не буду ложиться, тебя дождусь.

Я не знала, не выветрились ли за сто с лишним лет волшебные свойства ядовитого грибного порошка, поэтому бухнула в подливку весь флакон.

Лариска очень нервничала, открывая мне дверь.

– Сто лет не собирались, – сказала она и повела меня на кухню.

«Здесь ли они встречаются с Тимуром?» – думала я, исподтишка оглядывалась в поисках улик, знаков, свидетельств места.

– Ой, хорошо, что ты закуску привезла. – Она засунула в микроволновку мою кастрюльку. – А то я только с работы, голодная как собака. Помню-помню, как ты вкусно готовишь, ты всегда такая домовитая была, не то что я…

Я мысленно закричала. Нет, нет, я так не могла. Я открыла рот, чтобы сказать: «Пойдем отсюда, пиццерия за углом, там выпьем и поговорим, я все знаю, расскажи мне, почему, Ларка, как ты могла, я же знаю, что ты меня любишь?» – но Мари-Луиза закрыла его, заперла мой голос, завладела моим телом.

– Это все тебе, – сказала она. – Я дома поела. Ты что-то о мартини говорила?

Отравление – самый легкий вид убийства. Но так убить можно только тех, кто тебе безусловно доверяет. Кто тебя любит или верит в то, что их любишь ты. Мари-Луиза болтала с Лариской о неважных мелочах и прихлебывала мартини. Смотрела, как та ест рагу, яд которого уже через пару часов начнет необратимо разрушать ее печень, связывать в клетках ферменты, принимающие кислород. Я при этом испытывала предельную отстраненность и даже иногда провалы в присутствии в собственном теле. Я вздохнула, отхлебнула вина – и вдруг стало на час позже. Лариска потерла виски.

– Что-то не зашло мне сегодня мартини, – сказала она, извиняясь. – Танюш, давай мы на той неделе продолжим, а? Спать хочется ужасно, на работе такие перегрузки. Везет тебе, что есть пока повод дома посидеть, я даже иногда завидую…

И осеклась, замолчала виновато. Мари-Луиза нежно улыбнулась и поцеловала ее в щеку напоследок.

– Я так не могу, – сказала я ей в зеркале лифта, мутном, грязном, с потертой, но читаемой надписью «Света = ТВАРЮГА». – Я не могу. Уходи. Я вызову скорую. Еще не поздно…

«Уже поздно, – сказала она. – Ты уже согрешила. Ты уже не сможешь убрать грех из своей души, яд из крови отравленных, а меня – из себя».

Тимур спал, ужин был весь съеден, посудомойка деловито гудела. Все было как обычно, будто бы ничего не случилось. Я хотела разбудить мужа, спросить, как он себя чувствует, поцеловать его, заняться с ним любовью, попросить у него прощения… Но вместо этого я достала зеркало и села расчесывать волосы.

«Не глупи. Ведь он по сути уже мертв. Еще дышит, но безнадежно мертв».

Мари-Луиза мягко отодвинула меня и села рядом с Тимуром. Она любила сидеть рядом с мертвецами.

За пять лет мое подземелье наполнилось гостями. Я часто ужинала в ресторанах, меня приглашали на вечеринки. Я знала, какое впечатление производят мои глаза – зеленая морская вода – и волосы – сияющий шелк. Мужчинам хотелось до них дотронуться.

Они все были приезжими – с местными связываться казалось небезопасным. Они все были женатыми – и, предавая своих жен, заслуживали наказания. Они все обладали привлекательной внешностью – чтобы быть мне под стать.

Их было уже одиннадцать. Складировать трупы на полу стало неэстетично, и я заказала для своих любовников узкие сосновые гробы – у гробовщика в другом департаменте, представившись экономкой дома для чахоточных. За крупный заказ сейчас и возможность последующих он дал мне хорошую скидку.

Потом я совершила ошибку, которая стоила мне душевного спокойствия и какого-никакого счастья. Я забыла запереть дверь в подвал. Я сидела в своем кресле-качалке с бокалом вина, когда вдруг услышала детский голос.

– Мама? – позвал Карл, толкая тяжелую дверь. – Я проснулся от того, что мне приснился кошмар, я не мог вас найти, в доме было пусто, я искал, искал, и…

Он замер, открыв рот, вбирая в себя невероятную картину – тускло-металлические стены, горящие свечи, стоящие кругом гробы с телами в различных стадиях разложения, и я в центре, в белом кружевном пеньюаре. Он повернулся и бросился бежать с ужасным криком, я вскочила и побежала за ним. Я схватила его за шею, просто чтобы он замолчал, чтобы прервался этот испуганный, рвущий мои уши вопль. Я не знала, что теперь делать – ведь мальчишка был глуп, труслив, болтлив и не очень ко мне привязан. Я не собиралась его душить, но получилось так, что, когда я разжала пальцы, он был уже мертв и осел на ступени с мягким стуком. Я села рядом и заплакала – впервые за много лет.

Я не любила сына, но он когда-то рос во мне, был создан моей плотью. Я не могла оставить его в подвале и не могла вынести из дома так, чтобы точно никто не увидел… не могла вынести целиком. Я подняла еще теплого Карла на руки и отнесла в ванную, потом сходила за разделочным ножом…

Тимур проснулся под утро, хрипя и держась за живот. Он попытался встать и не смог.

– Тань, мне что-то… как-то мне… вызывай скорую, плохо…

– Нет, – сказала я из кресла. Он поднял голову, посмотрел на меня с ужасом, не понимая.

– Танюш, я не шучу… Живот крутит, и в голове странно… Так хреново еще никогда-а-а…

Я заскулила и потянулась за телефоном. Но не смогла его удержать, потому что чужая воля скрутила меня, обездвижила, заставила смотреть, как корчится на кровати Тимка, как он падает на пол, пытается ползти, оставляя за собой желтую ленту рвоты…

– Я передумала, – говорила я одними губами. – Я так не могу. Я не хочу. Я хочу все исправить. Дай мне позвонить…

Но меня уже практически не было, была только она.

Потом время снова понеслось скачками, цифры на часах менялись, я почти ничего не помнила. Серое неподвижное лицо Тимура – он умер, он умер, он умер. Рассвет за окном. Тяжесть тела. Ванная, белый кафель – Тимка сам клал. Ножи, острые – Тимка сам точил. Треск одежды, хруст костей. Темная кровь. Черные мешки. Прозрачная вода. Перчатки. Белизна. Развода не будет. Дележки не будет. Опеки не будет. Данька мой. Рассвет за окном. Опять рассвет? Время замкнулось. Я пью чай на кухне. Везде сильно пахнет апельсиновым освежителем воздуха, и чай на вкус как химический апельсин. На часах одиннадцать утра. В коридоре на полу детские кроссовки. Данькины кроссовки, в которых я давно, в прошлой жизни, отвезла его к маме.

Ужас выбрасывает меня из ступора. Где мой сын? Где мой телефон?

– Мама, – сказала я мертвым голосом. – Где Данька?

– Как где? – с ужасом спросила мама. – Ты же приехала вечером вчера и его забрала… Ты смотрела странно, я засомневалась, но Данька так тебе обрадовался, кинулся, домой запросился. Он что, не в садике? Таня, что происходит? Таня! – она кричала. – Таня, я сейчас приеду! Ты дома? Никуда не уходи, доченька, я со всем разберусь, сейчас в садик позвоню и выезжаю!

Я уронила телефон, подняла к лицу руки. Они тряслись и были такими обескровленными, что лунки ногтей казались голубыми. Я ничего не помнила о предыдущей ночи. Наверное, Тимур пораньше уехал на работу. Наверное, я вчера уложила Даньку, уснула, проснулась и на автомате отвела его в садик. Наверное. Я делала это сотни раз, на автомате. Сейчас я в шоке, и события могли просто не записаться… Почему у меня под ногтями красное? Почему моя правая рука помнит тяжесть ножа и хрусткое сопротивление под лезвием?

Шатаясь, я дошла до детской и открыла дверь. Пусто. Дверца шкафа чуть приоткрыта. На полосатом икеевском коврике – единственная капля крови, она могла упасть из разбитого носа, порезанной коленки, откуда угодно, жизнь мальчишек полна маленьких травматических драм… Под одеялом на кровати круглел предмет размером с дыню, размером с небольшой цветной мяч, который обычно жил под кроватью у Даньки, размером с его любимого игрушечного толстого пингвина Джонни. Я беззвучно закричала и сползла по стене.

Пожалуйста, пожалуйста, господи, пусть Данька в садике, а на кровати – пингвин или мяч. Пусть меня веками растворяют в серной кислоте, переваривают черви, жгут в углях, наматывают мои внутренности на вилы. Пусть, пусть, я готова, лишь бы мяч…

Зазвонил телефон. Не обращая на него внимания, я дошла до кухни, открыла несессер и достала из крышки зеркало. Мои глаза в нем были светло-зелеными, как морская вода. Мари-Луиза улыбнулась мне. Я разбила зеркало об угол стола и подняла самый большой и длинный осколок. Сжимая его в руке и чувствуя горячую жидкость между пальцами, я шагнула обратно в Данькину комнату. Приложила к горлу острое стекло и взялась за край одеяла.

Если вдруг это не пингвин и не мяч… Если… Мой любимый, золотой мальчик, мой маленький мушкетер, моя душа – подожди. Задержись на минутку среди облачных полей, воздушных замков, стадионов для квиддича, океанов с добрыми акулами, деревянных слонов, говорящих пингвинов, теплых островов, из джунглей которых взлетают стаи попугаев. Подожди меня, подожди, не уходи без меня.

Мама идет.

Олег Кожин

Чистые руки

Человеку… довольно иногда созданного им самим призрака, чтобы решить дело в любую сторону, а затем – легче умереть, чем признаться в ошибке.

Александр С. Грин

– Кровь не дерьмо, – бывало, говорил Денису Папаша. – Так-то тоже физиология, но благороднее и пахнет не в пример приятней. Это тебе не сперму с диванов оттирать и не очки драить. У нас с тобой, Деня, клининг высшего порядка.

Папаша начинал бизнес в девяностые и млел от забугорных словечек. Дворники, ассенизаторы, уборщики – это все тупорогие совки, а Папаша с Деней – клининг-менеджеры фирмы «Чистые руки». Клиентуре нравилось. Клиентура тоже начинала в девяностые и знала цену уместным понтам. А цена Папашиных понтов была по карману далеко не каждому.

В мелочах Папаша лукавил, приходилось им убирать и сперму, и дерьмо, и рвоту, но в глобальном смысле был прав. Кровь являлась жизненной силой их маленького сверхприбыльного бизнеса. Билась в его венах, гоняла сердце, смазывала скрипучие шестеренки. Чужая кровь. Много чужой крови.

На зеркале в прихожей растянулся отпечаток ладони. Длинноворсный ковер в гостиной, похожий на шкуру снежного человека, багровел влажными кляксами. Следы босых ног разбежались по всему дому. Поначалу яркие, насыщенные, шагов через десять они бледнели, истончались, еще через десять исчезали вовсе. Для невооруженного взгляда. Эксперт с нужными реагентами и оборудованием разговорит даже многократно замытую кровь.

Когда работы непочатый край, начинать нужно с простого. Денис присел на корточки, ловко скрутил ковер в рулон, уложил на загодя расстеленный полиэтилен. Подсохшие пятна на ламинате топорщились выдранными белыми волосками. Денис щедро обрызгал их из пульверизатора, пусть отмокают. Прошелся губкой по резному журнальному столику. Тщательно осмотрев диван, срезал кусок кожи, сантиметров двадцать на двадцать, и вытащил из-под него набивку, мало ли.

Завтра утром в особняк зайдет бригада молчаливых таджиков, и диван, а с ним вместе столик, ламинат и много чего еще – Денис составит обстоятельный список, – отправятся на городскую свалку. К вечеру от них останется только зола, да и ту вскорости растащит ветер. А через пару дней любой легавый, обладай он хоть рентгеновским зрением, хоть собачьим нюхом, найдет здесь шиш. Потому что это будут уже совсем другие комнаты. «Чистые руки» готовили дом к ремонту. При виде кровавых пятен даже у самых молчаливых строителей порой прорезается голос.

Замывать пол пришлось до раннего рассвета. Резкая аммиачная вонь, казалось, проникала даже сквозь фильтры респиратора. Денис выходил на улицу, проветрить потеющее под маской лицо, и видел, как розовеет молочная дымка, затопившая мир за высокой кованой оградой. Пока Денис досмаливал сигарету, во двор, с фырканьем стряхивая остатки тумана, вплыла Папашина «Газель». Цельнометаллический кузов сочился алым, на крыше поскрипывали пружины, раскачивая две мультяшные ладони в белоснежных перчатках. Папаше нравились прозрачные намеки для посвященных. Был и другой смысл в такой узнаваемой машине – все окрестные гайцы хорошо ее знали и тормозили, разве только чтобы сфотографироваться на фоне.

Припарковав «Газель» задом к крыльцу, Папаша спрыгнул на мощеную дорожку. Двигался он резво, как горный козлик, и на свои шестьдесят с коротким хвостиком тянул разве что лысиной, которую безжалостно скоблил каждое утро опасной бритвой. Отсутствие волос Папаша компенсировал окладистой купеческой бородой, а отсутствие молодости – джинсами Levi’s и рубашками в крупную красную клетку.

– На заявке задержался, – буркнул он вместо приветствия.

Руки не подал. Когда работаешь с кровью, быстро учишься сводить все контакты к минимуму. Врет же, мерин старый, подумал Денис. Под ноздрями усы Папаши подозрительно белели. Вряд ли в четвертом часу утра он решил поесть сахарной пудры. Третье опоздание подряд! Этак совсем сторчится старикан…

– Клиент?

– В ванной. Не смотрел еще.

Денис ткнул сигарету в стену, оставив на белой штукатурке уродливую черную запятую. Окурок аккуратно спрятал на самое дно кармана комбинезона.

– Пилить надо?

– Да откуда я знаю? – раздраженно фыркнул Денис. – Говорю, не смотрел. Времени не было.

– Ладно, ладно, не ершись. – Папаша примирительно выставил перед собой большие плоские ладони. – Ты свое отпахал, клиентом я займусь.

Он споро натянул комбинезон, цапнул чемоданчик с электропилой, и скрылся в доме. Денис постоял с минуту, – рука в кармане раздраженно крошила окурок. Он был в своем праве, Папаша сам предложил мировую, но «клининг высшего порядка» подразумевал командную работу. Денис мысленно сплюнул и поплелся за начальником.

Она не была красивой или даже миленькой. Гадкий утенок с кривыми зубами, широким жабьим ртом, разорванным слева до самой скулы, приплюснутым носом и огромными ушами. Тощие ноги сплошь в синяках, коленки в ссадинах. Чернобровая, черноволосая, черноглазая, по-цыгански смуглая. Горло – распахнутая рана. На руках, чуть выше сгибов, синеющих гематомами от уколов, глубокие порезы. Две страшные дыры в животе, одна в солнечном сплетении. И еще одна в сердце, прямо под неоформившейся грудью. Девчонке едва ли было больше десяти лет.

Денис нависал над ванной, впервые за восемь лет работы в «Чистых руках» не зная, что делать. Где-то в другой Вселенной грохотал голос Папаши, радостный, что пилить не придется да у нее ж вес цыплячий зря вообще пилу тащили такую в сумке можно вынести в нормальный мешок таких три штуки… стоял и думал, откуда в этом тщедушном тельце столько крови. Откуда. По всему дому.

– Деня, соберись! – одернул его Папаша. – Понимаю, умотался в одно жало такие объемы поднимать. За мной косяк. Тока сейчас давай-ка дело сделаем, а за косяк мы с тобой позже перетрем, ага? На нас люди надеются, Деня! Уповают, как на Господа, мать его, Бога! Так что давай-ка, давай-ка… вот тэ-эк!

Направляемое руками Папаши, тело скользнуло в объятия черного полиэтилена. Денис вздрогнул, когда голова девочки с глухим стуком ударилась о дно ванны. Люди? Папаша сказал, это люди сделали такое с ребенком? Рассерженным шершнем зажужжала молния.

– Взяли… Деня, не спи! Взяли, говорю!

Будь девчонка живой, он мог бы с легкостью тащить ее один, но мертвое тело налилось иррациональной чугунной тяжестью. Денис с трудом удерживал скользкие ручки мешка и делал вид, что не замечает косых взглядов Папаши. Восемь лет! Мужчины и женщины, чаще женщины, конечно, шлюхой работать опасно для жизни и здоровья… но ребенок? Ни разу за восемь лет…

У машины Папаша, похоже, что-то сообразил, потому что самостоятельно затолкал клиента в бочку.

– Ты покури пока, – приказал он. – Я ванную затру, потом к Михалычу, и свободен.

Прихватив пульверизатор, Папаша исчез за массивными дверями особняка. Денис прислонился к округлому боку «Газели» и закурил. Пальцы потряхивало. Он заглянул в боковое зеркало – оттуда на него уставился бледный, давно не бритый субъект с широкими залысинами. Левое веко мелко дергалось. Так вот с чего Папаша такой заботливый…

Двухчасовая поездка к Михалычу превратилась в мучительную пытку. Алая «Газель» с веселыми мультяшными ладошками плелась, не превышая разрешенные девяносто в час, и серое росистое утро плыло за ней следом. Денис пытался заснуть, привалившись разгоряченным лбом к прохладному стеклу, но близость мертвеца, запрятанного в бочку из-под химикатов, тревожила, выморачивала. Так гадко на душе не было даже в самый первый раз, когда они с Папашей, тогда еще не растерявшим остатки волос, везли к Михалычу удавленную двадцатилетнюю проститутку.

Вертя руль, Папаша шмыгал носом, ерзал, подпрыгивал, беспрестанно смолил сигареты с ароматом шоколада, а раз даже, – хотя Денис не был уверен, – отвернувшись, украдкой занюхал кокс. Это напрягало, и на полпути Денис предложил поменяться местами, в чем тут же раскаялся. Хуже Папаши-водителя был только Папаша-пассажир. Страдая от вынужденного безделья, переживающий совсем другие скорости, тот принялся травить байки, вспоминая всех утилизированных жмуров. Удивительно, но Папаша, бывший в бизнесе лет на десять дольше Дениса, тоже впервые прибирал ребенка.

– …это в столицах извращенец на извращенце, а в нашем медвежьем углу такой херней не маются. У нас все по канону, как природа завещала, по понятиям все. Не, ну бывают перекосы, ага. Помнишь того мужика, ну что пацанов из «речнухи» богатым москвичам подсовывал? Так ведь – опять же! – москвичам, понял, да?! А этот, клиент наш, он же из Питера к нам приехал, а до того вообще в Лондоне жил три года. Там же, Деня, за бугром, там же вообще Содом и Гоморра, понял, да?! Не, как хочешь, но большие города людей портят. А большие города с большими деньгами – так вообще в говно превращают…

Сегодня его болтовня отчего-то страшно утомляла. До белых костяшек вцепившись в руль, Денис смотрел на мелькающую разметку, и в скрипучем голосе Папаши чудился ему стрекот восьмимиллиметровой кинопленки. Придурочный артхаусный фильм, в котором все не то, чем кажется, а всякий образ исполнен двойного псевдосмысла. Он потянулся к проигрывателю, поймал «Максимум» и выкрутил ручку на полную громкость, утопив Папашин треп в гремучем тяжелом роке.

Вотчина Михалыча дала знать о себе заранее. Не доезжая до сторожки, Денис задраил окна и натянул на нос бандану. Папаша на вонь не реагировал. Сидел, растянув узкие губы в улыбке, вонзая стеклянные глаза в горбатый горизонт, густо ощетинившийся елками. Там, зажатая между лесистыми холмами, гнойным фурункулом разрасталась свалка.

Михалыч встретил их у поднятого шлагбаума – древний страж, Харон, переправляющий мертвецов через Стикс. Только перевозил Михалыч, не в пример легендарному лодочнику, не за пару медяков. Вся несметная родня морщинистого, похожего на гриб старика была обеспечена по высшему разряду. Элитные квартиры и дома, престижные вузы, дорогие тачки – все то, чего, казалось бы, не купишь на зарплату сторожа свалки.

Кряхтя, Михалыч подсел к Папаше и махнул рукой – прямо, дескать. Следуя его указаниям, лавируя между мусорными горами, Денис едва сдерживался, чтобы не утопить педаль в пол. Хотелось поскорее отделаться от тяжкого бремени, тревожащего жизненный уклад, казавшийся незыблемым. Старики привычно ворчали, вяло кроя матом правительство, страну, дороги, осточертевшую работу и друг друга.

Петляли минут десять. Денис постоянно поражался масштабам полигона и своей неспособности за столько лет запомнить дорогу. Свалка казалась организмом, живым, переменчивым. Огромным существом с грязной свалявшейся шкурой. Толстый ноготь Михалыча, безобразно отросший и пожелтевший, всякий раз чертил в воздухе новую карту, а навигатор «Газели» пасовал, отмечая очередную точку. Так и сегодня.

– Приехали, – топнул Михалыч и спрыгнул на землю еще до того, как заглох двигатель. – Только шустро давайте. По «Маяку» к полудню грозу обещали, а они нервные, перед грозой-то.

Но Денис и так уже выкатывал непривычно легкую бочку, а Папаша, разом отрезвевший, принимал ее снизу, обшаривая залежи мусора подозрительными взглядами. Михалыч посмеивался, но глаза его оставались напряженными, цепкими, а правая рука не покидала внутреннего кармана.

Закусив измочаленный сигаретный фильтр, Папаша опрокинул бочку, а Денис за края выволок мешок наружу. Замялся над молнией, и Папаша оттер его в сторону, кивнув на машину. Михалыч уже сидел внутри, нервно постукивая пальцами по приборной панели. Денис поспешно запрыгнул в кабину. За спиной вжикнула молния. От гниющих мусорных куч покатилось еле слышное шебуршание.

– Давай-ка, Деня, ходу! – велел Папаша. – И музыку свою погромче врубай.

Дважды повторять не пришлось. Автомобиль рванул с места так, что из-под колес полетели комья скользкой, вонючей каши, бывшей некогда землей. В динамиках надрывался Мэрилин Мэнсон, и голос шок-рокера выжигал все прочие звуки. Папаша и Михалыч откинулись на сиденье, на пальцах выясняя, кто больше зассал. На выезде с пятачка Денис не удержался, бросил быстрый взгляд в боковое зеркало и тут же, до скрипа сжав зубы, вновь вцепился глазами в дорогу. Серебристый мешок дергался и подпрыгивал, окутанный живым серым морем, льющимся с мусорных гор. На секунду над ним вскинулась узкая детская ладонь, коротко взмахнула в воздухе и тут же исчезла вновь.

То ли попрощалась, то ли пригрозила.

Двухэтажный коттедж Дениса был иной Вселенной – женской. Таня – ухоженная, залакированная, как с глянцевой картинки, Оля и Юля – все сплошь из косичек и разбитых коленок, Бася – серая точеная невозмутимая сиамочка. Всюду чистота, блеск и приятный запах, Таня опять настряпала каких-то умопомрачительно сложных блюд. Только в гостиной на ковре разбросаны фломастеры и раскраски с феями Винкс.

А Денису раздирал ноздри вездесущий нашатырь вперемешку со свалочной вонью. Он смотрел на ссадины на ногах дочек, а видел разбитые коленки безымянной цыганки. И крылья феи в раскраске, так густо замалеванные красным, что еще штришок, и потечет, польется… И еще Бася, вопреки всему похожая на огромную крысу… Да что же это, а?

– Накатамалес, – сказала Таня.

– А? – не понял Денис.

– Это накатамалес, никарагуанское блюдо. Я с семи утра на кухне!

Голос жены звенел нескрываемой гордостью. Денис с удивлением поковырялся вилкой в гастрономической феерии, разложенной на потемневшем банановом листе. Какая-то лепешка, лук, рис, мясо… Слюнки должны бежать от одного только вида, а ему кусок в горло не идет. От тарелки поднимался едкий запах нашатыря. Денис отложил вилку и отодвинулся от стола.

– Папочке не понравилось? – засуетилась жена.

Она натурально расстроилась, оттопырила пухлые губки, захлопала ресницами. Дурочка, блондинка, но любимая до щемящей боли в усталом сердце. Подошла Оля, серьезная и деловая, как все двенадцатилетки.

– Па, ты почему не ешь? Мама с утра у плиты, как пчелка! Такой вкуснятины наготовила! Надо уважать чужой труд, ты сам говорил!

Оля характерным жестом поправила очки. Денису вдруг стало страшно за нее, так страшно, что пустой желудок порос мохнатым инеем в два пальца толщиной. Он сгреб дочь в охапку, сжал крепко-крепко, несмотря на протестующий визг и хохот. На помощь сестре с воплем прибежала Юля, замолотила отца маленькими кулачками. Денис обнял и ее, уткнулся носом в острую ключицу, и зафыркал по-ежиному, вызвав новый взрыв хохота.

– Девочки мои, папа сейчас ни петь, ни вышивать, – когда все немного успокоились, извиняясь, сказал он. – Даже жую через силу. Тань, не обижайся, ладно?

– Да ладно, чего там, – сказала Таня.

Хотя по тону было понятно – еще как «чего». Денис улыбнулся жене вымученной, беззащитной улыбкой. Ему в самом деле хотелось упасть в кровать и проспать до зимы. Это все недосып, нашатырь и чертова гроза. Михалыч сказал, обещали к полудню, но уже обед, а тучи все бегают по небу отарой перепуганных овец в ожидании серого волка.

– Па, тебе поспать нужно. – Оля вновь поправила очки. – На тебе лица нет. Пап?

– Па-а? – присоединилась Юля.

– Денис, ты чего? – Таня потеребила его за плечо.

– А? – Денис ощутил себя ныряльщиком, всплывающим на поверхность. – Не, Тань, все в порядке. Я пойду, прилягу в самом деле…

Он поковылял на второй этаж, в спальню. Из головы все не шел красный след от фломастера, разделивший Юлино горло на две неравные части.

Опоздавшая гроза заявилась в полночь. Как подвыпивший дебошир, она нетерпеливо стучала в окна, барабанила по жестяным свесам, сердито громыхала неразборчивой матерной руганью. Денис проснулся от яркой вспышки, плеснувшей в спальню холодного безжизненного света. На сетчатке отпечатался негатив комнаты – плотные шторы, шкаф-великан, приплюснутый комод, спящая рядом Таня, спинка кровати и прилипший к ней силуэт, – все непроницаемо черное, будто из другого мира, в котором рисуют только углем.

Холод лизнул затылок, вздыбив короткие волосы. Денис приподнялся на локтях, не до конца проснувшись, но чувствуя опасность хребтом. Напряженные глаза вгрызались в темноту, пытаясь поймать то неправильное, невозможное, леденящее позвоночник до самого копчика. Хотелось позвать темноту по имени – Юля все еще иногда прибегала к родителям по ночам, – но уверенность, что темнота не отзовется, не отпускала. Это не Юля. И не Оля. Он узнал этот тонкий силуэт, сидящий на спинке кровати, по-лягушачьи разведя в стороны углы коленок. Узнал, хотя видел всего раз, совсем недолго.

В ногах мягко прогнулся матрас. Антрацитовый сгусток поплыл вперед, бесшумно вминая ортопедические пружины. Так могла бы идти Бася, будь она килограммов на тридцать тяжелее. Гроза притихла, точно испугавшись, перестала отблескивать молниями, и Денис был даже рад этому. Лед сковал тело. Не в силах пошевелиться, он слушал тихое дыхание жены и ждал, когда то, невидимое, подползет поближе, вплотную, где не понадобится свет молнии, чтобы разглядеть разорванный угол рта, похожий на недобрую ухмылку.

Темное пятно замаячило у самого лица, и Денис крепко зажмурился. Не хотел видеть, как из мрака соткется некрасивое детское лицо в обрамлении влажных волос. За окном беззвучно выстрелила молния. Даже сквозь сомкнутые веки он увидел ее, точь-в-точь как запомнил, в мельчайших деталях. Только разодранный рот будто стал шире, а зубы белее и длиннее. Крик Дениса потонул в запоздалом раскате грома.

Таня так и не проснулась. Перевернулась на другой бок, закинула стройную ногу на мужа, чудом не задев ночную гостью. Ее сонное тепло влилось в Дениса, дробя парализующий лед в мелкую крошку. Все еще не соображая, что происходит, он сел, вытянув перед собой дрожащую руку. Где-то там, совсем рядом, в бесконечной бездне мрака, ее нащупала узкая детская ладонь, холодная, чуть влажная, и Денис все понял. Понял, и рванул ее на себя. К жизни. Пока еще можно…

Он осторожно слез с постели, ощупью оделся. Не удержался, перед уходом поцеловал жену в шею.

– Ты куда? – сквозь сон пробормотала Таня.

– Срочный вызов, – шепнул он.

В ответ Таня нашла его руку, поцеловала костяшки пальцев. Вопросов задавать не стала. Привыкла. Денис взял с тумбочки телефон и вышел, радуясь, что не пришлось включать ночник. Рядом с ним, шлепая босыми ногами по паркету, шагала мертвая девочка.

Все оказалось проще, чем виделось. Два дня Денис потратил на сбор информации: Перепелкин Сергей, сорок шесть лет, владелец двух карьеров, живет на доходы с добычи гранита. Небедно живет, раз последние три года провел в Лондоне. На родину вернулся из-за разногласий с управляющим. Впрочем, все это было несущественно, только чтобы убить время.

Денис установил наблюдение, дождался возвращения хозяина в отремонтированный дом, накинул день сверху, после чего заявился к нему сам, выгадав время под вечер. Сложнее всего было попасть внутрь. Томительно медленно тянулись минуты возле автоматических ворот, долгие гляделки с видеокамерой, и наконец щелчок открывшегося замка. Расчет сработал верно – фургончик «Чистых рук» хорошо знали не только гаишники. Денис припарковал машину у крыльца, вихрем взлетел по лестнице.

Перепелкин, розовощекий, круглолицый, с жеманными женскими губами, испуганно таращился на позднего гостя. Денис скривился, поняв, что похожий на упитанного амурчика Перепелкин боится не его. Он боится за себя. Да и, в конце концов, кто перед ним? Клинер, обслуживающий персонал. Пусть даже высшего порядка, как говорит Папаша. С такими и здороваться не обязательно.

– Что-то случилось? – выпалил Перепелкин.

– Случилось, – кивнул Денис, и от души ударил ему в скулу свинцовым кастетом.

Протащить тучного Перепелкина через весь первый этаж до ванной комнаты оказалось нелегко, мышцы спины протестующе ныли. Там Денис быстро смотал его скотчем по рукам и ногам и кое-как затолкал в ванну. Комнату с видеомониторами искать не понадобилось, ее расположение Денис запомнил еще в первый раз. А вот на поиск блока резервного копирования пришлось угрохать минут пятнадцать. Когда все закончится, не нужно, чтобы у кого-то появились неудобные вопросы. Оставался крохотный шанс, что копирование велось еще и охранным агентством, но тут Денис решил довериться логике. Имея такие секреты, не станешь посвящать в них кого попало.

Когда Денис вернулся, Сергей уже пришел в себя и старательно пережевывал скотч на запястьях. Он испуганно ойкнул, воровато сплевывая кусок клейкой ленты. Молчаливые минуты проходили одна за другой. Мужчины смотрели друг на друга, не двигаясь, почти не дыша. Наконец Перепелкин не выдержал.

– Чего ты хочешь?! – сипло выдавил он.

– Я – ничего.

– Хорошо… хорошо… чего хотят те, кто тебя прислал?

Меня никто не присылал, хотел ответить Денис, но понял, что это не совсем так. Она прислала его. Она просила.

– Девочка, которую мы прибирали. Помнишь ее?

– Пипетку? Конечно, помню. Такое хрен забудешь.

В его голосе не было раскаяния. Он снова боялся лишь за себя. На какую-то долю секунды из-под страха выступила сладострастная похоть, и Денис понял: именно с таким лицом эта тварь терзала маленькую цыганку.

– Да ладно, это из-за нее, что ли, весь сыр-бор? – Сергей недоверчиво скривил полные губы. – Ты серьезно? Да Лола сама же… блин, да она же сама мне ее продала! Ты чего, мужик? Из-за Пипетки?!

– Не называй ее так. – Денис до скрипа стиснул зубы.

– Че?! Мне ее продали, понимаешь ты, мститель сраный?! Про-да-ли! – по слогам, как слабоумному, повторил Перепелкин. – Сама Лола эта, мать ее, и продала! За хорошие бабки, между прочим! Она моя вещь, понял, ты?! Потому что Пипетке и так без пяти минут могила! Ты руки ее видел, ушлепок? Или ты думаешь, это я ее на герыч подсадил?

– Я же сказал, не называй ее так.

Денис посторонился, давая проход. Светодиодные лампы заморгали с частотой стробоскопа, когда она вошла в комнату. По штанам Перепелкина расползлось темное пятно. Он забился в ванне пойманной рыбиной, беззвучно разевая рот и пуча глаза. Девочка проворно вскочила на край ванны, по-птичьи вцепилась в него пальцами. Обломанные ногти с отвратительным хрустом царапнули акрил. Под синей кожей гуляли острые лопатки, похожие на куцые крылья.

Денис и сам не заметил, как оказался в коридоре, подпирая дверь. Сердце нещадно колотилось о ребра, легкие страдали от невыносимого желания закурить. Из-за двери раздавались мокрые рваные звуки, точно кому-то обгладывали лицо.

Раньше Денис думал, что у них очень вместительный фургон. Им с Папашей всегда хватало пространства разойтись. Оказалось, достаточно двух бочек из-под химии и одной Лолы, чтобы в просторной машине стало тесно и неуютно.

– Заорешь – пожалеешь, – предупредил Денис.

Он резко рванул скотч, лишив Лолу большей части растительности над верхней губой. Цыганка покраснела, завращала глазами, но даже не пискнула, лишь выдохнула шумно. По рыхлым щекам покатились крупные слезы. Вообще-то, здесь, в глухом лесном тупичке, можно было неспешно резать живого человека ножовкой без страха быть услышанным: для грибников и охотников слишком близко от города, для городских жителей – слишком далеко. Но Денис удовлетворенно кивнул – послушная. Жить хочет, падаль… Значит, ответит быстро. На все ответит. И за все.

– Знаешь его?

Он сунул Лоле под нос телефон с фотографией Перепелкина. Да, девчонка указала на эту жирную страшилу, да, имя подходит, но в таком деле нельзя ошибиться. Денису очень не хотелось прибирать невиновного.

– Помню, помню такого! – заскулила Лола. – Клиент мой! Сережей зовут!

Крупное тело тряслось от страха. Оно чувствовало, что влипло в смертельную неприятность, и не желало умирать. Перекрученные скотчем руки побелели, лишенные кровотока. Лола старательно изображала испуганную глупую тетку, но акульи глаза ее кричали правду. Я сожру тебя, говорили они Денису, дай только выпутаться, и я сожру тебя! Силища у Лолы была мужицкая. Спинка сиденья отчаянно скрипела, когда цыганка, как бы невзначай, подавалась вперед. Впрочем, на этот счет Денис был спокоен. Веревки в две тонны на разрыв и слона остановят.

– Клиент, значит? Что покупал?

– Порошок покупал, каждую неделю. Отпусти меня, а? – заканючила Лола. – Я тебе клянусь, я не при делах! Не знаю, какие там у тебя с ним терки, и знать не хочу… у меня только порошок покупал…

– Только порошок?

Лола энергично закивала, под шумок пробуя путы на прочность.

– А девочка? На прошлой неделе?

– Ты чего, какая девочка?! Да я… – взвилась Лола и тут же осеклась.

Когда у твоего глаза маячит серое острие клинка, поневоле предпочитаешь молчание разговорам. Денис с удивлением понял, что сжимает охотничий нож, вдавливая лезвие в толстую щеку цыганки. Нож… откуда у меня нож? – недоуменно подумал он. От Перепелкина, с задержкой подсказала скрипящая от напряжения память. Так, а у него откуда? Неужели тот самый? Неужели этот кретин не избавился от оружия, вопреки правилам? Трофейщик хренов… Последние дни плавали в молочном тумане. В мутной дымке изредка всплывали уродливые подробности, отвратительные факты, точно глубоководные твари, никогда не видевшие солнца, ненадолго показывались на поверхности. Денис гнал их обратно. Некоторые вещи хотелось не просто забыть – стереть.

Кто-то всхлипнул, и Денис пришел в себя. Все это время Лола сидела прямая как палка. С ее века по скуле ползла одинокая карминовая капелька. Денис поспешно спрятал нож и постучал по ближайшей бочке. Звук получился глухой, зловещий.

– Знаешь, что здесь?

Черная кучерявая копна отрицательно мотнулась влево-вправо.

– Там наш общий знакомый. Сережа. Большо-ой мальчик. В одну бочку даже в разобранном виде не влез. – Денис смерил Лолу оценивающим взглядом. – Для тебя потребуется не меньше трех. Если будешь мне врать.

Со смуглого лица медленно сползла краска. Оттопыренная нижняя губа мелко затряслась. Лола затараторила, сбиваясь и глотая слова:

– Было, было! Как на духу скажу! Это он, скотина, он все! Продай девчонку, и деньги пихает! Скотина, подонок! Он это все!

– А ты, значит, не хотела? – вкрадчиво поинтересовался Денис, не узнавая собственный голос.

– Нет-нет-нет! Только он угрожать начал, сказал, что убьет, и ее заберет, а ей все равно не жить уже, она же больная у меня вся была, но хоть не родная, а кровиночка… а у меня семеро по лавкам, и всем пожрать дай… а он денег сует… а она больная вся, уже давно, ей на операцию в Германии собирали…

– Стоп, стоп! Ты ей не мать, что ли, так получается?

– Нет, не мать, не мать! Но как родную любила, клянусь! Отпусти меня, а? У меня семеро по лавкам! Это Сережа все, подонок, будь он проклят, и род его, до седьмого колена! А ей все одно не жить было…

– Тихо, уймись! Не о том переживаешь.

Лола шумно шмыгнула огромным носом и обратилась в слух.

– Мне нужна… – Денис запнулся.

Даже солгать такими словами было тяжело. Чудовищно. Будто набрать полный рот гнилой плоти и катать по нёбу. К счастью, Лола оказалась догадливой.

– Девочка нужна?! Помоложе?! – Она осклабилась больными коричневыми зубами.

И куда только слезы делись? Лола расслабилась, откинулась на спинку сиденья. Был торг, и был предмет торга, а в этой среде она чувствовала себя лучше любого маркетолога с дипломом. Денис тяжело кивнул, подтверждая ее догадку.

– Это можно. Этого у Лолы есть, – заулыбалась цыганка. – Подберем по вкусу, по цене, по желанию.

– Она тоже будет больной? – спросил Денис.

– А надо? – живо откликнулась Лола.

– Не, не надо… Скажи, а ту… ее как звали?

– А никак не звали, – беспечно хохотнула Лола. – У меня их ватага целая, где там по именам запоминать? Такие, вообще, особый товар, дорогой. Редко идет, да быстро изнашивается. Ей зачем такая роскошь, как имя, если она каждый день может копыта отбросить? Имена живым нужны, мертвецам они ни к чему. А так-то Сережа Пипеткой звал. Он ее снимал три-четыре раза в месяц, на сутки, а потом вовсе выкупил.

Опасность миновала, и Лолу несло со страшной силой. Без умолку болтая, она расхваливала Денису свой товар, сетовала, что можно было и так подойти, без скотча и угроз в лесу. А еще она предлагала ему скидку. Скидку. Как постоянному клиенту.

Дениса замутило. Он привстал, рывком сорвал крышку с бочки. В воздухе запахло нашатырем.

– Ты чего это? – Карие глаза Лолы подозрительно прищурились.

– Ничего. Ничего. Покурю пойду, – пробормотал Денис. – А вы пообщайтесь пока.

– С кем? – недоумение в голосе ненадолго перекрыло испуг.

– Сережа занял полторы бочки, – пояснил Денис, спрыгивая на траву. – Во второй еще полно места.

В край бочки вцепились синеватые пальцы с обломанными ногтями. Денис с силой захлопнул дверь, отсекая нечеловеческий визг Лолы.

В расчетах он обманулся: для Лолы хватило двух бочек. Это было странно и неправильно – замывать свой фургончик. Мультяшные руки укоризненно раскачивались, пока Денис сновал туда-сюда, разделывая тучную цыганку. И еще странность – он так и не смог найти левую грудь. И сердце. Кажется, недоставало сердца.

По дороге к Михалычу Денис старался не смотреть в зеркало заднего вида, но нет-нет, а взгляд проваливался, срывался в штопор, падая в изувеченный рот, перемазанный не вареньем, совсем не вареньем. В себя Денис приходил, когда машина опасно соскальзывала на обочину. Раз «Газель» вывалилась на встречку, и если бы не пустая, по ночному времени, трасса…

Денис сбросил газ, съезжая с дороги, в бешенстве ударил ладонями по рулю. Клаксон обиженно загудел. Денис выскочил наружу, привалился к дверям спиной, лихорадочно шаря по карманам. Пока прикурил, сломал три сигареты. Наконец затянулся, до боли в легких, до кашля. Только тогда попустило.

– Ну?! Что не так?! – не оборачиваясь, бросил он в темноту салона. – Ты разве не этого хотела?!

Разговаривать с призраком было странно. Разговаривать, стоя к нему спиной, вдобавок еще и глупо. Денис развернулся и чуть не заорал, с испугу выронив сигарету. Девочка прилипла к стеклу, прижалась бледными ладонями. Спутанные грязные волосы, кривая расщелина рта, тлеющие угли глаз. Она молча кричала, орала так беззвучно, так тихо вопила, что Денис не понял, как он мог быть таким глухим, таким недалеким. Ведь все, все очевидно, и действительно, все не так.

Призрак отступил. Слился с темнотой, среди бочек полных и бочек пока еще пустых. Денис заложил крутой разворот и помчался в обратную сторону. Ночь только началась, была еще уйма времени, и оставался еще один.

Последний.

