Сергей Зенкин

Теория литературы. Проблемы и результаты

© С. Зенкин, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Введение

Эта книга – учебное пособие высшего уровня, предназначенное тем, кто уже имеет базовые знания в теории литературы (например, уже прослушал по ней какой-то университетский курс). По своей задаче оно сильно отличается от вводного курса теории литературы[1]: последний можно уподобить преподаванию языка «с нуля» ребенку или иностранцу, однако совсем иначе будут изучать тот же язык его «носители», в основном уже владеющие им на практике, но желающие глубже разобраться в его грамматике и истории. Действительно, теория литературы – один из дисциплинарных метаязыков науки, отличный от языка-объекта самой литературы, и его устройство требует отдельного описания, анализа его познавательных возможностей. Иммануил Кант разграничивал два способа познания – догматический и критический: первый нацелен на познание мира исходя из надежно установленных предпосылок, а второй – на выяснение именно предпосылок этого познания[2]. Здесь был сознательно избран критический путь – исследование не литературы как сущности (в дальнейшем будет показано, насколько подвижна и трудноопределима эта сущность), а интеллектуальных конструкций, с помощью которых наука пытается ее изучать. Иными словами, наша книга посвящена методологии науки о литературе.

Из этого принципа вытекают три следствия[3].

Во-первых, наша книга не описывает всего, чем занимается теория литературы. Она ограничивается общими, фундаментальными проблемами этой науки и не ставит себе задачу воссоздать эмпирическую картину каждой ее отрасли. Читатель не найдет здесь ни аннотированных перечней стихотворных размеров или риторических фигур, ни аналитического описания различных жанров словесности, ни исторического очерка смены литературных «течений», «направлений» и «школ», ни тем более каких-либо практических рекомендаций для писателя, читателя или критика художественной литературы.

Во-вторых, наша книга не является нормативным изложением теории; поэтому, в частности, в ней отсутствуют однозначные, раз и навсегда установленные дефиниции многих понятий – эти понятия не определяются, а описываются. Такое решение может показаться странным: ведь точность определений справедливо считают обязательным качеством научного мышления и дискурса. Однако в гуманитарных науках, в отличие, скажем, от математики, она является не отправной точкой, а целью исследования; в этом они неожиданно смыкаются с античной философией, которая «подходила к дефиниции как к своему венчающему итогу»[4]. Гуманитарная теория имеет дело с уже существующими, исторически сложившимися понятиями, которые далеко не всегда возникли в науке (часто, например, в литературной критике), а потому не отличаются концептуальной строгостью и чистотой. Задача исследования именно в том, чтобы очистить и прояснить понятие, полученное от традиции, а для этого приходится анализировать его употребление, сравнивать разные его значения и опирающиеся на них теории, чтобы в итоге получить не одну, а несколько параллельных дефиниций. Такое изложение подобно не аксиоматическому рассуждению, а эмпирическому описанию лексемы в толковом словаре.

В-третьих (развивая ту же мысль), наша книга стремится не сводить имеющиеся теоретические идеи в какую-либо стройную и непротиворечивую систему, а, наоборот, показывать методологическую разнородность этих идей и их несводимость воедино. Не стоит задаваться вопросом, какая из них «более верная»: обычно каждая теория, каждый подход имеют свои сильные и слабые стороны, освещают те или иные аспекты предмета, и наука, пока она живет и развивается, не умеет ни привести их к синтезу, ни выбрать из них оптимальный вариант. Итак, наша задача – не упрощать (в педагогических, практических целях) положение дел в теории литературы, а демонстрировать его реальную сложность.

Сложность, о которой идет речь, в немалой степени обусловлена междисциплинарным положением теории литературы. Наиболее продуктивные концепции этой дисциплины связаны с идеями других наук – философии, социологии, лингвистики, семиотики; она разделяет с ними общие понятия и схемы мышления. Нашей целью было как можно лучше показать это взаимодействие, но не смешивать разные дисциплины; поэтому в книге часто излагаются «чужие», не собственно литературные концепции, но в большинстве случаев это изложение выносится в отдельные фрагменты, обозначенные мелким шрифтом и словом «Подробнее». (Таким же способом выделяется и более детальное изложение некоторых теоретических концепций, а также подробные разборы примеров из литературы.) Уделяя много внимания идеям, импортированным в теорию литературы из других наук, мы практически исключаем из рассмотрения обратный процесс – экспорт литературно-теоретических идей в такие недавно сложившиеся дисциплины, как «культурология», «постколониальные исследования», «исследования идентичности» и т. п.