Папаша открыл дверь только после звонка на сотовый. Был он в одних широких семейных трусах и тапочках, но не сонный. От него несло дорогим алкоголем и шоколадными сигаретами, а бороду инеем покрывал белый порошок. В движениях, в том, как он кивнул Денису, как махнул рукой, приглашая войти, во взвинченной походке сквозила нервозность. Папаша скрылся на кухне, предоставив Денису самому захлопнуть дверь. Опасный, недальновидный поступок, так не свойственный осторожному Папаше. Денис придержал дверь, пропуская свою спутницу.

В Папашиных апартаментах царил бардак. Директор «Чистых рук» отрывался за повсеместный порядок у себя дома. В конце каждого месяца он заказывал клининг – нормальный клининг, – и приводил свою берлогу в божеский вид. Этот долгий летний месяц только-только подбирался к своему концу, так что Денис прошел за хозяином, не разуваясь. В кухне обнаружилась початая бутылка «Патрона». Папаша пододвинул гостю две относительно чистые рюмки и принялся пластать лаймы кухонным тесаком.

– Это ты хорошо зашел, – бормотал он, шмыгая носом. – Это ты правильно зашел. Очень удачно, очень, понял, да?!

– Случилось чего? – прислонившись к косяку, спросил Денис.

– Случилось? – переспросил Папаша, выпучив глаза и едва не оттяпав себе палец. – Случилось. Ну да, случилось! Случи-лось. Случи. Лось. Лось. Бха-гха-ха-ха!

Хохот его заметался в просторной кухне, забился под потолком и быстро умер. Вид Папаша имел настолько затравленный, что не перебить никаким неискренним смехом. Не выпуская ножа, он схватил бутылку и, едва не выколов себе глаз, надолго приложился к горлышку. Скривился, вцепившись в лайм крепкими зубами. Сок брызнул во все стороны, побежал по жилистой руке с синей татуировкой грудастой русалки.

– Случилось, брат мой Деня, такое, что я… – откашливаясь, поведал он. – Я не знаю, Деня, у меня кукушечку рвет. Я вот тебе сейчас скажу, а ты решишь, что Папашу шиза накрыла, скажешь, был Папаша, да весь вышел! А я не псих, понял, да?! Но тут такие дела, такие дела, Деня… Я такое вижу, что седеть скоро начну, понял, да?!

Дрожащая ладонь нервно прошлась по лысой макушке. Подойдя вплотную, Папаша доверительно ухватил гостя под локоть. Он хотел сказать что-то еще, но тут взгляд его упал на нечто за спиной Дениса. Папаша отшатнулся, взмахом тесака прочертив перед собой границу.

– Деня! Деня, – сдавленно прохрипел он.

Расширенные зрачки стали еще шире от страха. За спиной раздались нарочито громкие шлепки маленьких босых ног. Денис не обернулся. Неподвижный, как мраморная статуя, он дождался, пока шлепки остановятся рядом с ним. Стоя на четвереньках, девочка прижалась к его ноге, холодная и костлявая.

– Ах ты, крыса! – с укоризной бросил Папаша, отступая на шаг.

Денис не следил специально, старался не глядеть, не видеть, но периферийное зрение отмечало, как скользнула по полу синеватая фигурка. Ровно на шаг. Замелькал тесак, со свистом рассекая воздух.

– Ну подходи, сука! – лихорадочно зашептал Папаша. – Хер вам, твари! Давай, подходи! Я тебя сам грохну, понял, да?!

Девочка послушно придвинулась еще на шаг, заставив Папашу вжаться в подоконник.

– Не! Не-не-не! Ты куда ползешь, тварь?! Ты не ползи ко мне! Изыди, сука! Изыди, говорю! Деня! Деня!

Папаша с мольбой перевел на Дениса влажные глаза. Слезы катились по глубоким морщинам и разбивались о голую грудь, покрытую курчавым седым волосом. Денис сжал кулаки. Папашу ему было по-настоящему жалко.

– Прости, – только и сказал он.

– Крыса! – с отчаянием повторил Папаша.

Девочка подошла еще на пару шагов ближе к жертве. Папаша затравленно огляделся по сторонам, на стену, на кухонный гарнитур, на Дениса, на армированный стеклопакет позади, и вдруг громко выдохнул и полоснул себя по горлу. В стену выстрелил красный фонтан. В спертом воздухе кухни запахло свежим мясом. Все еще сжимая нож в кулаке, Папаша тяжело сполз на пол. Жизнь стремительно покидала его старое тело. Папаша умел резать правильно.

Прежде чем глаза его закатились, девочка принялась лакать растекающуюся лужу.

Бочки с глухим стуком бились друг о друга. К ставшим последним вместилищем Перепелкина и Лолы прибавилась еще одна, с Папашей. Старикан вошел как влитой. Пришлось только сломать ему позвоночник. Закрепить бочки по-человечески не хватало времени. В салоне уже ощутимо пованивало разлагающейся плотью. Да и нечем было крепить. Возить такие объемы «Чистым рукам» приходилось нечасто.

Денис специально дождался вечера, чтобы Михалыч заступил на смену. Только когда на солнце наползли ватные сумерки, сгреб в спортивную сумку деньги, побрякушки и оба Папашиных телефона. Исчезновением такого колоритного бизнесмена заинтересуется не только полиция, но и очень нехорошие люди. Пусть думают, что Папаша сбежал в спешке.

В машине он сунул сумку в бочку к трупу. Пару раз звонили телефоны; Денис не отвечал, но и не отключал тоже. Главное – не пороть горячку. Все делать обстоятельно и спокойно, хотя нервы на пределе, на самом краю, и уже соскальзывают… три на ниточке, три на сопельке… и эти чертовы телефоны трезвонят без умолку… стоп! Что-то шевелится в нагрудном кармане, как мерзкая серая крыса, подбирается к самому сердцу… Денис расстегнул комбинезон, с удивлением вынул сотовый.

– Да, Танюшка, – устало пробормотал он.

– Папочка, ты где? Твои девочки волнуются! Неделю дома не был, второй день на звонки не отвечаешь!

Он представил, как Таня наигранно-обиженно дует пухлые губки. Только голос у нее был совсем не игривый. Обеспокоенный голос.

– Я уже домой еду, – соврал он. – По пути в фирму загляну, отчитаюсь, и сразу домой. Папочка соскучился по своим девочкам. Приеду, зацелую вас. Только в душ сперва. И поесть нормально. Все, я за рулем. Скоро буду.

Он нажал отбой. В зеркале заднего вида нашел два багровых уголька, светящихся во тьме салона. Денис кивнул им: скоро все закончится. Угольки кивнули в ответ.

Михалыч выбрался из сторожки, по-стариковски кутаясь в теплую куртку. На правах хозяина заглянул в «Газель», присвистнул от удивления, восхищенно зацокал языком.

– Перекормите, Деня, ой перекормите! – тут же без перехода добавил: – Папаша не предупреждал, что ты приедешь.

– Он в астрале уже дня два. – Денис пожал плечами. – Забыл, наверное.

– Ну, забыл – не забыл, а порядок быть должон, – прокряхтел Михалыч.

Скрученная рука нырнула за пазуху, и Денис напрягся. Однако вместо пистолета Михалыч вытащил допотопный телефон и, подслеповато щурясь, принялся набирать номер. Этот древний упырь, он тоже ничего не боялся. Какая-такая расплата? Его заботила только упущенная выгода. Настолько сильно это поразило Дениса, или сказался недосып и напряжение последних дней, но он далеко не сразу сообразил, что из салона, приглушенный стенками бочки, раздается рингтон Папашиного телефона. Михалыч недоуменно пялился внутрь. Затем так же недоуменно перевел взгляд на Дениса. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а затем синхронно рванулись за оружием.

Денис успел раньше. Михалыч рухнул на землю, конвульсивно подергивая ногами. Со стороны могло показаться, что у пенсионера прихватило сердце. Если бы не раздробленный висок и не выпавший из орбиты глаз. Денис взмахнул кастетом, стряхивая кровавые брызги. Хотелось выматериться, но не было сил. Он затолкал все еще живого Михалыча в салон, поднял шлагбаум и поехал на свалку.

Чтобы найти то самое место, пришлось отключить мозг и довериться интуиции. Довериться ей. Впереди, в дальнем свете фар изредка маячила голая изломанная фигурка, и, заметив ее, Денис ехал следом. Минут через пятнадцать он остановил «Газель» посреди просторной площадки, вроде той же самой, но при этом неуловимо иной. Он столкнул Михалыча на вонючую землю и за ноги оттащил от машины.

– Давай, он твой. Он – последний, – сказал Денис темноте и пошел вытаскивать бочки.

Подле умирающего старика в рядок ложились мешки для трупов, в свете фар блестящие, как тюленьи туши. Папаша. Лола в двух мешках. Перепелкин, тоже в двух. А Михалыч все дергался и дергался, скребя липкие нечистоты узловатыми пальцами. Темнота вокруг зашевелилась, запищала тонкими голосками, затопотала тысячей маленьких лапок, а девочки нигде не было видно.

– Эй?! Ты где?! – негромко позвал Денис. – Забирай его и успокойся уже!

Он вдруг обнаружил себя стоящим у мешков, с ножом Перепелкина в кулаке. Творилось что-то странное, что-то непредвиденное, и он не был уверен, что желает в этом разбираться. Денис хотел уехать отсюда, прямо сейчас. Но сперва нужно закончить дело. Да, закончить. Следуя наитию, он наугад потянул молнию одного из мешков.

Лишенный кожи череп Перепелкина оскалился безгубой улыбкой. Срез был идеально ровный, никаких следов от зубов или когтей. Холодея от понимания, Денис расстегнул второй мешок. Огромная дряблая грудь Лолы лежала на самом верху. Тот же ровный ножевой срез. Сердце, почерневшее от засохшей крови, лежало рядом. Мешок с расчлененным Папашей раскрывать не стал. И без того знал, что там будет гораздо больше одной ножевой раны. Словно лишившись костей, Денис обессиленно упал на колени.

– Вот, значит, как? – пробормотал он, новыми глазами оглядывая окрестности. – Значит, вот так, да?

Он все еще надеялся, что сейчас с мусорной горки скатится синее тельце, состоящее из локтей, драных коленок, смертельных ран и смертоносных зубов. Но свалка шевелилась, ходила ходуном и угрожающе переговаривалась крысиным визгом, и нигде ни следа маленькой жертвы, ставшей палачом.

В кабине обеспокоенно ожил телефон. Денис по мелодии узнал, что звонит Таня. И он должен, обязан был встать, взять трубку и успокоить ее, сказать, что приедет через два, в крайнем случае через три часа. Но он не мог, никак не мог вернуться в маленькую женскую Вселенную, пахнущий кровью и смертью. Этот запах въелся в кожу, пропитал его насквозь, и был только один способ избавиться от него, раз и навсегда.

Потому что оставался еще один, последний.

Самый последний.

Денис не заметил, когда остался без комбинезона, но так было лучше, так было правильнее. Прохладный ночной воздух приятно остужал раскаленное тело. Денис опустился в грязь рядом с затихшим сторожем и закрыл глаза. Нож запульсировал на яремной вене. Как и его учитель, Денис тоже умел резать правильно.

Елена Щетинина

Был мальчик Джек

По мере того, как я чувствую приближение смерти, ужас, который испытывает всякое живое существо к выходцам из могилы, становится все неодолимей. Как это страшно – негаданно очутиться в обители мертвых, не успев прожить и половину жизни. Тысячу раз страшнее ждать, как я жду сейчас, находясь среди вас, – ужаса, который немыслимо себе представить.

Редьярд Киплинг

– Сын мой Джек не прислал мне весть? [1]

У сэра Джозефа Редьярда Киплинга – пушистые усы. В них паутинкой серебрятся нити седины и золотится осенняя пыль – прах умирающих листьев. Я не могу оторвать взгляд от этих усов. Возможно, потому, что иначе мне придется взглянуть ему в глаза.

– Сын мой Джек… не прислал мне весть?

Сэр Джозеф Редьярд Киплинг повторяет этот вопрос упорно, словно стучит в дверь, за которую спряталась моя память. «Я в домике, – хочу выкрикнуть ему я. – Я в домике, в домике, в гребаном домике, которого нам так не хватало там, на Лосе! Там, где не было домов вообще, там, где они осели, рассыпались, превратились в пыль под ударами немецких орудий! Дайте мне хотя бы сейчас побыть в домике!»

– Сын мой, Джек?

Я молчу. Я отвожу взгляд от пушистых усов, серебряной паутины седины и золотого праха листьев. Я не знаю, что сказать.

Прости, Джек, я правда не знаю, что сказать твоему отцу.

– Джон, – представился он всем нам. – Джон Киплинг, – добавил чуть тише.

Ему семнадцать, он невысокого роста, а щеки еще по-младенчески пухловаты. Его глаза глядят чуть растерянно – как у всех близоруких людей. Очень близоруких людей. Мы уже знаем, что медкомиссия дала ему отвод – сначала от службы на флоте, а потом вообще поставила крест на его службе в армии. Вести разлетаются здесь очень быстро – как вспугнутые воробьи по пшеничному полю. А мы жадно поглощаем их – как оголодавшие лисы беззаботных птах. В том нет досужего любопытства или унылой праздности: каждая весточка о том, что происходит на английской земле, нам словно письмо из дома.

– Сын сэра Редьярда Киплинга пытается поступить на службу!

Кто первый обронил это в нашем окопе, среди глины, песка и мокрой жижи? Какая разница – мы схватили эту новость и растерзали ее как свежий труп. Сын самого Киплинга! Пытается пробиться к нам – в эту грязь и дерьмо, отчаяние и страх! В этом была какая-то суровая, беспощадная справедливость – ведь Киплинг, нобелевский лауреат, гордость Туманного Альбиона, наш поэт, прозаик, почетный профессор кучи университетов, – он не струсил, не бежал, не зарылся в джунгли своей любимой Индии! Он остался здесь – и его голосом говорят листовки, его имя – под колонками в газетах, наполненных патриотическими воззваниями, он говорит о том, что каждый англичанин, ирландец, шотландец, валлиец должен забыть все распри – и стать единым фронтом, и пойти вперед, и уничтожить тех, кто угрожает изумрудным лугам и суровым скалам наших островов. Мы читали эти строчки, мы слушали эти речи – и они проникали в нас, они питали наши души, и мы брали ружья, и шли на фронт… Сын сэра Редьярда Киплинга должен быть среди нас – потому что как иначе?

– Сына сэра Редьярда Киплинга не берут на службу! – и снова эти слова разнеслись по окопу, как просачивается вода после ливня.

Мы крутили головами, пытаясь понять, кто же такой резвый, кто же такой любопытный, кто же успел узнать – и принести это нам. Но окоп уже жужжал, как разворошенный улей. Сына Киплинга не берут на службу? Это было смешно! Мы хохотали, валясь на дно окопа, вымазываясь в желтой жиже, держась за животы, разевая рты в унылое свинцово-сизое небо, нависающее над нами, как крышка прогнившего от сырости ящика. Это было невероятно смешно. Мы словно видели, как эту новость воспринимает сам Киплинг – представляли, как топорщатся от негодования его моржовые усы, как краснеют от осознания позора щеки. Мы не были злыми, нет – в редкие минуты передышки на войне непозволительная роскошь быть злыми – нам просто было смешно.

Смешно.

– Когда он снова будет здесь?

Я вздрагиваю. И обнаруживаю, что уже не стою в прихожей, рассматривая серебро и золото в обвисших усах – а глажу большим пальцем по кобальту и охре на тончайшем фарфоре чайной чашки. Терпко пахнет пряностями и кожей – на моем языке вкус дикой розы и дубовой коры. Я делаю еще один глоток и поднимаю глаза.

Мистер Киплинг внимательно разглядывает меня – словно пытается что-то рассмотреть. Будто Джек оставил ему письмена на моем лице – и теперь он силится их прочесть. Да, мистер Киплинг, можно сказать и так. Его часть была на моем лице – и если вам кажется, что вы видите во мне Джека, что ж, вы отчасти и правы.

– Когда он снова будет здесь? – повторяет он как механическая игрушка. Из тех, что заводят и заставляют делать одинаковые движения: качать головой, взмахивать рукой, выводить буквы или хрипеть одну-две фразы.

Вот только игрушка не ждет ответа. А он – ждет.

Я чуть наклоняю чашку. Густая, темная волна цвета мокрой французской земли накатывает на самый край – но я вовремя отдергиваю руку, и чай закручивается водоворотом. «Низвержение в Мальстрем», – зачем-то всплывает в памяти старый рассказ. Не Киплинга – и мне почему-то стыдно, словно я тайком занимаюсь чем-то непотребным.

Я снова поднимаю глаза. Мистер Киплинг, не отрываясь, смотрит на мою чашку. В ней продолжает плескаться мокрая французская земля.

– Не с этим шквалом, не с этой волной… – тихо шепчет он.

Мы не ожидали, что он окажется таким маленьким и щуплым. Таким тихим и спокойным. И таким… ребенком. Ему только-только стукнуло семнадцать – и нам казалось, что от него до сих пор пахнет именинным пирогом и бумагой, в которую заворачивали подарки.

Он говорил негромко – но четко. Не суетился – хотя мы видели, что ему все было интересно. Но он был секунд-лейтенантом – и с честью нес это звание.

– Джон, – сказал он. И добавил, совсем негромко: – Джон Киплинг.

Мы уже знали, что отец буквально запихнул его сюда. Что сэр Редьярд прошелся буром по всем медкомиссиям, задавил авторитетом всех мелких сошек и, воспользовавшись самим фельдмаршалом, графом Робертсом – упокой, Господи, его душу! – как тараном, втолкнул Джона на эту войну. Мы знали, да – но все равно не ожидали его появления.

Он нервно снял очки, протер их невесть откуда взявшимся ослепительно-белым – невероятно белым на фоне бурой липкой жижи, в которой мы жили той осенью, – платком и снова надел. Обвел нас безмятежно-доверчивым взглядом – и посмотрел на небо. В прорехах свинцовых туч виднелась далекая синева.

«Шесть недель», – почему-то подумалось мне. Шесть недель. Шесть недель, говорили газеты, составляет средняя продолжительность жизни офицера на линии фронта.

Когда далекую синеву скрыли схлопнувшиеся тучи и Джон снова перевел взгляд на нас, его шесть недель начали свой отсчет.

– А может, другим он вести шлет?

Это его мать. Джек, ты много рассказывал о ней. Джек, она еще красивее, чем ты говорил.

Я мотаю головой. Чашка уже пуста, но на моем языке еще теплится вкус дикой розы и дубовой коры. Я сохраню его в себе, как можно дольше.

– Не с этой волной, – отвечает ей муж.

Она смотрит на него с удивлением и ужасом. Наверное, она привыкла к тому, как он работает: к тому, что строчки стихов могут приходить к нему в любой момент, что он может начать декламировать их внезапно, ни с того ни с сего, – но сейчас, разве сейчас время для стихов?

Я молчу. Мне кажется, когда же еще время для стихов – если не сейчас?

Шесть недель Джека закончились – а он все еще был с нами. Мы удивлялись – и верили в него. Он казался нам маленьким символом удачи – совсем еще мальчишка, близорукий, как крот, а поди ж ты, шесть недель, и ни царапины.

Мы месили жидкую французскую грязь в Артуа – и громко завидовали тем, кого забросили в Шампань. Мол, всего несколько миль – и мы бы тоже могли пить шардоне и ссать пино нуаром. Конечно, мы врали. Хорохорились. Бодрились. Мы знали, что виноградников Шампани больше нет. Что удушливый хлор, опустившись желтым облаком, вытравил весь шардоне, превратил его в мягкую, липкую кашу. Что сгорели дотла и повисли черными скелетами на обугленных жердях лозы пино нуар. Что лопнули нашпигованные картечью ягоды пино менье, обагрив все красным соком – как кровью.

Но мы продолжали громко завидовать. Наша зависть была такой оглушительной, такой сильной, такой тяжелой, что, когда мы узнали: в Шампани размыло окоп и завалило три сотни человек, мы почему-то не испытали ничего. Лишь звенящую пустоту там, где должно было быть хотя бы сожаление.

А потом размыло наш окоп. Мы успели выскочить и стояли под дождем, дрожа от холода, вздрагивая каждый раз, как капли били нас по голове и спине – а вдруг это пуля? Джек не дрожал. Вода заливала ему очки – и мне казалось, что он внимательно смотрит куда-то внутрь себя.

Он часто так смотрел – заглядывая в себя. Словно спрашивая себя о чем-то. Будто пытался понять – все ли верно он делает? Не зря ли он здесь оказался? Ведь для чего-то же он здесь оказался, не так ли? Но для чего?

Он был неплохим офицером, что уж там. Не лучшим – но кто из них, еще зеленых юнцов, был лучшим? У многих из них не было даже и шести недель, чтобы успеть хоть что-то сделать.

Джек сидел в окопе со всеми. Гнил со всеми. Мок со всеми. Прозябал, дрожал, погружался в липкую жижу – пять дюймов в час, если не вставать и не двигаться туда-сюда перебежками. Когда кто-то вставал – немцы начинали палить по окопу. Пули щелкали о бруствер – и рикошетом уходили к нам. Главное было – не закричать, когда металлическая оса вгрызалась тебе в плоть. Прикусить губы, сжать зубы до хруста – и не закричать. Не порадовать колбасников.

Родители Джека молча смотрят на меня.

– Он умер, – просто говорю я им. – Он погиб при Лос-ан-Гоэль.

Я жду, что они спросят еще хоть что-то. Например – как он погиб. А я расскажу о потерянных во время атаки очках, о немецком снаряде, который просвистел и гулко ухнул, о теплой крови на моем лице – крови Джека… Я готов рассказать обо всем, что они спросят. Мне только нужно, чтобы они спросили.

Но они молчат.

Они молчат – и молчу я.

И в их глазах стоит вопрос. Немой вопрос. Другой вопрос.

«Не зря ли?»

Я не хочу на него отвечать.

Я не знаю ответа.

Я открываю рот – мне нужно что-то сказать. Просто сказать – я не могу уходить вот так, ведь я и пришел лишь для того, чтобы сказать. Я здесь для того, чтобы сказать!

Но отец Джека делает мне знак замолчать.

– Не с этим шквалом, не с этой волной, – говорит он.

И я повинуюсь.

Колеса стучат по разбитым рельсам. Кожа сиденья холодит затылок. За мутным, запыленным окном проносятся поля, леса, скрюченные, иссохшие деревья, заброшенные, сгнившие деревни.

Мне дурно. Мне кажется, что я заживо заколочен в каком-то общем ящике, братском гробу – и его сейчас волочат по земле, поспешно, словно торопясь закопать нас. Мне не хватает воздуха, меня мутит и тошнит. Мне, мне, меня, меня – я словно жую эти слова, как перепрелый мякиш, который вязнет на зубах, разъедает губы, забивается в десны. Мне, меня, мня, мня, ням, ням, ням… – мякиш превращается в ком глины.

Соседи смотрят на меня с каким-то глухим, тупым подозрением. Словно понимают что-то, будто чуют не то. Я такой же, как и они, – солдат, отправляющийся в увольнение. На мне чистая форма, но руки все еще черны от въевшихся земли и пороха. Я улыбаюсь соседям – но они лишь отодвигаются чуть дальше. Точно догадываясь, что за запах чуют.

Я киваю им – мол, скоро буду – встаю и выхожу в коридор. И иду дальше.

Джек встречает меня там, в тамбуре. Он держит в перепачканных кровью пальцах сигарету. Солдатскую самокрутку. Он так и не научился курить. Мертвецы не могут научиться тому, чего не умели делать при жизни.

– Как отец? – спрашивает он меня.

Я киваю.

В чем же, в чем утешение мне?

Не в этой волне,

Ни в одной волне,

В том, что он не принес позора родне

Ни с этим шквалом, ни с этой волной…—

читаю по памяти, нараспев. Выходит средне: я никогда не умел быть актером. И уже не научусь этому.

– Он написал? – улыбается Джек.

Я снова киваю.

Джек пытается затянуться, у него это не выходит – и я отбираю сигарету. Жадно сжимаю ее зубами и делаю вдох. Я ощущаю, как дым входит в мои легкие, – но не чувствую вкуса. Неудивительно. Только в окружении живых мы можем хоть чуть – но жить.

Джек смотрит на меня. По его детским пухлым губам гуляет рассеянная усмешка. Он завидует мне. Совершенно точно – завидует. Прости, Джек, не моя вина в том, что ты не научился курить до того момента, как умер. И не моя заслуга в том, что я – успел.

– Я был у твоей матери, – говорит он. И отводит глаза.

– Кто? – коротко спрашиваю я, стряхивая пепел. Он падает на пол тамбура невесомыми серыми хлопьями снега.

– Сестра, – отвечает он. – Мария.

За пеплом на пол сыплется табак перемолотой в моих пальцах сигареты. Марии было пять, когда я уходил на войну. Растрепанные волосы цвета осенней соломы, непокорные, не поддающиеся ни одной заколке; голубые глаза – как небо в январе, чистые и прозрачные; коричневые веснушки – отец бурчит «как мухи нагадили», мама смеется «цветочная пыльца просыпалась».

– Что? – тихо шепчу я.

– Тиф, – бормочет он.

Веснушки превращаются в розовую сыпь, набухают и взрываются гнойным содержимым; голубые глаза стекленеют – и в них отражается беленый потолок палаты; волосы цвета осенней соломы чернеют и гниют – для того, чтобы по весне взойти зеленой травой.

Я киваю, пытаюсь затянуться сигаретой, обнаруживаю, что держу в пальцах обрывки бумаги – и отшвыриваю их. Джек провожает их взглядом.

– Я ведь верно понимаю, что мы закончили что-то, что должны были сделать? – едва слышно спрашивает он.

Я снова киваю. Киваю, киваю, киваю – опять ощущая себя механическим болванчиком, проклятой куклой из папье-маше, – но уже не умеющей говорить, лишь кивающей, кивающей, кивающей.

– Куда идет этот поезд? – его вопрос неуместен, но я хватаюсь за него, как утопающий за протянутую палку.

– Надо узнать! – восклицаю, вцепляюсь в руку Джека и тащу его за собой.

Я тащу его по вагонам – все дальше и дальше, в поисках проводника, кондуктора, полицейского – кого угодно, хоть кого-то, кто сможет нам сказать: куда идет этот поезд. Я то перехожу на бег, то сбиваюсь на шаг – Джек не поспевает за мной, он то и дело останавливается, тяжело дыша, дергает руку, прося не спешить, он не успевает, не успевает, не успевает… Я оглядываюсь – и вижу мольбу в его растерянных карих глазах. Потом оглядываюсь снова – и правый его глаз залит кровью. Оглядываюсь еще – и половина его черепа снесена, и пульсирует что-то сизое, с вкраплениями розового.

Я знаю, что видит он, когда я поворачиваюсь к нему. Развороченную немецким снарядом грудь, в которой сквозь переломанные ребра видно измохраченное сердце. И форма уже не чистая – она заскорузла от грязи и крови. И руки мои черны не только от земли и пороха – но еще и от пепла и угля.

Проводник улыбается нам. Улыбается широко, растягивая уголки рта, как клоун на ярмарке, выворачивая губы так, что видны десны. Плотоядная улыбка хищника.

– Дальше нельзя, – говорит он.

– Куда идет этот поезд? – спрашивает Джек.

– Не так уж важно, куда он идет, – загадочно отвечает проводник. – Важнее – докуда он дойдет.

Я выглядываю в окно. Наш поезд, словно гигантская, монструозная змея, тянется до самого горизонта. Мне кажется, что я вижу и самые разные, ненормально разные вагоны – итальянские, английские, французские, русские… Новые, с пока не облупившейся краской – и старые, еще прошлого века, полуразрушенные, но набитые шевелящимися людьми… Этот поезд – он похож на сшитое из частей чудовище из старого романа леди Шелли.

– Хорошо, докуда? – быстро спрашиваю я.

– Сен-Мишель-де-Морьен, – отвечает проводник.

– Мы во Франции, – удивляется Джек. – Но ведь я сел на поезд в Эдинбурге.

– А я – в Лондоне, – зачем-то говорю я.

– А я вообще еду из Каира! – громко заявляет проводник. И ему нет резона не верить.

Я чувствую, как пол начинает уходить из-под ног.

– Мы спускаемся в долину Морьен, – говорит проводник. – Держитесь крепче, сейчас тут будет жарко.

– Погодите! – Я хватаю его за руку. – Но ведь… там есть вагоны с живыми людьми! Я видел их! Джек – Джек, ты же их тоже видел!

Мой друг кивает, а потом, словно понимая, что жеста недостаточно, добавляет:

– Да, да! Я видел их… Я даже чувствовал вкус табака. Недолго, но… Там есть, есть живые!

– Конечно, – кивает проводник. Мне кажется, что теперь мы – все трое – как китайские деревянные болванчики из детской игры. Киваем, киваем, киваем. Бездушные, безжизненные болванчики. И, словно подтверждая эти мои мысли, проводник прикрывает глаза и начинает монотонно перечислять, точно по бумажке: – Воинский эшелон номер шестьсот двенадцать состоит из девятнадцати вагонов итальянского производства с железными ходовыми частями и легкими деревянными кузовами и двух дополнительных, двухосных, которые только что прицепили в Модане. Еще два багажных вагона – по одному в голове и хвосте.

– Багажных? – зачем-то удивляется Джек.

– Багажных, – кивает болванчик. – В том, что в голове, – три безбилетника. В том, что в хвосте, – семеро. Нищая семья. Кажется, сербы. В общем, всего тысяча четырнадцать человек.

– Не считая…

– Не считая всех вас, – говорит проводник. Его челюсть начинает выпячиваться вперед – как морда у шакала. – Но никто и не будет считать вас. Вы все уже давно посчитаны. Не найдены, но посчитаны. В сводках пропавших без вести. В статистике похороненных без имени.

Я молчу. Мне холодно. Молчит и Джек.

– Состав перегружен, – ухмыляется кондуктор, скаля острые зубы. – Состав перегружен – и ими, и вами. Перегружен.

Я чувствую, как состав накреняется – все сильнее и сильнее. Как вагоны катятся все быстрее и быстрее – с горы, увлекаемые собственной тяжестью. Я слышу свист и шипение пара – машинист пытается тормозить, но у него ничего, ровным счетом ничего не выходит.

Мы катимся в бездну. Мы падаем в эту чертову адскую бездну, черноту которой я вижу в шакальей пасти кондуктора. Клубы пара окутывают поезд – и мы рвемся сквозь этот пар, как сквозь туман: вперед и вниз, вперед и вниз! Стальное чудовище, нашпигованное живыми – пока еще живыми – и мертвыми – давно уже мертвыми, – мчится, ускоряя ход.

И вспыхивает пламя.

Я понимаю, что произошло. Свечи, которыми освещали деревянные вагоны. Гранаты и патроны, которые, конечно, везли некоторые солдаты – позабавить своих детей дурацкой шуткой. Тряска, удар – и огонь.

Огонь распространяется. Я вижу, как он облизывает вагоны – лениво и уверенно переползая с одного на другой. Неужели машинист не видит? Неужели он так сосредоточенно пытается удержать поезд, что не замечает: удерживать-то уже и нечего?

Джек дергает меня за руку.

– Что? – спрашиваю я.

– Ваш отец не поверил, – вдруг говорит кондуктор Джеку. – Он думает, что вы все-таки в немецком плену. Он будет искать вас. И ждать. А ваша мать. – Он поворачивается ко мне. – Смирилась. Она счастлива уже тем, что хоть что-то узнала о вас. Не кажется ли вам, что это хороший день, чтобы…

– Нет! – истошно кричит Джек и бросается вперед.

Бросается туда, куда еще не добрался огонь. Бросается туда, где живые.

Я не поспеваю. Совсем чуть-чуть – но не поспеваю. Шакал-проводник вцепляется мне в загривок. От него пахнет восточными благовониями и серой.

– Нет, – шипит он мне в ухо. – Нет! Всё посчитано! Все – посчитаны!

Я уже не вижу Джека. И не слышу топота его ног. Я падаю навзничь, прижимая шакала спиной к полу, не давая ему опомниться. Он извивается подо мной, рычит и скулит, что-то бормочет на непонятном языке – мне кажется, что проклятия, но какую силу надо мной теперь могут иметь проклятия?

А потом я чувствую удар – и вагоны останавливаются.

И жар расцветает надо мной – как диковинный багровый цветок.

Только тогда шакал, подавившись и закашлявшись сухим африканским песком, отпускает меня.

– Наш сын умер, – сказал Редьярд Киплинг жене, проснувшись утром тринадцатого декабря одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Ночью прошел снег, и земля была укрыта тонким просвечивающим покровом, как марлей. Киплинг еще успел подумать, что лет пять назад он бы сказал «как тюлем», но сейчас на ум приходила только марля. Грубая, пропахшая хлороформом и болью марля в военных госпиталях. – Наш сын умер.

– Кто тебе сказал? – сонно пробормотала она. – Ты же не поверил тому парню, что приходил в прошлом году, так почему сейчас…

– Он сам, – тихо ответил Киплинг. – Он сам.

Он не помнил, что именно сказал ему сын, – он хватался за воспоминание о голосе, как за ниточку, а слова уже растворились где-то там, в сонном небытии. Он даже не мог вспомнить, как выглядел Джек, как тот решил выглядеть, чтобы проститься с ними – но знал, что это было именно прощание. Лишь тень, лишь привкус того, что сын пытался ему поведать: «Не зря. Папа, не зря».

Через неделю газеты всего мира забурлят новостью о крушении поезда под Сен-Мишель-де-Морьен. Забьются в истерике по поводу того, что четыре дня весть о происшествии упорно замалчивалась.

Киплинг пролистает утреннюю газету, пробежит глазами по сухим строчкам: «…тысяча солдат… увольнительная на рождественские праздники… покатился под откос… пожар охватил вагоны… выжило лишь триста человек…» – и отложит ее в сторону. Прах к праху, пепел к пеплу, смерть к смерти. Он не будет больше читать об этой катастрофе – чаша его смертей уже переполнилась, он не хочет более читать ни об одной. И не прочтет.

Как и не узнает о том, что несколько спасшихся солдат вспоминали о невысоком хрупком пареньке в очках, помогавшем им выламывать деревянные стенки вагонов – благодаря чему они и смогли спастись. Они больше никогда не видели этого паренька. Лишь помнили имя, которое он им назвал.

И поэтому каждая их история начиналась со слов:

– Был мальчик… Джек…

Парфенов М. С

Вороны в феврале

Художники пишут глазами любви, и только глазам любви следует судить их.

Готхольд Эфраим Лессинг

1

Чуть не забыл. Олег остановил джип у обочины, включил аварийные огни и выбежал под дождь.

Чуть не забыл про подарок для Вики, а вот зонт – его любимый матово-черный Pasotti с ручкой в виде головы лабрадора – все-таки остался в студии. И Вадик, зараза такая, не напомнил. Чтоб тебя черти в аду драли, Вадик… хотя он же из «этих» – еще, поди, понравится.

А вот погода такая не понравилась бы никому. Пополудни, провозглашая приход запоздалой осени, на столицу обрушился настоящий ливень: шумный, грязный, с пузырями на лужах и мусорной кашицей в водостоках, с раскатистым торжествующим многоголосьем грома. Пришлось натянуть на голову ворот брендовой куртки и скакать к входу в ювелирный, перепрыгивая через мутные ручьи. Прыг-скок – несолидно, будто пацан какой. Прыг-скок – и брызги на туфлях, которые стоили больше, чем зарабатывал за месяц безвестный гастарбайтер, укладывавший эту чертову плитку.

Под издевательски-нежный перезвон дверных колокольчиков Олег словно вынырнул из водопада и оказался в сухой и светлой пещере, где все вокруг сияло, а фоном играла мягкая спокойная музыка – один из тех гимнов, что обычно звучат на рождественских распродажах в бутиках и торговых центрах. Сбоку от входа на крохотном раскладном стуле восседал седоусый дядечка-охранник, похожий то ли на Санта-Клауса, то ли на скучающего перед миской у конуры пса.

Олег привел в порядок одежду, машинально стряхнул капли с рукава и оглянулся на улицу. По стеклу витрины сотней ручьев бежал дождь, а за стеклом выл ветер и сверкали молнии.

На Олега смотрела полупрозрачная тварь с длинными черными волосами.

– Молодой человек, вам помочь, или вы так, подсушиться заглянули?

– Ох… Извините.

Он понял, что тень в витрине – лишь отражение девушки, стоящей у него за спиной. Олег повернулся. Вживую продавщица оказалась похожа на Вику. Впрочем, определил он наметанным глазом, сходство далеко не портретное, скорее уж – сделанный впопыхах набросок, скетч.

Свет в помещении несколько раз моргнул, перемигнулся с молниями снаружи. Скрипнул, заерзав на стуле, престарелый секьюрити:

– Эй, парень. Ты вообще как, в порядке? Словно призрака увидал.

– Я?.. Да, я… О’кей. В смысле – все нормально, простите. Чертов дождь. – Олег потер мокрый лоб, смущенно фыркнул. – Ведь чуть не забыл! Мне бы колечко выбрать.

Девица ехидно ухмыльнулась, демонстрируя мелкие кривые зубы:

– Опять?..

2

Олег часто мыслил образами – в работе помогало, да по-другому он и не умел. Однажды в разговоре с Вадиком – или, возможно, давая интервью какой-то блогерше, но дело точно было в галерее, – Олег сравнил собственную память с продвинутой программой для художников-дизайнеров, какие сам использовал для обработки фото и чтобы прикинуть варианты композиции. Воспоминания как изображения-послойники, одно наложено на другое, и более свежие, яркие скрывают старые, потускневшие. В Москве с ее ритмом жизни новые «слои» быстро перекрывали предыдущие.

А ему казалось, что он уже привык жить по-московски: бегом, бегом, без лишней рефлексии. Отчасти научился этому у Вадика, отчасти у Вики, о чем не уставал им обоим напоминать, когда с благодарностью, а когда раздраженно – вот, мол, загоняли меня совсем… Но вообще Олег считал, что его и учить-то ничему не нужно – иначе б до сих пор гнил в родительской «трешке».

Живи сегодня, живи сейчас, без оглядки – он взял этот простой принцип на вооружение еще до переезда в Москву, благодаря чему и достиг всего того, о чем дружки с Заволжского могли лишь мечтать. Впрочем, Олег плевать хотел на их мечты и на них самих: выпускной альбом пылился в серванте на старой квартире, квартира давно продана вместе со всей мебелью, а лица школьных приятелей напрочь стерлись из памяти. Исчезли, погребенные под слоями новых знакомств и полезных контактов. Кажется, первые годы в столице не случалось и дня, чтобы Олег не говорил себе: оставь прошлое, парень. Живи сегодня, живи сейчас.

Сейчас в кармане куртки он подушечками пальцев ласкал грани обтянутого синим бархатом футляра. Хотелось вытащить коробочку наружу, приподнять крышку и любоваться. Чего там – подмывало вручить кольцо Вике сразу, с порога. Нет, конечно, Олег не собирался на самом деле поступать так – слишком поспешно и не слишком красиво, без должного шика. Но ему нравилось рисовать в уме картины того, сколь забавно все можно было бы обставить.

Он зашел в лифт, нажал на кнопку и, привалившись к стене плечом, вообразил, как позвонит в дверь, а сам опустится перед ней на колено – чтобы Вика не видела в глазок…

Двойник в отражении мечтательно улыбался – симпатичный, с мокрой челкой и модной хипстерской бородой. В свои тридцать пять он все еще больше смахивал на молодого арт-критика, ведущего колонку в глянцевом журнале, чем на провинциального пейзажиста-самоучку, и это радовало. Под зеркалом знакомая надпись: «Олег + + Вика ♥», – сам же и намалевал в апреле… Или нет, чуть позже… в мае? Точно, в мае, спустя пару недель после того, как съехались. Маленький пьяный шедевр, минималистская классика жанра. «И это все, на что вы способны, маэстро?» – смеялась Вика. «Зато искренне. Настоящее искусство всегда искренне», – парировал он тогда. С тех пор «шедевр» поистерся, а на стене вокруг появились новые рисунки и другие надписи: Кони – сосать, 8Б сила, ОксИмИног, смайлик с рогами, член с шарами, Тая здесь, сорока-ворона. Последние две были совсем свежие.

Вика встретила у порога, окутала особым, присущим лишь ей ароматом: весны, солнца, молодости, цветов. Он обнял ее, крохотную, и топил, топил, топил в себе…

Потом они ужинали холодной веганской пиццей и смотрели по восьмому каналу «В джазе только девушки», потом еще какой-то фильм, а потом – в глаза друг другу. Губы Вики были горьковато-сладкие и прохладные от пиццы, волосы разметало по подушкам. И все было так, как должно, прекрасно-воздушно-цветочно. Дыхание ее на пике участилось и перешло в тихий счастливый стон:

– Мой февраль…

3

Февраль в январе. В слоях его памяти тот вечер остался нетронутым.

Олег встретил ее в клубе, на выставке после новогодних праздников. Стараниями Вадика акция вышла что надо, о ней потом много писали – как и было задумано. Рыжий хвастал, что подписчиков в «Инстаграме» прибавилось тысяч двадцать, не меньше, и среди них десяток-другой знаменитостей. «Это просто бомба, дружочек!» Олег, впрочем, подозревал, что взрывной эффект произвела вовсе не концептуальная свежесть композиции. Бомбой – из дерьма – стала, скорее, скандалистка Лизетт Ермакова, дочь заслуженного кинорежиссера, явившаяся на пати с новым бойфрендом. После пары коктейлей своего приятеля-театрала она забыла и, пока тот курил, затащила Олега в уборную, чтобы сделать минет, но отключилась прямо на унитазе в попытке совладать с застежкой на его брюках. Олег и Вадик сдали бесчувственное тело театралу, после чего Вадик убежал к своим дружкам-блогерам, а Олег, у которого от громкой музыки и мельтешащих огней разболелась голова, уединился за столиком в углу. Принял что-то или нюхнул. Наблюдал со стороны за тем, как в водовороте танцпола, залитые светом подвижных прожекторов, смешиваются в единое фантасмагорично-босховское – колышущиеся фигуры танцоров и нарочито недвижные, как оттиски самой вечности, стенды с полотнами.