Мы не стремились – да это было бы и невозможно осуществить – равно обозреть все многочисленные школы в теории литературы, существовавшие и до сих пор существующие в мире. Изложение по необходимости тяготеет к нескольким из них, имевшим наибольшее влияние, – таким, как русский формализм, французский и советский структурализм, рецептивная эстетика. Соответственно наша книга, в отличие от некоторых широко известных учебников[5], не образует связной, последовательной истории литературно-теоретической науки, ее школ и направлений; вместо этого мы систематически анализируем одну за другой ряд проблем и категорий, сопоставляя конкурирующие концепции в их изучении. Хорошим образцом такого подхода служит книга Антуана Компаньона[6], которая будет неоднократно цитироваться и использоваться в нашей работе; она, правда, не имеет характера учебного пособия и рассматривает меньшее число проблем в более узкой перспективе. В целом же по своей цели и структуре настоящий труд, насколько нам известно, не имеет прецедентов в мировой литературно-теоретической науке.

В книге цитируется и излагается множество публикаций ученых из разных стран. Разумеется, из каждой работы приходится извлекать лишь некоторые положения, наиболее существенные для рассматриваемой конкретной проблемы. Мы старались не перегружать книгу лишними цитатами и ссылками; используются, как правило, книжные издания теоретических трудов и лишь в отдельных случаях – журнальные публикации. Теоретические идеи хоть и претендуют на универсальный характер, но возникают в определенное время и в определенном месте; поэтому, в целях их исторической локализации, первая ссылка обычно содержит дату написания или первой публикации текста (монографии или статьи), а для переводов иностранных текстов – дату их выхода на языке оригинала, в квадратных скобках; дальнейшие ссылки даются в сокращенной форме. По возможности для цитат используются уже опубликованные русские переводы, иногда – переводы на третьи языки; при цитировании русских версий указывается фамилия переводчика, кроме случаев нашего собственного перевода. Цитаты из классических литературных текстов не снабжаются библиографическими ссылками.

Значительную часть текста книги занимает пересказ чужих идей, и это создает деликатную проблему. Она заключается не в заимствовании идей как таковом – учебное пособие по своему жанру не претендует на оригинальность всех излагаемых в нем концепций, – а в опасности их искажения. Отбор, сокращение, изложение «своими словами» – все эти широко осуществляемые при пересказе операции деконтекстуализируют и перекодируют оригинал, привнося в него смыслы, которых мог не иметь в виду автор. Иногда мы оговариваем такие смысловые сдвиги, но эксплицировать их все значило бы сделать изложение неимоверно громоздким, да это, собственно, и невозможно – всех семантических и логических нюансов не уловить. Кроме того, за пересказом идеи у нас часто следует ее интерпретация – развитие, обобщение, приложение к новому материалу и т. д., что может еще дальше увести от ее изначального содержания. Такие операции обычно отделяются от пересказа специальными маркерами – например, выражениями типа «можно предположить, что…», сигнализирующими о наших собственных гипотезах по поводу изложенной выше концепции. Однако и эти меры предосторожности срабатывают не всегда, и текст книги нередко представляет собой осмос, трудноразличимое взаимопроникновение двух мыслей – излагаемого теоретика и излагающего его труд интерпретатора. Средневековые книжники различали три функции человека, творчески работающего с текстом: «автора», «компилятора» и «комментатора». В нашей книге эти функции чередуются, и если прямые цитаты представляют собой «авторский» текст, достоверно воспроизводящий (пусть и в переводе) мысли цитируемого теоретика, то за текст «компиляторский» (пересказы) и «комментаторский» (дополнения и замечания) всецело несет ответственность автор настоящей работы, включая ответственность за возможные неточности изложения, ошибочные толкования и неоправданные экстраполяции идей. Такая уязвимость интерпретирующего дискурса побуждает к скромности: отчасти именно поэтому мы не ищем у излагаемых авторов мелкие ошибки (которые, конечно, случаются у каждого ученого), останавливаемся преимущественно на сильных сторонах их концепций, а их критику стараемся вести лишь на уровне общих проблем, обрисовывая границы применимости каждой теории. Насколько успешной оказалась такая научная и вместе с тем творческая стратегия – судить читателю, но в принципе она представляется правомерной постольку, поскольку речь идет об интерпретации не застывших догматов, а живых, продуктивных идей.