Вадик суетился в родной стихии: приветствовал гостей, угощал мятными леденцами, марками и таблетками. Веселил публику на пару с диджеем. Но время от времени к Олегу за стол все равно подсаживался кто-то из знакомых или не очень. Поздравляли, тискали ладонь, чмоки-чмокали воздух у лица, похлопывали по плечу, спрашивали о планах. Слои менялись один за другим в такт бьющей по ушам музыке, и один за другим отправлялись в мусорную корзину его внутреннего «Фотошопа»: не важно, скучно, уже было, было, было, тоже было – delete.

Пока рядом не мелькнула она.

Случайная тень, одна из многих, далеко не самая эффектная гостья на вечеринке, но именно поэтому Олег и выделил ее среди всех. После пульсирующих в искусственном тумане огней, после напрудившей в джинсы Ермаковой и дюжины коктейлей сверху – хотелось выбежать на улицу, глотнуть напоенного зимней свежестью воздуха. А девушка, пройдясь среди картин и мимо его столика, уже покидала клуб. Он догнал ее на ступенях, там, где пролегала незримая граница, а шум и крики диджея становились просто фоном. Коснулся локтя:

– Привет!

– Привет… – Она не казалась испуганной, что придало Олегу уверенности. Цветочный аромат ее духов кружил голову.

– Давай… Давай познакомимся, а? Я – февраль!

Блестки на платье смеялись вместе с ней. У нее были темные волосы и бледная кожа. Девушка-тень, маленькая, худая и тусклая – если бы не запах, блестки и улыбка. От улыбки ее губы растягивались в жизнерадостный полумесяц, зажигающий яркие солнца щек.

– Чего не январь-то? – спросила она. – Живешь будущим?

– Живу надеждой. Живу сегодня, сейчас. Это мой принцип!

– Хороший принцип. Так почему же февраль, все-таки?

– Чтобы привлечь внимание, раз уж моим поделкам не удалось.

– Так это твои картины там? Странные… но красивые.

– Ты красивее. Хочу писать твой портрет. Не против?

– Пока не знаю… Я же не странная.

– Тебе нравится странное, значит, ты и сама такая. Живу надеждой на это…

– Вика. Я – Вика. Такое вот вполне обычное имя.

– Мне нравится. Давай угощу тебя чем-нибудь.

Они ненадолго вернулись. Лучи прожекторов, отражаясь от зеркального шара под потолком, рисовали на лице Вики разноцветные геометрические узоры, пока Олег вел ее к стойке бара – мимо пустого шума толпы, мимо полотна «Сорока-ворона», с которого вслед им смотрела женщина с птичьим клювом. Месяц спустя он разовьет идею картины и создаст «Стаю», в которой либерально настроенные знатоки углядят антивоенный посыл, хотя Олег ничего такого в виду не имел и изобразил действительно птиц, а вовсе не бомбардировщики. Но про «Стаю» расскажут на «Дожде», и тот самый режиссер Ермаков выложит за нее столько, что Олегу хватит на квартиру в центре… куда они и приедут с Викой сразу после ремонта. Вслед за «Стаей» он, как и пообещал, начнет уже ее портрет – но все это потом, потом, потом…

А тогда – узоры танцевали на лице новой знакомой языческий танец, словно некий живописец – куда более мастеровитый, чем сам Олег, – писал на папирусе девичьей кожи что-то бесконечно-абстрактно-прекрасное.

Что-то про любовь.

4

Вика принимала душ, а он заваривал кофе на кухне, когда на телефон одна за другой брякнулись три эсэмэски. Первые сообщения оказались обычным спамом от оператора связи, а третье, с незнакомого номера, состояло всего из пары слов. Олег чуть не удалил его вместе с предыдущими, приняв за очередную рекламу. Когда открыл и прочитал – пожалел, что не удалил.

Сначала он решил, что кто-то просто ошибся. Потом подумал о глупых подростках, рассылающих что попало на незнакомые номера.

«Тая здесь».

«??? Кто это».

«Ты знаеш что Тая здесь».

«Глупые дети», – написал Олег.

«Сорока-ворона», – ответили ему.

Левый висок расколола тупая, давящая изнутри боль, словно холодный стальной клюв погрузился глубоко под кожу, в кость, и ворочался там, расковыривая рану.

Сорока-ворона – что за бред? Чья-то дурацкая шутка, не иначе…Нелепость какая-то, хотя текст посланий показался смутно знакомым. Он стал проверять историю сообщений, но поиски прервались, когда пиликнуло новое:

«Этомудалаэтомудалаэтомудала».

За окном вновь накрапывал дождь, капли дрожали на стекле серебристой россыпью. В душе тоже лилась вода, а Вика напевала песню из дешевой мелодрамы, которую они смотрели уже за полночь. Олегу вдруг стало стыдно, как будто он тайком от будущей невесты серфит по анкетам замужних шлюх в «Тиндере». Мобильник подрагивал на раскрытой ладони, оповещая о новых сообщениях.

этомудалаэтомудалаэтомудала

этомудалаэтомудалаэтомудала

А может, уже и сама рука тряслась.

этомудалаэтомудалаэтомудала

этомудалаэтомудалаэтомудала

этомудалаэтомудалаэтомудала

Он отключил телефон. Несколько минут сидел, уставившись в мертвый экран. Душ продолжал шуметь, за окном дождь набирал силу. Виски ныли, а между ними как будто бы тоже что-то текло.

Текло-текло и – вытекало.

5

Сорока-ворона – говорила надпись. Олег не стал сверяться с телефоном, этот слой памяти и без того был еще слишком свеж. «Сорока-ворона, как это понимать?» Очевидно, розыгрыш или хулиганство – одно к одному с пришедшими на айфон сообщениями.

Кто рисует на стенках лифта – пьяные от любви художники да глупые подростки. Или глупые от любви художники и пьяные подростки?.. Неважно. Свет в кабине дрожал, лампа под потолком издавала легкое потрескивание. В прочих надписях что-то неуловимо изменилось.

Олег присмотрелся и понял: «Тая здесь» сместилось ближе к «Олег + Вика ♥». «Т» уже цепляло сердечко и прижималось верхней перекладиной к «Вике».

К его Вике. Как такое вообще могло быть?

Он опустил руку в карман и только сейчас понял, что футляр с кольцом до сих пор лежит там. Олег достал его, погладил бархат упаковки – успокаивало.

Просто показалось, никак иначе.

«Тая здесь».

Он отвернулся от стены, чтобы не видеть чертову надпись, открыл коробочку и осторожно, двумя пальцами выудил кольцо. Лифт замер. Освещение на секунду полностью потухло, кабину тряхнуло – и желтый ободок, предательски скользнув, упал на пол. Подскочив звонкой монеткой, колечко повернулось ребром и покатило к щели прямо под разъезжающиеся створки. У Олега перехватило дыхание – резко нырнув вперед, почти что падая, в самый последний момент он успел прихлопнуть кольцо раскрытой ладонью.

Живи сегодня, живи сейчас, ну что за раззява.

Р-раз-зява.

Сорока-ворона…

Этомудалаэтомудалаэтомудала

Он вышел из подъезда, все еще баюкая в руках коробку с кольцом – как выпавшего из гнездышка птенца, как крохотного котенка.

Дождь даже и не думал прекращаться.

6

Каналы водоотводов переполняла желтая от грязи вода, детская площадка перед домом пустовала, у входа в подъезд скопилась лужа. Мотор ожил лишь с третьей или четвертой попытки. В довершение всего на дороге Олег попал в пробку – где-то впереди, не доезжая до площади трех вокзалов, приключилась авария, о чем в окно радостно проорал водила белой (грязно-серо-потертой от дождя) «Нивы» из соседнего ряда. Наверное, недавно установил навигатор, и теперь спешил поделиться знаниями из гугла-яндекса-чегоугодноеще. Олег кивнул в ответ и включил диск с музыкой, чтобы не продолжать разговор.

Проезжая мимо ювелирки, почувствовал, что на него кто-то смотрит. Посторонний взгляд облепил паутиной, заключив в кокон чужого внимания.

«Who do you need, who do you love? – вопрошал Саймон Ле Бон. – Who do you need, when you…»

За дверью магазина, почти упершись носом в стекло, стояла черноволосая девушка-консультант – размытый проклятым ливнем доппельгангер Вики – таращилась, радостно скалила кривые зубы и махала рукой, как старому знакомому.

«Опять?..»

7

Дежавю. Охранник был похож на старую собаку, продавец напоминала Вику, эти рождественские гимны Олег уже слышал, и само место тоже казалось знакомым, но… Дежавю, дежа не вю.

– Недавно открылись? Прежде не замечал ваш магазин, а тут вдруг…

– У нас целая сеть. Филиалы практически по всему миру.

– Что ж, тем больше шансов, что здесь найдется то, что мне нужно.

– Давайте проверим… Какой у вашей избранницы размер?

– Ну, наверное, как у вас, если вы про палец… Ох. Простите.

– Ничего страшного. – Девица бросила на него одобрительный взгляд и отвернулась к застекленному прилавку.

– Чертов дождь, – ворчал охранник. – Скорей бы зима…

– Могу порекомендовать нестареющую классику, – вернулась кривозубая. – Желтое золото, без камней и прочей мишуры, что лишь подчеркнет серьезность ваших намерений… Если же вы подумаете, что это просто кольцо, то будете не вполне правы. Кольцо – это всегда нечто большее, понимаете? Это особый знак. Как замкнутый магический круг. Дуга, бесконечность которой символизирует вечную связь двух любящих душ…

– Звучит складно. Чувствуется, что вы давно в этом бизнесе.

– О. – Она отвела взгляд. – Кажется, целую вечность.

8

Вадика он знал целую вечность. С Вадиком было спокойно.

Не только потому, что тот был его менеджером («импресарио», как рыжий сам предпочитал говорить). Скорее наоборот – Вадик сумел задержаться в этом качестве, потому что оказался по-настоящему хорошим другом. Льстил перед покупателями, на публике, но при этом оставался предельно честным тет-а-тет. Олег ценил эту откровенность больше, чем деловую хватку приятеля.

Знали бы пацаны с Заволжского, что теперь он водится с такими – такими, как Вадик, – руки б не подали при встрече. Ну и что с того? Олег не собирался ни с кем из них встречаться – ни сейчас, ни когда-то в обозримом будущем. Не в этой жизни. Слой минус, слой плюс, да? Кому акции, перформансы и светская жизнь, а кому пивас после смены на вагонзаводе.

– Ты чего как в воду опущенный, Шемякин? Мокрый весь, фу таким быть, – менеджер жеманничал, но за шутливой интонацией проглядывало искреннее беспокойство.

– Дождь, – пожал плечами Олег, направляясь через маленькую галерею, устроенную прямо в лофте, к себе в студию. Кирпич стен украшали нераспроданные копии старых картин, в студии он писал оригиналы новых.

– Зонт, – не отставая ни на шаг, в тон ему сказал Вадик.

– Забыл опять. Заберу сегодня.

– А голову?..

– Что? – моргнул Олег, замерев перед одной из репродукций – той самой, с женщиной-птицей.

– А голову, говорю, ты не забыл?

Интересный вопросец…

Полотно, как и прочие – от вознесенной критиками до небес «Стаи» до почти мифологического «Московского Голема», – писалось без всяких посторонних мыслей. Он никогда не вкладывал в творчество какие-либо подтексты нарочно, сознательно, просто брал приходящие в голову образы и старался как можно лучше перенести их на холст. Иногда идеи являлись в снах, иногда под кайфом. В прошлом, до встречи с Викой, порой намеренно напивался до беспамятства прежде, чем брать в руки кисть, – чтобы максимально очистить разум и все такое. В Европе подобную технику называли «рисунок подсознания» и считали устаревшей, потерявшей актуальность примерно тогда же, когда ЛСД, хиппи и свободная любовь вышли из моды.

Рассматривая громадный клюв, разрывающий изнутри лицо героини и вместе с ним будто бы само полотно, Олег задумался о том, что, возможно, слои графического редактора – лучшая метафора не только для памяти, но и для того, как работает человеческий разум вообще.

Потому что картина называлась не «Сорока-ворона», как ему помнилось. На стикере, прилепленном в правом нижнем углу, было маркером выведено другое.

ТАЯ ЗДЕСЬ

– Вадик?

– Да, маэстро.

– Тебе никогда не казалось, что жизнь похожа на однообразный, повторяющийся раз за разом кошмар? Череда из копий одной и той же картины…

– В смысле?

– Ну, как будто все, что с тобой происходит, уже когда-то случалось.

– Дай-ка подумать, дружочек… Я круглые сутки вишу на телефоне, отвечаю на адресованные тебе письма, веду все твои странички и хештеги в «Фейсбуке», «Твиттере», «Инстаграме». Частенько даже ночую прямо здесь, в студии. Знаешь, я ведь даже не помню, когда последний раз трахался! И ты еще спрашиваешь, не похоже ли это все на бег по кругу?! – Вадик выдержал паузу и расхохотался. – Конечно же, НЕТ!

– Хм.

– «Хм»?.. Ты в порядке, дружочек? Выглядишь так, будто призрака увидал.

– Забавно, – снова хмыкнул Олег. Подумал, что уже слышал насчет призраков. Опять дежавю – или как называется, когда не видишь, а слышишь что-то уже знакомое?..

– Рад, что ты ценишь мой юмор, дружочек. И все-таки что-то тебя тревожит.

– Ну… Кажется, у меня завелась назойливая поклонница.

– Кто, откуда?

На минуту Олег запустил пальцы в бороду, задумался – и правда, с чего же все началось…

– Возможно, продавец-консультант в ювелирном.

– Ничосе! Так ты был в ювелирном?

– Да. Колечко для Вики купил. Вот.

– Симпати-ишно… У вас все настолько далеко зашло? Или просто другого выхода уже не осталось?

– По всей видимости, да. Скоро же годовщина…

– Ты подумай, Олег. – Рыжий на секунду помрачнел. – Дело-то серьезное.

– За подписчиц в инсте переживаешь, что ли? Что разбегутся?

– За тебя волнуюсь, дурак! Такой большой шаг… Хотя выбор есть всегда, уж поверь. Вопрос в том, правильный ли выбор ты сделал? Вон, Ермакова недавно с очередным разосралась…

– К черту Ермакову.

– Что ж, пусть так. Но ведь остаются другие! Настоящий талант всегда вызывает интерес у пассионарных барышень. Она такая, твоя фанатка? Из тех, что дежурят возле подъездов ночи напролет и подбрасывают пахучие трусики в почтовый ящик?

– Не уверен, – признался Олег. – Кто-то шлет дурацкие эсэмэс и… И, пожалуй, все.

– «Пожалуй» или действительно все? Ничего такого, о чем стоило бы сообщить в полицию?

– Если только прессе. Как думаешь, поход к Малахову поможет привлечь новых клиентов взамен тех, что отпишутся в «Инстаграме»?

– Лучше что-то другое придумать, дружочек. Лавры Сафронова-Павленского более чем сомнительны, сам знаешь.

– Знаю. Шучу. Позволь мне расслабиться, а?

Рыжий всплеснул руками:

– Я всегда «за»! И тебе, пожалуй, не помешало бы… Новая акция? Не по случаю грядущей помолвки, попроще. Что-нибудь мимолетное, яркое. Немного текилы, быть может…

– Быть может. Самую капельку.

– Как насчет небольшой композиции в ювелирном?..

Олег вздрогнул. Потом фыркнул, сообразив:

– За что я тебе деньги плачу вообще? Чтобы ты надо мной издевался?

9

Время текло.

До позднего вечера Олег, запершись в студии, трудился над портретом – работа успокаивала, хоть порой и казалось, что он никогда эту картину не закончит. Может быть, к пенсии, когда присвоят звание заслуженного и вручат какой-нибудь орден, а лицо Вики покроет сетка морщин. Будет ли он любить ее в старости так же, как сейчас?..

Уезжая, положил зонт на соседнее сиденье. Длинный, дорогой, с массивной тяжелой ручкой и острой шпилькой-наконечником – идеальное оружие на тот случай, если сумасшедшая девица из ювелирки будет прятаться от дождя под козырьком подъезда.

Дождь лил целую вечность. И время текло вместе с ним.

10

У подъезда никто его не ждал, и посеребренный лабрадор остался охранять машину – десять метров от стоянки до входной двери Олег преодолел и без зонта. Прыг-скок, прыг-скок – как в юности.

Мужчина в зеркале выглядел уставшим и сонным. Надпись на стенке лифта посерела и стерлась – особенно «Вика», ее уже едва ли можно было различить. Зато «Таю» как будто кто-то специально обновлял. Получилось «Олег + Тая» – просто ужасно получилось! Поддавшись внезапно порыву, он кинулся стирать чужое имя. Сначала тер рукавом куртки, потом пальцами. Потом скреб ногтями, потом достал связку ключей и использовал их… Остановился, поняв, что царапает стенку лифта вовсе не ключом.

Несколько секунд глядел на кольцо, ободок которого облепили сухие крупицы белой краски. И на окровавленные костяшки собственных пальцев.

Вадик бы не одобрил. Вадик бы сказал, что для художника пальцы такой же рабочий инструмент, как и для пианиста – беречь надо, Айвазовский!

«Пошел ты на хер, рыжий».

Хотя он же из «этих», ему, пожалуй, понра…

Дверь открылась, Олег поспешил выскочить из кабины и – увидел перед собой нечто омерзительное.

Мужчина… и женщина. Как ему показалось, пьяные и даже какие-то… грязные. Да, грязные – во всех смыслах. Тискались в слабо освещенном углу, в тени – как подростки (8Б – сила, кони сосать, оксиминог, сорока-ворона), хотя имели вид людей, вышедших из школьного возраста еще в прошлом веке. По крайней мере мужик – худой и очень, очень высокий, настоящий великан. Копна грязных спутанных волос неопределенного цвета едва ли не подпирала потолок, причем здоровяк еще и сутулился, глядя сверху на обращенное к нему лицо женщины. Та стояла спиной к Олегу, прижимаясь всем телом к лохматому полюбовнику. Не по сезону короткое черное платье, одна нога задрана, колено торчит вперед так, что видно белое бедро, и даже можно разглядеть часть довольно-таки крупной задницы – трусов брюнетка не носила.

Он не считал себя ханжой – никто его таким не считал, а Вадик вообще всячески приветствовал любые проявления того, что называл «умеренной эксцентричностью». Мол, это ценят важные в тусовке персоны, «ты ж понимаешь, дружочек». В конце концов год назад Олег едва не спустил дочке самого Ермакова на личико, так что за ханжеством и «облико морале» это точно не к нему. Но прямо сейчас, когда виски разламывались от боли, костяшки пальцев саднило, а ладонь грело маленькое желтенькое весенне-цветочное – вид почти совокупляющейся парочки показался ему… оскорбительным.

Клубы, выставки, пати – все наносное, все как затяжной осенний дождь, мельтешаще-столично-суетное. А дом, как и студия, как и подъезд, и их с Викой квартира – оставались посреди всего этого хаотичного водоворота островками тепла и спокойствия – чем-то сродни японскому саду камней, где можно расслабиться и помедитировать.

Грязная пьянь бесцеремонно вперлась в священное персональное пространство Олега. И Олег почувствовал себя так, словно кто-то нагадил посреди его маленькой личной оранжереи.

В то же время взгляд буквально прилип к крепким, мускулистым икрам и широким ляжкам бабы. Олег превратился в соляной столб. Заледенел, глядя, как медленно ползет вверх по белоснежному мрамору кожи костлявая паукообразная пятерня – волосатая, с шишковатыми мозолями-бородавками. Кривые ногти с темными полосками грязи по краям царапали рыхлую плоть, оставляя широкие розовые борозды. Пальцы – необычно длинные, как будто в них было на один-два сустава больше, чем полагается, – жадно мяли бедро. Зрелище тошнотворное, но также и сладострастное, возбуждающее, полное неприличной, волнующей запретности.

У Олега перехватило дыхание. К горлу подступила порция съеденных с Вадиком суши. Олег поперхнулся.

Лохматая голова поднялась, мужик посмотрел на него недобрым взглядом – в черных ямах под густыми, сросшимися над переносицей бровями полыхнуло серебро.

Раздался знакомый электрический треск, заморгала лампа. Олег вдруг понял, что если свет погаснет окончательно, то он останется в темноте совсем один перед этими уродливыми, пошлыми людьми (людьми ли? скорее животными). И, возможно, ощутит грязные пальцы среброглазого великана на своей шее.

«На шее – это еще в лучшем случае, дружочек». Ему стало страшно.

Но свет не погас. Незнакомка оглянулась, выгнув шею по-птичьи («Сорока-ворона», – промелькнуло в голове у Олега), показала кривоватые («Опять?..») зубы в похотливой ухмылке. Словно говоря тем самым: «Знаю-знаю, куда ты смотрел. Знаю-знаю, чего ты хотел… И мне это нравится». Взгляд опустился ниже, на его вздувшуюся бугром мошонку.

Кольцо жгло руку. Лицо Олега тоже горело.

Дежавю, дежа не вю. Слой плюс, слой минус.

«Я уже видел эти зубы».

Тая здесь. Сорока-ворона!

Девица вернулась к своему заросшему партнеру, притянула лохматую голову к шее, что-то быстро зашептала в ухо. Прыснула – и мужик хохотнул в ответ.

Реальность трещала по швам и моргала, как старая лампа во время грозы. Над кем они смеются? Олег не сомневался, что над ним. От стыда – не перед парочкой уродов, конечно, перед Викой – хотелось провалиться сквозь землю. Еще больше хотелось бежать, вот просто взять и, прокричав что-нибудь хамски-беспомощное, дать деру от этих…

«Эти» отлипли от стены и потянулись в его направлении. Ему показалось, что двигаются мужчина и женщина как единое целое; в голову пришло сравнение с парочкой сцепившихся во время случки собак – слой минус, слой плюс, кажется, он однажды видал такую каракатицу на берегу Волги. Пацаны гоготали и швыряли в жалобно визжащее на два голоса чудище пустые бутылки из-под «Жигулевского».

И что-то еще, что-то еще произошло однажды на берегу…

Олег сжал заветное колечко, цепляясь за него, как за единственную оставшуюся связь с реальностью. Он знал, он был уверен – на самом деле сейчас он был уверен на сто процентов только в этом – пока у него есть кольцо, у него есть и Вика.

Отступил, чтобы не столкнуться с парочкой. А ну как со светом опять что-то случится? Он не хотел слышать издевательский пьяный смех в темноте рядом с собой. Но пространство площадки было ограничено, так что скрыться от запаха не удалось. Накатила волна теплого кислого смрада, смесь мочи и гнилого картофеля. Вонь болезни – слой минус, слой плюс, так пахла в палате за желтыми стенами шестой городской больницы мама. Дежавю, дежа ни хера не вю – похожий запашок доносился из гроба, когда хоронили отца…

По пути любовники, похоже, не переставали ласкать друг друга – по крайней мере Олег, старавшийся больше в сторону мерзкой парочки не смотреть, слышал какие-то хлюпающие звуки («собаки, сцепившиеся во время вязки собаки»). До ушей донесся сиплый от возбуждения голос:

– Да пускай смотрит. Гребаный извращенец…

Разумеется, сказано на его счет, на чей же еще. И нечленораздельное ворчание, похожее на глухой животный рык, в ответ.

«Собака. Сорока-ворона и собака».

Этомудалаэтомудалаэтомудала.

Парочка заползла в кабину. Еще секунду Олег видел перед собой лохматую тучу спутанных волос и пару серебристо сверкающих глаз. Напоследок, прежде чем исчезнуть за съехавшимися створками, великан прохрипел:

– ЧЕТВЕР-РТАЯ СВАДЬБА! ЧЕТВЕР-РТЫЕ ПОХОР-РОНЫ!

И загоготал так, словно в кабине было не двое, а десяток-другой таких пьяных выродков. Олег отшатнулся, испуганный. Рванул к дверям в прихожую, впопыхах не сразу нащупал в сумраке ручку. Не повернув до конца, потянул раз, другой, третий – наконец открыл и забежал внутрь. Вслед ему глухо гремело, по-псиному подвизгивало, хрипло граяло, плевалось, воняло-душило-тошнило гнильем:

– Мамка сдохла!

– Этому-дала-и-сдохла!

– Папка сдох! Все сдохли!

– И твоя! Твоя сдохнет тоже!

– И твоя! И твоя!..

11

Твоя… Твоя… Тая…

– Ты в порядке? – донеслось из спальни.

«Ничего такого, о чем стоило бы сообщить в полицию?» – эхом прозвучало в голове и заметалось там среди голосов и отголосков, от которых Олега до сих пор трясло.

Мамка сдохла! Все сдохли! Сор-рока-вор-рона.

– Нормально! – Он поспешно скинул куртку, стащил обувь. Ноги подкашивались.

Тяжело прислонился спиной к двери. Лишь отдышавшись и уняв тремор в пальцах, лишь дважды проверив замки – заглянул в комнату. Удивился про себя тому, что в этот раз Вика не вышла встречать его к двери.

ты знаеш

На комнату пала паутина сумерек. Высокие шторы были наполовину задернуты, образуя фигуру из трех треугольников – два темных, обращенных вершиной вниз, по бокам, и просвет исполосованного струями ливня окна между ними. Вика лежала в кровати у дальней стены, кутаясь в простыни.

Олег не стал включать ночник – не хотел, чтобы она заметила ссадины на руках и его общее неважное состояние. Осторожно присел рядом, наклонился. Коротко поцеловал прохладные, плотно сжатые губы.

Вика не отвечала на поцелуй. Вика почти не дышала, не пахла.

– До тебя не дозвониться, ты в курсе? – холод губ обратился ледяным тоном вопроса. Обида.

– Я… – Он задумался, прежде чем ответить. Выуживал в мутной воде причины и поводы. – Я телефон отключал.

– Зачем?

– Работал. И забыл включить после.

– Обо мне ты тоже забыл?

– Нет. Если честно, лишь о тебе и помнил…

– Что с голосом? Ты в порядке? – повторила она. Потянулась рукой, запуталась ноготками в бороде. – Лицо такое, будто призрака увидал.

«Опять?..»

Он осторожно взял ее запястье, прижал маленькую ладонь ко рту, поцеловал красивые тонкие пальцы. Стоит ли ей рассказывать? Стоит ли нести в их жизнь все это, такое смутное-мутное, давнее-недавнее?..

«Ну уж нет. Никого не пущу в мою маленькую оранжерею».

Слой минус, слой минус.

– Просто устал… Голова болит.

– У меня тоже. Из-за погоды, наверное.

– Наверное… Без обид?

– Без обид. Ложись спать, поздно уже.

12

Во сне он подумал, что сны – это тоже слои.

Во сне ему привиделось, что лицо Вики треснуло, кожа на щеках разошлась, окропив кровавыми брызгами постельное белье, и наружу начало лезть что-то матово-черное, хищное, острое. В ужасе он пробудился – и увидел ее бледное, бледнее обычного (но зато целое!), похожее на луну лицо прямо над собой.

– Что там? – прошептала она.

– Где? – не понял он.

– Там, в шкафу. Слышишь?

– Что?..

Он встал, прошлепал босиком, не надевая тапки, к стенному шкафу. Прислушался.

– Свет включи!

Олег вернулся к кровати, включил ночник. Опять подошел к шкафу.

Заглянул внутрь.

Взгляд ползал по костюмам на вешалках. Опустился ниже, замер на высокой плетеной корзине для белья – Вика купила на деньги, отложенные со стипендии, ей было важно иногда приносить в дом какую-нибудь мелочь.

В дальнем углу что-то пряталось.

Что-то, вонявшее мокрой псиной.

Обеими руками Олег взял корзину за округлые бока и потянул на себя. Та сдвинулась еле-еле, не больше чем на пять сантиметров, но у него не было времени удивляться тяжести. Олег навалился, практически лег на плоскую крышку животом, пытаясь заглянуть в темную щель.

Из складок одежды ему навстречу вытянулась громадная волосатая рука с растопыренными пальцами. Вцепилась в лицо, обхватила целиком. Острые длинные ногти прорвали кожу за ушами и на затылке. Нахлынула, моментально забив ноздри, волна смрада.

Шарахнувшись, Олег потерял равновесие и вывалился спиной вперед обратно в комнату. Перед глазами на миг помутилось, а когда взгляд снова удалось сфокусировать – в шкафу уже ничего не было, кроме вешалок с одеждой и бельевой корзины.

– Вика, – выдохнул Олег. – Вика, ты видела?..

– Четвер-ртые похор-роны! – раздалось в ответ.

Олег повернул голову на голос – так резко, что услышал, как хрустнули позвонки в шее, – и ощутил, как приподнимаются, наэлектризовываясь, волосы на затылке.

На спинке кровати, в самом ее изголовье, возвышаясь над покрытой простынями Викой, сидела на корточках голая женщина с длинными черными волосами и огромным вороньим клювом вместо лица. Клюв, похожий на перевернутую набок пирамиду, был приоткрыт, в зеве поблескивали серебром мелкие и тонкие, как иглы, зубы. Голова Вики покоилась, смежив веки, между призывно раздвинутых бедер суккуба.

– Четвер-ртая свадьба! – прокаркала Сорока-ворона. – Четвер-ртые похороны!

За спиной у твари расправились громадные, во всю стену, крылья. Одновременно внизу широко распахнулись глаза Вики:

– Тебе показать слои?

Женщина-птица нагнулась, зажала голову его невесты в громадном клюве и потянула. Затрещали, надрываясь, сухожилия и мышцы, брызнула кровь – и Олег проснулся опять, теперь уже по-настоящему.

13

Слой минус, слой плюс

Надпись в лифте изменилась, но он уже ничему не удивлялся.

Олег + Тая ♥.

Кто такая Тая?

Ты знаеш

Надписей стало больше, теперь они покрывали и стены, и потолок.

этомудалаэтомудалаэтомудала

этомудалаэтомудалаэтомудала

этомудалаэтомудалаэтомудала

И даже на зеркале – размашисто, наискось, снизу вверх, было выведено:

ЭТУ

ДАЙ

МНЕ

14

Его джип плыл по ночной, утопающей в тропическом ливне Москве. Вчера, сегодня, завтра – непогода пожирала само время, стирая границы между прошлым и будущим. Смешивала слои. «Who do you need, who do you love?» – спрашивал Саймон Ле Бон.

15

– Ты точно не в порядке, дружочек.

Олег обнаружил себя в лофт-галерее, промокший до нитки, растекшийся на мягкой софе. Вадик стоял рядом, почему-то тоже мокрый. Позади рыжего на оконном стекле струи воды рисовали геометрические фигуры. Глядя на них и на Вадика, Олег думал о том, что не может вспомнить, как сюда попал, и был готов согласиться с другом.

– Вадик…

– Да, маэстро.

– Как давно мы знакомы?

– Очевидно, с тех пор, как кое-кто перебрался в Москву.

– Пять?.. Десять? Сто лет?

– Дольше, чем ты можешь себе представить. Кофе?..

– Спасибо…

Олег прикрыл веки, но, когда спустя секунду снова открыл их, Вадик все еще был рядом. По-прежнему возвышался над ним, глядя внимательно и цепко.

– А как же кофе?

– У нас нет кофемашины, дружочек. И никогда не было. Понимаешь, что это значит?

– Ты мне скажи. Ты же у нас мозг…

Вадик тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.

– Началось, да?

– Ты о чем?

– Все по кругу. Мы это уже проходили с тобой. Не помнишь?

– А я должен?..

Очередной сочувственный вздох.

– Ладно. Видит бог, я пытался. Тянул время, как мог, но… Дай сюда телефон.

Олег подчинился.

– Вот, смотри. Видишь?..

– Я говорил тебе вчера про эти сообщения. Это я помню.

– Нет, дружочек, – покачал головой Вадик, отступая к стене. Рядом с ним висела авторская копия «Сороки-вороны» («Тая здесь»?..), и они оба – и рыжий, и женщина-птица – смотрели теперь на Олега с грустью и сожалением.

– Не вчера, а неделю назад. И все сообщения отправлены с одного и того же номера. Видишь? Видишь?!

Телефон выпал из ослабевших пальцев.

– С твоего номера… – сказали человек и картина одновременно.

Олег схватился за голову:

– Это безумие. Бред… Я все еще сплю?..

– Ты просто запутался, дружочек, – вздохнул рыжий. – Творческая натура, особый взгляд на мир – так бывает. Тебе дано видеть по ту сторону, но порой, как сейчас, этот особый взгляд мешает разглядеть суть того, что происходит на самом деле. Ты нервничаешь, волнуешься, психуешь. Нужна моя помощь. Пойдем!

Уверенной походкой Вадик быстро прошел в студию и остановился возле прикрытого ветошью холста. Олег, пошатываясь, на негнущихся ногах проследовал за ним и встал напротив. Его знобило, кожа покрылась мурашками, голос дрожал.

– Что ты делаешь?

– Хочу показать тебе.

Плавным, даже слегка театральным жестом Вадик сорвал тряпицу. Поднял руку и уцепился ногтями за край холста. Потянул – плотный лист подался, затрещали льняные нити.

– Вика, – сказал Вадик и снял слой.

За одной картиной скрывалась другая.

– Катя, три года назад.

Он сорвал и ее, обнажив третий рисунок, а затем еще один.

– Лена, пять лет как. Юлия.

С каждого из портретов на Олега смотрела девушка с белым лицом и темными, как ночь, волосами.

16

– В азиатских странах верят, что злые духи связаны с водой. Появляются возле водоемов, колодцев… Вероятно, некая связь и правда имеется, но скорее природная. На уровне физики, электромагнитных волн, погодных изменений… Когда Тая приходит – начинается сезон гроз.

Вадик вел «Рав» сквозь дождь, а Олег сидел на пассажирском месте. Полозья очистителей сметали брызги с лобового стекла, свет фар тонул в потоках ливня.

– Кто она, эта Тая? И откуда ты ее знаешь?

– Ты знаешь, дружочек. Забыл, но должен вспомнить рано или поздно. Как и в прошлый раз, и до этого… Я надеялся, что цикл можно прервать или хотя бы затормозить, но ты всегда, всегда все вспоминаешь. Она заставляет тебя вспомнить, так или иначе. Поэтому… какого хрена, раз уж процесс все равно запущен, так чего тянуть резину?

Олег смотрел в окно – маршрут, по которому они ехали, казался знакомым. Но мог ли он быть уверен, что это не очередная иллюзия, если даже до конца не понимал, бодрствует или все еще спит, реальность его окружает или очередной кошмар?

– Тая была хорошей, – продолжал Вадик. – Не идеальной, нет, у нее была куча странностей. Как и у всех вас, людей с творческой жилкой. Ты понимал это тогда, чувствовал. Все это чувствовали, но если других ее странности пугали и злили, то тебе Тая нравилась. По большому счету, именно это тебя к ней и влекло. То, что она была не такой, как все.

– Я не знаю никакой Таи, – прошептал Олег, не отрывая взгляда от дороги.

– …а еще, если уж углубляться – тебе было ее жалко. Семья Таи жила в общаге на Луначарского, через дорогу от вашего дома. Ее брат сторчался, а мать пила. Отец погиб еще на первой чеченской, а других родственников, кто мог бы их поддержать в трудное время, в городе не было. Так что жили они бедно. В школе над ней смеялись, говорили всякое за спиной. Говорили, что ее мать – ведьма. Что она сама ведьма. Тая всегда носила черное и выглядела как гот или эмо, хотя в то время еще и слов-то таких не знали. Когда вы учились в младших классах, ей вслед кричали – сорока-ворона! И ты тоже кричал – пару раз, за компанию, хотя тебе это и было не по душе. Ты чувствовал, что вы с ней чем-то похожи. Оба странные, каждый по-своему. Просто она не боялась свои странности выставлять напоказ.

– Не знаю я никакой…

– Брось, дружочек! Самому себе врать не стоит. Как думаешь, откуда мне все это известно? Ты сам все рассказал! И не раз. Просто сейчас мы двигаемся внутри цикла чуточку быстрее. Бежим по кругу для того, чтобы скорее добраться до той точки, где можно сделать выбор. Знаешь, надо отдать им должное – у тебя действительно всегда остается право выбора.

Олег прикрыл глаза, борясь с новым приступом мигрени. Положил руки на колени и ощутил под ладонями что-то продолговатое. Глянул вниз – зонт. Дурацкий зонт, старый, разломанный. Вика – он вспомнил – удивлялась, почему он не купит себе новый, а пользуется этим, у которого трех спиц не хватает. Собачья голова на посеребренной рукояти скалила клыки, глядя на него снизу вверх.

– Вы впервые заговорили, когда тебе было лет двенадцать, припоминаешь? Маленький Олежка неудачно упал, играя в салки на перемене. Вывихнул лодыжку, а случайно оказавшаяся поблизости «сорока-ворона» помогла тебе доковылять до медпункта. Потом пару раз навещала, пока ты лежал дома. Завязалось что-то вроде дружбы… Тайной – потому что кое-кто, не станем показывать пальцами, этой дружбы стыдился. А лет в пятнадцать ты впервые ее поцеловал. Не потому, что очень хотелось – хотя, конечно, хотелось, чего уж там, – но в первую очередь потому, что было интересно узнать, правда ли ведьмы делают «это» как-то по-особому. Припоминаешь, дружочек?.. Помнишь, в ванной шкурку гонял, представляя, как вы с ней…

– Ты не можешь знать этого, – сказал Олег, сжимая ручку старого зонта с такой силой, что засохшая корка на ободранных костяшках полопалась и в трещинках проступила кровь.

– Но ведь знаю. Каждый раз одно и то же, по кругу… Вспоминай, дружочек, отчего ты повернут на геометрии? Почему, куда ни взглянешь, везде кубы, овалы да многоугольники мерещатся? И даже в рисунках своих то и дело – конусы, октаэдры выписываешь… Это все – Тая. Ее следы. Твоя память о ней. Таю и правда считали ведьмой если не все, то почти все, включая ее саму. Мир отвергал Таю, а она в ответ, как часто бывает, обращалась против мира, так? Баловство, конечно, что-то вроде подросткового протеста – но она ведь и была девчонкой-подростком. Рисовала в тетрадках пентаграммы и грозила насмешницам, что наведет порчу или сглазит… Из-за этого ее только больше ненавидели. Ненавидели и – боялись.

– И желали, – выдохнул Олег.

– Подъезжаем уже! – сообщил рыжий с таким видом, будто речь шла об увеселительной поездке в парк развлечений, и втопил педаль газа до упора.

– Бла-бла-бла, долго ли, коротко ли – ты же не против, маэстро, если я опущу мелкие детали? Ехать и правда осталось недолго. Так вот. Тае еще не исполнилось шестнадцати, когда вы впервые занялись любовью. И, само собой, ты был у нее первым парнем. Мог бы стать и последним – уж она-то точно тебя любила! Но, увы…

17

Сверкнула молния, и вместе с ослепительной вспышкой Олег увидел – увидел так ярко и болезненно, словно эту картину выжгли паяльной лампой на коре его головного мозга, – тот летний вечер: берег Волги, дикий пляж, песок… рядом с ним стройная темноволосая девушка с мелкими чертами лица, большими, как в японских комиксах, глазами и чуточку неровными зубами.

Из одежды на ней лишь купальник-бикини, а на нем – спортивные штаны, закатанные до колен. У девчонки худосочное мальчишечье тело, грудь еще не успела толком сформироваться. Девочка-тень прижимается к нему, поскольку к ночи становится прохладней, а еще потому, что ей хочется, чтобы он ее обнял… И он тоже этого хочет, но – слышит шаги, шорох. Видит или скорее чувствует в темноте шевеление из прибрежных кустов. Трещат ветки, и на берег из зарослей один за другим выходят они – парни с Заволжского.

Их несколько, он знает их всех, хотя не всех – по именам. В руках у первого – большая трехлитровая банка с разливным бочковым пивом, наполовину пустая. Другой, со шрамом возле глаза, смолит дешевую папироску. Третий допивает бутылку водки, прямо из горла. Над парком за рекой гремит праздничный салют – День города или что-то вроде того. Отсветы фейерверка отражаются в темной воде, окрашивают в разные цвета крепкие молодые тела. Продравшись сквозь кусты, выходят еще двое. Они хохочут и толкаются, такие же пьяные, как и остальные. Смолкают, увидев Олега и девушку. Олег чувствует, как пальцы спутницы крепче сжимают его ладонь.

– Оба-на… – говорит тот, что с пивом.

– …Угол-шоу, – заканчивает второй, бросая папиросу в песок.

Заволжские обступают их полукругом, преграждая путь наверх, к трассе. Гогочут, скалятся. Они похожи на стаю голодных дворняг, в их пьяном громком веселье таится угроза.

– Здорово, дружбанчик, – говорит старший.

– Привет, – тихо отвечает Олег.

– Пиво будешь?.. О, сорока-ворона, а ты чо тут делаешь?

Тая, дрожа, крепче прижимается к его плечу. Тая нутром чувствует опасность. А Олег молчит. Олег думает, что парни слишком пьяны и что их слишком, слишком много…

18

– Я не участвовал в этом.

Фары высветили витрину ювелирного магазина и вывеску, состоящую всего из нескольких отливающих золотом букв: ТАИС. Стеклоочистители замерли, позволив каплям дождя танцевать свой танец. Взгляд Олега блуждал, зачарованно следя за тем, как тонкие струйки бегут, вопреки законам физики, не только вниз, но и вверх, и в стороны, и по кругу, рисуя на лобовом стекле кубы, и пирамиды, и звезды, много звезд, целую Вселенную.

– Я ничего не сделал, – повторил он. Нашел на ощупь прореху в ткани, пальцы коснулись металлического стержня.

– Все верно, – качнул головой рыжий. – Не ты насиловал и бил тоже не ты. Не ты заталкивал битое стекло ей в нутро. Не ты душил, не ты топил…

– Я. Ничего. НЕ СДЕЛАЛ. – С каждым словом Олег все сильнее сжимал холодную тонкую полоску.

– Правильно. И на похоронах тебя не было. Но что еще хуже… – Рыжий смотрел прямо перед собой, на «ТАИС». – Ты обо всем забыл.

Вадик повернулся к нему, и Олег вдруг с ужасом понял, что у рыжего мокрая челка и хипстерская бородка, как у него самого. И красные от недосыпа и слез глаза.

– Но какая-то часть тебя будет помнить об этом всю твою несчастную жизнь, – сказал двойник Олега изменившимся, не похожим на Вадика, голосом. И добавил: – Вперед, дружочек. Самое время использовать зонт.

И Олег использовал.

19

«Who do you need, who do you love», – шипело в невидимых колонках вместо рождественских гимнов.

Олег кивнул старенькому охраннику, по-прежнему дежурившему у входа на маленьком раскладном стуле. Тоскливо брякнули дверные колокольчики за спиной – едва слышно из-за музыки. Олег огляделся по сторонам. За исключением сторожа, все внутри ювелирного магазина преобразилось.

Помещение раздалось вширь и вглубь, потолки стали выше и поменяли форму – он очутился под куполом древнего храма, средневекового готического собора, со сводов которого вниз устремлялись подобные ракетам птицы. Острые треугольные клювы, выполненные в той специфической технике, не узнать которую Олег не мог, потому что сам ее выработал, угрожающе метили ему в лицо. «Стая» готовилась к атаке на человека, который ее создал.

Витрины и стенды с украшениями исчезли, теперь вдоль высоких стен выстроились рядами канделябры со свечками. Обилие свечей подчеркивало архаичную торжественность обстановки. В дрожащем желтом мареве круги и треугольники, покрывавшие стены снизу доверху, шевелились как живые, то и дело меняли очертания и пропорции, ломая углы и составляя новые фигуры – настолько геометрически сложные, что от одного взгляда на них начала с новой силой болеть голова. Местами мрамор потрескался, из разломов стекала дождевая вода.

Who do you need… When you come undone?

В дальнем – очень далеком, если вспоминать о том, каковы были размеры магазина изначально, во время первого его визита, – конце зала возвышалось что-то вроде алтаря или амвона. За ним угадывались багрово-черные портьеры – занавес едва уловимо колыхался, будто за ним гулял сквозняк.

– Так банально, – хихикнул Олег, а потом, не выдержав, сложился пополам и расхохотался во весь голос, харкая на каменную плитку под ногами дождевой водой и кровью из саднящего, словно что-то застряло внутри, горла. – Храм Сатаны, готовый к венчанию… Так театрально, так вульгарно, так безвкусно! Слышишь, Тая?!

Олег ждал, что она покажется из-за портьер, но Сорока-ворона плавно спустилась сверху перед амвоном. Два черных крыла медленно сложились, став черным платьем на теле Таи. В сумраке глаза женщины-птицы отливали серебром, а когда она улыбнулась долгожданному гостю, изо рта у нее брызнула сукровица, кривые передние зубы выпали, дробно застучав по полу, края тонких губ разошлись в стороны, и наружу, влажно поблескивая, показался громадный вороний клюв.

Но Олег не боялся. Дежавю, дежа не вю – уже видел такое преображение раньше. Сжимал в кармане промокшей куртки кольцо, и это придавало ему сил.

– Вообще-то, ты мне «спасибо» должна сказать, – хихикал он, шагая вперед. – Ты же всегда мечтала стать бессмертной ведьмой. И вот – посмотри на себя!

Клюв распахнулся:

– Хочешь, я покажу тебе слои?..

– К черту слои, – отмахнулся Олег, встав прямо перед ней. – И тебя тоже к черту. Только один вопрос…

Сорока-ворона склонила птичью голову набок, посматривая на него с любопытством и насмешкой.

– Если тебе нужен я, зачем преследовать Вику? Зачем убивать других? Они-то что тебе сделали, а? Это ж меня ты простить не можешь, они-то тут при чем?!

Тая не ответила. Молча скользнула в сторону, освобождая для него проход к амвону и багряному занавесу. Портьеры вновь заметно колыхнулись – один, другой раз – и пали.

Перед Олегом открылась обычная простая стена и шкаф – точная копия того, что стоял в их с Викой спальне.

– Не слишком театрально?

– Нет, – прохрипел Олег, падая на колени.

– Не-ет, – пятясь, пополз назад, к выходу.

Потому что начал вспоминать, что на самом деле ждет его по ту сторону занавеса.

– Пустите, пустите…

Олег, хныча, тыкался лицом в ноги все еще сидящего у входа старичка, но тот вдруг начал подниматься со своего стула и внезапно оказался очень большим. Он поднимался и поднимался, каким-то бесконечно долгим движением, словно некто невидимый растягивал его в высоту, как скрученную кольцами пружину. И вот уже перед Олегом, преграждая проход, вырос покрытый черным волосом гигант с длинными руками и серебристыми глазами. В нос ударила вонь – смесь запахов мокрой псины и гнилого картофеля.

Длинные паучьи пальцы легли Олегу на плечи, вздернули вверх, заставили подняться на ноги. Олег, задрав голову, заглянул в два серебристых океана, на дне которых плескались боль и отчаяние, страх и злоба, гнев и горшая горесть. Доносился электрический треск.

– К-кто… ты… – еле слышно слетело с губ Олега.

– ОТЕЦ НЕВЕСТЫ, – был ему ответ.

– Четвер-ртая свадьба, чер-ртова свадьба! – громыхнул под сводами вороний крик.

– И ЧЕТВЕР-РТЫЕ ПОХОР-РОНЫ…

Его развернули и, подталкивая, направили обратно, к занавесу. Там, за кулисой, двери шкафа уже раскрылись, а стены не было, как и вешалок с одеждой. В образовавшейся арке Олег видел спальню собственной квартиры, тумбочку с бешено моргающим ночником, кровать, а на кровати, на белье – брызги алого.

– Почему, Тая? – заплакал он. – Зачем ее так?.. Зачем это все? Ради чего?

– Все возвращается на круги своя. Жизнь за жизнь… Ты знаешь.

Понимание обрушилось на него и смяло, вдавило в пол и заставило ползти раздавленным червем обратно.

Нерожденный за нерожденного.

В этом суть. Имеющий глаза да увидит.

Он видел. Видел, что на амвоне стоит корзина для белья. Трясется, шатается из стороны в сторону. Крышка корзины ходит ходуном, норовя съехать и свалиться то с одного края, то с другого.

«Who do you love?» – донеслось сквозь шум ливня и треск электричества.

Корзина тяжело перевернулась, крышка упала на пол. Перед Олегом открылся темный провал. Всё смолкло, весь мир для него сузился до размеров круглого отверстия, из черноты которого послышались легкие, едва уловимые шорохи.

А потом из корзины вышла ворона. Крупная, с серым телом и черными крылами. Перескакивая с лапки на лапку, словно танцуя, птица двигалась спиной вперед. Пятилась, то и дело опуская голову и задирая короткий хвост.

Потому что тянула за собой распухшую синюшную руку.

Другая рука – волосатая, громадная – обхватила ладонь Олега, насильно разжала его кулак.

Смирившись наконец с неизбежным, он подался вперед и начал надевать на липкий безымянный палец – палец вот уже с неделю, не меньше, как мертвой Вики – обручальное кольцо.

Слои открылись. Все слои, целая вселенная памяти.

– Это больно, я знаю, что больно, – горячо шептала на ухо Тая. – Но ты справишься, любимый, справишься – как всегда… Потому что всегда можно забыть о чем-то, если очень хочешь, и жить дальше. Сегодня. Сейчас.

20

«…when you come undone», – донеслось откуда-то издалека, а затем музыка смолкла.

Олег открыл глаза и почти не удивился, поняв, что все еще сидит в джипе. Снаружи царила кромешная тьма, тысячи капель сохли на стекле – дождь закончился. В кресле водителя лежал Вадик, из шеи которого торчала пришпилившая его к подголовнику спица. Олег открыл рот, и рыжий заговорил с ним в один голос:

– Тебя ведь на самом деле не существует.

– Ну конечно, дружочек. Кхе, кхе.

Рука Вадика поднялась. Рука Олега поднялась тоже. Пальцы нащупали конец металлического стержня. Потянули.

– Кто-то же должен был заметать следы. Прятать трупы, сжигать одежду, удалять старые фотки из «Инстаграма». Мы и бороду-то отрастили, чтобы скрыть твои шрамы.

Олег посмотрел на зажатую в ладони спицу. На остром конце набухла капелька крови. Их с Вадиком крови. Олег подумал, что, если воткнуть спицу не в шею, а в глаз – результат может быть и получше.

– Ты сказал, что у меня будет право выбрать.

Рыжий молчал.

– Вадик… Вадик?

Соседнее кресло пустовало. Соседнего кресла не было, он сам сидел на месте водителя. Олег поднял глаза к зеркалу заднего вида – отражение переливалось серебром.

– Выбор есть всегда, – сказала Сорока-ворона с заднего сиденья. – Прими его – и останешься один на один с собой и своей памятью. Или выбери другое – и живи дальше.

Спица, зажатая в окровавленной ладони, манила. Олег не мог оторвать от нее взгляда. Ему грезились ангелы, танцующие на конце иглы, и вечная тьма, и бездна одиночества. Он вспоминал любимых, которые у него были, и друга, которого у него никогда не было. И счастье, которое можно нарисовать вокруг себя, как картину, расцветив черноту бесконечности.

0

…Девушку за столиком возле входа Олег приметил не сразу, а потом еще долго торчал возле бара, не решаясь подойти. Украдкой рассматривал, любовался миниатюрной фигурой и упавшей на плечи черной волной волос. Не слишком ли молода?.. Едва ли не в дочки годится – на малой родине такие знакомства народ осуждал. С другой стороны, здесь, в столице, на него вряд ли кто косо посмотрит, если он хотя бы попытается завести разговор.

Ему уже следовало вернуться в галерею – выставка битый час продолжалась без его участия, но Олег просто не мог вот так взять и уйти. Девчонка не отпускала. Наконец, он мысленно сказал себе: «Живи сегодня, живи сейчас», одним глотком допил виски и решительно направился к ней.

От нее пахло морским бризом.

– Привет.

Девушка быстро стрельнула в его сторону глазами, слегка вскинула брови – чуть презрительно, чуть насмешливо – и отвела взгляд. Демонстративный игнор длился пару секунд, не дольше, пейзаж за окном кафе заставил ее присмотреться к Олегу внимательнее, уже с легким удивлением.

– Эээ… привет. А вы?..

– Ну да, только никому не говори. – Олег улыбнулся и, ощутив себя гораздо уверенней, присел напротив. – И по имени не зови – не хочу, чтобы накинулись за селфи и автографами.

С рекламного щита на улице за ними присматривал он сам – рыжий, бородатый, улыбчивый. Сорокалетний, но все еще полный обаяния.

– Как же вас звать?

– Кодовое имя… – Олег сделал паузу, пытаясь придумать что-нибудь забавное.

Слово пришло на ум само собой. Или даже не пришло, а всплыло, проявившись где-то в слоях памяти.

– Зови меня Февраль, – сказал он и, заметив, как все ярче разгорается огонек интереса в глазах незнакомки, подмигнул своему улыбчивому двойнику на улице.

– Почему? Это какая-то ваша картина?

Запах моря кружил голову сильнее, чем выпитое. Хотелось нырнуть лицом в ее волосы и утонуть там.

– Вся наша жизнь – чья-то картина, – внутри росло чувство, что все складывается идеально. Как положено, красиво-воздушно-волшебно.

– А кто же художник?..

– Кто-то гораздо более мастеровитый, чем я.

Лариса Львова

Песни олгы

Бодрствуя, мы идем сквозь сон – сами лишь призраки ушедших времен.

Франц Кафка

В промороженных ветвях слышалось пение – тонкий протяжный звук, похожий на вой ветра. Из прохудившегося кожаного мешка, привязанного к лиственнице, торчали желто-коричневые костяшки и обындевелые пряди. Ветер наматывал волосы на черные загнувшиеся ногти.

Если бы кто-то рискнул подойти к могильному дереву, то сказал бы: шаманка Олгы косы заплетает, духов зовет, жениха приваживает. А может, так и было на самом деле. Заскучала Олгы без мужчины, иссохло и потрескалось ее лоно, стало ломким, как кора дерева. Но в мертвой плоти таилось желание. Вот и голосила Олгы в надежде, что услышит ее путник.

У обглоданного ветрами черного ствола лиственницы – сугроб. Только по весне, к концу мая, он потемнеет и просядет. Обнажится прах тех, кто утешал Олгы долгими зимами, отдавал ей тепло своих жизней, веселил гаснувшим стуком сердец, щекотал затухавшим дыханием. Сколько их, женихов, сюда приходило? Наверное, сама Олгы не знает. Нет толку считать кости. Живой, горячий нужен. Чтобы пылкое мужское естество напитало недвижную Олгы жизнью.

Хотите узнать правду про шаманку Олгы, которая все никак не может истлеть, качается в мешке на могильном дереве?

Поднесите водки Николаю, который прибился к роду Чуевых молодым и с тех пор живет в нем, не смея покинуть эти места.

Старик насыплет в кружку порошка из мухоморов, размешает и выпьет. Посидит, не поднимая отечных век, ощущая, как растекается по жилам едкое тепло, как уходит вечная стылость из негнущихся рук и ног, как оглохшие уши начинают слышать, а слепые глаза – видеть. Но не семейство Чуевых, которое устроилось под пологом на ночь и ждет рассказа – так легче засыпается. Не младшую невестку Любку, охочую до мужних ласк, готовую к тому, чтобы под долгие речи Николая делать нового ребенка. Не самих Чуевых, которые, чтобы ничто не помешало рассказу старика, жуют хлеб и суют в беззубые рты младшим детям. Они быстро заснут под звуки любви и монотонные слова.

Понесется на черных оленях ночь, чтобы на краю мира встретить светлый день, своего суженого, пересесть в нарты со снежно-белой упряжкой. Потечет рассказ Николая, которому скоро будет внимать только звездная вечность, чье недремлющее око наблюдает за спящими через дымоходное отверстие чума.

Глаза старика видят не дальше того времени, когда он с товарищами подрядился добывать пушнину и оказался в черном от времени зимовье у черта на кулижках. Словно его жизнь началась со снегопада, который в одну ночь превратил октябрьскую тайгу в призрачный мир белых громадин и голубовато-синих теней.

А в ушах Николая по-прежнему, как много лет назад, стоит горестный вопль старшего артельного, эвена-полукровки Устына.

Три собаки, три мохнатых друга были у него. Три брата в обличье лаек. А утром Устын с трудом открыл заваленную сугробом дверь, свистнул и не дождался псов, которые пыхтят от радости, поскуливают в ожидании кормежки.

Может, погнались за зайцем или каким другим зверем, сдуру выскочившим к зимовью? Или, упаси бог, росомаха набрела на охотничье жилье?

Но ведь лая-то артельщики не слышали. Их только позавчера высадили из вертолета на вырубленный пятак посредь тайги. За день пришлось сделать трудный переход до зимовья, где уже дожидались сброшенные с вертушки припасы. Вот и заснули как убитые.

Не слишком ли крепко развел Устын спирт? А может, починать запас вообще не стоило – впереди долгие месяцы лесного отшельничества. Случись что – только многоградусная жидкость заменит и лекарства, и этих, как там прозываются врачи, – терапевтов.

А от избушки к сопке по ровному первозимнему покрову тянулись три борозды. Одна кончалась алым пятном у жиденьких молодых елей; другая взбиралась на склон и пересекалась с третьей на разметанном дракой снегу. И не брусничник на нем краснел.

Николай высунулся на крик из двери. Устын, наклонившись вперед, как против сильного встречного ветра, бежал к сопке. Николай зажмурился от резавшей глаза белизны, а когда разомкнул веки, старшего уже не было.

Что делать-то? Проявить рвение и броситься за ним? Или последовать его наказу не высовываться – вчера, уже еле шевеля языком, Устын поведал о таежном мороке и велел при странных обстоятельствах держаться вместе, на зов и крик о помощи по темноте не отвечать, после захода солнца сидеть в зимовье.

Много чего наболтал выпивший Устын. Тогда Николай только переглянулся с тремя корешами, такими же неопытными, как он сам, но зато смелыми. Удача, как известно, только таких и любит. Стоило ли заключать договор с Союзохотхозом и лететь в глухомань, если на коротком поводке у старшего ходить! Пусть они этот договор подписали по пьяни, спешно, из-за угрозы ответить за драку в кабаке, но все равно чувствовали себя суровыми орлами, без которых планы Союзохотхоза рухнут.

– Ты че истуканом встал? Отойди, а то обмочусь, – сказал над ухом артельщик, самый младший по возрасту.

Память старика Николая постоянно давала сбой, и имена товарищей, кроме эвена Устына, он забыл напрочь. Три ли года миновало с того утра, тридцать ли три – какая разница? Весь его век с каждым часом, каждой минутой прожитой жизни отняла Олгы, с которой в первый раз он встретился именно в тот день.

Николай посторонился, пропустил сослуживца и услышал, как за углом зажурчало.

В воздухе закружилась радужная крупка, и каждая снежинка в рыхлых грудах сугробов откликнулась сиянием острых, бивших прямо в глаза лучей.

– Колька, дверь закрой, избу выстудишь, – крикнул из теплой духоты третий товарищ.

А Николай даже шевельнуться не смог. Под пляску разноцветных бликов снежное пространство выдохнуло ему в уши слова:

– Заждалась я… Иди ко мне…

Николай вышел из зимовья, повернулся кругом – никого. И тут же шустро заскочил обратно. Не было сил глядеть на сверкавший мир. И невмочь слушать голос, истончившийся до невнятного шепота.

Перед Николаем стоял вечно недовольный третий артельщик – мужик сет сорока. Он больно пихнул Николая в грудь костистым кулаком и прикрикнул:

– Уши заложило? Дверь закрывай!

Николай стал тихо оправдываться:

– Устын за собаками побежал. Только их, наверное, волки задрали. А сам он пропал. И этот… вышел до ветру, да, видно, заблудился.

Товарищ оттолкнул Николая и вышел, не забыв плотно закрыть за собой дверь.

Через секунду вернулся и вызверился:

– В другой раз шутить во дворе будешь. Хоть всю ночь – в избу не пущу.

– Да че такое-то, поспать не дают, – донеслось с нар.

Это подал голос четвертый член их наспех собранной артели, не считая Устына, высокий, красивый и хамоватый парень. Вчера он выпил чуть ли не больше всех, полистал журнал при свете керосинки и заснул, не дожидаясь наказов старшего.

– Да тут Колька байки вздумал травить, – с недобрым прищуром ответил товарищ. – Устын-де собак потерял. Волки постарались. Малой по нужде вышел и пропал. Вот Колька их и выглядывал. И нас морозил, чтобы не залеживались.

– Так ведь… – начал растерянно Николай.

Но говоривший резко распахнул дверь.

Устын и малой маячили перед крыльцом. Выглядели они больными, но не с похмелья, а точно на самом деле доживали последние минуты. Руки безвольно вытянуты вдоль туловищ, головы, точно запорошенные печным пеплом, скорбно склонены на грудь.

– Да заходите уж! – рявкнул сердитый.

Николаю почудилось, что ноги малого и Устына чуть шевельнулись над снегом.

Устын приподнял подбородок, глянул исподлобья.

Николай не стал ждать и одним прыжком подскочил к злополучной двери, захлопнул ее, задвинул засов.

– Охренел совсем?! – взревел немолодой товарищ.

А Николай, еле шевеля языком, сказал:

– Так у старшего глаза белые…

Видно, вчерашние Устыновы рассказы впечатлили не только Николая, потому что кореш враз растерял свой гонор и неуверенно протянул:

– И что теперь? Вот так мы сразу попали, что ли?..

Четвертый их товарищ бросился к сроду не мытому оконцу и стал оглядывать двор. Достал из кармана платок, попытался протереть стекло. Потом поскоблил его ногтем. Обернулся и сказал:

– Разыгрываете, черти.

Сердитый крикун кивнул на дверь:

– Пойди да проверь.

Николай замотал головой:

– Нельзя. Это духи – забыли, что ли? Обряд бы нужен, так Устын рассказать не успел, заснул.

До сих пор старик помнит, как смельчак, презрительно поглядев на трусов, наслушавшихся сказок, надел охотничьи сапоги-торбаса на меху, накинул доху и толкнул дверь.

Она открылась со скрипом.

– Ну, кто со мной на поглядки? – спросил храбрец.

Не дождался ответа, вышел и растворился, исчез в сплошном сиявшем мареве.

Николай сразу понял, что парень не вернется. Почему не задержал, не нашел нужных слов, чтобы остановить? Наверное, его воля уже тогда превратилась в хлопья снега, которые летят, куда дует ветер, или покорно валятся на землю.

За окном быстро стемнело. Николай сунул в топку поленья, серые от времени, сложенные у каменного печного бока еще теми, кто жил в зимовье до Устыновой группы. Спички ломались, щепа не хотела загораться. Он намаялся, пока из щелей перестал идти дым и за заслонкой загудело пламя. Дважды оно съедало дрова, дважды выстужалось зимовье. Вот только утро никак не наступало.

Злой, горластый, но осторожный немолодой товарищ сначала метался по зимовью, швырял по углам рюкзаки и мешки, ругал на чем свет стоит Союзохотхоз, который не снабдил мелкие группы рациями, потом тряс, потрошил и пытался вновь собрать радиоприемник, корпел над наручными часами. Спрашивал что-то у Николая, орал, грозился.

Ответить было нельзя – Николаю словно перехватило глотку. А потом он и вовсе оглох, только видел, как шевелились губы товарища, как резко открывался его рот. После он стал наскакивать на Николая, как драчливый пацан. От оплеухи, которую отвесил немтырю отчаявшийся разговорить его товарищ, Николай упал лицом к печке и обхватил голову руками.

Когда поднялся, все вокруг стало другим. Печь покрывал иней, в углах зимовья блестела наледь. Даже новенький календарик на стене, который Николай купил в городе и повесил на гвоздь, затянула искристая пленка. На нарах – сбитые одеяла.

Николай сначала почему-то подошел к календарику, протер его. Картинка и дата поведали, что сегодня двадцать третье октября тысяча девятьсот восьмидесятого года. То есть позавчерашний день, когда они впятером добрались до зимовья.

А вот какое время суток, не понять. Совершенно нереальный, «потусторонний» сумрак перед

глазами мог скрывать и дневной свет, и ночную мглу. Обындевелый кругляш часов не порадовал тиканьем, когда Николай поднес его к уху.

Где же сердитый? Не ушел ли вслед за товарищами? Николай потянул одеяло с нар просто так, ведь под ним не мог скрываться человек – объем выдал бы лежащее тело.

А вот почти распавшийся скелет с раздробленной лобной костью, в лохмотьях истлевшей одежды, – мог.

Николай поглядел на свою правую руку с присохшим бурым пятном и не понял, как оказался у двери.

Череп с вмерзшими в глазницы льдинками проводил его белоглазым взглядом.

Николай брел по серому снегу, похожему на пепел, и не пытался оглянуться и посмотреть – а сколько же он сделал шагов? Может статься, ни одного – такая тягость одолела все его тело.

Мысли спотыкались об Устыновы наказы – зимовье не покидать, держаться всем вместе, глазам не верить.

Глазам не верить?! Так он только что сделал это – отдал себя во власть видению, сбежал, покинул спасительную избушку.

Николай остановился.

А если повернуть назад? Может, на свое счастье, он недалеко успел уйти в царство морока, таежного наваждения, которое сгубило уже тьму-тьмущую охотников?

Как же трудно сделать хотя бы одно-два движения – всего-то переступить ногами да развернуться. Смотреть по сторонам необязательно, лишь бы видеть свои следы, которые ведут к зимовью.

Николай преодолел странную скованность, похожую на ту, что случается во сне: хочешь руку поднять и не можешь; нужно бежать со всех сил, а ноги не двигаются. Медленно, слишком медленно для того, чтобы все это было в реальности, повернулся и…

Ночной мрак стал наконец днем. На Николая снизу вверх смотрела круглолицая темноглазая девчонка, улыбалась и яркими губами, и ямочками на румяных щеках, и белейшими мелкими зубами, каких у аборигенов этих мест не встречается, потому что крепкий чай, трубки да папиросы, которые не выпускаются из рук лет с пяти, усеивают десны тунгусов, или эвенков по-новому, зловонными бурыми пеньками.

Николаю бы обратить на это внимание, да где там! Как дурачок, разом позабыл, что случилось раньше. Обрадовался нежданной встрече, залюбовался дружелюбной смешливой мордашкой. Так захотелось ему смахнуть снежинки, застрявшие в прямых темных ресницах, тронуть щеки цвета зимней зари, прижаться ртом, иссохшим от волнения, к пухлым губам, даже на вид мягким и горячим.

В глубоких миндалевидных глазах незнакомки мелькнуло понимание. И радость. Но она отскочила на два шага и указала рукавом здоровенного, не по росту, малахая (так в этих краях называли широкую запашную одежду без пояса) туда, где должно было находиться зимовье.

Но его не было. Вместо избушки и стоявшей стеной тайги – черные лиственницы, какие растут на болотистой почве. Невысокие, с редкими ветвями и кривоватым стволом, согнутым ветрами.

– Не верь… – прошелестело в Николаевой голове.

Но он не обратил внимания на столь слабый звук, который заглушался мощным биением сердца, толчками крови в жилах.

Пошел вслед за девчонкой, которая точно летела над снегом.

А она уселась под лиственницей, обхватив руками ноги, уткнув острый подбородок в колени. Николай привалился к стволу рядом.

Вот же как забавно-то: холод не чувствуется, несмотря на то, что на нем только свитер с рубашкой. Батюшки, да он в одних носках! Видно, обрезанные катанки, по-сибирски – валенки, которые Николай нашел в зимовье и надел вместо тапочек, свалились и потерялись. Из дырки на носке торчал большой палец – розовый, точно Николай в бане на полкѐ сидел, а не в сугробе.

Он скосил глаза, увидел, что незнакомка тоже уставилась на его палец, и расхохотался. Ему ответил звонкий смех, похожий на звук, с которым сосульки падают с крыш в оттепель.

Николай осмелел и обнял девчонку за плечи, она доверчиво прильнула к его груди. И таким теплым было объятие, что он пожелал, чтобы эти минуты никогда не кончались.

Радужные круги расплывались перед глазами, с мелодичным звоном осыпалась с черных ветвей снежная крупка, солнце пробивало тучи розоватыми лучами, грудь распирала не испытанная ранее нежность, а голова кружилась от любви.

– Как тебя зовут? – шепотом, боясь отпугнуть счастье, спросил Николай.

– Олгы, – ответила девчонка.

Он не понял тогда, было ли это имя или другое слово, но порадовался его звучанию.

Олгы вся сжалась, отпрянула от Николая, сунула руку за пазуху своего малахая. Раздались странные всхлипы, хныканье, и Николай похолодел: «Плачет? Я чем-то ее обидел? Поди, не девка из кабака, чтобы ее лапали». Однако тут же вспомнил о более чем свободных обычаях северных эвенков, которые в знак дружеского расположения могли подложить в постель к любому хоть жену, хоть сестру или дочь.

А плач, похожий на мявканье, слышался уже отчетливо. Николай обеспокоенно отодвинулся от Олгы. Она подняла на него грустные черные глаза. Но в них не было ни слезинки! Пока Николай любовался их сухим, жарким блеском и стрельчатой тенью ресниц на щеках, Олгы откинула косую полу своей одежки, достала что-то. Николай перевел взгляд.

О боже!..

В руках Олгы ворочался маленький скелетик. Крохотные беззубые челюсти выпачканы красным, в мелких костяшках пальцев запуталась вырванная клоками собачья шерсть.

«Лайки Устына!» – мелькнула мысль.

Николай отшатнулся. Но Олгы так жалобно и проникновенно на него смотрела, протягивая шевелившуюся пропастину, что он замешкался и не убежал прочь. Да, конечно, эти останки – видимость, а вот Олгы живая, настоящая.

А в мозгу завел-запел печальную и дивную историю голос, не слушать который было невозможно.

…Олгы должна была стать в своем роду телкой-матерью. Так называли очень молодых девушек, которые приносили дитя сразу после первых признаков женской зрелости. Только невежи считают, что кровь северных людей выстужена морозами, высушена ветрами и вяло течет из-за постоянного голода. Любовь северян не боится ни чужого взгляда, ни стужи. Родился на свет – люби. Согревай своим телом другое тело, дай возможность умершим предкам вновь выйти на свет из утробы. Поэтому каждое дитя дорого. А если оно еще от пришлого человека, то вовсе бесценно. Так не застоится кровь, будет здоров род.

Олгы взял одной ночью приезжий русский, который торговал с ее родом. За мешки красивых шкур, оленину отдал ружье и припас к нему. И еще угостил всех спиртом.

Сначала хорошего человека согрела старшая жена, потом вторая… А третью он прогнал – надоели. Олгы, по их примеру, натерлась жиром и лежала, едва дыша, чтобы не пропустить ни одного звука, с которыми творится русская любовь.

Но кому нужна худющая страшила? Вот вторая жена отца – красавица всем другим родам на зависть, жирная, как отожравшаяся по осени рыбина, неповоротливая от сала на боках и ногах. Пусть во рту не хватает зубов, зато у нее лицо круглое, как луна, и три подбородка!

Тут прихватило живот от обильной пищи, случавшейся очень редко, и Олгы голяком вылезла из чума.

Потом задержалась, не чувствуя холода под бледным и тусклым взором луны. Руки ее в темноте белели, как крылья птицы, босые ступни так легко ступали, что снег не скрипел.

Русский тоже по нужде вышел, увидел танцевавшую Олгы и тут же навалился на нее.

Олгы громко смеялась, как другие женщины во время соития, несмотря на то, что ей было страшно и больно. Ничего не поделаешь, жизнь – это страх и боль. Не чувствуют только те, кто ушел к предкам.

Потом любопытная луна из неяркого пятна стала разноцветной, обрушилась на Олгы и запылала сладким пламенем в животе. «Однако, ребенок будет», – решила Олгы и, прежде чем забраться в чум под полог, снегом вытерла с себя жир.

Уезжая поутру, русский только Олгы оставил подарок – штуку красного полотна, настоящее богатство.

Но завистливые злые духи, которые давно затаили зло на род, не вынесли удачи, решили напакостить. Расцветили лица женщин багровыми пятнами, исторгли из их ртов кровавую пену. Такие же красные отметины Олгы видела у помощника русского купца. А когда пятна почернели, стали язвами, в роду начался мор…

Николаю бы задуматься: поветрие черной оспы случилось в прошлом веке, откуда же знать о нем этой пригожей тунгуске не старше восемнадцати? Значит, не человек она, а такая же, как скелет в ее руках. Красота – всего лишь ловушка-обманка, за ней скрывается нечто ужасное. И нужно если не жизнь свою спасать, то хотя бы душу.

Но он завороженно слушал беззвучный рассказ, слушал сердцем, которое не билось, мыслями, подчинившимися чужой воле, всем своим существованием, которое закончится здесь, у черной лиственницы.

А голос тянул рассказ, похожий на песню, дальше…

Призвали шамана, чтобы он прогнал злых духов, отбил у жителей Нижнего мира остаток рода – пять человек, и среди них Олгы. А потом осталась только Олгы и шаман. Но он не бил в бубен, а тихо хрипел рядом.

За поднятым пологом чума кишели твари, тянули когтистые лапы – порвать человеческую плоть, насладиться истекающим кровью мясом, выпить чужую жизнь, утолить вечную жажду. А еще дальше земля рвалась и трескалась, и в сполохах синего пламени медленно поднимались те, кто, дай им волю, могут уничтожить весь мир.

Один глаз шамана закатился под темное сморщенное веко, другой неотрывно уставился на бубен. И Олгы поняла: чтобы им уцелеть, нужно бить в бубен. Быстро, очень быстро, быстрее мысли. И сильнее, чем это смогли бы сделать волосатые великаны, которые когда-то могучими руками подняли землю, как оленью шкуру, создали сопки и долины.

Но ровдужная рубаха, залубеневшая от рвоты, словно спеленала Олгы. Может, уйти вслед за родом? Ведь где-то далеко в Верхнем мире мужчины готовят оленье стадо к перегону, женщины разбирают чумы, скатывают шкуры. А горластые дети…

Дети! Будет ли ползать среди них ребенок Олгы, мусолить в беззубых деснах олений хрящик, поднимется ли на кривые ножонки, держась за шест чума? Вырастет ли он, вернет ли в своих детях всех родичей, которые когда-то жили до него? Нет, однако. Ведь для того, чтобы после смерти жить, нужно сначала родиться.

Но ребенку еще семь лун сидеть в Олгыном чреве. И так и не ставшая телкой-матерью Олгы нашла силы коснуться бубна.

А где колотушка, которая может все: и время вспять повернуть, и жизнь подарить уже мертвому, и загнать обратно тех, кто из-под земли лезет? Беда – видно, пораженный болезнью шаман, падая рядом с очагом, уронил ее в пламя. Теперь вместо огня лишь черные угли.

Олгы слышала, что лучшая колотушка получается из берцовой кости умершего шамана. А этот еще жив. Но медлить нельзя – твари Нижнего мира готовы вползти в чум, схватить всех, кто еще может отдать им свое дыхание.

И Олгы вцепилась зубами в штанину шамана. Откуда нашлись у нее силы? Но старая, прожженная у костров ровдуга затрещала. Подалась и жилистая плоть. Захрустели сухожилия. Рот Олгы оказался забит сгустками крови. А сплюнуть нельзя – вон уже тянутся чьи-то жаждущие морды, подползают ближе тела с острыми от голода хребтами. И Олгы приняла шаманскую кровь.

Твари с воем отползли от нее.

Олгы почувствовала, что может двигаться, изловчилась и нащупала среди груды скарба отцовский нож.

В уши хлынули завывание, дикий хохот, пронзительный визг и чудовищное грохотание неба, которое откликнулось на эту передачу шаманской власти, каких еще не было с момента рождения самой земли.

И все же Олгы сделала первый удар по туго натянутой оленьей коже. Пусть он был слаб и напомнил звук, с которым парное мясо падает на промерзшую землю, пусть еще жил розоватый мозг в короткой кости с обгрызенными сухожилиями, пусть новая шаманка, омытая кровью, сама была похожа на жительницу Нижнего мира, но твари отпрянули, попрятав головы. И было в этом движении что-то, напомнившее поклон.

Окрепшая Олгы положила в мешок свое сокровище – отрез красной материи, отделила голову шамана ножом, сунула ее туда же – ведь нужно с кем-то советоваться в долгом пути, который она задумала? – и отправилась искать себе другой род, другой чум и стойбище, где можно родить ребенка, дать ему свет дня и темень ночи, заботливую родню и покровительство духов. Нельзя без них, безродный все равно что животное: кто имя даст, предкам укажет на младенца – вот новый человек, защищайте и берегите?

Но болезнь выкосила весь край. Бродили беспризорные олени, у остовов стойбищ днем и ночью завывали волки.

Тогда Олгы решила идти к маячившим вдалеке горам, поросшим лесом. Прежний шаман, видно, сильно на нее рассердился, потому что молчал в ответ на все расспросы. И Олгы решила оставить его в лиственничном редколесье на границе земель, откуда приходили русские.

Она отхватила ножом нижнюю челюсть – пригодится при камлании изображать помощника, – подвесила останки за седые косы, обвязав их вокруг ветви крепко-крепко. Ударила в бубен изо всей силы, выпустила в безбрежное небо свою душу и затянула песню о том, каким сильным был прежний шаман, сколько он славных дел совершил и главное – отдал свою кость для того, чтобы родился ребенок Олгы.

Чье бы сердце не растопила такая похвала? Наверное, каждый бы гордился собой. Но только не этот шаман. Сделал так, что колотушку спалили, а дитя не родилось. А может, сама Олгы лишила его силы, отняв кость.

Олгы не удалось даже подойти к русскому селу. Не пустили. Но не собаки, которые убегали, только почуяв ее в лесу. Не охотники, которые при встрече не могли отказать в кружке воды и куске хлеба чумазой, покрытой струпьями тунгуске.

Хорошо и тепло одетые люди наставили на нее остроги – не подходи! Двое еще и с ружьями были. Олгы не понимала их речи, вернее, слов не понимала, но знала: они боятся летучей болезни, которая мало кого щадила. Первыми умерли те, кто ездил торговать в далекие земли. Значит, всему виной грязные, вшивые и блохастые тунгусы. Гнать их нужно, а стойбища лучше сжечь. Толку-то в том, что кресты на немытые шеи нацепили? Как были полуживотными, так и остались.

Олгы захотела услужить людям русского стойбища, глупо и бестолково поставленного средь леса, – призвать силы, прогоняющие болезнь, похвастаться: она тварей Нижнего мира одолела, а уж те, которые здесь бродят, сразу разбегутся при звуках бубна. Открыла мешок, достала колотушку, положила возле ног челюсть шамана. Она никогда не забудет, как русские удивились и рассердились на что-то.

Из толпы раздались голоса. Олгы поняла только скрытую в них угрозу:

– Гляньте на ее рыло – все в болячках! Новую заразу притащила!

– Мужики, да она ворожить, видно, собралась! Кости-то человечьи…

– Сейчас напустит порчу шаманскую – до весны не доживем. Видали: псы разбежались, лошади хрипят и бьются! Защищаться нужно, братцы!

– Мало мы людей похоронили, так вот она – новая напасть. Или мы, или она…

Один человек прицелился и выстрелил в Олгы. Пока она падала на снег, который почему-то стал черным, пока глядела последним взором в красное, как дареное полотно, небо, все разбежались. Побоялись, что налетят духи, мстить будут? Или – не умрет Олгы, на них набросится? Но ведь сильные русские люди везде хозяева, чего им бояться Олгы, которая всего лишь новый род для своего ребенка ищет?

Вернулись только наутро – жечь ее. Набросали на тело соломы, хвороста, подожгли. А Олгы, придерживая рукой рану на животе, чтобы не вывалился ребенок, обидно смеялась над ними: ну кто так костер для покойника складывает?

Только двое мужиков стояли безучастно в стороне. Один, седой и кряжистый, со свежими отметинами болезни на лице, не мог отвести взгляда от куска ткани, которую несколько месяцев назад пожаловал малолетней тунгуске, отдавшей ему девственное тело. Он долго болел, но выжил, и теперь не знал, на самом ли деле это было или привиделось в горячечном бреду.

А другой, порченный головой, считавшийся дурачком сызмальства, видел голую молодку, которая то доставала из дыры от ружейного выстрела что-то шевелившееся и тетешкала его, как дитя, то заталкивала назад и заваливалась на снег, точно в приступе смеха.

Именно порченый побежал за малахаем для голой – хоть от ветра укрыть. Побродил с ним в руках по лесу и бросил недалеко от черной лиственницы. Уселся в снег и заголосил протяжно, оплакивая то ли несчастную, то ли свою судьбу изгоя. Там и нашел его седой.

В тайге или тундре не принято бросать мертвых птицам или животным, как, сказывают, делают в других местах. Коли пропал человек, готовят ему пустую могилу в земле летом, на дереве зимой. Верят, что побродит дух и явится рано или поздно к последнему своему пристанищу.

Седой грешник и порченый дурачок завязали малахай веревками, чтобы получился мешок, и подвесили его к лиственнице.

Уходили от могильного дерева в сумерках. Тут и раздалось пение, тонкое и протяжное, как завывание ветра.

Седой оглянулся и увидел в прореху, как маленькая рука чешет длинную косу. Схватился за сердце и упал недвижимым.

Нашли их на следующий день – затвердевшего, как железо, мертвеца и дурачка, окончательно потерявшего разум. Объявили это место проклятым, наказали всем обходить стороной. А дурачка, который, не стесняясь креста на шее, много наговорил неправды о шаманке, зазывающей женихов, первый раз внимательно выслушали и назвали – вот неожиданность-то! – ведуном…

Николай был уже не в силах слушать историю Олгы, барахтаться в затягивавшей глубине ее черных глаз. Он простил ей звериную жестокость, воспринятую от мира, в котором она когда-то жила, готов был отдать свою кровь для ее нерожденного ребенка. Склонил голову с жертвенной покорностью, с которой идет к месту заклания олень, на которого руки хозяев накинут кожаные ремни, чтобы удушить. Без смерти нет жизни. Без жертвы нет порядка.

Может, сейчас это единственно правильный шаг – возместить Олгы когда-то отнятое людьми Николаева племени, восстановить равенство между двумя мирами – попранным достоинством хозяев земель и яростной силой русских покорителей Севера.

Николай был готов стать вечным спутником шаманки, пусть бы и пришлось для этого навсегда покинуть привычный мир. Тянулись минуты, часы, а может, дни. Ничего не происходило. И вдруг он почувствовал дикий холод, который словно отрезвил его, вернул сознание.

Рядом – никого, даже снег не примят. Ушла Олгы, покинула его. Отказалась от жертвы, не захотела простить.

Так что ж медлить, нужно догнать ее!

И Николай побежал, заковылял, встал на четвереньки, потом пополз. Имя шаманки срывалось с его губ сначала негромким криком, потом только облачком пара. Настал момент, когда двигаться дальше было невозможно. Он точно вмерз в белую вечность, как крохотная лягушка в лед.

Очнулся от боли в душном, вонючем нутре рыбы-кита, о которой ему пришлось читать в каком-то другом мире в какие-то другие времена. Рядом – только протяни руку – что-то ходило ходуном, толкалось, шевелилось. Оказалось, это колыхался меховой полог. А еще пищало радио, вопил маленький ребенок, гортанно ругался взрослый. Ноздри выедал резкий запах подгорелой еды. Не его ли ногу кто-то жрет живьем?

Боль стала нестерпимой, и Николай закричал.

Над ним склонилось широкое, как блюдо, лицо с раскосыми глазами.