Книга завершает собой многолетний труд по сбору и систематизации литературно-теоретических идей и понятий. Многие из анализируемых здесь чужих работ ранее рассматривались в рецензиях и обзорах, публикуемых нами в журнале «Новое литературное обозрение»; ряд классических, а также и новых теоретических трудов (например, уже упомянутая монография А. Компаньона) вышли по-русски в наших переводах и с нашими сопроводительными статьями; некоторые фрагменты будущей книги были представлены на конференциях и изложены в научных публикациях[7]. На протяжении ряда лет общая концепция и конкретное содержание будущего учебного пособия «обкатывались» на лекциях по курсу «Теория литературы: Критический курс», читавшихся для аспирантов-филологов Российского государственного гуманитарного университета. Внимательность и взыскательность его слушателей обеспечили первую проверку наших мыслей, а их вопросы и критические замечания позволили в ряде случаев существенно уточнить и обогатить наш текст. Наряду со слушателями лекционного курса, мы выражаем глубокую признательность коллегам, которые в разных формах, устно и письменно, откликались на мысли, изложенные в этой книге, и помогали в их дальнейшей разработке.

Наконец, эта книга стала результатом индивидуального исследовательского проекта «Литературная теория XX века: проблематика и результаты», выполненного автором в Научно-образовательном центре РГГУ в рамках государственного задания № 2014 / 167, проект № 2772.

Глава 1

Критика

§ 1. Картография дискурсов о литературе

Теория и практика изучения литературы исключительно динамично развивались в XIX – XX веках и дали яркие, хоть и неоднозначные результаты. Прежде чем разбирать их конкретные идеи, следует обрисовать их общее положение, их место среди других дисциплин, их основные формы. Такое картографическое описание вообще является эффективным методом изучения культуры: содержание того или иного культурного дискурса или отрасли знания во многом определяется именно их внешней организацией, границами и соседством. Наука должна как можно больше задумываться о собственных пределах – не бросаться очертя голову в поиски «глубинной сущности», а выяснять свои границы, внешние связи, которые могут затем отражаться в связях внутренних. Этот принцип особенно важен для современной теории литературы, для которой исследование внешних характеристик предмета с точки зрения читателя – методологический принцип. В своих наиболее передовых тенденциях она отказывается от интуитивного «вчувствования» и от абстрактной спекуляции, встает на внешне-объективную точку зрения, поэтому ей так важны внешние границы своей собственной компетенции. Методологической притчей может служить эпизод из романа Умберто Эко «Имя розы», где герои исследуют лабиринт библиотеки-культуры: успех достигается не углублением в лабиринт, а тщательным описанием его извне, составлением плана здания, где он расположен.

В дальнейшем изложении мы будем опираться на несколько понятий, описывающих разные виды профессиональной интеллектуальной деятельности, применяемой к художественной словесности. Эти понятия – критика, филология и поэтика (точнее, теория литературы, которая включает в себя также и искусство толкования – герменевтику). Ими обозначаются не составные части науки о литературе и не исторические этапы ее становления; скорее ими задаются три независимые друг от друга логические оси, вокруг которых выстраиваются другие понятия, характеризующие разные способы говорить и думать о литературе. Иными словами, эти три базовых понятия не образуют стройной системы, они сложились исторически, а значит во многом случайно, и поддаются лишь частичному логическому упорядочению – картографии, но не классификации. Среди перечисленных терминов нет слова «литературоведение»: оно неточное, неоднозначное и потому неудобное для концептуального применения[8]; в дальнейшем мы будем избегать его и в качестве общего термина, охватывающего по содержанию все остальные, использовать науку о литературе.

Наука о литературе – деятельность одновременно теоретическая и практическая; выработка общих понятий и моделей сочетается в ней с экспертизой и селекцией конкретных культурных объектов, высказываний, текстов. Сложность в том, что вырабатывать оценочные суждения, определять достоинство произведений, отбирать из них лучшие, формировать канон – все это задачи и самой литературы как социального института, которая включает в себя не только собственно произведения, но и их оценки, их репутацию (см. ниже, § 13). Стало быть, по своей деятельности наука о литературе сближается с изучаемым ею дискурсом и оттого затрудняется в определении своей собственно научной специфики. Ей нелегко «вытащить себя» из собственного предмета, занять по отношению к нему объективную, внешнюю позицию. Свойственные ей саморефлексия, самоописание и самоосмысление – это как раз попытки отделить себя от литературы как таковой.

§ 2. Исторические формы критики

Одну из таких попыток предпринял швейцарский историк литературы и интеллектуальной культуры Жан Старобинский. В статье «Отношение критики» (2001) он наметил гипотетическую трехэтапную (где этапы диалектически вытекают один из другого) историю аналитического мышления о литературе, которое он именует не «наукой о литературе», а критикой – в соответствии с обычным употреблением этого слова во французском языке, но одновременно и подчеркивая оценочную, «критическую» функцию любого знания о художественной словесности[9].