– Во, молодец паря, глаза открыл. Значит, жить будешь. Ступню-то я тебе маленько резал. Ты ее духу холода сам отдал. А он жадный, всю ногу хотел отобрать. Но ты не бойся – я три раза прижег. Зараза не пристанет, дух остатки не заберет, – раздался уверенный и бодрый, какой-то счастливый голос незнакомца.

Позже Николай узнал, что «прооперировавший» его человек, эвен Костя Чуев, предпочитал сохранять хорошее настроение в любой ситуации. Падеж оленей – жалко, конечно, но не беда – дотацию-компенсацию получит, задарма полгода жить будет. Брат в соседнем улусе помер – сильно жалко, зато теперь ему хорошо: ездит на небесных упряжках, которые кормить не нужно. И жена, поди, новая, такая, какие только на небе и встречаются: пылкая, работящая и молчаливая. Старший сын из совхоза сбежал – большое горе, однако, отцу в одиночку не справиться. Но раньше посылок никто не слал, а теперь глянь – ящики ставить некуда. Да и есть кому деньги за сданную пушнину отправить. А прежде ведь пропивать приходилось!

Когда Николай спросил про Олгы, эвен побледнел, сделал вид, что не услышал. Но увидев, как увечный попытался встать со шкур, покрытых самым лучшим одеялом, произнес невесело, растеряв весь бодрый дух:

– Нельзя про нее в жилище говорить. Придет без спросу, уведет самого сильного мужчину. И все – даже тела не сыщешь. Или ребенка похитит, оставит мать без глаз, отца без души.[2]

Николай помотал головой по плоской подушке:

– Нет. Олгы справедливости ищет.

– Ничего не знаешь! – сердито воскликнул Костя. – Молчи лучше. Вас, русских, Олгы особенно часто забирает. Любит баловаться с вами. В Хильтыкиме почти все дома опустели. А ты говоришь – «справедливости». Вот эта справедливость Олгы нужна.

И Костя похлопал себя по штанам внизу живота.

Николай оторвал затылок от подушки, чтобы сесть и возразить, но нога полыхнула такой свирепой болью, что он потерял сознание.

Боль долго грызла его. В бреду приходили Устын и остальные артельщики, стояли возле, пока не начинали таять от тепла очага сосульки, в которые превратились их волосы, а плоть не становилась мягкой и текучей. Видно, отпускала их Олгы, чтобы поддержать Николая. Ведь должен же кто-то из рода быть рядом, когда умирает человек?

Но Николай звал только Олгы. Костя в такие минуты пугался чего-то, заставлял Николая проглотить едкую жидкость – смесь спирта и какой-то сыпучей гадости. Потом, когда Николай к ней пристрастился, ему рассказали, что это был порошок из ядовитых грибов, которые свежими несут смерть. А сушеными – забвение и яркие сны. Молодежь, чтобы впечатлиться неизведанным, даже пила мочу стариков, привыкших к мухоморам.

И порошок приносил облегчение: грызущая боль отползала за полог, голова становилась легкой и светлой. Из-за снежной сверкавшей завесы улыбалась ему девчонка в малахае, танцевала, а потом исчезала в глубине невозможного сияния.

Николай не обрадовался, когда понял, что выздоравливает. Значит, Олгы почему-то навсегда отказалась от него.

Костя ругал мертвую шаманку, обвинял ее во всем: и в неудачном отёле, и в болезнях людей, и в пропаже собак. По его словам, даже мор зверьков, которых жрет песец, случился из-за нее. Сколько обрядов совершено еще Костиным отцом возле могильного дерева, сколько оленей задушено – все ей мало!

А Николай отвечал ему рассказом, который услышал от самой Олгы.

Весь чуевский род заезжал к Косте при первом удобном случае – навестить больного, найденного во время охоты в трех днях ходьбы от стойбища и спасенного при помощи ножа. Не зря из-за этого ножа много лет тому назад все переругались, таких теперь не достанешь. А еще любопытно было: как этот найда смог выбраться живым из могильного леса. Неужто шаманка отпустила жениха? Или… вовсе найда не жив, а так, только притворяется?

Осматривали культю, которая затянулась, как на собаке; говорили с Николаем, пожимали ему руку – теплая. Значит, жив. Предлагали вызвать санавиацию, отправиться в больницу – отказался. Прикидывается? А когда через полгода пожаловали власти да милиция, потому что выборы были на носу, найда увидеться с ними не захотел и попросился в род Чуевых. Стало быть, жив ничуть не меньше, чем все остальные, – ну какой дурак откажется от чести быть в родове орденоносца-оленевода, про которого несколько раз писали в газете «Правда»? Это мертвому или духу все равно, а живой к славе тянется.

И только Николай знал, что он давно мертв, что оставил свое дыхание, сердце и мысли возле черной лиственницы с кожаным мешком.

Добраться бы да поклониться в землю по-русски, повиниться за то, что так несправедливо устроен мир. Но сам он, одноногий, не дошагает. А люди не повезут – прокляты навеки те места.

Только и остается, что рассказывать людям о том, что поет шаманка Олгы долгими северными зимами.

Вадим Громов

Вспомнить

Что такое призрак? Трагедия, обреченная время от времени повторяться? Возможно, это мгновение боли? Что-то мертвое, что кажется живым. Чувство, замершее во времени, как нечеткая фотография, как насекомое, застывшее в янтаре…

«Хребет дьявола» (фильм, реж. Гильермо дель Торо)

Орлич стоял в дюжине шагов от ларька с румяно-ажурной вывеской «ПирожОК!», позевывая и лениво глазея на будничную вечернюю суету привокзальной площади райцентра. На самом деле – ни на миг не выпуская из вида четвертого, покупающего выпечку и кофе.

Тот выглядел сочетанием мультяшного доктора Айболита и затурканного жизнью преподавателя-бюджетника. Высокий, чуть выпуклый лоб, широкие росчерки залысин, крупный курносый нос, брови домиком, тонкогубый лягушачий рот, мешковатые джинсы, серая хлопчатобумажная рубашка с коротким рукавом и поношенные мокасины – коричневые с голубым. Дешевые очки… а вот взгляд светло-карих глаз за несильными линзами порой – и очень ненадолго – становился жестким и стылым, выдавая настоящую сущность «Айболита». Год и пять месяцев назад Кирилл без колебаний поставил бы обе своих почки против пригоршни семечек, что безобиднее четвертого – только дохлая гусеница. Но тогда у Орлича не было знания. Сейчас все обстояло иначе…

Левую скулу четвертого перечеркнули две полоски пластыря, наклеенные внахлест. Орлич знал, что они скрывают: пару глубоких, успевших поджить царапин.

Неделю назад «Айболит» наведался в небольшой город, за двести с гаком километров отсюда. Там, в заброшенном доме, он перегрыз своей полузадушенной жертве горло, но до этого та успела оставить небольшую памятку. Совокупившись с трупом, четвертый поджег дом, не желая дарить полиции улику – кусочки кожи под ногтями убитой. После затяжной, изнуряющей августовской жары деревянная постройка заполыхала в считаные минуты, превратив оставшееся в ней тело – в кошмарную головню.

Это была пятая жертва «Айболита». На первый «промысел» он вышел около восемнадцати месяцев назад. Предыдущих четвертый насиловал при жизни, а потом – убивал, но не с такой жестокостью. Перемена означала лишь одно: ублюдок начинает входить во вкус, окончательно теряя сходство с человеком…

– На пустыре, рядом с водонапорной башней, – сказала Рита. – Помнишь?

Кирилл кивнул – еле заметно, не поворачиваясь к дочери. Она замолчала, глядя «Айболиту» в спину. Тот безмятежно выкладывал мелочь на пластиковую тарелочку, даже не предполагая, что жить ему осталось совсем недолго.

«Айболит» расплатился, взял стаканчик с кофе, пакет с пирожками и пошел в здание вокзала. Спокойно, не дергаясь, пребывая в полной и окончательной уверенности, что беспокоиться не о чем. Орлич выждал, пока четвертый отойдет метров на десять, направился следом. Рита, как обычно, не отставала.

Электричка прибыла спустя несколько минут. «Айболит» сел в головной вагон, поближе к выходу. Орлич с дочерью заняли места поодаль, по-прежнему не выпуская четвертого из вида. Тот принялся неторопливо жевать румяный завиток с повидлом, прихлебывая кофе.

– Осторожно, двери закрываются, – равнодушно оповестили динамики. – Следующая станция – Климичи.

Коротко прошипели двери, и пейзаж за окном медленно поплыл навстречу. Орлич смотрел перед собой, намертво прописав «Айболита» в периферийном зрении, без особого азарта пытаясь угадать, будет четвертый последним или же поиски получат продолжение… Чутье – Кирилл не был уверен, что оно вообще есть, – молчало, поэтому он прекратил взвешивать шансы и строить прогнозы уже спустя минуту. Чему суждено, тому и быть…

«Айболит» покинул электричку через час, в середине маршрута, на станции Лудиново. Орлич бывал в этом поселке единожды, лет десять назад, на похоронах дальней родственницы.

На первый взгляд, здесь мало что изменилось. Лудиново было типичной глубинкой: чуть больше десяти тысяч жителей, прямая центральная улица с приличным асфальтом, с десяток второстепенных – с увечным, и нехитрый лабиринт окраинных – вообще без него. Ассорти из разномастного частного сектора, нескольких блекло-серых панельных пятиэтажек и кирпичных «хрущевок», без особого порядка понатыканных среди буйной зелени тополей, лип и осин. Рынок, дюжина магазинов – от сетевых до крохотных частных, островок промзоны в виде кое-как сводящего концы с концами завода по производству комбикормов. Место, где прожитый день мало чем отличим от предстоящего…

Орлич с Ритой зашагали следом за четвертым, держась шагах в двадцати. До пустыря было чуть меньше километра. Новенькая, недлинная крестовая отвертка, небольшая рулетка и нитяные перчатки лежали во внутреннем кармане джинсовки Орлича. Достать, надеть и сжать серо-желтую прорезиненную ручку в ладони – дело нескольких секунд.

Ножом Кирилл не пользовался, в отличие от любого «холодняка» – отвертка насквозь законна. И, если нужные навыки есть – ничем не хуже того же стилета. А с навыками у Орлича был полный порядок: срочная в морской пехоте, да и потом форму поддерживал… Рулетка наличествовала на всякий эмчеэсовский-непредвиденный, для правдоподобия. «Товарищ сержант, да час назад у ханыги в Химичеве все за соточку взял. С чего бы отказываться, все новое, муха рядом не чихала. Теща с ремонтом на организм давит, каждый рупь на счету. Ну, сами понимаете…»

Предыдущую троицу он упокоил такими же обыденными предметами: молоток, стамеска, «розочка» из горлышка пивной бутылки.

Попутчиков не оказалось. С полторы дюжины пассажиров, сошедших в Лудинове, разошлись в других направлениях. Это было только на руку Орличу. Да, он знал, что на пустыре они в любом случае останутся наедине с четвертым, но чем раньше не станет посторонних глаз – тем лучше…

Крепнущие сумерки с кстати подоспевшей и грозившей перерасти во что-то серьезное моросью тоже были далеко не лишними, делая накинутый капюшон и ускорившийся при виде водонапорной башни шаг Орлича – вполне уместным. Хотя «Айболит» все так же чувствовал себя в безопасности, ни разу не оглянувшись за всю дорогу от станции до пустыря.

Рита размашисто шагала рядом с отцом, но Кирилл не обращал на нее внимания. Помешать она не могла, это – главное. Что касается всего остального… это ее выбор. Хочет – пусть смотрит. Запрещать он не собирался. Поздно что-либо запрещать…

Еще сотня шагов, и «Айболит» вышел на пустырь, лежащий у основания башни широкой подковой. Орлич смутно помнил это место. Десять лет назад оно было изрядно захламлено, в основном крупногабаритной дрянью: ломаная мебель, куски разбитых железобетонных колец, пара ржавеющих легковушек, еще что-то… Теперь здесь было чисто; одна из небольших перемен к лучшему. Откровенно говоря, сейчас Орлич предпочел бы свалку, в которой тело дольше останется незамеченным. Но уж что есть…

Кирилл достал перчатки. Дочь молчала. Значит, он все делал как надо…

Правая рука, левая. Отвертка легла в ладонь, Орлич держал ее жалом от себя, уверенно фиксируя ручку тремя пальцами, чтобы в случае чего – мигом поменять хват. «Айболит» подходил к середине пустыря. От него и до кирпичной, похожей на великанскую противотанковую гранату башни было метров десять-двенадцать: обитая жестью, наполовину приоткрытая дверь косо висела на одной петле…

«Туда», – решил Орлич. Несколько проворных, почти беззвучных прыжков, и он очутился возле правого бока «Айболита». Скупое, отточенное движение левой рукой, короткий поворот на носках и легкий наклон.

Четвертого согнуло в поясе от боли в заломленной руке. Он недоуменно охнул-рыкнул, потом торопливо и сипло выкрикнул: «Не надо, я…», но в нижнюю челюсть уперлось жало отвертки, глубоко рассадив кожу, и крик оборвался.

– Быстрее… – Орлич потащил его к башне, «Айболит» послушно семенил рядом, не делая попыток освободиться.

Носком кроссовки Орлич зацепил дверь, толкнул вбок. Рита уже стояла возле входа и первая скользнула в полутьму башни. Прянула вглубь, к узкой ржавой, закручивающейся спиралью лестнице. Кирилл шагнул через порог, одновременно с этим резко, до упора вдавив отвертку в челюсть «Айболита». Толкнул его дальше и быстро закрыл дверь.

Повернулся.

Четвертый полулежал лицом к нему, опираясь руками о грязный пол, сверля Орлича полубезумным взглядом. Еще не осознав, что реальность вывернулась наизнанку, беспощадно демонстрируя свою темную сторону. Матрешкообразная ручка была похожа на сюрреалистическую опухоль. Жало не достало до мозга, и если бы Орлич ушел, то у «Айболита» был бы шанс выжить.

Но Кирилл преодолел разделяющее его и четвертого расстояние в несколько быстрых шагов. Присел, пальцы жестко сдавили «опухоль», выдернули отвертку.

Орлич стремительно ударил снова: раз, второй… пятый. За несколько секунд превратив горло «Айболита» в кошмарное решето, из отверстий которого сразу же начинали течь темные струйки. Тот даже не пробовал выставить ладонь, уклониться, уползти. Лежал манекеном для отработки ножевого боя, почему-то имевшим человеческое лицо; с изломанных болью губ негромко тек мучительный стон, делавшийся все тише…

«Слизняк, не хищник…» – Орлич в очередной раз выдернул отвертку, посмотрел «Айболиту» в глаза. Ненавидяще выдохнул:

– Горло перегрыз, мразь? А так – нравится?

Стоящий на пороге смерти четвертый натуральным образом шарахнулся прочь, упал на спину, крепко приложившись затылком. Нелепо заерзал на месте, стараясь отползти подальше. Лицо «Айболита» исказилось от дичайшего, запредельного ужаса. Словно перед ним был не Орлич, а – исчадие ада, знающее все его грехи. Что череда ударов отверткой в горло была пустяком, разминкой, и сейчас с него начнут спрашивать всерьез…

Он неразборчиво хрипнул-булькнул горлом, но Орлич не стал вслушиваться, пытаться понять. Не за этим сюда пришел.

Жало отвертки пробило висок, «Айболит» дернулся в короткой агонии, замер. Рита подошла к нему, опустилась на корточки. Макнула кончики пальцев в растущую лужицу крови под головой четвертого. Закрыла глаза, медленно поворачивая голову влево-вправо, словно улавливая что-то непонятное и невидимое Кириллу…

«Ну-у-у!!! – взревел он. – Вспоминай!!!»

Через несколько секунд Рита открыла глаза, нашла отца виноватым взглядом.

«Прости».

Орлич медленно выдохнул сквозь зубы. Потом легонько кивнул: «Хорошо».

Снял перчатки, вывернул их наизнанку, засунув одну в другую: достал зажигалку. Отпечатков нет, зарядивший дождь смоет следы, которые может взять эсэрэска, а вот окровавленные даже самую малость перчатки Орлич предпочитал сжигать.

– Не испачкался, – сказала дочь, внимательно осматривавшая его одежду. – Нигде ни капельки.

– Есть повод для гордости… – равнодушно пробормотал Орлич, глядя, как огонь нетерпеливо лижет нитяной комок, набирает силу.

Рита заглянула ему в глаза: пристально, понимающе.

– Папа… Если хочешь, давай больше… не будем. Я не осужу.

– Не-е-ет… – жестко, упрямо процедил он и бросил горящие перчатки на пол. – Я его найду, доча. Сдохну, но найду.

Губы Риты дрогнули в еле заметной, печальной и в то же время – бесконечно благодарной улыбке.

– Спасибо, папа…

Семь с половиной месяцев спустя

Весна выдалась ранней. Снег начал таять уже в конце марта, а к середине апреля его почти не осталось даже в самых темных и холодных закоулках Тихогорска. Заполошный перестук капели тоже угомонился, хотя зима еще силилась залатать ночными заморозками прорехи, растущие в ее былом могуществе. Но они делались все слабее и реже и все поспешней уступали весне с наступлением утра.

Нынешнее воскресенье было солнечным и теплым, завершая точно такую же неделю. Кирилл и Рита ехали в полупустой маршрутке на станцию: с надеждой, что сегодняшний день не пройдет впустую…

«Не укорят, и не оженят, и новый шанс – не упадет. Не надо новых продолжений, пусть эта капля – будет мед…» – в «горошинах» негромко пел екатеринбургский шансонье, а Орлич привычно катал черный провод «Филипса» между большим и указательным пальцами, посматривая по сторонам.

Недешевые наушники были подарком дочери. Рита заказала их в Интернет-магазине, название которого Кирилл запамятовал: что-то модное, высокотехнологичное. То ли «хай-стайл», то ли что-то вроде и где-то около…

Зато Орлич хорошо запомнил доставившего заказ курьера. Был он среднего роста, лопоухий, узкоплечий, чем-то похожий на актера Алексея Панина. На правой скуле – продолговатое родимое пятно размером с карамельку, напоминающее цифру «восемь». На Риту он смотрел так, словно перед ним была Мэрилин Монро или принцесса Диана: с явным ошеломлением. И, как показалось Кириллу, даже легким страхом. Робко попытался завести разговор, почему-то оговорившись и назвав дочь – Настей; но Рита молча оплатила заказ и попрощалась. Орлич мысленно посочувствовал курьеру, он знал, что такие парни – не во вкусе дочери. Ей нравились поджарые высокие шатены. Эталоном был Бенедикт Камбербэтч в образе Шерлока Холмса.

«Я эту девочку в фонтане искупаю, я на асфальте напишу ее портрет. И что мне ночью делать с ней – я тоже знаю. Я думал так, когда мне было двадцать лет…»

После «Айболита» наступило длительное затишье. Орлич с Ритой не прекращали искать пятого, но до сих пор – безуспешно. Зимние праздники, после которых Орлич взял еще полмесяца отпуска, они провели в разъездах по близлежащим крупным городам, останавливаясь там на два-три дня. Высматривали на железнодорожных и автовокзалах, в крупных торговых центрах, других местах… Которые объединяло одно: они никогда не страдали от малолюдства.

После окончания отпуска поиски не прекратились, на них уходила большая часть свободного времени. Орлич уже привычно, незаметно и цепко вглядывался в незнакомые лица, подозревая если не каждого, то – многих. И боясь, что это станет манией, одержимостью. Постоянно ожидая, что в следующий миг Рита скажет: «Папа, вот он». А спустя некоторое время дочь макнет кончики пальцев в кровь пятого нелюдя: и, наконец – вспомнит…

Но дни бежали, а ничего не менялось. В последний месяц Орлич начал подумывать о том, чтобы поменять их трехкомнатку в панельной пятиэтажке – на что-нибудь попроще, с доплатой. А на эти деньги поехать туда, где еще не были. На три месяца, четыре, полгода… Искать, искать. Не может быть, чтобы в огромной стране не нашлось еще хотя бы одного ублюдка, чья болезненная тяга убивать оказалась долгожданной «отмычкой» для памяти Риты…

На смену Новикову пришел Жека.

«…это – мелькая, летят этажи. Это – уносится вдаль и спешит обыкновенная и удивительная – наша жизнь».

Кирилл невесело улыбнулся и выключил плеер. Обыкновенная и удивительная… В последнее время собственная жизнь казалась ему погоней за миражом, попыткой дойти до горизонта. Он гнал прочь это пока еще зыбкое и нечастое наваждение, убеждая себя, что не сломается и узнает правду… Но оно крепло и приходило снова.

Маршрутка сбавила скорость и свернула вправо, к остановке. Дверь открылась, в салон расхлябанно забралась несимпатичная, жующая жвачку малолетка. Сунула водителю плату за проезд, плюхнулась на ближайшее сиденье, закинула ногу на ногу. Ботинки на толстой платформе, короткая джинсовая юбка, узорчатые колготки, кожаная куртка с пестрыми нашивками, без меры «наштукатуренная» мордашка и нечесаные радужные лохмы. То ли дань моде, то ли обычная лень.

Следом за Барби-ПТУ в видавшую виды «Газель» степенно шагнул высокий осанистый мужчина лет пятидесяти, в добротном темно-синем долгополом пальто. Волевое, умное лицо, серо-голубые глаза, нос с легкой горбинкой, ухоженная щеточка усов над жесткими губами, короткий клинышек бородки. При виде нового пассажира Рита вздрогнула, и Орлич мгновенно напрягся.

Пятый?!

Он сел спиной к ним, и Рита без промедления коснулась ладонью его левого плеча. Кирилл видел, как в глазах дочери быстро вспыхнул страх, тотчас же переплавившийся в ужас.

Орлич ждал, когда она покажет ему то, что видит сама. Душу выворачивало от острейшего желания удавить пожилого голыми руками прямо сейчас. Так Рита не реагировала ни на кого из четверки. Сидящий впереди человек явно не был «типичным» маньяком, убивающим ради утоления похоти или ощущения власти над беззащитной жертвой. Он отнимал жизни ради чего-то другого, пока еще непонятного Орличу.

Спустя всего несколько секунд дочь затравленно всхлипнула, сдернула дрожащую руку с плеча пожилого: ее пальцы невесомо оплели запястье Кирилла.

А еще через миг он увидел…

Как и раньше, видение больше всего походило на полуминутный видеоклип. Бессюжетный, рваный монтаж, череда эпизодов длиною в одну-две секунды. К которому нельзя было остаться равнодушным, потому что это – не просто пестрая картинка на экране. Это – чужая реальность, ненадолго впустившая его, Орлича: со всей полнотой ощущений. Позволившая прожить ее.

Незнакомое, некрасивое женское лицо, искаженное болью…

Склейка.

Тусклый блеск никелированной стали…

Склейка.

Глаза пятого, жутковато горящие странным вдохновением…

Склейка.

Скальпель делает полукруглый надрез от середины лба, через висок, до ямочки на подбородке…

Склейка.

Текущая кровь, лоскуты кожи в эмалированном хирургическом тазике…

Склейка.

Фрагмент витиеватого узора вокруг соска…

Склейка.

Эпизод.

Склейка…

«Клип» кончился. Вынырнувший из него Орлич стиснул зубы, стараясь сохранить обычное выражение лица. Вроде бы сумел… Во всяком случае мордашка Барби-ПТУ, безо всякого стеснения глазевшей на попутчиков, оставалась насквозь беспечной.

Совсем скоро Кирилл окончательно взял себя в руки, посмотрел на дочь. Рита, сидевшая с мертвым, осунувшимся лицом, коротко покачала головой. Это означало, что в ближайшее время у них не выйдет оказаться с пятым в подходящем месте и – наедине.

«Ничего, подождем… – ощерился Орлич. – Главное, что мы тебя все-таки нашли».

Двенадцать дней спустя

К сегодняшнему утру он знал про пятого пусть и не всю подноготную, но достаточно.

Семилугин Михаил Артемович, пятьдесят два года, двое совершеннолетних сыновей. Шесть лет как в разводе, недавно начал встречаться с другой женщиной. Профессиональная стезя – заместитель заведующего хирургическим отделением в областной больнице. Однокомнатная квартира в хорошей, охраняемой новостройке, небольшая дача с участком в пригороде. Характеристики, что на работе, что в быту – сплошь и рядом не запятнанные ничем предосудительным. Проще говоря – если не знаешь наверняка, то в жизни не заподозришь…

Добыть сведения не составило труда. В день первой встречи с пятым Кириллу и Рите повезло, он ехал домой. Они проводили его до подъезда, а небольшой спектакль для греющихся на весеннем солнце бабушек прошел с пользой.

«Прошу прощения, в синем пальто – это не Генка Жабицын был?» – «Не-е-е, сынок, ошибся ты! Михаил Артемыч это, Семилугин фамилия. И никаких Жабцониных туточки отродясь не было». – «Тьфу ты, невезуха! Генка мне три тысячи уже год должен, никак забрать не могу. Говорили, что куда-то сюда переехал, а куда точно… Наверное, из дома не вылезает, опять запил, сволочь» – «Не-е-е, Михаила Артемыча мы под этим делом ни разочка не видели. Может, конечно, и выпивает, сынок: но в ме-е-еру! Обстоятельный мужчина, весь из себя солидный, в областной хирургом работает…»

Совсем скоро Орлич выяснил, что им повезло несказанно сильнее: обычно Семилугин передвигался на машине, темно-синем «Форде Фокусе», но в тот день отдал его в ремонт и поехал на маршрутке. А иначе встреча могла бы и не состояться…

После нескольких дней аккуратного наблюдения Орлич укрепился во мнении, что убивать пятого, скорее всего, придется на его даче. Если не считать нечастых походов в магазины, Семилугин жил в жестком режиме «работа, дом, встречи с пассией», и подстеречь его в безлюдном месте не удалось бы. Во всяком случае, за все эти дни Рита ни разу не увидела такой возможности. Убийство при свидетелях Орлич даже не обдумывал. Попасть за решетку он не боялся, просто не хотел, чтобы все усилия пошли прахом. Нет, конечно же, можно было выжидать удобного момента, но вот когда такой возникнет? В конце концов, он же не может постоянно ходить за Семилугиным по пятам: ему тоже надо спать, есть, отлучаться по естественным надобностям.

Кириллу почему-то казалось, что пятый будет последним, что Рита обязательно вспомнит…

На дачу Семилугин выбрался только один раз, в субботу днем, пробыв там совсем недолго. Тогда рисковать Орлич не стал, участок пусть и находился на краю дачного поселка, но рассчитывать на безлюдность тут не приходилось. Крепко пахло мясом на углях, топились баньки – народ отмечал выходные, да и большинство домов выглядели годными для постоянного проживания, а не сляпанными кое-как хибарами для летних ночевок.

Рита хоть и сказала, что Семилугин будет один, но к этому времени Орлич попался местным на глаза раз, наверное, десять: и это его совсем не устроило. В таких местах чужака, скорее всего, кто-нибудь – да запомнит, а после того, как найдут труп – безошибочно сложит два и два. Да и от случайностей никто не застрахован…

– Папа, сегодня, – неожиданно сказала Рита. – Он уже скоро поедет.

Охотничий азарт мгновенно стряхнул с себя дремоту, Орлич подобрался, готовясь действовать. Посмотрел на часы – без десяти полдень, и на всякий случай уточнил:

– Не ошибаешься?

– Нет.

– Просто – средь бела дня, да еще и в понедельник… – Он виновато улыбнулся, пожал плечами. – Не было еще такого. Да и заждался немного: подзатянулось в этот раз…

– Понимаю, – кивнула дочь. – Только…

– Что?

– Там еще кто-то будет. Но – уже там, в доме. И не по своей воле.

Они ждали пятого недалеко от областной больницы, синий «форд» Семилугина, занимающий свое привычное место на больничной стоянке, находился в трех десятках метров от их скамейки. Видимость была отличнейшая, и прозевать пятого, даже посматривая в ту сторону лишь краем глаза, было невозможно. Откровенно говоря, Орлич больше надеялся на предыдущие два дня. Но в субботу пятый почти безвылазно провел дома, а в воскресенье встречался со своей пассией, и Кирилл свернул наблюдение, решив, что шансы застать Семилугина одного – если не нулевые, то крохотные. Да и надо было как следует выспаться, последние дни Орлич спал по три-четыре часа, почти без остатка отдавшись преследованию. Иногда он жалел, что Рита не умеет видеть дальше, чем на пару часов, это ощутимо облегчило бы планирование. Хотя, тут же одергивал себя, напоминая, что могло не быть и этого: и он до сих пор бы жил, не зная, кто и почему… С другой стороны, он не знал этого и сейчас, но, по крайней мере, теперь у него была надежда.

– Не по своей, говоришь? – задумчиво протянул Орлич. – Значит, вчера все-таки привез туда следующую… А сегодня, логично – резать собирается. Народ в основном на работе, кромсай – не хочу. Сколько ему до выхода?

– Минут двадцать, – ответила дочь; как всегда – без малейшего промедления. – Потом сразу на дачу поедет.

– Хорошо, пошли…

Через несколько минут Кирилл замер на обочине, поднял руку, голосуя. Золотистая, ухоженная «Дэу Нексия» вынырнула из несильного потока почти сразу, аккуратно притормозила рядом. Орлич открыл пассажирскую дверь, заглянул в салон.

– До Важенкова, к почте, за четыреста.

– Пятьсот, – с досадой вздохнул водитель – полноватый, пожилой, с глуповатым морщинистым лицом. – На Беринга все стоит мертво, «Зилок» с автобусом поцеловались, крюк делать надо.

– Ну, надо – так надо… Едем.

Спустя полчаса они с Ритой покинули машину и дальше пошли пешком. До дачи Семилугина было пять-шесть минут неспешной ходьбы, перед его появлением Орлич рассчитывал осмотреться и принять окончательное решение: убивать сегодня или ждать другого раза…

Скоро он убедился, что все складывается лучше некуда. Поселок был тих, народ, как и предполагал Орлич – отсутствовал, за все время их прогулки людей на участках они видели лишь дважды; еще, отрабатывая свою пайку, за заборами подавали голос разномастные друзья человека.

«Да, сегодня».

Орлич переложил из внутреннего кармана куртки в задний карман джинсов канцелярский нож: так, чтобы можно было вытащить в долю секунды. Одернул куртку, надежно скрывая его от случайных глаз.

«Форд», как и рассчитывал Кирилл, показался в конце длинной улицы минут через десять. Орлич тут же спрятался за углом забора дачи пятого – глухим, из зеленого профлиста: ну, тем лучше… Отсюда и до ворот было метров пятнадцать. Меньше вероятности, что Семилугин заглянет за угол, увидев его слишком рано.

Не теряя времени, Орлич расчетливо, без всякой жалости ударил себя кулаком в губы, и второй раз – в нос. Во рту сразу же появился тот самый, особый привкус. Орлич потрогал пальцем ноздрю. Есть кровь, но и не хлещет: в самый раз. Растер ее по губам, подбородку, измазал левое ухо, скулу, взъерошил волосы. Потом без жалости припачкал грязью штаны и куртку: все должно было выглядеть правдоподобно.

Шум мотора был уже рядом. Секунда, две, три… Заглох.

Раздался звук открываемой двери, Орлич предельно собрался: до начала спектакля, от которого зависело, насколько гладко все пройдет, осталось всего ничего. Вдохнул-выдохнул сквозь сжатые зубы, вгоняя себя в состояние, подобающее выбранной роли. Стоящая рядом Рита молчала: значит, вокруг все спокойно…

Короткий лязг, недолгий скрип, ровный гул заработавшего мотора.

Пора.

Орлич вывернул из-за угла, когда «форд» наполовину заехал в открытые ворота. И пошел к ним, старательно хромая, постанывая сквозь зубы и прижав левую ладонь к виску: так, чтобы было видно окровавленное ухо.

Десять метров до ворот, восемь, семь… Звук открываемой двери.

– Помогите… – негромко выкрикнул-прохрипел Кирилл. – Эй, кто там…

Он был готов метнуться к воротам без малейшего промедления. Переломный момент – или пятый поможет ему, или попытается закрыть их, отрезая легкий доступ на участок.

– Помогите… – повторил Орлич. До цели оставалось метра четыре, не больше: створки пока были неподвижны. Ну?!

– Что случилось? – в голосе пока еще невидимого Семилугина сплелись испуг и раздражение. Спустя секунду он вышел из ворот и уставился на Кирилла взглядом, в котором преобладали те же эмоции.

– Мужик, помоги… – Орлич оскалился, делая вид, что ему очень больно. Потом сдавленно хрипнул горлом, изображая приступ тошноты, пустил на подбородок кровавую слюну. – Башку, кажется, проломили…

– Да что случилось? – Семилугин все же шагнул навстречу, подхватил его под локоть.

– Двоих подвозил, из машины выкинули… – Орлич покачнулся, зажмурился. – Скорую, в башке гудит, а-а…

История не должна была вызвать у пятого подозрений. С этой стороны, метрах в ста от поселка, и в самом деле находился пусть и не особо оживленный, но – проезд: а за последние три месяца по разным городам области было несколько схожих и до сих пор не раскрытых разбоев, о которых Семилугин мог знать. Вдобавок Орлич крепко рассчитывал на то, что профессиональные инстинкты Семилугина хоть ненадолго, но возьмут верх над «обратной стороной медали».

Пятый на секунду сжал губы, его взгляд застыл, словно раздумывая: что делать? Потом решительно потянул Кирилла к воротам.

– Я хирург, пойдемте.

Орлич послушно двинулся за ним, старательно покачиваясь, не отрывая ладонь от виска. Когда зашли во двор, Семилугин проворно закрыл ворота и повел его дальше, в дом.

«Значит, в подвале держит, – решил Орлич. – Или… или меня тоже сейчас приговорит».

В последнее, откровенно говоря, ему верилось слабо, но сбрасывать со счетов такую вероятность Кирилл не стал.

Они зашли в просторную прихожую, отделанную бирюзовыми пластиковыми панелями и декоративным камнем. Семилугин прислонил Орлича к стене, захлопнул дверь, повесил связку ключей на крючок у двери. Повернулся спиной и торопливо начал снимать пальто – то самое, в котором Орлич и Рита видели его в первый раз.

– Сейчас в ванную, промыть сначала надо…

Тянуть время смысла не было. Правая рука Орлича нырнула под куртку, пальцы сжали нож, потянули его из кармана. Негромко защелкало выдвигаемое лезвие.

Семилугин начал поворачиваться на звук, но Орлич покрыл разделявшее их расстояние одним широким шагом: приставил лезвие к шее.

Пятый замер, почти снятое пальто соскользнуло с руки и упало на пол. Прошептал – медленно, внятно:

– Денег наличными нет, все на карточке. Пин-код – девятнадцать…

– Она в подвале? – перебил его Орлич.

– Кто, карточка? – в голосе Семилугина прорезалось удивление.

– Та, которую ты на лоскуты резать будешь…

Пол жертвы он назвал, ориентируясь на то, что видел в маршрутке девять дней назад. И попал в точку – судя по тому, как вздрогнул Семилугин.

– Я не знаю, о чем вы…

– Знаешь, как басмачи убивали? – вкрадчиво проговорил Кирилл ему в ухо. – Кончиком ножа в яремную – тык, и все. А я тебе все подряд располосую… Еще раз с вопроса попробуешь соскочить, и начну. Где она?

– Откуда вам известно… – теперь голос пятого был изломан страхом. – В подвале! Вы… вы из полиции?

– Жить хочешь – веди. – Орлич развернул его в сторону комнат, не убирая лезвия от шеи. – Ну?

Семилугин пошел вперед, маленькими шагами, держа руки на весу, перед собой.

– Вы не из полиции, – неожиданно сказал он. – Послушайте, давайте договоримся…

Кирилл молчал.

– Послушайте, я понимаю, как это выглядит со стороны… Но на самом деле все не так! Это были несчастные, некрасивые люди, а я делал их совершенными, я дарил им радость! Да, недолгую, но ни одна из них не пожалела. Красота, как известно, требует жертв: иногда даже таких… Я не вру! Я могу доказать…

Его тон менялся с каждой фразой. Страх никуда не исчез, разве что его поубавилось, но сейчас Семилугин говорил с непоколебимой уверенностью в своей правоте: с интонациями хорошего оратора или гипнотизера. Он отличался от убитой Орличем четверки, в помыслах которой преобладали похоть, жажда власти и крови – как благородный клинок отличается от наскоро смастряченной зэковской заточки. Орлич с неожиданной злостью поймал себя на мысли, что не может уловить даже оттенка безумия или чего-то схожего, который помог бы воспринимать слова пятого иначе. И почти сразу же – пришло отвращение к себе, переплетенное с осознанием того, что с каждой секундой все тяжелее не верить Семилугину.

– …что бы выбрали вы – прожить всю жизнь с растущей ненавистью к своему отражению в зеркале или умереть, но познать счастье? Клянусь – им не было больно: ну разве что совсем чуть-чуть. Я же высококвалифицированный хирург, я умею…

Орлич еле унял зуд в пальцах, появившийся от желания полоснуть Семилугина по шее. Проговорил – сдавленно, кое-как сдерживая рвущуюся на волю злость:

– Доказать, говоришь?

– Да! Фотографии в планшете, я покажу… Я верю – вы все поймете.

Орлич уже жалел, что где-то здесь находилась жертва, которую надо было спасти. Без нее все случилось бы гораздо быстрее: но кто же знал, что все пойдет именно так? Кирилл был готов к тому, что пятый начнет предлагать выкуп, вымаливать жизнь, сопротивляться… Но никак не рассказывать о том, что он делает со своими жертвами.

– Сначала – подвал, – процедил Орлич, стараясь говорить как можно жестче.

– Да, конечно…

Просторный подвал выглядел настоящей операционной: стол, несколько светильников, тележка с инструментами, медикаменты в настенном шкафчике, белый халат на крючке у лестницы, еще несколько непонятных Орличу приспособлений, и – полная чистота. Женщина лет сорока была там – обнаженная, худая, поразительно некрасивая… Она спала на столе, на спине: руки, ноги и шея были зафиксированы ремнями.

– Скоро должна проснуться, – проговорил Семилугин, и Орлич с изумлением услышал в его голосе грусть. Грусть о творении, которому не суждено увидеть свет.

– Она вам кем-то приходится? Поймите, я…

– Обратно пошел, – распорядился Орлич вместо ответа. – К планшету. Только без глупостей.

– Да-да, конечно… Идемте!

Планшет находился в рабочем кабинете Семилугина, в тайнике – второе дно в нижнем ящике письменного стола. Орлич не отпустил пятого ни на миг, тот доставал гаджет с ножом у горла, не сделав даже намека на попытку избавиться от захвата.

– Вот… – Он тапнул по экрану положенного на стол планшета: зашел в папку с незамысловатым названием «Мои файлы». – Здесь все. Смотрите…

Фото открылось. Орлич быстро, глубоко разрезал пятому шею и сильно оттолкнул в угол комнаты, чтобы не испачкаться в чужой крови. Семилугин налетел на стоящий неподалеку от стола велотренажер, с грохотом опрокинул его, сам растянулся на полу…

Кровь быстро заливала пушистый бежевый ковер, жить пятому оставалось всего ничего. Но он успел развернуться лицом к Орличу, и тот поразился его последнему взгляду. В нем не было боли и злобы, только неподдельная, отчаянная обида жестоко обманутого человека, так и не сумевшего понять, что привело Кирилла в его судьбу…

Орлич дождался, когда пятый затихнет окончательно, и взял в руки планшет. На четкой, яркой фотографии – явно смущенная, обнаженная блондинка во весь рост. Кривоватые ноги, узкие бедра, плоская грудь, много родинок, мелкие черты лица: по возрасту – лет тридцать шесть – тридцать восемь. Судя по качеству, снимали хорошей камерой. Женщину на фото – и ту, что спала в подвале, объединяло одно: обе были довольно непривлекательными. Даже не серыми мышками, а – откровенно некрасивыми.

Кирилл мазнул пальцем по экрану, переходя на следующее фото.

Он в общих чертах представлял себе, что увидит: но все равно – была колоссальная разница между секундным эпизодом в маршрутке и – фотографией в высоком разрешении, которую можно рассмотреть во всех деталях…

Примерно две трети тела блондинки было покрыто замысловатыми темно-красными узорами. Лицо, плечи, грудь, живот, ноги… Лишенная кожи плоть не кровоточила: и каждый узор гармонично дополнял остальные, они создавали общую картину, делая тело женщины полотном: кошмарным и прекрасным, созданным руками безумного гения.

Орлич увеличил изображение, посмотрел ей в глаза. Семилугин не солгал: в осмысленном, незамутненном взгляде женщины – читалось восхищение.

Она была счастлива.

Полностью.

По-настоящему.

Эмоции налетели толпой на распродаже, сшибая и отталкивая друг друга: поднимаясь и вновь бросаясь в толчею. Вид – у Орлича не поворачивался язык сказать «изувеченной» – женщины завораживал; одновременно Кирилл ненавидел себя за то, что ему нравится вот такое. Но не мог заставить себя шарахнуть планшетом об угол стола: или хотя бы – выключить его.

Новая фотография, еще одна, еще. Этот же узор, только частями – отдельно живот, предплечье, бедро…

Через полдюжины снимков блондинку сменила шатенка. Тоже некрасивая, разве что фигура была чуть получше. Ее узор оказался совершенно иным, но так же приковывал взгляд, заставляя испытывать неподдельный восторг.

Глаза шатенки тоже светились счастьем…

«Что ж ты делал, сука. – Орлич стал торопливо пролистывать фотографии, пересчитывая жертв Семилугина. – Чего тебе не хватало?»

На это ему понадобилось чуть меньше минуты. Одиннадцать женщин. Одиннадцатой была спящая в подвале.

Десять разных узоров.

Десять пар счастливых глаз, от вида которых душу Кирилла корежило и выворачивало наизнанку.

– Папа! – голос дочери помог ему вынырнуть из оцепенения. Орлич повернулся к ней, с трудом пытаясь сообразить, что Рита от него хочет… Она сидела на корточках возле головы пятого, касаясь пальцами окровавленного ворса.

– Папа, я вспомнила…

– Кто? – неверяще выдохнул Орлич.

Рита ответила. И начала медленно таять в воздухе, улыбаясь так же, как и при жизни – чуть застенчиво и радостно.

– Спасибо, папа…

Орлич не смог заставить себя улыбнуться, просто кивнул, с тоской глядя на исчезающую – теперь уже навсегда – дочь.

Он покинул дом через несколько минут, перед этим освободив спящую от ремней. Планшет Орлич забрал с собой.

Неделю спустя

– Я не хотел! Это случайно получилось!

Родимое пятно на правой скуле, похожее на цифру «восемь», почему-то притягивало взгляд, и последнюю минуту Кирилл смотрел только на него.

– Отпустите меня, пожа-а-алуйста… Я сам в полицию с повинной пойду…

Орлич молчал, продолжая смотреть на особую примету человека, однажды побывавшего в его доме, а потом убившего Риту.

– Вы когда-нибудь любили? – вдруг всхлипнул и обмяк привязанный к стулу парень. – Вот так – чтобы мозги кипели, чтобы в лепешку в любой момент разбиться – пусть только скажет?

– Ты же ее первый раз в жизни видел… – негромко сказал Орлич. – Зачем?

– Ее – первый! – Парень вскинулся так, словно Орлич ненароком угодил ему по самому больному. – Я же сам из Валдая, полторы тыщи километров отсюда. У меня там любовь была – на вашу дочь похожа, просто близнецы, волосы только чуть посветлее. Я для нее все, что хочет… А она не хотела, ничего! Я даже вены вскрыть пытался, да заметили, не дали до конца… Потом уехал, чтобы хотя бы не видеть: думал, легче будет. У меня здесь тетка, жилье есть. А потом, когда заказ доставлял, – вашу дочь увидел, чуть не свихнулся. Подумал, вдруг здесь все получится… Ну не может же так быть, чтобы всегда не везло! Встретил ее вечером, поговорить хотел, сводить куда-нибудь. Я же не думал, что так выйдет! А она тоже: «Извините, мне некогда». И пошла.

– Зачем? – повторил Орлич.

– Я сам не знаю… – потерянно сказал парень. – Переклинило как-то… Помню, что за руку ее схватил, все объяснить хотел, а она вырываться стала, крикнула что-то. А дальше – не помню. Очнулся, когда она уже все… Думал, найдут, а все так и заглохло. Отпустите меня, пожалуйста. Я, честно, в полицию пойду, сдамся… Думаете, я теперь нормально сплю? Я же ее каждый день вспоминаю.

– Кого, полицию? – отрешенно пробормотал Кирилл.

– Нет, дочь вашу. Поверьте, мне очень жаль, но уже ничего не вер…

Орлич ударил парня отверткой в глаз, всадив ее до упора. В душе не было ни ярости, ни сожаления, ни облегчения от того, что он все-таки прошел этот путь до конца.

Не было ничего… Только темная, безмолвная пустота.

Три месяца спустя

Призрак Риты явился к Орличу через день после похорон. Она не исчезала ни в полуторанедельном запое, ни потом, терпеливо дожидаясь, пока отец придет в себя.

Минуло две недели, прежде чем Кирилл перестал думать, что свихнулся. Когда дочь рассказала, что не помнит своего убийцу, и вернуть память способна лишь кровь других душегубов, мысли о сумасшествии появились снова.

Спустя месяц в магазине они столкнулись с первым, на счету которого было три жертвы. Рита показала Орличу сцену последнего убийства, и он – поверил…

Следующие два с лишним года прошли в поисках. Очень помогала способность дочери видеть – пусть и ненадолго, часа на полтора вперед – будущее очередного ублюдка. Это исключало случайных свидетелей или вероятность быть пойманным на месте казни: про себя Кирилл называл убийства именно так.

Он не чувствовал угрызений совести, ни разу не возникало желания навести на мразей полицию: Орлич считал – такие люди попросту не имеют права жить, и он поступает верно.

Теперь все было позади.

Фотографии с планшета Орлич скопировал на флешку и подкинул в отделение полиции, приложив к ним текстовый файл, в котором была вкратце описана потайная сторона жизни заместителя заведующего хирургическим отделением.

Но вернуться к прежнему, спокойному существованию Кириллу мешали несколько десятков фотографий с планшета Семилугина, от которого он так и не сумел избавиться.

Орлич просматривал их очень часто: в последний месяц – ежедневно. Эмоции, обуревающие его в это время, были сложными, и с каждым разом Орлич все отчетливее понимал, что хочет сделать то же, что и Семилугин… Скорее всего – не превзойти, но – хотя бы попытаться. Это желание затягивало – медленно, жутко, неотвратимо…

«Запомни, племяш: жизнь – штука непредсказуемая… Ни за что не предскажешь, на чем тебя однажды подсечет, да без оглядки потащит: и не сорвешься, как ни брыкайся… Некоторые на таком инфаркт в два счета словят, а тебе – как будто для этого и родился».

Эти слова Кирилл не раз слышал от Геннадия Викторовича – покойного дяди, а сейчас – как никогда – понимал их страшную и неоспоримую правоту. И знал, что избавиться от растущего желания стать подражателем убитого им хирурга – можно только одним способом.

Он заставил себя выключить планшет. Потом взял лежащую рядом с ним веревку и пошел к турнику в прихожей.

Сделал петлю, подогнал веревку по высоте: до пола должно было остаться сантиметров десять-пятнадцать. Открыл замок входной двери, чтобы те, кто найдут его, не тратили силы на взлом.

Встал на табурет, затянул петлю на шее, взялся за перекладину турника, чуть подтянулся. Отброшенный ногой табурет отлетел в сторону, и Орлич разжал пальцы…

Турник сорвался со стены, перекладина скользнула по щеке, больно ударила Орлича по ключице, сбила с ног. Он замер, а потом осторожно покрутил головой, пошевелил руками, ногами. Вроде все цело.

«Ах ты, сука такая… – вместо досады или злости Кирилл почувствовал облегчение. – Ну, в эту сторону не пускают, пойдем в другую».

Он избавился от петли, закрыл дверь. Вернулся в комнату.

Посмотрел на фотографию Риты, стоящую на книжной полке.

– Прости, дочь… Кто ж знал, что так повернется.

Снова включил планшет. Следовало многое обдумать и сделать: Орлич понимал, что предстоящий путь будет непростым, но не допускал даже мысли – сдаться. Красные узоры притягивали, наполняли жизнь особым смыслом.

Он верил, что когда-нибудь увидит живые глаза, в которых не будет ничего, кроме счастья.

Алексей Жарков

Страва

Великие победы иногда рождаются от умения вытерпеть и дождаться своего часа.

Валентин Пикуль

Алена вышла из машины и осмотрелась. Одна на парковке. Вязкое темное небо сверху, за спиной – грязный МКАД. Серые склоны чернеют пятнами проталин. Вчера здесь была небольшая оттепель и лыжная гонка классическим стилем. Этим утром снег покрылся ледяной коркой, грязно-серая слякоть застыла, и никто не приехал. Отдыхают. Да и по льду шкрябать – лыжи жалко. Даже «асфальтовые», что на убой.

Она вытянула из багажника свои «фишки», Fisher в жизнерадостную полоску. Тяжелая, медленная пара. Рекорды на таких не поставишь, но сейчас и не нужно. Чем сложнее, тем лучше. За тем и приехала. Неделя до гонки.

Лыжные ботинки заскользили по ледяной корке, до пруда она два раза чуть не упала. Надо же, подумала, как быстро все изменилось, еще вчера было так здорово – теплое солнце, много красивых людей, белый и мягкий, как пломбир, снег и флаги, разноцветные баннеры, киоски с веселыми продавцами, и пункты питания, и музыка. А сейчас – ледяная пустыня. Бесцветная и дважды холодная от безлюдности.

Алена выдернула из замерзшей лужи потерянный кем-то лыжный зажим и сунула в боковой карман, пригодится.

От вчерашнего спортивного праздника остались только мусор и подиум – полуметровая белая тумба с цифрами «3 1 2». Она неровно возвышалась у края пруда, в заливчике, который летом превращался в болото. Вокруг нее было истоптано и скользко. Алена посмотрела на пьедестал, сердце заколотилось. Подняться на него ей вчера так и не удалось, да и Паше не удалось, но как он смотрел на победительницу, волчарой голодным, прямо впился взглядом. Стройная, симпатичная, улыбка до ушей, ровные белые зубы, как свежий снег, вся она.

В куртке звякнул телефон, Алена стянула перчатку:

– Да, говори быстрей, руки мерзнут.

– Ааа… эээ…

– Маш, ты чего хочешь?

– Ле, ну ты где?

– В Битце, тебе чего надо?

– Одна?

– Одна.

– Без Паши?

– Паша расхотел… передумал…

– Расхотел?! – удивился голос в трубке.

– Мне холодно стоять, Маш, это все?

– Ну… – протянула подруга. – Хмм…

Алена убрала телефон и спрятала дрожащую кисть в перчатку. Тонкую, спортивную перчатку, которая греет, только если бежать. Дошла до места старта, надела лыжи, пристегнула палки, включила спортивные часы, толкнулась. Ледяной снег противно заскрежетал. Надо бы осторожней на спусках, подумала Алена, слишком скользко.

Все поле было исполосовано лыжнями, замерзшими в том разбитом, расплавленном состоянии, какими их оставили вчера вечером. Для конькового хода подходила только узкая, истоптанная зрителями обочина, Алена по ней и шла. Маршрут был знаком до мелочей: по полю, в лес, где горки, снова поле, снова лес, поле – лес, лес – поле. И так два или три круга. Как пойдет. В голове вертелись мысли о вчерашнем соревновании. Классика, конечно, не ее конек. Вот будет конек – другое дело. Она встанет на подиум, и он посмотрит на нее иначе.

Серые склоны в темных ледяных пятнах, колючий ветер и распухшее небо навевали тоску. Где-то сейчас тепло и уютно, и, если есть в мире место, совершенно противоположное теплу и уюту, оно наверняка здесь, и Алена царапает лыжами самое его сердце, окаменевшее от бесконечного холода.

Грудь сдавила тоска: никто, совершенно никто не вышел в это утро на лыжню, все сидят дома, как суслики по теплым норкам, греются, пьют горячий чай со сладкими вафельками. Все, даже Паша, который был способен, кажется, на любое спортивное безумство – плавать в проруби или бежать по камням десятки километров, втаптывая в кожу свои же сорванные ногти. Даже он не приехал.

Алена осмотрелась. Одна. В тоске зародился страх. А что если в мире вообще больше никого не осталось, ни людей, ни городов, ни соревнований, зачем тогда она здесь дергается, ради чего? А вдруг с ней что-нибудь случится, сломает она на этом ледяном спуске ногу или шею свернет, кто ей поможет? Кто остановит ее «Страву» [3]?

Вдобавок к этому в лесу показалась бродячая собака. Хвостатый силуэт призрачно мелькал за черными деревьями, словно оживший куст. Это могла быть та самая бешеная лиса, про которую рассказывали, будто она нападает на лыжников. Но вроде не лиса, вроде собака. На втором круге к ней присоединились другие. Очень быстро они собрались в стайку и принялись бегать за Аленой, выдерживая неприятно короткую дистанцию. Сердце заколотилось сильней. Кроме того, она заметила, как по границе трассы бредет, словно медведь, какой-то неуклюжий мужик в раздувшемся ватнике. Медленный и угрюмый. Пешком посреди ледяных подъемов и спусков, размоченных и снова застывших. Зачем?

На третьем круге Алена заметила еще одного лыжника, и напряжение спало. Не одна. Не самая чокнутая.

Между тем собаки не отставали, потявкивая все решительней и злее. Их стало больше. Пегие, черные, серые. Алена сделала еще один круг и вернулась на базу. Заметила на парковке пару грязных машин. Посмотрела на часы – 29,3 км. Оттолкнулась и намотала кругами по пруду еще километр.

Дома Алена подключила часы к компьютеру, и ее битцевская тренировка поспешила в облако. В ленте на сайте появилась карта с маршрутом, средняя скорость забега и пара медалей за лучшее личное время на отдельных участках. Бросив сердитый взгляд на результаты, она отправилась приводить себя в порядок.

Через пару минут звякнул первый комментарий, спрашивал кто-то из подписчиков:

«Новый партнер?»

Она открыла тренировку и увидела, что ее тренировка совместилась с чьей-то еще. Алена запустила «флайбай» [4]. Какой-то Юра Пожидаев преследовал ее по пятам все тридцать с лишним километров, включая даже те круги по замерзшему пруду, которые она сделала, чтобы добить до тридцатки.

«Глюк какой-то, – написала Алена, – я была одна».

Однако отмахнуться от сомнений оказалось не так просто. Дело в том, что время и координаты спортсмена «Страва» считает по спутникам GPS и ошибается в этом только у Кремля или рядом с другими стратегически важными объектами, где сигналы навигационных спутников искажают глушилки. Разумеется, в интересах безопасности граждан, а не чтобы испортить настроение лыжникам, бегунам и велосипедистам. Спортсмены ругаются и устанавливают специальные программы, позволяющие исправить маршрут. Например, чтобы убрать «телепортацию» во Внуково и обратно. Прилепившийся к ее тренировке Юра мог сделать так: вытащить из облака ее маршрут, поколдовать над ним в такой программе и залить в качестве своего. На всю махинацию потребовалось бы около получаса, однако его тренировка появилась всего через пару минут после того, как она выложила свою.

«Слишком быстро», – подумала Алена.

Она проследила все его отставания: в одном месте чуть сильней, в другом чуть слабей, а где-то на спуске он даже обогнал ее.

«Нет, такого быть не могло, я же не слепая, наверняка бы заметила. Наверное, троллит кто-то из подписчиков. Сдвинул по времени очень похожую тренировку. Наверно. Только уж слишком похожую, с такими же доборочными кругами по пруду… Странно, конечно.

Но всякое бывает».

Алена отложила в сторону телефон и решила не заморачиваться.

На следующий день все повторилось. На этот раз первым встрепенулся Паша: «Новый знакомый?»

По спине пробежал неприятный холодок. Снова написать, что глюк – будет выглядеть странно. Два одинаковых глюка подряд. При том, что и в этот раз с ней на трассе точно никого не было. Собаки, мерзкий скользкий ветер в лицо, тупые эти облака, оплывшие ватным жиром, и пустая, как бесхозный холодильник, парковка – это все было. Лыжника за спиной – нет. Она даже специально оборачивалась, убедиться, что и в этот раз к ней никто не прилип. Хотя это казалось лишним, лед скрежетал, как тысячелетний трактор, окажись кто на лыжне, было бы слышно за километр. Тем более ее совершенно точно никто не обгонял.

«Что же делать? Сказать, что случайно кто-то сел на хвост – „кто-то“, второй раз тот же „кто-то“. Зачем тогда в первый раз написала, что глюк? Паша подумает, что вру. Или сейчас, или в первый раз соврала. Либо решит, что скрываю что-то. Еще хуже. Честно ответить – тоже не поверит».

Она бы и сама в такое не поверила.

– Леее, – протянула в трубку подруга, – тебя с работы, что ли, выгнали?

– Маш, ты чего?

– Ну… ты теперь по утрам тренишь.

– У меня отпуск, Маш.

– А, точняк… ты же говорила. Ну и че-как, отрываешься? Может, зайду?

– Когда? Заходи.

– Вечерком. Притащить чего-нибудь?

– Например?

– К чаю чего-нибудь… ты же спортсмен… ну смотри, могу винца…

– Давай.

– Что давай? Винца? – обрадовалась Машка.

– Угу, – подтвердила Алена и, подумав, добавила: – Хотя нет, давай к чаю.

Машка хихикнула и пришла с вином. Они долго не могли найти штопор. Алена сопела над горлышком. Позвонил Паша.

– Так ты с кем там тренишь?

– Ни с кем, – честно ответила Алена, а у самой сердце заколотилось и ладони вспотели, как будто соврала.

– Что за Юра? Профиль пустой.

Алена передала бутылку сияющей Машке. Черт, и как это она сама не догадалась заглянуть этому Пожидаеву в профиль, написать ему, спросить, вообще, че за дела?

– Паш, давай завтра в Одинцове покатаемся, можешь после работы…

– Не, – промычал Паша, – я завтра на объекте, приемка.

– Понятно, – поджала губы Алена.

– Так ты Юру этого позови… ладно, мне пора.

– Ага… увидимся. Ты же бежишь восьмого в Битце?

– Не знаю, – отозвался Паша, – не исключено.

«Как же бесит такая его неопределенность, это его «не исключено». Все время боится сказать точно, чтобы потом не дай бог не упрекнули, что слово не держит».

– Стаканы в шкафу, – показала она Машке, а сама полезла в «Страву» смотреть профиль этого паразита Юры Пожидаева.

Профиль удивил своей первозданной свежестью: подписок ноль, подписчиков ноль, всего две тренировки и обе с ней.

– Собака… – прошипела Алена, решив, что ее бессовестно троллит кто-то из так называемых «друзей». И по аватарке не поймешь – обычное фото – силуэт на фоне елок и снега.

– А? – откликнулась Машка. – Тебе наливать?

– Да погоди.

– Что там?

– Ну что, – Алена решила взглянуть со стороны, вдруг и самой поможет, – если верить приложению, со мной уже второй день катается какой-то странный тип, по маршруту, как у меня, в точности, и по времени один-в-один, но я его на трассе не вижу…

– Катается с тобой? А почему не видишь? Как это?

– Вот так. На трассе его нет, а в «Страве» он есть.

– Леее, – Машка протянула бокал, и заговорщицким шепотом добавила: – это человек-невидимка. Чемпионский призрак. Держи вот, махнем за его новые победы и рекорды. Черный лыжник, прямо трясусь от страха.

Алена улыбнулась, сделала два небольших глотка и почувствовала, как тепло расползается по телу, пропитывая голову ароматной легкостью и расслабляющим пофигизмом.

– Давай, покажи мне этого хорька, – продолжила подруга, – щас я ему быстро хвост накручу.

Алена протянула телефон Машке, и та сразу же нырнула в него с видом опытного пловца. «Классная у меня подруга, – подумала Алена, – хоть и жирненькая. И почему мужики к ней липнут? Что в ней такого?» Она присмотрелась к внушительному бюсту подруги. «Не из-за этого же?! Подумаешь, сиськи большие – обычный жир. Правильным мужчинам должны нравиться мышцы. К Машке, значит, липнут неправильные. Паша бы не прилип, ему нравятся стройные, гибкие, упругие… и успешные. Как он смотрел на ту вешалку с подиума! Собака».

– Плесни-ка мне еще, – попросила Алена.

– Леее, – тревожно протянула Машка, всматриваясь в телефон.

– Че там?

– Это… ну он как бы пропал…

– Кто?

– Жена его ищет…

– Кто? Чья жена? Ты о чем?

– Короче, Ле… я тебе говорю, привидение… вот… нашла его Фейсбук…

– Ты можешь нормально сказать? Дай телефон.

– Нет, стой, погоди, вот… жена его пишет, что он пропал… три дня назад написала, короче… на… во-от же-е-есть.

Алена взяла телефон и прочитала:

«Обращаюсь ко всем неравнодушным! Вчера Юра отправился кататься на лыжах в Битцу и не вернулся. Пожалуйста все кому не безразлична его судьба и вы знаеете о его местоположении. Свяжитесь по телефону или оставьте сообщение. Нам очень дорог Юра, мы обратились в полицию если вы можете помочь в поиске, где видели его последний раз или знаете где он пожалуйста, сообщите. Супруга Юрия Анастасия».

Алена подняла глаза на Машку. Та отхлебнула из бокала, вытерла рукавом губы и предложила:

– Давай напишем ей, что он с тобой катался.

– Ты дура, Маш?

– Что?

– Не было его, говорю же, я одна каталась.

– Ну, может, не заметила, – вытянула шею Машка, – такое ведь бывает, чешешь куда-нибудь, ни о чем не думаешь, я так остановки проезжаю, потом приходится возвращаться. Если ты чего-то не заметила – это же не значит, что этого не было. Скорее всего, он там был, а ты думала о своем, заморочилась. У меня так постоянно.

– Ну да, – согласилась Алена, чувствуя, как ее все сильней подчиняет себе алкоголь, уже не хочется думать, лень сомневаться и спорить. Можно было, конечно, возразить, что она не могла так ошибиться, и что парковка, и собаки, и ветер в лицо… Но ведь он мог поставить машину в другом месте, у МКАДа, например, или, в конце концов, просто дойти пешком от ближайших коттеджей.

– Напиши ей, что ты видела его сегодня в Битце, ну и… вчера тоже.

Алена взяла телефон и, сдвинув брови, написала личное сообщение жене Юры Пожидаева:

«Здравствуйте. Судя по страве, он сегодня утром катался со мной (Ле, ты рехнулась, не пиши такого жене) на лыжах в Битце».

– И что теперь?

– Ну, отправь.

– А что ей это даст? Ну катался и катался…

– Не знаю, – дернула плечами Машка, – наше дело сообщить, там пускай сами разбираются.

Алена взяла бокал и посмотрела сквозь него на лампу – свет расплескался перед глазами, исказил очертания стен, стола и Машки. Ее лицо плыло по кривому туннелю, теплый свет вот-вот погаснет, наступит темнота, и зажгутся свечи. Вместо этого пискнул телефон, Машка схватила его первой и, пробежав глазами по экрану, побледнела.

– Что там? – спросила Алена. – Дай.

Жена Юры ответила:

«Юра мертв. Его тело в морге».

– Ну, все ясно, – прикрывая губы, неуверенно объявила подруга, – какой-то хорек нашел его мобилу и теперь тебя троллит.

Алена посмотрела на нее и произнесла замогильным шепотом:

– А вдруг это убийца?

– Маньяк, – подтвердила Машка, выпучив глаза.

– Что делать?

– Напиши ему – пусть отстанет.

Алена с трудом задумалась. Возможно, кто-то запустил «Страву» этого несчастного Юры и теперь записывает от его имени тренировки. Почему тогда профиль новый? Он сделал профиль, чтобы… чтобы что? Какой в этом смысл?

Все эти вопросы жужжали в голове, словно приставучие мухи, бороться с ними было невыносимо, думать расхотелось окончательно. Алена взяла телефон и настучала личное сообщение Юре в «Страву»:

«Юрий умер, зачем вы пользуетесь его…»

– Или привидение… – отхлебнув, вернулась к прежней версии Машка. И тут же завыла, подражая какой-то телепрограмме о колдунах, ведьмах и оживающих по праздникам мертвецах: – Уууииии…

«…зачем вы пользуетесь его телефоном, прекратите, иначе я обращусь в полицию. Верните телефон жене или перестаньте пользоваться его стравой».

Нажала «отправить», схватилась за бокал, на душе полегчало.

– А ты чего так мало принесла?

– Ле, так я думала, ты готовишься к каким-то соревнованиям.

– Готовлюсь, – кивнула Алена.

– Значит, – подливая вина, облизнулась Машка, – пить тебе нельзя.

– Нельзя, – мотнула головой Алена, – но если очень хочется, то можно.

– А че сразу – мало принесла?.. Вон еще половина бутылки…

Утром у нее слегка ныла голова, а по телу бродила предательская слабость. По суставам шастала, по позвоночнику, пряталась где-то за шеей. От греха подальше свою ежедневную тридцатку она решила накрутить в Одинцове. Там всегда было много людей. Ее обгоняли подтянутые мужики, которых она, провожая взглядом, называла лосями. «Чертовыми». Под ногами путались дети и санки, и все ей мешало. Настроение сменилось на «нетренировочное», и она решила сделать из забега прогулку. Выглянуло солнце, ледяные корочки начали красиво блестеть на подтаявших сугробах, запахло свежестью и подтаявшим весенним снегом, на деревьях защебетали птички. Она часто останавливалась, чтобы сделать фотографии, и один раз – селфи на фоне яркого голубого неба. Тогда она нечаянно заметила, что в «Страву» ей пришло сообщение. Открыла, прочитала и почувствовала, как, дрожа, подкашиваются ноги.

«Да, я умер. Но это не мешает мне готовиться к соревнованиям. Скоро увидимся».

Алена отошла в сторонку, чтобы никому не мешать. Мимо пролетела стайка резвых щеглов из детской спортивной школы. За ними, на лыжах вдвое длинней, проползла сопящая глыба тренера в ярко-красном трико с желтой надписью: «ДЮЛШСР».

Отдышавшись, Алена заставила себя рассуждать логически. В голове созрела мысль, что ее кто-то очень нехорошо разыгрывает. И тратит на это уйму своего времени, подменяя тренировки и совмещая их время с ее. И отвечает фразами из глупых мистических сериалов. Старательно, но неумело запугивая. Хотя, почему же неумело? Весьма умело. Но зачем? Что ему нужно? Чтобы она сдалась и бросила свою цель в «Страве» – тридцать километров каждый день на протяжении всего сезона: но она не бросила ее ни в декабре, когда кругом стояла полярная темень; ни в январе, когда случилась оттепель и на снегу выступила коричная жижа, а лыжи то и дело задевали гравий летних дорожек; ни в феврале, когда она схватила простуду и выходила на трассу, словно обкурившийся наркоман – в фармацевтическом дурмане и с перламутровыми разводами в обнимку. И вот теперь, испугавшись какого-то идиота, она все бросит? Или он не хочет, чтобы она участвовала в соревнованиях? Боится, что она победит… или… или это не он, а она? Ведь у Паши много поклонниц, липнут к нему во время соревнований. Сами раздают телефоны. На бумажках, которые он незаметно выбрасывает.

Алена перевела дух и осмотрелась; вокруг все по-прежнему: дети, родители, лыжники, никому до нее нет дела. Мобильный в руке снова звякнул: Юра прислал фотографию. Она посмотрела, и в затылок будто ударило что-то тяжелое – это она. Вид со спины. Из-за плеч на вытянутой руке торчит телефон. Ее лицо, селфи.

– Паш, – нервно, непозволительно нервно начала Алена. Черт возьми, он еще подумает, что она истеричка, – можешь со мной завтра потренить, в любое время, пожалуйста.

– Завтра, – вздохнул Паша, словно перелистывая страницы воображаемого дневника, – завтра… не уверен…

– Паша, ну пожалуйста, мне очень нужно, чтобы со мной кто-то был, – вот же глупо получилось, что значит «был», как он это поймет?

– Ну… – промычала трубка.

– Ну хоть раз скажи точно, что же ты как сопля все время! – не выдержала Алена, – Почему тебя уговаривать приходится, как ребенка, ты мужик в конце концов или кто?!

– Эм, – растерялся Паша, – как-то неожиданно… давай я перезвоню чуть позже, сейчас не очень удобно разговаривать.

– Да пошел ты! – процедила Алена, стиснув зубы и не зная наверняка, хочет она, чтобы он это услышал или, наоборот, чтобы не услышал.

Пристегнула темляки и рванула по снегу. Решила, что уж лучше пусть убьется на спуске, улетит и свернет себе шею в каком-нибудь глухом овраге, чем попросит эту тряпку еще о чем-нибудь хотя бы раз.

Паша позвонил вечером и начал с признания ее последних достижений:

– Десять личников, три короны, – поздравительным тоном произнес он, – отлично вжарила.

– Тебе спасибо, – буркнула Алена.

– Мне за что?

– Разозлил.

– Ха-ха, да ладно, брось.

– Ты пойдешь со мной завтра?

– Не знаю…

– В любое время, хоть ночью… мне надо сделать тридцатник.

– Тридцатник, – задумался Паша, – это часа полтора… твоим темпом.

– Да, и что?

– Хорошо, давай после обеда созвонимся.

– Давай, – скрипнула зубами Алена. – Созвонимся. После обеда.

Они встретились у пруда, как и договорились, на удивление вовремя и откатали на лыжах больше сорока километров. Прошли по освещенным тропинкам, дорожкам и аллеям. Завернули несколько петель вокруг молодых берез на центральной поляне, в серой темноте у центральных прудов. Снежинки сыпались под желтыми фонарями, похожие на дождь, сырой снег приятно и мягко хрустел под палками. Алена радовалась каждому шагу, каждому свежему вдоху и выдоху, сделанному в лесу, будто специально для них рождавшемуся из зимней темноты.

Катались молча, как старые, понимавшие друг друга без слов приятели. И расстались в тишине, Алена лишь успела бросить «Спасибо» вдогонку растаявшему в темноте силуэту в синем Пашином комбинезоне.

В машине Алена выгребла из бардачка телефон и непонимающе уставилась на сообщение:

«Извини, сегодня никак, еду к подрядчику».

Отогревая пальцы, Алена настучала ответ:

«Паш, отлично покатались, еще раз спасибо, выручил».

«Сарказм, отлично».

Алена перечитала переписку: извинение пришло два часа назад, приблизительно в то время, на которое они договорились встретиться. Написала:

«Не понимаю».

«Я только сейчас освободился. Еду домой», – ответил Паша.

Алену передернуло, руки задрожали, она завела двигатель, едва не сломав ключ. Включила подогрев сиденья и печку на полную. Голова закружилась.

Словно в тумане синхронизировала часы со «Стравой» и стала ждать, когда там появится тренировка Паши, совмещенная с ее. В голове вертелась мысль, что ждать можно долго – пока он решит тоже синхронизировать свой наручный «Гармин». А если только дома? Алена оттягивала экран вниз и смотрела, как вертится стрелка обновления. Наконец совмещенная тренировка появилась, но не Пашина. В глазах все запрыгало. С ней снова катался Юра Пожидаев.

В стекло у виска постучали: «тук-тук».

Алена вскрикнула.

– Извини, если напугал, – произнес чей-то голос.

Он звучал ровно и чисто, не так, как если бы его источник был за стеклом. С ней будто говорило само стекло. Алену парализовало.

– К сожалению, другого способа не нашлось, – продолжил голос, – ты нам нужна.

Фонарь на парковке неожиданно погас, и следом за ним, расходящейся волной, стали гаснуть фонари вдоль всей дороги. В окна заглянуло серое ночное небо. Горячее дыхание печки ударило в нос. Земля почернела, на ней выступили очертания будки охранника и столбов. Алена вжалась в сиденье. В руках у нее загорелся экранчик, где «Страва» старательно цепляла к ее последней тренировке новые, чужие, одну за другой, как пулемет. Заезды каких-то незнакомых ей людей. Скоро их стало так много, что программа сбилась со счета. «99+»

– Этих людей уже нет, – спокойно произнес голос, – но мы…

Алена выронила телефон, ее рука задрожала на рукоятке КПП, ноги дернулись, и машина, взревев, рванулась вперед. Уперлась бампером в сугроб и с протяжным воем забуксовала. Алена закричала от ужаса. Двигатель заглох, печка издала последний тяжелый вздох и затихла. Звон в ушах словно вырвался на свободу и прокатился по салону автомобиля, за ним последовал уже знакомый голос.

– Мы все пришли тебя просить, посмотри…

Алена зажмурилась, сердце готово было выпрыгнуть из груди, ей захотелось проснуться от этого кошмара или, наоборот – заснуть, чтобы все это наконец закончилось. Любым способом, но закончилось.

– Не бойся, – будто издеваясь, произнес голос. – Пожалуйста, не бойся.

Алена сжала кулаки, постаралась выровнять дыхание и пульс. Открыла глаза и увидела, как вокруг ее машины сгущаются тени. Словно дым, который не расходится во все стороны, а наоборот, собирается в плотные темные сгустки, наливаясь объемом по форме человеческих силуэтов.

– Что вам нужно?! – взвизгнула Алена. – Отстаньте от меня!

– Мы пришли, чтобы пригласить тебя на соревнование. Нам нужен волонтер.

– Почему я? – не узнавая собственный голос, выпалила Алена.

– Мы тебя выбрали, – ответила темнота, – ты живая…

– И находчивая, – язвительно добавил над правым ухом другой голос.

Алена вернулась домой, как говорят алкаши, «на автопилоте». Не помня себя, залезла в ванну и кисла там до тех пор, пока пальцы не превратились в сморчки.

Отогревшись, но все еще дрожа, набрала Машке.

– Маш, приезжай, расскажу – не поверишь.

– Да ты спятила, – обрадовалась подруга, прослушав рассказ до места, когда призрак Андрея Шамшурина, погибшего во время лыжного марафона в американском Миннеаполисе, начал излагать подробности своей странной просьбы. – И че им надо?

– Он сказал, что каждый год, в ночь на восьмое марта, они проводят лыжное соревнование среди всех погибших спортсменов.

– М-мамочки, – заскулила Машка.

– И им нужен один волонтер из живых, чтобы это соревнование состоялось. Волонтер должен будет вручить приз победителю.

– А что за приз? – поинтересовалась подруга.

– Не знаю… – дернула плечами Алена. – Какая разница…

– Как это какая разница? – воскликнула Машка. – А вдруг это отрубленные головы грибников, или костные бесы, способные вселяться в живых людей, чтобы с их помощью обстряпывать всякие потусторонние делишки, или…

– Маш, ты в своем уме? Какие головы, какие делишки? Уймись, – перебила ее Алена и продолжила немного рассеянно: – Сама по себе победа – это уже приз. И у всех он разный, все зависит от того, что ты сама для себя выбрала.

– Не поняла… – сдвинула брови Машка.

– Ты сама когда-нибудь побеждала в соревнованиях?

– Нет.

– А участвовала?

– Не помню… в школе, наверное.

– Тогда тебе не понять. Победа – это… – Алена задумалась, заглядывая в себя. Там маячил Паша, но как-то неясно и вдалеке. Совсем не так ярко и четко, как раньше. Лик его становился все прозрачней и расплывчатей. Зачем нужна победа? Зачем ей нужна эта победа?

– Ну-у-у, – протянула Машка, наклоняя вперед голову.

– Победа – это победа. Все. Точка. Победишь – узнаешь. Один раз случится, и уже никогда не забудешь. Ради этого стоит… – Она задумалась. Стоит что? Жить? Умереть? А если ты и так уже мертв?

– Жить или умереть? – сверкнула глазами подруга.

– Да, – кивнула Алена. – Победа – это жизнь! Настоящая, без дураков. Если ты не побеждаешь, ты как мертвый. Жизнь – это подготовка к победе.

– Выходит, я тоже готовлюсь.

– Конечно, – подтвердила Алена, – просто у тебя победа будет другая, может быть, не спортивная.

– Угу, – задумалась Машка.

– Вот так, – подытожила Алена.

– Ясно, – рассеянно произнесла Машка, – значит, ты согласилась?

– Что? – нахмурилась Алена. – А… я… нет… Конечно, нет, это же какой-то бред. И страшно. Я же не сумасшедшая… чтобы…

– Не сумасшедшая? – голос подруги вдруг сделался каким-то холодным и резким.

– Нет, – подтвердила Алена, поднимая глаза, – конечно, нет. Обойдутся.

Машка не ответила. Глаза ее потемнели, губы сжались, в стакане с ее чаем что-то хрустнуло.

– Маш? – тихо произнесла Алена. – Ты в порядке?

– Ты должна согласиться, – настойчиво объявила подруга.

– Что такое… почему… что с тобой?

Неожиданно раздался звонок в дверь, Алена машинально вскочила и пошла открывать, коснулась задвижки, посмотрела в глазок. Рука упала, к горлу подступил удушливый комок – за дверью стояла Машка.

В коридоре будто лопнула лампочка, в глазах потемнело, словно кто-то напустил в квартиру густого черного дыма. Пальцы затряслись, она отшатнулась к стене. По коридору с кухни к ней приближалась еще одна Машка. В двух шагах от Алены она выпустила из рук стакан, тот упал и рассыпался, точно лед.

Алена нащупала в кармане телефон и дрожащими руками набрала номер. Зачем и сама не знала – она звонила своей подруге. Голос Машки ответил:

– Да еду я, уже на остановке, тебе вафель взять?

Алена вдруг поняла, что не может вспомнить, как открывала дверь той Машке, с которой только что пила чай, не помнит, как ждала ее – подруга будто появилась сама, слишком быстро, почти сразу. В висках застучало, она еще раз украдкой посмотрела в глазок. Поднесла трубку к уху и шепотом спросила:

– Маш, это ты?

– Да, – хором отозвались сразу три голоса: один в трубке, второй за дверью, третий из коридора, – это я.

Оставшиеся до соревнования дни ее безостановочно донимали кошмары. Призраки позволяли себе притворяться не только друзьями, к чему она со временем почти привыкла, но и предметами. За день до их потустороннего соревнования ее лучшие «боевые» лыжи превратились в резиновые. Надев их на ноги, она не сумела сделать и шага, дерево стало гибким, эластичным и выгибалось в дугу. В дополнение к этому, в тот же миг на нее налетела цепочка из десятка дюсшевских «лосей», которые проехали ее прямо насквозь, сразу же после этого растворившись дымкой в холодном сером ветре.

Алена вскрикнула от неожиданности, села на снег и заплакала.

«Если уж спортсмен захочет чего-то добиться, – подумала она, – добьется обязательно. А сотня КМСов, мастеров, олимпийцев и прочих „суперлосей“, пусть и мертвых, это вообще неодолимая сила».

– Да! – прокричала Алена таращившимся на нее из леса полупрозрачным сгусткам. – Да! Я приеду на ваше чертово соревнование! Только отстаньте от меня! Отстаньте! Слышите?

Они стартовали в три часа ночи. Их лики были размыты, а движения туманны, но даже смерть не могла помешать им соревноваться.

Поначалу Алену колотило от злости, что ее заставили, принудили, но затем сердце прониклось каким-то странным участием, и она их простила.

Все молчали. Это было дико и жутко, и похоже на то, как она представляла себе собрание какого-нибудь угрюмого масонского ордена. В совершенной темноте и тишине, насколько это возможно в Москве, молчаливые тени заполонили все предстартовое пространство и неторопливо двигались по известным только им правилам, готовясь к долгожданному старту и перекидываясь беззвучными словами. Со стороны могло показаться, что Битцевский пруд превратился в огромную, бурлящую странной жизнью городскую площадь. Но смотреть было некому – живые лыжники спали. Ветер приносил с дороги убежавшие от них сны и комнатное тепло. За лесом испуганно подвывали собаки.

Ни стука лыж, ни щелканья креплений, ни скрежета палок. Затаившись у подиума, Алена слушала, как перешептывается с ветром ее дыхание и бьется в груди неспокойное сердце.

Победителем оказался тот самый Юрий Пожидаев – спортсмен средних лет, у которого во время тренировки оторвался тромб. Он умер на спуске, тело улетело в овраг, где и было найдено собаками. Смерть была быстрой, и, пока его связь с миром живых оставалась крепкой, ему поручили поиск волонтера для вручения приза.

Алена взяла призрачную коробку и подошла к победителю. Призраки вокруг бурлили и перекатывались. Юра наклонился за призом. Вскинул руки и закричал от радости. Звука не было, но душа Алены кричала вместе с ним, и в ушах ее неслышно звенело слово «Победа!!!».

– Что там, – поддавшись любопытству, спросила Алена.

– «Страва», – ответил уже знакомый голос Шамшурина, – настоящая. Покажи его профиль другим, его родным. Теперь они смогут видеть его тренировки.

– А-а-а, – изумленно выдохнула Алена. – Так он и раньше вроде… я же их видела…

– Только ты. Нам нужен был волонтер, он выбрал тебя. Поэтому.

Алена понимающе промолчала. В кармане, заставив вздрогнуть, звякнул телефон – новый подписчик, Юра Пожидаев. Она подписалась в ответ.

Пожидаев сошел с пьедестала и направился к ней.

– Спасибо, – прошелестели его губы, – пожалуйста, верни зажим.

– Что? – спросила Алена. – Какой зажим?

– Мой, – резко ответил Пожидаев. Лицо его исказилось, огни ночных фонарей сверкнули на мокрых зубах, глаза вылезли из орбит и почернели. – Мой счастливый зажим! – злобно прорычал он.

Алена торопливо проверила карманы и, найдя там зажим, который подобрала на парковке в первый день знакомства с призраками, а затем чуть не выкинула – он не подходил по цвету ни к одной ее паре, – протянула его Пожидаеву:

– Вот.

– Спасибо, – снова подобрев, сказал Юра. Лицо его стало прежним.

– Не за что, – произнесла она и осторожно направилась к машине. От таких неожиданных его трансформаций у Алены по спине пробежали мурашки.

Шла и думала, что никогда, ни за что на свете не подберет больше ни одной чертовой потерянной лыжниками фиговины. Потому что, скорее всего, это все произошло с ней именно из-за этого. Из-за этого дурацкого «счастливого зажима». Из-за чего же еще.

Евгений Шиков

Третий код

Существует достаточно света для тех, кто хочет видеть, и достаточно мрака для тех, кто не хочет.

Блез Паскаль

Утро выдалось жарким и солнечным. Пашка толкнул железную дверь подъезда и сощурился от яркого света. Через щелочку век весь мир был пересвеченно-белым, будто кто-то накинул на него неудачный фильтр из «Инстаграма». Пашка спрыгнул со ступенек на горячий асфальт и утер мгновенно выступивший на лбу пот.

Лето выдалось жарким, но скучным. Все друзья разъехались кто куда, и приходилось дружить черт-те с кем, вплоть до девчонок. Те дети, которым не повезло уехать на пляжи Турции или к родственникам в деревни, бродили по опустевшему микрорайону и заново знакомились друг с другом, чтобы ближе к осени, когда вернутся их старые друзья, вновь стать чужими. С одной стороны, это было прикольно – вчера, например, Пашка играл в баскет с двумя старшаками, которые в другое время и на площадку бы его не пустили. А с другой стороны, старшаки ходили на площадку редко, поэтому по большей части приходилось возиться с малышней или играть в прятки с девчонками, с которыми каждый раз все заканчивалось спорами, руганью и слезами. Он уже и поддаваться начал, и подглядывать перестал, когда выпадало водить, – а все равно легко у них выигрывал. Ну кто играет в прятки в желтом платье, если его сквозь любые кусты видно? И кто прячется, сидя на коленях вообще? Прятаться надо в такой позе, чтобы можно было сразу вскочить и понестись к столбу застукиваться, а иначе хоть фору им давай, пока они с колен поднимутся. Не умеют девчонки сидеть на корточках, это факт.

Сегодня Пашке повезло – на площадке, развалившись на затененной скамейке, сидел Тимур. Увидев идущего к нему Пашку, он лениво махнул рукой и стал вновь пялиться на кружащих по площадке девчонок. Пашка рухнул на скамейку рядом с ним, и они пожали друг другу руки.

– Скучаешь? – спросил с ходу Пашка. – Го в прятки какие?

– Вдвоем? – лениво спросил Тимур.

– Ну – с девчонками.

– Интересно тебе с ними играть, что ли?

Пашка смутился. Действительно, чего это он. Тимур в прятки играл редко, а с девчонками не общался вообще.

– Ну давай тогда в футбик?

– Надо мяч просить у кого…

Пашка открыл было рот, но вспомнил, что последний мяч во дворе был у Рустама, а тот уже три дня как уехал. Теперь мячи были только у старшаков. Свой мяч Пашка еще в июне запулил на крышу подъезда, а найти не смог – мяч попросту сгинул, будто его там и не было никогда.

– А чего тогда предлагаешь? – спросил Пашка обиженно. Тимур переехал сюда недавно, никого не знал и вообще редко появлялся на улице. Иногда соглашался поиграть в прятки, но все время выигрывал – несмотря на то, что он был новеньким, мест, где спрятаться, он знал множество. – Вдвоем в прятки играть тоже ни разу не топчик.

– Не топчик? – рассмеялся Тимур.

– Ага, – Пашка почувствовал себя чуть получше. Тимур, несмотря на показную крутость, в трендах рубил не особенно. – Это означает не интересно. Или что-то вроде того.

– Да я знаю, просто думал, так только на «Ютубах» говорят…

Внезапно рядом с ними появилась толстая старая тетка с красным от солнца лицом и, не говоря ни слова, бухнулась задом на скамейку, чуть не придавив руку Тимура. Тот в последний момент отдернул руку и неприязненно посмотрел на тетку. Пашка решил вступиться.

– Извините, – сказал он. – Тут, вообще-то, сидят.

Тетка покосилась в его сторону.

– И что мне? Стоять прикажешь? Ничего страшного, можно и потерпеть. Я человек пожилой, молодые мне уступать должны. А мне на солнце нельзя. Я потею. Людочка, иди сюда, в теньке посидишь! Нечего на солнце бегать! – закричала она визгливо в сторону площадки. Понять, кто из бегающих девчонок та самая Людочка, было невозможно, потому как никто из них на крик никак не отреагировал.

Тимур с Пашкой переглянулись, и Тимур кивнул на подъезд. Затем мальчики встали со своих мест и, стараясь держаться в тени деревьев, направились подальше от площадки с крикливой теткой.

– Людочка, иди сюда, говорю! Иди сюда, тут тебе место уступили! – донеслось позади.

– И ничего мы ей не уступали, – пробурчал Пашка. – Типичная яжмать.

Тимур хохотнул. Затем кивнул в сторону подъезда, к которому подходил бородатый парень в синем комбинезоне.

– Смотри, ремонтник идет! Пойдем глянем?

– На что? – спросил Пашка. – Чего на него смотреть?

– А на то, какой он код наберет, – сказал Тимур. – Посмотрим и запишем.

– А какой он код наберет? – Пашка ничего не понял, но на всякий случай ускорился вслед за Тимуром. – У них что, какие-то особые коды?

– А то! Вот ты когда заходишь в падик – ты свой код набираешь, да?

– Ну да. Семь-семь, решетка, четыре-пять-шесть.

– А семь-семь – это твоя квартира, так?

– Ну да.

– А у меня – сто тридцать девятая, потом тоже код. И когда ты этот код набираешь – у тебя домофон в квартире пикает, верно?

– Верно. – Пашка вдруг охнул. – Погоди, а у них, значит, свой, беспалевный код?

– А то ж! Называется – технический код. Раньше, на старых домофонах, один код на всех ставили, а потом только у ремонтников такой остался… – Пашка замер на месте и вздохнул. – Ну вот… Не успели…

Ремонтник скрылся в подъезде. Хлопнула, закрываясь, магнитная дверь.

– Это с таким кодом можно будет в падик заходить, чтобы родители не палили. – Пашка мечтательно улыбнулся. – Блин, а может, так прямо и спросить его?

– Кто ж тебе скажет? – удивился Тимур. – Но мы подождем, может, он обход делает. Еще один падик остался.

– Твой ведь? – спросил его Пашка.

– Ага, – кивнул Тимур. – Было бы неплохо код прошарить в своем подъезде.

– А мне скажешь?

– Мы вместе посмотрим. – Тимур подбежал ко входу в подъезд. – Только надо все по-чистому сделать. Я типа вот здесь такой стою, на деревца пялюсь. А ты как бы вон оттуда идти будешь, понял? Если он плечом мне загородит – то ты из-за спины подсмотришь.

– Ясно, – кивнул Пашка. Идея ему понравилась. – Потом можно будет девчонкам рассказать…

– Это еще зачем? – спросил, нахмурившись, Тимур.

– Да нет, не всем, просто… некоторым только…

– Не надо некоторым. Они сразу всем остальным растреплют, и ремонтники код тогда сменят.

– А-а. Ну ясно… – Пашка был зол на себя. И дались ему эти девчонки, в самом деле! – А откуда ты знаешь, что есть второй код? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Да так, – сказал Тимур. – Знаю кой-чего… – Он посмотрел на Пашку, раздумывая, затем, будто решившись, приблизился и прошептал: – Я вообще хочу третий код найти, сечешь?

– Не-а, – сказал Пашка. – Что за третий код?

– Ну ты чего, – разочарованно протянул Тимур. – Третий код. Не читал крипипасты, что ли?

– Читал, конечно, – соврал мгновенно Пашка, который только однажды прослушал крипипасту про статую ангела у какого-то озвучальщика на «Ютьюбе», и с тех пор вообще избегал заходить на каналы, у которых было слово «крипи» в названиях. – А какую именно?

– Про третий код в каждом домофоне. – Тимур кивнул на дверь своего подъезда. – Для призраков и всего потустороннего и темного.

– Да ну, – сказал Пашка неуверенно. – Бред какой-то. На фиг духам код от домофона?

– А сам подумай. Вот умер человек, да?

– Какой?

– Да без разницы. Умер он, да? И три дня его душа находится здесь. Пока не улетит вверх там или вниз – как повезет.

– Ну да…

– Ну так вот. А потом на девять дней ведь собираются все, так?

– Так…

– Это потому, что душу отпускают обратно на землю на один день. Чтобы, значит, с родственниками увидеться. А потом – снова на сорок дней. И еще на год.

– И правда, – сказал Пашка. – Но ведь это ж духи. Они и в окно запорхнуть могут.

– А вот и нет, – уверенно сказал Тимур. – Духи просто так в окна не залетают. Иначе тебе бы сквозь форточку каждую ночь всякие твари потусторонние в комнату набивались. Духам ведь в свой мир живого ребенка утащить – как нам водички холодной в жару глотнуть. Это их муки ненадолго ослабляет.

Пашка поежился. Несмотря на жару, ему стало как будто даже холодно.

– Ну так вот, – продолжал Тимур, наслаждаясь произведенным эффектом. – Раньше, чтобы духи не проникали в дом, люди всякие обереги вешали на дверях и по-всякому их запирали, по-особому. А когда родственника мертвого ждали – то приоткрывали проход ненадолго, чтобы, значит, он мог обратно прошмыгнуть. Но с этим родственником могло и что-то другое проникнуть, что-то зловещее. Темное и потрясающее сознание.

– Ну это ты загнул, – хохотнул Пашка. – Потрясать сознание, тоже мне.

– Ну не так выразился, – немного смутился Тимур. – Но смысл в том, чтобы одного духа впустить, а других – нет. Поэтому с одного окна обереги снимали, а вешали туда вещь умершего или старую фотографию. А потом, значит, сымали, чтоб, не дай бог, не остался насовсем. А теперь никаких оберегов и запоров – только домофон. Как же тогда духам проникать?

– Как? – послушно спросил Пашка.

– А так, что технический код, который люди придумали, чтобы определенных людей пускать, – тот же оберег. Поэтому его надо просто набрать, но задом наперед. И это тогда будет потусторонний код.

– И все? Так просто? – с легким разочарованием спросил Пашка. – Эдак кто угодно может его набрать да по потустороннему коду войти. Любой ремонтник.

– Это только первая часть кода, – махнул рукой Тимур. – Вторая гораздо сложнее. После того как наберешь технический код задом наперед, нужно набрать номер квартиры.

– Какой квартиры?

– А такой, в которой человек умер. Но не просто умер, а чтобы он последним был, кто в этом подъезде на тот свет отправился. Как только еще кто-то умрет – код тоже изменится. И если сорок дней с момента смерти прошло – код вообще никакой не подействует, какую квартиру ни набирай. Понятно теперь?

– Тут же бабку какую-то вывезли недавно, – протянул Пашка. – Из твоего подъезда.

– Ага, – сказал Тимур. – Она в больнице умерла, я это точно знаю. Вот только квартиру не удалось выяснить. Знаю только, что где-то с верхних этажей.

– А ты на каком?

– Я в самом низу живу, – махнул рукой Тимур. – Ее на грузовом лифте везли, удалось только сквозь щелочку подсмотреть, как ее выносили. А спросить-то и некого – я здесь не знаю пока никого.

– И что же это, теперь все духи знают код от подъезда? – Пашка поежился. – Их там, получается, до фига сейчас тусуется?

– Ага, разбежался, – улыбнулся Тимур. – Духи людских цифр и букв не понимают. Только бабка эта помнит, где жила, да и то – скоро забудет. А остальным духам приходится как нам с тобой, подглядывать да подслушивать – авось чего углядят, и получится в подъезд прошмыгнуть, а то и в мир живых. И тогда они хватают маленьких мальчиков и к себе утягивают, ХВАТЬ!

Пашка вскрикнул и отскочил от рассмеявшегося Тимура. Затем обиженно потер плечо.

– Больно схватил, – сказал он с досадой. – И нефиг меня пугать. Я не боюсь духов.

– А что ж тогда дернулся?

– Я от внезапности. А не от историй этих. Тоже мне… Я таких крипипаст знаешь сколько прослушал в свое время? Штук, наверное…

– Тихо! – Тимур повернулся в сторону пискнувшего домофона в соседнем подъезде. – Это он! Давай шуруй на исходную!

Тимур отпрыгнул от двери и застыл, разглядывая кусты повядшей сирени и одним глазом косясь на кнопки домофона. Пашка ринулся в сторону площадки, затем развернулся и стал ждать.

Ремонтник, позевывая, шел по улице и явно не торопился уходить обратно с солнышка в темноту подъезда. Плечи его, как и всю шею, покрывал густой бронзовый загар, по которому было понятно, что к уличной жаре он давно привык. Когда он поравнялся с подъездом Тимура, у Пашки екнуло сердце – ему показалось, что сейчас ремонтник пройдет мимо, но тот остановился, достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, развернул его и, сощурившись, что-то прочитал. Затем взглянул на подъезд, убрал лист обратно – и направился к дверям.

Пашка кинулся за ним, стараясь идти расслабленной походкой, но внутри себя понимая, что ничего у него не выходит. Ремонтник тем временем уже начал подниматься по ступенькам, и Пашка прибавил шагу, запрыгнув на бетонную платформу прямо вместе с бородачом, который кинул на него любопытный взгляд.

Тимур, отвернувшись от кустов сирени, состроил злобную гримасу, намекая, что таким макаром Пашка провалит ему все дело. Но ремонтник, не обращая на детей никакого внимания, протянул руку, набрал короткий код и потянул пикнувшую дверь на себя.

«Решетка-четыре-шесть-один-два, – прошептал Пашка. – Только бы не забыть!»

– Ты идешь? – Ремонтник стоял, придерживая дверь и рассматривая Пашку. Тот облизнул губы.

– Ага, иду… Я живу здесь, на десятом этаже!

Ремонтник хмыкнул, и Пашка понял, что сморозил глупость. Чтобы не ляпнуть еще чего-нибудь, он побыстрее забежал в подъезд, встретивший его успокоительной прохладой, а затем, слыша, как позади идет ремонтник, направился к лифтам.

«Я ж квартиру не знаю, – подумал он с ужасом. – А вдруг он спросит? Хотя с какой стати ему меня об этом спрашивать?»

Загремел, открываясь, лифт, и ремонтник вместе с Пашкой зашли внутрь.

– Мне на десятый, – сказал Пашка, а потом, поняв, что у кнопок стоит именно он, замолчал и надавил пальцем на нужный этаж. Лифт начал закрываться.

– Мне на самый верх. – Ремонтник протянул руку и, наклонившись над Пашкой, нажал на кнопку с цифрами «14». – На крышу полезу.

– Понятно, – сказал Пашка, а сам вдруг представил, что на площадке десятого этажа кто-то будет стоять и что ему, Пашке, придется объяснять им, стоящим, чего он вообще забыл на их этаже.

Лифт остановился, дернулся – и двери поползли вправо, открывая пустую лестничную площадку десятого этажа. С облегчением выдохнув, Пашка почти выбежал из лифта и, подойдя к дверям с развешанными по бокам кнопками звонков, замер, прислушиваясь к звуку закрывающихся за ним дверей. Дождавшись, пока лифт тронется дальше вверх, Пашка развернулся и, выскочив на лестницу, побежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки разом и повторяя про себя «решетка, четыре, шесть, один, два». «Решетка, четыре, шесть, один, два». «Решетка, четыре, шесть, один, два».

Почти не запыхавшись, он добрался до первого этажа, нажал на большую черную кнопку выхода рядом с дверью и выскочил обратно на солнце. Оглядевшись, увидел невдалеке фигуру Тимура – тот стоял, опустив голову и чем-то расстроенный.

– Успел! – крикнул Пашка, подбегая к нему. – Этот мужик даже не заметил ничего!

– Я тут на бабушку свою нарвался, – сказал Тимур. – Зря перед своим подъездом торчал. Она меня загоняет обратно. Надо собираться для переезда.

– Для какого переезда? – удивился Пашка. – Ты же только что переехал!

– Да я ж не навсегда сюда, – вздохнул Тимур. – Оказалось, что уже завтра сваливаем. Нужно к бабушке спешить, она там уже готова почти. Боится, чтоб я в последний день ничего не натворил.

– Так ты что, уже завтра, что ли? – расстроился Пашка.

– Ага. Блин, ну почему старики такие скучные? Будь их воля, целыми днями бы валялись где попрохладнее и вообще б не вставали, да еще и тебя б с собой рядом положили, а то вдруг чего! Вдруг то, вдруг это – у бабушки все подряд – плохо. И так меня не выпускает почти никуда, так еще и кайф обламывает. Блин, зачем меня вообще к ней закинули! – Он со злостью пнул железный заборчик и поморщился от боли. – Тоже мне, защитница…

– А родители твои где? – спросил Пашка. Ему было жалко Тимура, но некоторые его слова были немного обидные. – Ты к ним уезжаешь?

– Не, пока нет… Пока мы с бабушкой будем, вдвоем, а там – как получится. У родителей сейчас, ну… непростое время. Они там пока решают, может, мама вскоре с нами будет, а может, с папой останется – тогда вообще непонятно. Я с мамой иногда только вижусь, звоню там или голосовые шлю, а папка вообще меня замечать не хочет…

– Ясно, – сказал Пашка, у которого и самого родители уже два года не могли решить, разводиться им или нет. – Ну ты зато можешь с них два подарка на день рождения просить, да?

– Да сдались мне эти подарки, – махнул рукой Тимур. – Я просто хочу, чтобы хотя бы мама была с нами. Ладно, я пойду к бабушке, а то вдруг она опять за мной выскочит, еще и тебе достанется. Может, пока время есть – с мамой свяжусь. Надеюсь, она не станет тянуть со всем этим… А там, глядишь, и папа присоединится… хотя этот упрямый, не поведется, наверное…

– Все так плохо? – спросил Пашка. Тимур кивнул. Пашка вдруг вспомнил про код и радостно выпалил: – А я код-таки подсмотрел! Он простой совсем!

– Да чего уж теперь, – снова махнул рукой Тимур. – Мы все равно номер квартиры той бабки умершей не знаем. А теперь уж не успею. Ладно, пойду я… – Тимур кивнул на прощание и направился к дверям. – Может, еще по темноте выйду, если спать не будешь. Когда бабушка угомонится. А пока – не могу, сорян!

– Давай, удачи! – Пашка помахал рукой ему вслед.

Дверь за товарищем закрылась. Пашка вздохнул. Затем, обернувшись, направился обратно на детскую площадку. Приключение закончилось, так и не успев начаться. Теперь даже и с девчонками в прятки играть не хотелось – куда уж, после разгадывания паранормального кода! Он прошел к той самой скамейке, на которой повстречал Тимура, но там все еще сидела тетка, поэтому он просто сел на траву в теньке деревьев позади нее. Тетка разговаривала по телефону и не обращала на него никакого внимания.

Пашка посмотрел на девчонок, но те сгрудились вокруг песочницы и то ли считались, то ли играли во что-то свое, девчачье. Подходить к ним сейчас не было никакого смысла – замолчат все разом и уставятся на него огромными глазами, будто он гадость какую принес. Старшаков на поле для баскета тоже видно не было. Жарко и скучно. Как всегда.

Внезапно он что-то услышал, что-то знакомое, а затем весь подобрался и вытянулся в сторону скамейки, стараясь не пропустить ни единого слова.

– …никакого сочувствия! Сама этот кредит выписывала, сама пошла в эту контору грязную, или куда она там ходила – так нечего и удивляться! – говорила в мобильный старая тетка. – Говорят, три миллиона взяла! Думала, что когда достроят – свою квартиру продаст, и долг отдаст, да еще на ремонт останется, а вон оно как вышло! И стройка встала, и денег нет… Что за подъезд у нас, святый боже, то скинется кто, то наркоманы на лестнице шприцов набросают, то теперь вот… Да нет же, что ты несешь! В банке ей бы и не дали. А кто дал – неизвестно уже… Не знаю, кому теперь квартира ее перейдет, как она умерла. Квартира хорошая, двенадцатый этаж, окна на парк, а не как у нас, на двор этот… Дочь не приезжала даже на похороны, куда там. Она после того, что случилось, вообще со старухой не говорила. Ну как не ее вина? А кто у бандитов деньги брал? Это у мини-займов коллекторы неадекватные, а тут вообще звери! Загубили пацана, а пальцы его в почтовый ящик подкинули – где ж тут выдержишь! Она тогда с первым инсультом и слегла, а второй добил вот теперь… Она вообще в последние месяцы из квартиры не выходила, да у нас и лифт не всегда работал, а с двенадцатого этажа гляди-ка спустись старому человеку… А того, что они у нас старые, оттого и не работают. Мы когда сюда приехали – вообще совсем древние стояли, так у одной женщины коляску зажало и потащило, девочку грудную убило… Ну она сама дура, коляску ж нельзя впереди себя… Ну да, я вообще с коляской невестке запрещала в этот лифт заходить. Напривыкали, что их везде возят, – а так коляску в руки – и по лестнице. Ничего, мы ходили – и они походят, им полезно вообще, всю жизнь за своим компьютером, да еще и Людочке мобилку уже купили, я так-то отбираю, пока она здесь, а они заставляют вернуть, чтобы, значит, она им звонила, а она минуту позвонит – а час играет! Нет бы повышивать с бабушкой сесть, а все в игрульки свои, оно ей в жизни зачем в телефоне уметь сидеть, а вышивание бы помогло – все профессия какая…

Пашка вскочил и бросился обратно к подъезду. Сердце его грохотало как бешеное. Как там сказала эта злобная тетка? Двенадцатый этаж, окна на парк?

Пашка подбежал к двери, набрал технический код (решетка, четыре, шесть, один, два) и, запрыгнув внутрь, взлетел по лесенке к лифтам. Пока ждал лифт, переминался с ноги на ногу. Вот бы сегодня Тимур вечером вышел, как и обещал! Тогда бы он ему код потусторонний на блюдечке преподнес! А то смотрит так, будто он один во всем дворе в паранормальном разбирается!

Пашка заскочил в лифт, нажал на кнопку двенадцатого этажа и прикрыл глаза.

«Так, подъезд, хоть и другой, а планировка та же. Значит, у двух квартир по бокам коридора окна с обеих сторон, и на парк, и на двор, а две, что по центру, – смотрят только на двор. Значит, она жила или в первой по счету на этаже, или, наоборот, в последней».

Лифт приехал на двенадцатый этаж, и дверь не спеша поехала вправо. Пашка протиснулся в щель, не дожидаясь, пока он раскроется полностью и, выскочив на площадку, уставился на номера квартир на звонках.

Сто двадцать седьмая или сто тридцатая. Либо одна, либо другая.

Лифт еще не успел закрыться – а Пашка уже проскочил внутрь и нажал на кнопку первого этажа. Спуск показался ему еще дольше, чем подъем, – он грыз губу и покачивался на ногах, задумчиво улыбаясь.

«Вот Тимур-то удивится! – думалось ему. – А когда он уедет – покажу девчонкам, и плевать, что он там думает! Девчонки уписаются от страха, зуб даю! История с третьим кодом – это ж вообще топчик!»

Он сбежал по лесенке рядом с почтовыми ящиками, нажал на кнопку выхода и толкнул дверь, затем вышел на солнце, обернулся и, дождавшись, пока домофон перестанет пищать, а дверь с хлопком присосется обратно к магниту, протянул руку к кнопкам.

«Как там было? Технический код в обратную сторону?»

Два. Один. Шесть. Четыре. Решетка.

Сто двадцать семь.

Домофон обиженно запиликал, лампочка моргнула красным. Ошибка.

Пашка нажал сброс и вздохнул. Вдруг ему подумалось, какая все-таки глупость – этот мифический третий код. Пашка впервые понял, что он может и не сработать, а Тимур ему все наплел. Да и кому он вообще поверил? Пацану, которого он знает третий день и которого бабушка не отпускает гулять на улицу?

Два. Один. Шесть. Четыре. Решетка.

Сто тридцать.

Домофон не пискнул, и лампочка не загорелась – ничего вообще не произошло, но Пашка почувствовал, как дверь с шелестом оторвалась от магнита. По лицу пробежал почти незаметный сквозняк из образовавшейся щели.

Пашка, сглотнув, потянул ее на себя – и не встретил никакого сопротивления. Дверь открылась. Код сработал!

Вне себя от радости, Пашка зашел внутрь и огляделся. Потусторонний подъезд ничем не отличался от обыкновенного, что его разочаровало. Но что-то все-таки было не так – просто Пашка не понимал, что. Справа все так же блестели железом почтовые ящики с номерами квартир, над ними начиналась лестница наверх, а впереди были закрытые двери первого этажа да двери лифтов. Один из лифтов громыхал где-то сверху, но очень далеко и еле слышно.

Пашка поднялся по лесенке к лифтам и, остановившись, уставился на их двери. Они были какие-то не такие. Более старые, и разделение на створки у грузового лифта было по центру, хотя он точно помнил, как дверь уходила вправо, оставляя у левой стенки лишь маленькую створку.

«Это, наверное, старые лифты, – понял Пашка. – Значит, все-таки удалось!»

Он протянул руку и нажал на кнопку вызова лифта. Ничего не произошло.

«Сломались, – подумал Пашка. – Надо по лестнице».

Он подбежал к ступенькам и что есть духу взлетел на третий этаж, затем вышел на лестничную площадку и выглянул в окно. Он ожидал увидеть ночь, зиму или серый пепельный мир, как в Сайлент-Хилле, но увидел тот же двор с качелями и детской площадкой и все то же солнце. По площадке бегали туда-сюда девчонки, да сидела на скамейке та же тетка. Правда, звуков из-за стекла не долетало, и было непривычно тихо. Разочаровавшись, Пашка уже было отошел от окна, как вдруг его взгляд упал вниз, на козырек над подъездом – и он замер, раскрыв рот.

Весь козырек был завален мячами разных форм и размеров – футбольными, волейбольными и детскими резиновыми, а среди них лежали воздушные змеи, пластмассовые самолетики, воланчики и даже вертолет на радиоуправлении. Все это было засыпано бычками, шприцами и пачками из-под сигарет, из-за чего посреди козырька образовалась огромная разноцветная гора из различного мусора. Пашка прижался к стеклу, стараясь разглядеть как можно больше – и вдруг увидел человека, лежащего на крыше почти у самых окон, – видно было только голову и руки, кисти которых скрывались под шприцами.

А затем человек поднял голову и повернул окровавленное лицо прямо в его сторону.

Пашка отскочил от стекла и хрипло выдохнул. Тело его дрожало мелкой дрожью.

Из глубин памяти всплыл образ – у соседнего подъезда стоят плачущие люди, на табуретках покоится яркий гроб. И зеленеет похоронный венок, висящий на углу смятого от удара подъездного карниза.

«Никогда не принимай наркотики, – говорит мама и тянет маленького Пашу прочь от плачущих людей. – А то видишь, до чего это доводит?»

Паша не понял тогда – до чего. А сейчас понял.

Он вдруг осознал, где находится, и ему впервые стало страшно. Не так страшно, как когда мертвый наркоман, разбившийся о козырек подъезда, посмотрел на него – а по-другому. Не так сильно страшно, но гораздо холоднее и глубже.

Рядом зашумел лифт. Пашка вздрогнул.

Из шахты донесся далекий, надрывный детский плач. Плакал младенец.

«Нет, – понял Пашка. – Не младенец. А девочка. Маленькая девочка, чья мама забыла про технику безопасности при входе в лифт».

Он развернулся и, стараясь не подходить к окну, бросился вниз по лестнице. Где-то наверху хлопнула дверь, и Пашка услышал, как вниз по лестнице застучали тяжелые шаги. Ему не надо было гадать, кому они принадлежат. Он и так знал, что это бывший жилец сто тридцатой квартиры спускается с двенадцатого этажа, чтобы познакомиться с ним, с Пашкой, по дурости воспользовавшимся чужим кодом. Почему, ну почему он не подумал сразу о том, что, когда набираешь код с номером квартиры, – в этой самой квартире пикает домофон?

Он выбежал на первый этаж и замер, будто уткнувшись в невидимую стену.

Пока его не было, все почтовые ящики распахнулись настежь, и теперь на Пашку глядело пятьдесят с лишним черных пустых глазниц. Или, что еще страшнее – кто-то их открыл, пока его не было, и прятался где-то тут, под батареей или в тамбуре у двери. Закрытым оставался только ящик с надписью «130». Что-то еще было не так в этих ящиках, что-то, связанное с числами, но Пашке сейчас было не до того. Стараясь держаться противоположной от почтовых ящиков стенки, он направился к лестнице. Позади него хлопнул дверями лифт, и Пашка, вскрикнув, обернулся. Дверцы грузового лифта открывались и снова закрывались, продолжая раз за разом сминать старую, истлевшую коляску, а затем вдруг, дернувшись, замерли – и коляска рванула вверх, уперлась в железный каркас и с хрустом исчезла, затянутая в шахту. Всхлипнув, Пашка на негнущихся ногах спустился по лесенке, косясь на почтовые ящики, и вдруг остановился, разглядывая последнюю открытую дверцу, под которой белели пустые безномерные ящики, на которые в этом подъезде квартир уже не хватило.

На последней пронумерованной дверце белело число «138».

И это было абсолютно логично. Если последняя квартира на двенадцатом – это сто тридцатая, то последняя на четырнадцатом – как раз сто тридцать восьмая.

А сто тридцать девятой в этом подъезде, получается, вообще не было.

И это был последний подъезд в доме.

Безномерная дверца почтового ящика, расположенная сразу под цифрой «138», не спеша раскрылась, внутри что-то зашевелилось, и наружу высунулась голова Тимура.

– Пашка, – сказал он, будто все происходящее было в порядке вещей. – Ты все-таки пришёл!

Пашка, подвывая и держась за стену руками, побрел к выходу, не отрывая взгляда от торчащей улыбающейся головы в почтовом ящике. Шаги на лестнице зазвучали чаще и ближе.

«Я в самом низу живу», – вспомнилось ему.

– Погоди, сейчас. – Тимур вытащил сквозь щель хрустнувшее плечо, затем обе руки, одна из которых была вся измазана в крови, – и вывалился из почтового ящика, в котором он непостижимым образом помещался до этого. – Я тебя видел через щель да решил подождать немного… Секунду, я сейчас. – Тимур подошел к закрытому ящику сто тридцатой квартиры. – Они мои пальцы отдельно от меня бабушке доставили, а я без них – как без рук, ахахах. – Он помахал окровавленной ладонью, а потом запустил ее в щель ящика, и та проскользнула туда разом, появившись вновь уже совершенно целой. – Только нам надо побыстрее с этим закончить, пока бабушка не спустилась. Она у меня строгая! Не позволяет выходить надолго!

Пашка, спустившийся наконец с лестницы, отвернулся, выскочил в тамбур подъезда, хрипло дыша, заспешил к железной двери, уткнулся в нее лбом, поморщился и, не в силах утереть слезы, зашарил ладошкой по холодному металлу.

«Духам ведь в свой мир живого ребенка утащить – как нам водички холодной в жару глотнуть», – вспомнились ему слова Тимура, звучавшие теперь издевательски.

– Я уж и не надеялся. – Тимур шагнул в тамбур. – Мама в последнее время таблетки принимает и совсем меня не слышит, как я ни стараюсь. Наверное, не придет. А тут вдруг ты.

Пашка взвыл, вытер слезы и, сморгнув, стал обшаривать прояснившимся взглядом железную дверь, стены и даже потолок.

И тогда он понял, что именно было «не так» в этом потустороннем подъезде. Что он заметил еще на входе, боковым зрением – но о чем не подумал сразу, а только теперь, когда уже слишком поздно.

В этом подъезде на двери не было кнопки выхода.

Шаги позади него замерли. Пашка, стараясь не делать резких движений, скосил глаза и взглянул за свое плечо. В этот момент все дверцы ящиков с оглушительным лязгом захлопнулись, и Пашка, наконец, завизжал.

– ХВАТЬ! – выкрикнул Тимур прямо ему в лицо.

И стало темно.

Дмитрий Костюкевич

Призраки станции «Элдвич»

Что если пахло не дымом, а страхом, не пеплом, а отчаянием? А формальдегид – это не трупный смрад временного морга, а запах самой смерти, мраморной арки, которая ждет нас всех?

Конни Уиллис

Впервые спустившись в лондонский метрополитен, коренной москвич Максим был неприятно удивлен: «И это у них зовется метро?» Душно. Тесно. Где мрамор, бронза, картины? Статуи где?

Спустя четыре года, будучи иммигрантом с жилплощадью во второй зоне Лондона и работой в первой, он изменил отношение к лондонской подземке. В ежедневных поездках увидел интересности, оценил удобства, даже испытал некую гордость ввиду условной причастности к жизни местного метро, самого глубокого и старого в мире, если что. Это было первым плюсом, жирным, с датой «1863 г.» – именно тогда запустили линию «Метрополитен рейлуэй», насчитывающую семь станций. Максим часто представлял, как выглядела подземка в то время: плохо вентилируемая, прокопченная паровозным дымом, ошпаренная паром, оглушенная мощью тяжелых машин. Для москвича, в конце две тысячи десятого года сделавшего ручкой родине, подобные ментальные реконструкции были плевым делом – на гарь и копоть Максим успел насмотреться, глотнуть, обматерить.

Второй плюс лондонского метро – его народное имя: «труба». Максим быстро перенял местный жаргон: «В трубе клиент («клиентами» в Лондоне называли пассажиров) на рельсы выпал, на Бейкер-стрит поезд придержали», – слышала Оля, интересуясь причиной опоздания мужа. «Труба»… ха, просто и со вкусом! А про запас можно оставить Набокова, который в «Подвиге» именовал метрополитен Лондона более поэтично: «…оказалось, что он не знает, как дойти до станции подземной дороги». «Труба» и «подземная дорога» – недурно, право, вовсе недурно.

Третий плюс – заброшенные станции и их привидения. И тем и другим Максим заинтересовался случайно, спасибо старому кинематографу. Но сначала были плакаты станции «Ноттинг-хилл Гейт». Во время реконструкции рабочие наткнулись на лифтовой проход, замурованный как минимум полвека назад, спасибо эскалаторам, громко заявившим свои права на метро. Проход заложили кирпичом и заштукатурили. Укромный станционный уголок заснул. Максиму посчастливилось оказаться рядом, когда его разбудили. Возможно, он почувствовал это пробуждение. Возможно, его позвала сама подземка, чтобы подсказать, вдохновить на Настоящий Сценарий. Чтобы очаровать глазами бесподобной Риты Хейворт и уже не отпустить.

Максим сунул бригадиру ремонтников несколько купюр («я лишь взгляну, я сценарист»), протиснулся между переносными ограждениями и попал в коридорчик с арочным сводом: сырым, заплесневелым, чарующим. Пол был черным и вязким, словно все пятьдесят лет заточения на него капало никому не нужное время. На стенах пировали колонии грибка, некогда белая керамическая плитка потемнела и местами отвалилась. «Далеко не ходите, – придержал за руку бригадир, глядя на свисающие с потолка провода, – опасно». Максима не интересовало электричество, он смотрел на ту часть стены, где в два ряда висели старинные плакаты. Он смотрел на Риту Хейворт.

Обаятельная актриса и танцовщица, соблазнительная красотка из «Джильды» Чарльза Видора. Он обожал Риту: ее черно-белую улыбку из «Крови и песка», ее черно-белые глаза из «Ты никогда не была восхитительней», где она снялась вместе с Фредом Астером. В сороковых американка была просто бесподобна. Если бы Стивен Кинг не использовал имя Риты в своей повести о побеге из тюрьмы Шоушенк, это непременно сделал бы Максим. Например: «Рита Хейворт и привидения станции „Ноттинг-хилл Гейт“». Но Король ужасов опередил его. Что ж, не страшно, главное – написать действительно стоящую вещь… Глядя на плакаты, рекламирующие фильмы с Ритой Хейворт и аристократичным Дэвидом Нивеном, Максим понял, о чем будет его история. О заброшенной станции лондонского метрополитена.

Призраки вкрались в его будущий сценарий немного позже. После встречи со Стариканом.

С Этаном Хиксом он познакомился во время экскурсии по станции метро «Элдвич», открытой для редких посещений Лондонским музеем транспорта. Станция «Элдвич» принимала пассажиров с 1907 года, во время Второй мировой войны тысячи лондонцев прятались здесь от немецких бомб. Вход в самые глубокие коридоры был запечатан в 1917 году, а окончательно станцию закрыли в 1994-м.

– Перед вами сороковые, состарившиеся сороковые. Здесь поработало лишь время.

Максим повернулся и увидел пожилого мужчину в старом коричневом костюме и помятой шляпе-федоре – с такой не расставался на экране Индиана Джонс.

– На некоторые платформы никогда не ступала нога пассажира, а отдельные пути познали лишь ветер пробных поездок. Я думаю, нам расскажут об этом в конце экскурсии. – Видя заинтересованность Максима, старик приблизился. – Разрешите представиться: Этан Хикс.

– Максим Бей. Рад познакомиться.

Старик не протянул руку, поэтому они обменялись лишь именами. Возможно, у Этана был артрит или брезгливость к подобным контактам – черные перчатки допускали обе возможности.

– Вы русский?

– Да.

– Вы не похожи на туриста.

– Я не турист. Уже четыре года как… А вы?

– О-о, – старик сделал туманный жест, – здесь моя жизнь.

– На этой станции ведь снимали кино? – спросил Максим. Он читал об этом: отличный зомби-апокалипсис «28 недель спустя», стильный фильм «V – значит вендетта» и, кажется, одна из серий «Супермена».

Старик кивнул.

– Бывало. Киношники любят разные заброшенные места. Готовые декорации. К тому же не надо останавливать движение поездов. Приходи, договаривайся, снимай.

Этан Хикс сразу понравился Максиму: своей звенящей хрипотцой в голосе, интеллигентной простотой и не отталкивающей навязчивостью. Таким Максим хотел стать в старости, при условии, что у него будут здоровые руки, новый костюм и идеальная шляпа.

Про себя Максим окрестил Этана «Стариканом», видя в прозвище исключительно комплимент – вытянул его из рассказа «Вихри Мраморной арки» Конни Уиллис. Рассказ, к слову, был о лондонской подземке, громадном лабиринте, состоящем из платформ, коридоров, туннелей и лестниц.

– Самый знаменитый призрак станции «Элдвич» – это актриса театра, который некогда работал прямо на станции, – говорил экскурсовод. – К сожалению, театральные помещения недоступны для посетителей, но сам факт…

Старикан заговорщически подался к Максиму.

– Сдается мне, они его так и не нашли, – с улыбкой в голосе сказал он, – этот легендарный станционный театр. Все потому, что у них есть лишь старые планы подземки, чересчур старые.

Максим кивнул. Он так не считал, но версия Этана была забавной и… загадочной. Что-то провернулось внутри головы бывшего москвича.

Группа толпилась в центре платформы, которую во время Второй мировой превратили в хранилище Национальной галереи. Призраки великих картин и скульптур голубыми мазками плавали в воздухе.

– Ее допекли поезда, этот постоянный грохот, – сказал Старикан, – а еще собственный талант или, честно говоря, его отсутствие.

– Кого? – не понял Максим, постоянно переключаясь с гида на своего нового знакомого.

– Актрису, призраком которой так гордятся работники метро. После очередного провального выступления, а оно было именно провальным, судя по скупым аплодисментам, она взяла пример с Анны Карениной. Что ж, кого-то забирает нож, кого-то старость, а кого-то отсутствие «гэпа» [5] между колесами и рельсами.

Группа двинулась вдоль путей, Максим с Этаном поплелись в арьергарде. Щелкали фотоаппараты, планшеты и телефоны, но Максим даже не достал сотовый: в сценарии не будет места для описаний пестрых театральных афиш, карт-схем, ламп в железных плафонах. Главное в сценарии – это идея, сюжет, конфликт, герои.

– Теперь актриса еще более безутешна, чем при жизни. Ее призрак бродит по станции, она ищет…

– Что? – спросил Макс.

– Не что, а кого, – сказал Старикан. – Того, кто поможет сесть на призрачный поезд, который увезет ее к последней роли.

– Вам надо работать гидом. Наверное, вы здесь часто бываете.

Этан улыбнулся. От него пахло миндалем и пылью. Старикан осторожно сложил руки на груди и кивнул.

– Да, это правда, Максим. Но мои знания – не повторение услышанного.

– К любой экскурсии лучше подготовиться самому?

– Можно и так сказать.

Экскурсовод чеканил слова у облицованной плиткой колонны:

– Призрак актрисы иногда разгуливает по станции, это, разумеется, происходит ночью… таковы законы скрытого мира, вы же понимаете. Как бы там ни было, привидение не очень афиширует свои ночные прогулки: отпечатки следов на пыльном полу…

Максиму окончательно разонравился гид и его манера подавать информацию. Хорошо, что он встретил Этана.

«Призрачный поезд, который увезет ее к последней роли».

И тогда Максим мельком увидел свой Настоящий Сценарий. И это было незабываемо, как посланный над миром возглас абсолютного ликования.

Да, это было хорошо.

– Извините, Максим, я немного не рассчитал время. Предстоит проехать полгорода по первой линии.

Не дожидаясь конца экскурсии, Старикан попрощался и предложил вернуться к изучению тайн столичного метрополитена позже.

– Мы могли бы встретиться на «Кингсвей», если вы пожелаете, это совсем рядом, соседняя станция. И… – Этан поднял над головой указательный палец, обтянутый кожей перчатки, потряс им, – она тоже заброшена. Что скажете?

Максим с радостью согласился и назвал удобную для него дату и время. Еще одна маленькая легенда для Оли и уверенный шаг к Настоящему Сценарию.

«Я сценарист». Это было далеко от правды. На расстоянии ненаписанного сценария, по которому какая-нибудь студия взялась бы снимать фильм. Настоящий Сценарий – так Максим, инженер в проектной фирме, называл свою мечту. Эту мечту он холил и лелеял, пряча даже от взглядов и советов жены. «Сделай, а потом делись», – решил он, вуалируя визиты на заброшенные станции загруженностью на работе и капризами подземки. Оля принимала объяснения без лишних вопросов.

В его «карьере сценариста» значились всего три сценария к рекламным роликам, написанные пять или шесть лет назад. Заказчик, которому Максим периодически стряпал проекты автоматизации, наткнулся на его блог и предложил попробовать написать сценарии к анимации. Максиму стало любопытно. Спустя несколько прочитанных книг и с десяток статей по сценарному мастерству, а также пролистанный роман-сценарий «Буря столетия» Кинга, он загорелся не на шутку. Изучил правила оформления (настоящее время, шрифт Courier New размером двенадцать пунктов) и структуру сценариев. Взялся за клавиатуру. Сценарии к мультипликационной рекламе вышли так себе – сковывали надиктованные начальником сюжетные рамки, – но какой-никакой навык был получен. Максим стал мечтать о Настоящем Сценарии.

И вот, спустя годы, он, кажется, нашел его след – в подземельях лондонского метро.

«Труба» насчитывала двести семьдесят станций. Примерно сорок стояли заброшенными: обрастали страшилками и мифами, покрывались пылью, почти незаметно съеживались, словно земля хотела выдавить из себя эти пустоты.

В тайных туннелях сновали их жуткие обитатели – подземщики. Возможно, лишенные могил мертвецы – строители, так и не поднявшиеся на поверхность. Или жертвы средневековой чумы…

– Как прокладывали первые линии? – говорил Старикан, ступая по растрескавшимся плиткам станции «Кингсвей». – Копали в нужном направлении глубоко и широко. Обычно по проезжей части и копали, а если здания на пути встанут, их снесут и поведут ров дальше. Затем укрепят стены, возведут арки, настил сделают, земли накидают, брусчатку положат – и вуаля. Улица на месте, а под ней – туннель для поезда. Есть легенда о могильнике, который якобы раскопали, прокладывая одну из линий. Сотни трупов, сваленных во время страшной эпидемии в огромную яму и засыпанных известью. А про христианские обряды позабыли, не до этого было. Вот и бродят по подземке покойники, питаются крысами и объедками, а могут и уснувшего на станции пассажира на деликатесы растащить.

Призраки-подземщики жаловали визитами станцию «Элдгейт», о чем сообщали записи в вахтенных журналах. Дежурные и машинисты тщательно фиксировали каждую необычную встречу. Максим и Этан посетили «Элдгейт» после «Кингсвей».

Жертвы недавних терактов просились в вагоны на перегоне между станциями «Элдгейт» и «Эджвер-роуд».

Бомжи и преступники, некогда обстряпывавшие под платформами свои темные делишки, не успокоились и после смерти. Их призраки по-прежнему выскакивали из полумрака, требовали кошельки и часы, воротили носы от пластиковых карточек.

И, разумеется, столичный метрополитен не мог обойтись без личного поезда-призрака. В 1982 году состав не добрался до депо: проскочил «Южный Кенсингтон» и испарился в туннеле вместе с машинистом. Далеко, впрочем, не уехал. Колесил вблизи станции, попадаясь на глаза пассажирам и составляя фантомную конкуренцию поездам Кольцевой линии, Пикадилли и Дистрикт.

Типичен для Лондона был и фантом станции «Ковент-Гарден».

– Это призрак актера Уильяма Террисса, – рассказывал Старикан во время прогулки по подземельям восточной части Вест-Энда. – Играл Робин Гуда, исполнял роль Меркуцио в «Ромео и Джульетте», Кассио в «Отелло», Бассанио в «Венецианском купце», Лаэрта в «Гамлете». Его называли вторым Генри Ирвингом. С конца восьмидесятых Террисс участвовал в мелодрамах театра «Адельфи», рядом с которым и был убит в 1897 году. Неудачливый актер по фамилии Принс подкараулил его у служебного входа и пырнул ножом.

Тень зарезанного актера обосновалась на «Ковент-Гарден» в середине прошлого века. «Клиенты» видели полупрозрачный высокий силуэт, а кто-то даже умудрился сфотографировать призрака. В высоком человеке, одетом в старомодное пальто и шляпу, «опознали» Уильяма Террисса.

– Террисс уволил Принса, с которым играл в «Огнях Гавани». Но, видимо, чувствовал свою вину, потому что пытался найти для Принса новые роли, посылал деньги, жалкие крохи, через благотворительный фонд актеров. Эти подачки были как плевки в лицо. Принс начал сильно пьянствовать и в конце концов был изгнан из холла «Водевиля». Во всех своих бедах он винил Террисса, поступившего с ним бесчестно и подло.

Старикан был настоящим справочным пособием по призракам лондонской «трубы». Максим слушал его в три уха: в два оттопыренных из природной комплектации (Оля отговорила его от операции и помогла преодолеть накапливавшееся годами стеснение) и в одно сетчатое диктофона.

Они стояли на платформе станции «Ковент-Гарден», куда можно было попасть по лестнице или на лифте. Эскалатор обещали в следующем году, возможно десятилетии. Здесь всегда было многолюдно, но компания Этана создавала некий вакуум, удобную прослойку между внешним шумом и личным общением.

– Думаете, Террисс сегодня появится? – спросил Максим, поддерживая магический туман общей игры. – Мы увидим его тень?

Старикан загадочно улыбнулся.

– Как знать, как знать. Сдается мне, это место больше подходит для разочаровавшегося в жизни Принса. Он любил толпу, просто обожал, даже играя второстепенные роли… впрочем, других ему не предлагали. А Террисс – в последний раз его призрак видели в комнате отдыха. Служащие так перепугались, что попросили начальство о переводе на другую станцию… Максим, у вас такое лицо, будто вы привидение увидели. Куда вы смотрите?

Максим облизал пересохшие губы.

– Это покажется странным, но я видел женщину в темно-зеленом платье…

– Женщины носят платья, – усмехнулся Старикан, – в том числе и темно-зеленые. Это нормально.

– Да, я понимаю. – Максим попытался улыбнуться. – Но она… другая, из другого времени, что ли.

– Вы хотите сказать, что такие платья сейчас не в моде?

– Наверное. Но… она, эта женщина, будто следит за нами.

Этан кивнул. Веселость сменилась задумчивостью. Старикан словно решался на важный разговор.

– Сколько раз вы ее видели? Максим?

– Три раза. Сейчас третий.

– И каждый раз она исчезала, терялась в толпе?

– Да, но… вы хотите сказать?..

Старикан пожал худыми плечами. К нему снова вернулось бодрое настроение, морщины будто разгладились, седина заблестела.

– Мы ищем призраков подземки, мой друг. Не стоит удивляться тому, что призраки заинтересовались нами в ответ.

В повисшем молчании, несмотря на видимую законченность мысли, чувствовалось напряжение, словно Старикан швырнул на рельсы несказанные слова – они были пусты – и теперь раздумывал над истинно важными. Нашел:

– Думаю, вы готовы.

– К чему? – спросил Максим.

Сам себе он признался, что немного встревожен. Ему не понравилась затеянная Стариканом игра. Но больше всего его напугала женщина в темно-зеленом платье. Считаные секунды он видел ее в толпе ожидающих. Бледное, почти серое лицо; глаза – огромные, цепкие, в них светился холодный интерес; а ее рот, похожий на длинный узкий шрам… он был хищным, да, хищным, готовым в любой момент распахнуться алой раковиной, обнажив голод и остроту граней.

– К визиту в легендарный театр станции «Элдвич». Я бы мог вас туда провести, если пожелаете.

Предложение Старикана не шло из головы. Максим думал о нем всю дорогу домой, которую удлинил и запутал, раздарив станциям и туннелям.

Центральная линия с ее бесчисленными переходами и платформами. Холодный кафель. Тени в закутках у винтовых лестниц. Поезд, еще один, третий, в который он успел заскочить, когда спало давление мыслей. Красные поручни, зеленые поручни, желтые поручни. Шотландский акцент (Максим научился отличать его от ирландского довольно быстро, через месяц-два) кассира, который подсказал, как добраться до второй зоны. Там Оля, там дом, но пути подземки неисповедимы. И снова очередная станция, которая позвала, посулила ответы. Стены цвета яичной скорлупы. Цирковые слоны на афишах. Девушка с потрепанной книгой и потекшей тушью. Выскакивающие из вагона подростки с горбами-рюкзаками. Услужливое электронное табло. Распахивающиеся двери. Спрессованные тела…

Зажатый в середине вагона, Максим размышлял.

Что он знал о Старикане? Практически ничего. До этого дня, несмотря на симпатию и легкость общения, Максим подсознательно считал Этана странным подарком судьбы, знаком, проводником к Настоящему Сценарию. Старикан интересовал его как инструмент на пути к цели – а кто станет расспрашивать инструмент о его прошлом? Разве что из вежливости. Этан как-то обмолвился, что работал журналистом, а теперь собирает «досье на метрополитен» для одного богатого инвестора, планирующего обустроить на заброшенных станциях пабы, магазины и даже отель.

«А вдруг он передумает, – неожиданная мысль испугала и обнадежила одновременно, нет, больше испугала, – вдруг не придет?» На станции «Элдвич» есть свой театр, Старикан знал, как в него попасть, и это станет бесконечно мучить Максима, а Настоящий Сценарий никогда не будет закончен.

На Максима кто-то смотрел. Настырный взгляд терзал шею, как впрыснутый шершнем яд. Максим повернул голову, стал всматриваться в лица и затылки. На него глянул пожилой негр, но тут же отвернулся; «клиенты» привычно дремали от монотонности подземной качки, кто-то уткнулся в газету, кто-то в телефон. Но ощущение чужой заинтересованности не пропадало. Максим приподнялся на цыпочках и вытянул шею.

В конце вагона стояла женщина в темно-зеленом платье.

Никто не жался к ней, никто не смотрел в ее сторону – пассажиры отхлынули от задней торцевой двери, словно кусочек пространства существовал только в воображении Максима.

Женщина смотрела на него. Верхняя часть мудреного платья стягивала ее грудь и торс, по бокам виднелась золотистая шнуровка; на бедрах платье словно взрывалось тканью, ниспадая пышными складками до самого пола. Рукава не отставали: тесные на плечах, они струились от локтя длинными манжетами, в которых можно было спрятать по младенцу.

Эти детали врезались в память Максима с момента «первого явления» женщины в переходе станции «Элдгейт», но сейчас, стоя в вагоне черной линии, он понял, что призрак – да, после слов Этана он стал думать о женщине как о призраке, – изменился. Небольшая, но броская деталь: женщина в темно-зеленом платье спрятала каштановые косы под черным головным покрывалом, обернутым вокруг шеи.

Максим почувствовал, как каждый нерв его тела превратился в вибрирующий огрызок проволоки. Взгляд женщины делал его слабым и беззащитным, парализованным даже не самими глазами и опасным контуром рта, а серыми тенями вокруг них.

Он опустился с цыпочек, но не смог спрятаться от призрака – шея женщины будто удлинилась, а бледное лицо, окольцованное черным платком, маячило под потолочным светильником.

Охваченный паникой, Максим подался к дверям. «Вы выходите?» – справился он у тучной дамы и встретил недоуменный взгляд. Он понял, что спросил по-русски. Осознал и неуместность вопроса, привычного на просторах покинутой родины. В столичной «трубе» не готовились к выходу заранее – просто вставали и выходили. А остальные расступались. Единственное, что звучало во время остановок, – «Excuse me».

Вагон немного тряхнуло, и на секунду-две лампы погасли. А потом состав вынырнул в искусственный станционный свет, лампы зажглись, а поезд замер.

Максим ринулся к выходу. Оказавшись на платформе, он обернулся. В вагон трамбовались пассажиры: новые к старым, энергичные к дремлющим. Женщина в темно-зеленом платье исчезла.

«Ее не было, – сказал себе Максим, успокаиваясь, – вот и все».

Двери с писком закрылись.

Он прошелся по переходу, поднялся на эскалаторе под бетонными язвами ремонтируемого потолка, приложил к желтому глазу турникета пластиковую «устрицу» [6] и очутился под холодными струями. Дождь его не заинтересовал.

Старикан не пришел.

Максим не знал, что делать, где искать Старикана. Их связывали лишь устные договоренности о встречах – следующая станция, новые впечатления, – которые до этого дня не нарушались. До предложения Старикана посетить театр станции «Элдвич».

Максим ощутил странную горечь. Листы еще не написанного Настоящего Сценария пожелтели, буквы сделались ломкими и нечеткими. Мечта тоже выцвела. Это испугало Максима, посеяло зерно паники, труднообъяснимой и зыбкой; у него ведь было все для работы, он справится и без Старикана, но…

У Максима не было тайного театра. Декораций, которые подскажут финал истории.

И в этот момент, стоя у билетной кассы и глядя, как экскурсионная группа струйкой стекает по эскалатору, Максим осознал удушливую зависимость от Старикана. Если он не увидит театр станции «Элдвич», в котором под перестук колес выступала актриса, чей призрак сейчас бродит по станции, то никогда не напишет Настоящий Сценарий.

Никогда.

Максим почувствовал себя пассажиром мчащегося к гибели поезда. В вагоне истерил электрический свет, вокруг кричали люди, а он смотрел на мелькающие за окном колонны очередной станции и думал: «Следующая остановка – тьма».

Видение длилось всего несколько секунд, он сбросил его (но не тревожный колокольчик черного эха) и быстрым шагом поднялся к уличному шуму. Влажный лондонский воздух заполнил легкие. Максим поперхнулся, откашлялся, присел на корточки возле выхода и стал жадно рассматривать лица прохожих.

Искал Старикана.

После третьего неотвеченного вызова Оли он пришел в себя.

Старикан не придет. Не сегодня. Что-то помешало ему, но ведь это не конец света. Не смерть или другая неизбежность. У Максима были имя и фамилия, их общее увлечение, их места – он найдет Этана Хикса. А потом Старикан отведет его в театр станции «Элдвич».

Максим почти успокоился, нажал «ответить» и сказал:

– Привет, маленькая. Извини. Скоро буду.

Дома он рассказал Оле о подземке, о Старикане, о загадочном станционном театре, о Настоящем Сценарии.

– У тебя есть все, что нужно, – сказала супруга, умная, добрая, понимающая, – ты просто боишься начать.

– Но театр… – слабо протестовал Максим, убаюканный отсутствием упреков.

– Ты можешь увидеть театр в своем воображении. Это не так уж и мало. И это… – Оля замолчала.

«Безопасно», – закончил Максим за нее.

– Я бы хотел познакомить тебя с Этаном.

Оля кивнула, встала из-за стола и принялась собирать тарелки.

– Спасибо, – поблагодарил Максим за ужин и разговор.

– Тебя ждать?

– Нет, посижу немного за компьютером. Лягу в гостиной.

Когда она ушла, Максим открыл ноутбук и нырнул в сетевую бездну.

Он сдался лишь далеко за полночь: Сеть ничего не знала об Этане Хиксе. Подсовывала американского актера Итана Хоука (Максим любил трилогию – трилогию-диалогию, как он ее называл, – «Перед рассветом», «Перед закатом» и «Перед полуночью») или отмалчивалась сотней других бесполезных страниц. Нашелся, правда, полный тезка Этана Хикса – режиссер театра герцога Йоркского. Хикс-режиссер стоял у истоков движения репертуарных театров. Родился в год смерти Николая Некрасова. Скончался от оспы за день до подписания Версальского мирного договора.

«Призрак», – подумал Максим, раскачиваясь на скрипящем стуле. Он оторвался от экрана, подошел к кухонной столешнице и снял с подставки пузатый чайник. Включил холодную воду. «Я познакомился с призраком».

Чайник наполнился, вода пошла верхом, заструилась по руке. Максим рассеянно улыбнулся и закрыл кран. «Этан – призрак».

Фотографии говорили об обратном. Никакого сходства. К тому же Хикс-режиссер не дожил до седин Хикса-журналиста. Призраки ведь не стареют?

Максим протер чайник полотенцем, водрузил на подставку и вернулся за ноутбук, чтобы дать поисковику шанс реабилитироваться.

Этан Хикс. Найти.

Этан Хикс журналист. Найти.

Театр станции Элдвич. Найти.

Помогите попасть в театр станции Элдвич. Найти.

ПОМОГИТЕ…

Спустя час он читал статью об Уильяме Терриссе.

Уильям Чарльз Джеймс Льюин взял сценический псевдоним Уильям Террисс в 1868 году. В 1871 году играл первые роли в Обществе комедии инновационного режиссера Тома Робертсона при театре принца Уэльского. Террисс стремительно обрел популярность, положив в актерскую копилку роли в «Робин Гуде» и «Ребекке». В 1880 году примкнул к Генри Ирвингу в театре «Лицеум», актеры подружились. После «Огней Гавани» Террисс и актриса Джесси Миллвард как любители выступали в Великобритании и Соединенных Штатах. Затем был театр «Адельфи» и роли с мелодраматическим уклоном, и Ричард Арчер Принс с ножом, оборвавшим карьеру Террисса. К декабрю 1897 года Принс представлял собой безработную, пьющую, психически нестабильную личность. За два дня до убийства он и Террисс спорили о чем-то в гримерке – актеры «Адельфи» слышали истеричные крики Принса и категоричные ответы Террисса. Вскоре лондонская пресса тиражировала кровавую сенсацию. Террисс был похоронен на викторианском кладбище Бромптон, а Принс отправился в мужской блок Бродмурского сумасшедшего дома для преступников, в котором умер спустя сорок лет.

– Бромптон… Бродмур… Бр-р-р… – сонно сказал Максим, закрыл ноутбук и отправился в гостиную.

Там, лежа на раскладном диванчике для гостей, коих не случалось с прошлогоднего приезда младшего брата, он подключил к диктофону наушники и запустил последний файл. Беседы с Этаном копились в черном прямоугольном корпусе, Максим не прослушивал их до этого дня, вернее ночи, каждый раз забывая скинуть записи на компьютер.

Он поморщился от звучания своего голоса: непривычного, грубоватого, поспешного в построении фраз. Приготовился к звенящей хрипотце Старикана, но услышал только шипение.

Шум. И больше ничего.

Там, где должен был говорить Старикан, запись молчала.

Максим нажал «стоп», выбрал другой файл, включил. Через пять минут пролистал в начало списка. «Пуск».

То же самое. Его собственный голос и фоновые станционные шумы. Диктофон игнорировал Старикана, будто частота его голоса выбивалась за слышимый человеческим ухом диапазон.

Максим положил диктофон на пол, выключил светильник и натянул одеяло до колючего подбородка. Какое-то время он лежал с открытыми в темноту глазами, нерешительный и растерянный, словно мальчишка, робеющий заговорить с миловидной девочкой.

– Как?.. – наконец сорвалось с его губ, но это уже был сон, дорога в ночь, тишина перед танцем.

В сновидении он вальсировал с Ритой Хейворт, с принцессой, с изящным сиянием Голливуда, с мечтой. Рита была в легендарном черном платье без бретелей и длинных перчатках из «Джильды». Волосы актрисы рассыпались по плечам – огненно-рыжая волнистая грива, от которой пахло медом. Она улыбалась ему во сне, они были знакомы, а их молчание было интимным.

Но вдруг движения Риты сломались, Максим подхватил ее, опустил на пол. Лицо актрисы исказила мука узнавания, тень слабоумия, боль и старость. Голова Риты билась на его коленях, она пыталась что-то сказать, но выталкивала лишь бессвязные слова. Болезнь Альцгеймера прогрессировала. Тело таяло, усыхало. Изящная молочная нога, маняще выбивающаяся из разреза в черном шелке, за минуту превратилась в обтянутую пергаментной кожей кость. Максим закричал – в кошмаре, на пустой сцене мюзик-холла, Рита Хейворт не кричала, она умерла.

Духота и неспешность старых линий метро преследовала его несколько недель. Максим искал Старикана.

Писк закрывающихся дверей, станции, информационные щиты, указатели. Лондонская «труба» будила приступы паники. От любви не осталось и следа. Бесконечные минуты, проведенные около карт, у подсвеченной кромки платформ, туманили разум. В грудной клетке плющом разрасталась безнадега.

Поезда замедлялись. Поезда ускорялись. Голос чеканил названия станций.

Эскалаторы ныряли под землю. Лестницы оканчивались изогнутыми платформами. В узких туннелях между станциями пытались разминуться люди.

Максим нашел Старикана на месте их первой встречи. Этан Хикс поманил его с площадки станции «Элдвич», к которой спускались грязные ступени.

Максим сбежал вниз, чувствуя радость и страх. Старикан погрузил три пальца во вмятины тульи и приветственно приподнял шляпу.

– Я ждал вас, – сказал он и протянул длинный фонарик. – Идемте.

Максим мысленно усмехнулся, оценивая себя и Старикана со стороны. Колоритный дуэт диггеров: мужчина между тридцатью и сорока в брюках и рубашке и пожилой человек в старомодном костюме и шляпе-федоре.

Он шел за призраком по коридорам станции «Элдвич» и думал о словах Оли: «Ты можешь увидеть театр в своем воображении. Это не так уж и мало». Ему оказалось мало. Но не прячется ли за дверью в театр понимание того, что станция «Элдвич» – всего лишь глава Настоящего Сценария?

Старикан остановился перед массивной дверью, с натугой выдвинул засов и повернул рукоять. Откатил дверь и первым ступил в пыльный проход. Максим перешагнул через высокий порог. В коридоре было сыро, под потолком горело несколько ламп – те, что уцелели. В полутьме стучали капли. Старикан и Максим двинулись вперед. На блестящих стенах цвели пятна гнили. Под ногами либо хлюпало, либо скрипело.

Как быть с призраками? В том, что Старикан – призрак, Максим почти не сомневался. Только призрак кого? Театрального режиссера Этана Хикса? Нет, не похож от слова «совсем». Или фантомы могут менять облик?

Вопросов было много, но Максим молча следовал за Стариканом. Ни одна экскурсия не забиралась так далеко. Вдоль заплесневелых стен лежал строительный хлам: доски, ржавые тележки с бетонной коркой, куски труб. Они выбрались в подходной туннель и долго шли молча. Туннель был длинным, очень длинным – Максим слышал поезда с другого перегона.

Он в который раз задался вопросом: можно ли доверять Старикану? А своим глазам? Максиму будто подсовывали одинаковые фрагменты, гоняли по кругу.

Они вышли в сводчатый бетонный туннель, почти не освещенный. Старикан включил фонарик, Максим последовал его примеру. Луч света скользнул по рельсовому пути. Между прогнивших шпал стояли неподвижные лужи. Под сводами провисали провода, болтались оборванные кабели. Вдалеке мигали лампы. За спиной взвизгнула крыса, и нервы Максима сдали. Он развернулся и посветил фонарем туда, откуда они пришли.

– Еще немного, – сказал Старикан, поворачивая рукоять на двери, ничем не отличающейся от предыдущей.

Они прошли по коридору, миновали открытую дверь в насосную и поднялись по скользкой лестнице. Старикан достал ключ и отпер низкую металлическую дверь. За дверью тянулся коридор.

– Служебные помещения, – сказал Старикан.

С потолка свисали нити белой слизи. Ужасно воняло. Коридор заканчивался решетчатыми ступенями. Они поднялись на второй ярус.

Возле одной из дверей, оклеенной выцветшими афишами, Старикан замер и посмотрел на Максима.

– Мы пришли.

– Вы Уильям Террисс, – сказал Максим, – ведь так?

Старикан лишь прищурился, покачал головой – то ли отрицая, то ли недоумевая, – и открыл дверь.

За бурым полотном прятался другой мир, яркий и красочный, наполненный светом софитов, в котором плавала золотая пыль.

Театр станции «Элдвич».

Максим шагнул в зрительный зал, как в нереальный сон.

Партер не имел центрального прохода – темно-красные ряды кресел уходили вверх. Над партером нависал широкий подбородок бельэтажа. В декоре чувствовался довоенный лоск, истерика красного и золотого, усиленная обилием зеркал. Сцена полукругом выдавалась в зал.

Максим и Старикан устроились в партерных креслах шестого ряда. Максим жадно ловил детали: зимние облака на заднике, сходящиеся и расходящиеся над сценой отполированные панели, черные плащи, лампы в жестяных отражателях…

Верхний ряд фонарей рассеивал тьму в зале, но глаза Максима не сразу привыкли к тусклому свету. Когда это случилось, он увидел зрителей. В желтых лицах ощущался напряженный интерес. Призраки не шевелились.

Понимая, что в зрительном зале лишь только он один живой, Максим не мог оторваться от сцены. На подмостках возвышалась женщина в темно-зеленом платье. Леди Макбет спустилась во двор замка. Актриса, которая бросилась под поезд после провального спектакля.

Максим хорошо подготовился к этой встрече, вернее, к узнаванию главной героини. Десятки просмотренных в Сети фотографий, сотни прочитанных страниц.

– Я должен был это увидеть, – сказал он шепотом.

Ни вздоха, ни шороха. Даже его собственное дыхание поглотил голос мертвой актрисы. Театральный зал превратился в безмолвный склеп.

Максим впитывал каждый эмоциональный изгиб пьесы, болезненную мрачность эпизодов. Еще минута, максимум две – и он сорвется с места и побежит. Возможно, будет кричать. От страха и восторга. А когда окажется на поверхности, убедит себя в том, что увиденное в театре станции «Элдвич» – не что иное, как вымысел. Вымысел, который сейчас маскируется под реальность и который Максим превратит в Настоящий Сценарий. Призраки существуют… Хорошо, хорошо, так почему бы им не поработать на его будущее?

Максиму чудилось, что над сценой клубится переливчатое сияние. В животе мучительно закололо. Он ощутил нелепое желание позвать Олю, даром что супруга находилась в нескольких километрах, а то и десятилетиях от него.

Еще минута. Две. Три…

«Ищешь финал своего сценария?»

Осветитель направил на леди Макбет луч замогильно-фиолетового света. «Театр – живой», – подумал Максим, парализованный неведомым до сих пор ужасом. Сцену покрывал толстый слой пыли. Слева и справа высились конструкции из ржавых труб. Отполированные панели сходились и расходились, подымались и опускались – в чем смысл этой декорации, кроме как в достижении клаустрофобического эффекта? Ветки Бирнамского леса скребли по красным стеклам фонарей. В тронном зале Шотландии вершились магические ритуалы…

После сцены сомнамбулизма – не страшной из-за неубедительности мертвой актрисы («не видать ей премии Сары Сиддонс») – зрители расщедрились на жидкие аплодисменты: костяное постукивание. Слишком много искусственности в манере игры.

Воздух смердел нечистотами Темзы. Во рту леди Макбет плясал бледно-розовый язык…

Занавес опустился. Максим чувствовал тошноту.

– Вам лучше уйти, – подавшись к нему, проскулил Старикан, – уходите же…

Максим встал. Старикан схватил его за рукав.

– Нет. Останьтесь. Прошу!

Когда снова подняли занавес, леди Макбет стояла на сцене за кафедрой, маленьким столиком на тонких ножках с пустыми полочками.

– Прощальная речь, – шепнул Старикан с таким видом, будто пропустил собственные противоречивые реплики.

– Это ее последнее выступление? – У Максима дрожали руки.

– Оно всегда последнее. И вчера, и завтра.

У мертвой актрисы изменилась осанка. Она сгорбилась, будто от отчаяния, но тут же гордо вскинула голову. Старикан отпустил рукав Максима и положил подбородок на спинку переднего кресла. Он выглядел влюбленным идиотом, грустным и жалким.

– В разное время Ирэн пробовала себя в роли модели, певицы, рекламировала мыло. Она вышла на сцену в двадцать девять лет, небольшие роли в любительских спектаклях. Критики и зрители были не очень к ней благосклонны. Но это не помешало Ирэн получить роль леди Макбет… которая окончательно погубила ее карьеру и жизнь.

Лицо мертвой актрисы преобразилось до неузнаваемости – лоб стал шире, глаза запали и вспыхнули зловещим пламенем, а губы растянулись в плотоядном оскале. Она начала говорить, но Максим не различал слов. В висках стучало, голос призрака слился в страшный для слуха звук.

Что делать, если для фантазии не осталось места?

«Время вышло…»

Максим сошел по боковым ступеням – он обернулся только раз, чтобы убедиться, что взгляд Старикана прикован к сцене, – добрался до нижнего ряда и по поперечному проходу приблизился к двери. Дверь была заперта, ручка противно скрипела. Максим свернул за дощатую перегородку и юркнул в уборную.

Кажется, никто его не преследовал.

За приоткрытой дверью, которую он толкнул, оказалась костюмерная. На полках лежали наряды эпохи Древнего мира, Средневековья, Возрождения… Помещение от пола до потолка было набито заплесневелой одеждой, обувью и шляпами. Нижние ярусы занимали коробки.

Максим пробрался между рядами и остановился у двери, справа от которой высилась деревянная стойка-вешалка. Костюмы на перекладинах выглядели странно: похожий на резину материал, желтоватый, влажный.

За стеной раздался голос мертвой актрисы.

– Ты все-таки привел его! – сказала она.

– Да, – хрипло ответил Старикан, – но не для тебя.

– Что?

– Он нужен мне… я думаю, он подойдет, а ты… ты испортила столько тел…

В следующее мгновение Максим различил ужасные подробности свисающих с перекладин «костюмов». Из горла вырвался придушенный всхлип. Максим дернулся, навалился на дверь и выскочил из гардеробной.

Призраки стояли в дальнем конце узкого коридора.

Максим осознал, что его появление в зрительном зале есть просто очередная примерка… нет, не таланта мертвой актрисы на зрительские реакции… Старикан привел (принес) в театр новый сценический наряд.

Мертвая актриса хищно смотрела на Максима. Мертвенно-бледное лицо, изуродованные щеки, большие, обведенные черными тенями глаза, которые обратились к Старикану, Этану Хиксу. Или Уильяму Терриссу.

– Старый дурак! Бездарность! – зашипела мертвая актриса. – Тебе следовало остаться в сумасшедшем доме!

– Но я… я… – залепетал Старикан.

– Не заставляй меня жалеть о том, что приняла тебя! Что позволила быть рядом!

Платье леди Макбет треснуло, платок слетел с головы, бледное лицо провалилось внутрь черепа, превратилось в огромную пасть с игольчатыми зубами. Старикан поднял к груди артритные руки, его лицо сморщилось от испуга.

– Ты не Террисс, – прошептал Максим. – Ты его убийца. Ричард Принс.

Старикан резко обернулся, словно его хлестнули по спине. Долю секунды Максим видел в глазах призрака остатки былой привязанности – «он действительно проникся ко мне? не пришел на ту встречу, чтобы спасти?» – а потом их затопили безумие и страх.

– Прочь с дороги! – Мертвая актриса оттолкнула Старикана.

Максим неосознанно сжал кулаки. Мертвая актриса сорвалась с места и кинулась на него. Она выбросила вперед бледные руки, которые удлинились и стали полупрозрачными, качнула головой и нетерпеливо щелкнула пастью. Сделай она это секундой позже – скорее всего, откусила бы Максиму лицо. Сомкнутые зубы врезались в его переносицу, в глазах полыхнуло черным, и по губам густо потекло. Однако Максим успел выставить вперед ногу, удар пришелся призраку в живот – а самого Максима отбросило к бетонной стене.

Мертвая актриса прыгнула в его сторону. Холодные пальцы впились Максиму в горло, и призрак прижал его спиной к трубам, которые поднимались к потолку. Максим ударился затылком о ржавый металл, и яркая боль брызнула из сломанной переносицы в череп. Он едва не потерял сознание.

«Это реально, потому что я в это верю? Что…» – мысль оборвалась, словно устыдившись своей неуместности и бесполезности. Задыхаясь, Максим попытался отпихнуть мертвую актрису коленом, схватил ее за руку. Он будто отрывал от горла сырую ветку…

Запах разложения, который он почувствовал еще во время спектакля, окутал его голову, забил горло. Перед глазами плыло, клацающие зубы – длинные, нечеловеческие – приближались.

Неожиданно воздух задрожал от какого-то звука или движения, и голова мертвой актрисы дернулась в сторону. Длинные пальцы разжались. Максим судорожно вздохнул ртом; из носа текла кровь.

Мертвая актриса сделала два неверных шага назад и обернулась. Старикан поднял над головой обломок ржавой трубы, но, судя по лицу, не для того, чтобы нанести второй удар, а чтобы защититься. Мертвая актриса разочарованно зарычала. Затем пронзительно вскрикнула и ударила Старикана наотмашь.

Старикан выронил трубу (возможно, точно так же он выронил нож, которым убил Уильяма Террисса), упал на колени, подполз к ногам мертвой актрисы и вцепился в щиколотки.

– Нет!.. Ты его испортишь… порвешь…

В этот момент что-то окончательно сломалось в фигуре мертвой актрисы, а верхнюю часть черепа будто смяло невидимое колесо.

– Пусти! – завопила она.

Максим развернулся и рванул по коридору. Наверное, так бегут к славе. В Настоящем Сценарии не хватало лишь ясности относительно судьбы главного героя.

Он вылетел в темный туннель, в зловонные тиски арочного свода, и бросился прочь что было сил. Под потолком тускло горели лампы аварийного освещения. Тени вздрагивали, моргали ампутированными веками. Дыхание было порывистым, а видения, проносящиеся перед глазами, – жуткими. В голове звенело, туннель плясал перед отекшими глазами.

Какая участь уготована герою Настоящего Сценария? Предопределено жанром?

Справа и слева мелькали решетки, крышки вентиляционных шахт, металлические ребра, пучки электрических проводов. В горле клокотал невызревший крик. В спину давил бивень чудовища… Максим хлопнул рукой по пояснице. Бивень не исчез, но превратился в фонарик, который Максим сунул за пояс, когда вставал с партерного кресла.

Лампы потухли – не додумал ли он их сам, чтобы не потеряться в переплетении туннелей? – и Максим выключил фонарь. Ноги налились свинцом. Он стал задыхаться и через минуту почувствовал, что замедляется, нет, станция замедляет его, перед глазами плясали пятна крови, в ушах стучало, а холодные пальцы подземщиков тянулись к излому его спины.

Максим закричал и, продолжая вопить, выскочил на платформу. Прямо к распахнутым дверям поезда, в которые упал, точно в вырытую могилу.

Тьма. Кровь. Черное. Алое. Тьма. Кровь…

Пульсирующая пелена сошла, и он понял, что движется. Поезд движется. И в вагоне больше никого нет. Ни «чумных» призраков, ни Старикана, ни его безумной любовницы.

Он подполз к сиденью, уперся лбом в растрескавшуюся обивку, вскрикнул от боли и заплакал. «Прости, Оль, прости… я не должен был …»

Под потолком бились мотыльки электрического света.

Когда глаза высохли, Максим достал диктофон и нажал на кнопку записи.

Через некоторое время он поднялся с колен и, хватаясь за поручни, двинулся по проходу. Диктофон оставил на заляпанном кровью сиденье, ему больше ни к чему – когда закончились слова, стало понятно, что Настоящий Сценарий оказался пустышкой. История о призраках, примеряющих человеческие тела, больше не вдохновляла Максима; пугала до икоты, но не вдохновляла.

Вагон качало, неоновые трубки подмигивали. То и дело щелкали, включаясь, динамики. Лицо опухло так сильно, что Максим мало что видел.

– Едем без остановок, – радостно сообщил голос машиниста.

В тишине между этими репликами Максим добрался до локомотива, протиснулся через узкий, гудящий внутренностями коридор и надавил на дверную ручку. Та подалась, и он шагнул в кабину.

Машинист оборачивается. На Максима смотрят пустые глазницы.

Охотники за привидениями – коротко об авторах историй, вошедших в эту книгу

Михаил Павлов. Прежде чем взять билет на «Адский поезд» и прокатиться на аттракционе с призраком, молодой челябинский автор Михаил Павлов успел отучиться на юриста, поработать дизайнером, отрастить бороду и стать отцом. Рассказы Михаила публиковались в журналах «Мир фантастики», EDITA, Darker, «Млечный Путь», «Найди лесоруба» и других, а также попали в антологии «Темная сторона Сети», «13 ведьм», «Самая страшная книга: Лучшее» и не только. В данный момент Павлов сотрудничает в качестве редактора с порталом Horrorzone, живет в Челябинске вместе с семьей.

Оксана Ветловская. Училась сначала на архитектора, потом на филолога, совмещала учебу с работой дизайнером, иллюстратором, рекламным агентом. Писателем мечтала стать с детства. Дебютная повесть была издана в журнале «Полдень. XXI век», дебютный роман получил премию «Рукопись года». Рассказы Оксаны с завидной регулярностью попадают в ежегодники «Самая страшная книга» – 2018, 2019, 2020 года. В настоящее время трудится над графическим романом, живет и работает в родном Екатеринбурге.

Александр Матюхин. Профессиональной литературной деятельностью Матюхин занялся в конце 90-х и успел выпустить четыре романа и более сотни рассказов в разных жанрах до того, как взял перерыв, чтобы уделить внимание карьере в другой сфере. Вернулся в литературу спустя несколько лет и быстро сделал себе имя как талантливый автор рассказов в жанре хоррора и триллера. Антологии «Пазл», «13 маньяков», «Хеллоуин», «Темная сторона дороги», «Страшная общага» и, конечно же, «Самая страшная книга» разных лет – далеко не полный список публикаций Александра за последние годы. Живет с женой и сыновьями в Санкт-Петербурге.

Майк Гелприн. Провозвестник «пенной волны» в русскоязычной фантастике, Гелприн уже много лет живет в США. Автор бессчетного числа рассказов, опубликованных в десятках, если не сотнях периодических изданий, антологий, авторских и соавторских сборников. Многократный номинант и лауреат таких литературных премий и конкурсов, как «Интерпресскон», «Бронзовая улитка» и «Рваная грелка». В последние годы активно продвигает собственные проекты, в которых выступает автором и/или составителем. Продолжает сочинять истории и для хоррор-антологий, благодаря чему и попал в «13 привидений».

Ольга Рэйн. Еще одна представительница русскоязычного дальнего зарубежья, Ольга родилась в Волгограде, выросла в Краснодарском крае, а живет в Англии. Публиковалась в журналах «Мир фантастики», «Химия и жизнь», Darker, а также в антологиях из серий «Миры Стругацких», «Самая страшная книга» и многих других. Рассказ «Зеркало Муаран», вошедший в эту книгу, принес Ольге победу на конкурсе «Чертова дюжина».

Олег Кожин. Большой поклонник пива и всего, что связано с Ирландией, Кожин родился в Норильске, а живет и трудится в столице Карелии, Петрозаводске. Женат, воспитывает двоих детей. Дебютный роман «Охота на удачу» принес автору в 2014 году премию «Рукопись года». С тех пор у Кожина вышли еще две авторские книги, включая новеллизацию российского фильма ужасов «Рассвет», и несколько десятков рассказов в различных периодических изданиях и антологиях. К изданию готовится антология «Колдовство», где Олег дебютирует в роли составителя.

Елена Щетинина. Журналист, преподаватель, литературный и театральный критик, историк и культуролог по образованию, автор двух десятков научных публикаций, но в первую очередь все же писатель, Щетинина живет в родном Омске, а пишет в основном фантастику и хоррор. Рассказы Елены публиковались в таких журналах, как «Мир фантастики», «Знание – сила», «Уральский следопыт», выходили в антологиях и сборниках. В настоящее время работает над первым авторским сборником в жанре ужасов и мистики для серии «Самая страшная книга».

Парфенов М. С. Уроженец Твери, которого издатели называют «гуру русского хоррора», за пять лет активной литературной деятельности выступил составителем пятнадцати антологий («13 привидений» – шестнадцатая) и автором всего лишь одного сборника («Зона ужаса»). Инициалы использует в качестве псевдонима, чтобы его отличали от писателей-тезок, работающих в других жанрах. Живет с любимой женой и котом в Сочи, планирует в ближайшие годы уделить больше внимания собственному литературному творчеству.

Лариса Львова. В серии «Самая страшная книга» Львова дебютировала с рассказом «Большая и маленькая», вошедшим в альманах за 2018 год. Дальше – больше, истории Ларисы были опубликованы в антологиях «Самая страшная книга 2019» и «13 монстров». Кроме того, автор может похвастаться публикациями в журнале «Химия и жизнь» и альманахе «Полдень 15». Живет в Иркутской области, в городе Ангарске, по образованию – филолог-преподаватель.

Вадим Громов. Уроженец поселка Коммунар Ленинградской области, муж и отец, писатель-многостаночник в том смысле, что пишет практически все – от текстов песен для шансонье до детских сказок. Но хоррор, по собственному признанию автора, занимает в его творчестве особое место: «в последнее время практически вытеснил все остальные жанры и преобладает, преобладает, преобладает…»

Алексей Жарков. Родился в Восточной Германии, живет и трудится в Москве. Жарков пишет как сольно, так и в соавторстве с Дмитрием Костюкевичем, среди его изданных книг два научно-фантастических романа. Около тридцати рассказов озвучены, некоторые переведены на иностранные языки. Активно поддерживает начинающих авторов, являясь с 2012 года руководителем сетевого литературного конкурса фантастики «Квазар», где хоррору уделяется особенное внимание.

Евгений Шиков. Молодой (1988 г. р.) писатель-фантаст из Зеленограда, в последние годы начавший активно писать в жанре ужасов. От многих коллег Шикова отличает то, что хоррор он писал первоначально не для публикации в печати, а для озвучки чтецами-любителями с YouTube. История про третий код также была сочинена для аудиоформата – слушателям ужасов она хорошо знакома, читателям же с творчеством Шикова еще только предстоит познакомиться.

Дмитрий Костюкевич. Житель Бреста (Республика Беларусь) Дмитрий Костюкевич сменил много профессий (сейчас трудится копирайтером и литературным редактором вебзина Darker), но всегда мечтал о карьере писателя. В русскоязычной хоррор-тусовке Костюкевич известен своей любовью к соавторству – например, именно ему принадлежит безумная идея написать один рассказ общими усилиями сразу пяти человек. Однако такие истории, как «Призраки станции „Элдвич“» убедительно доказывают, что Дмитрий на многое способен и как самостоятельный автор.

Благодарности

Низкий поклон людям и сайтам, без поддержки которых эта книга никогда бы не нашла своих читателей.

Редакторы («Астрель-СПб»):

Ирина Епифанова

Александр Прокопович

Медиасеть Horror Web:

horrorzone.ru (Зона Ужасов)

darkermagazine.ru (DARKER)

russorosso.ru (RussoRosso)

Студия «10/09», компания «ФМП Групп»

и лично продюсер Владислав Северцев

Примечания

1

Здесь и далее отрывки из стихотворения Р. Киплинга «Мой мальчик Джек» в переводе Г. Усовой.

2

«Ребенок – глаза матери, душа отца» – эвенкийская поговорка.

3

Страва (англ. Strava) – сервис для отслеживания активности спортсменов с помощью мобильных устройств. Сервис включает в себя приложение, сайт и базу данных сохраненных тренировок. Strava также позиционируется как социальная сеть для спортсменов, где они могут сравнивать свои результаты, ставить цели и общаться.

4

Флайбай (англ. Flyby) – ретроспективная хронология тренировки с указанием того, кто из ее участников выходил вперед или отставал в процессе ее проведения.

5

Gap – зазор, щель (англ.).

6

Система оплаты Oyster (устрица).

Content

13 привидений

Короткая экскурсия в мир потустороннего, или 13 историй о призраках, ставших классикой мировой литературы

Михаил Павлов Билет на «адский поезд»

Оксана Ветловская Псевдо

Александр Матюхин Они кричат

Майк Гелприн Аномалка

Ольга Рэйн Зеркало Муаран

Олег Кожин Чистые руки

Елена Щетинина Был мальчик Джек

Парфенов М. С Вороны в феврале

Лариса Львова Песни олгы

Вадим Громов Вспомнить

Алексей Жарков Страва

Евгений Шиков Третий код

Дмитрий Костюкевич Призраки станции «Элдвич»

Охотники за привидениями – коротко об авторах историй, вошедших в эту книгу

Благодарности

Примечания