По мысли Старобинского, критика проходит несколько стадий развития, первая из которых еще не содержит ничего собственно научного. Эта, так сказать, «критика-1» – традиционная, хорошо известная нам деятельность, которую мы чаще всего и называем «критикой» и в ходе которой тексты словесности, вообще произведения культуры сравниваются по качеству; она отделяет лучшие тексты от худших, оценивает их и их авторов; древняя культура отражает такую деятельность в мифах о состязании-агоне, которому, как в современном спорте, требуется судья. Такая деятельность может иметь предметом только профанные, светские тексты, поскольку тексты священные по определению не подлежат оценке и критическому суждению. Поэтому критика как особый вид культурного дискурса может исторически возникнуть лишь в более или менее обмирщенной культуре, где религиозность не охватывает всех сфер жизни. Ее первой функцией становится отбор собственно художественного материала, отделение художественных текстов от нехудожественных (или от плохих художественных) – формирование корпуса литературы как таковой. Такая критика – неотъемлемая часть литературы, необходимая литературе для самоопределения.

Второй этап эволюции – то, что по-русски называют «критикой текста» или «текстологией», а в европейских языках то же понятие часто покрывается термином «филология», который в русском языке может означать вообще любые исследования словесности, включая лингвистику[10]. Эта вторая форма критики тоже возникла в античности, но получила особенно мощное развитие в эпоху Возрождения, когда сошлись сразу два стимула к этому развитию: идейная установка на возрождение полуутраченной античной культуры и техническая революция – изобретение книгопечатания, благодаря которому приняло массовые масштабы тиражирование текстов и остро встал вопрос о выборе верного текста памятников прошлого для переиздания. Филология («критика-2») продолжила оценочную работу, которой занималась «критика-1». Филологическая работа – изначально тоже отбор, оценка и отбраковка, только этим операциям подвергаются не сами тексты, не целостные произведения, а версии этих текстов или даже их отдельных фрагментов. Текст доходит до потомков в разных вариантах, нередко искажается разного рода ошибками, и задача филолога – выбрать или составить из этих вариантов правильную, каноническую версию.

На третьем этапе возникает новейшая деятельность свободной интерпретации, которая, отказавшись от представления о незыблемости текста или его смысла, стремится истолковать этот текст по-новому; ее суждения и прочтения приобретают творческий, «учредительный» характер. Ее задача – обогащать текст современными интерпретациями, вычитывать в нем (а бывает, что и «вчитывать» в него) нечто новое. Для этого есть разумные основания: у нас ведь больше исторического, культурного опыта, чем у первых читателей, у нас более сложные инструменты мышления, поэтому мы можем извлечь из текста больше, чем наши предшественники. Но такая «смыслоучредительная» «критика-3» нуждается в самоконтроле – в новой селективной деятельности, подвергающей отбору уже не тексты, не их версии, а их критические интерпретации. Для этого – здесь мы продолжаем мысль Старобинского – возникает «критика-4», которая занимается сравнительным анализом, оценкой, а при необходимости и отбраковкой смыслов, возникающих при критических прочтениях текстов. Эта последняя форма критики приблизительно соответствует тому, что называют поэтикой (а иногда и теорией литературы).

Можно сделать три общих замечания по поводу этих форм критики. Во-первых, исторически они не сменяют одна другую, а прибавляются одна к другой, то есть возникают в разные исторические эпохи, но затем продолжают жить параллельно. В частности, в наши дни сосуществуют все четыре перечисленные формы: и вкусовая критика новых произведений (в газетных и журнальных статьях), и филологическая критика старых текстов (в научных трудах и академических, «критических» изданиях памятников), и интерпретация классики (в статьях, монографиях, учебных курсах), и теоретическая критика интерпретаций (в специальных работах по теории). Во-вторых, во всех своих формах критика, вообще говоря, работает не с целостным корпусом словесности, а с некоторой его частью. В самом деле, задача «критики-1» именно в том, чтобы выделить из этого корпуса тексты, которые составят классический канон, а остальные отбраковать и забыть; три следующие формы критики, «критика-2», «критика-3» и «критика-4», изначально занимаются уже только этим каноном или, во всяком случае, опираются прежде всего на него. Их реальным объектом является не литература вообще, а только «хорошие», классические тексты, то есть этот объект определяется не по независимым, чисто научным критериям, а с учетом традиций самой литературы. В-третьих, по ходу своего развития критика все более отдаляется от проблем языка. «Критика-1» непосредственно работает с языком и своей селекцией текстов, параллельно с канонизацией литературы, способствует его нормализации; типичная форма ее оценки – «это хорошо (или плохо) написано». Для филологической «критики-2» глубокое знание языка тоже важно, но уже лишь как промежуточное звено, инструмент, помогающий выделить или сконструировать наиболее достоверную версию текста. «Критика-3» работает с языком еще более опосредованно, в ней главное – создать и обосновать содержательную интерпретацию текста, опору для которой часто дает не столько сам язык, каким написан текст, сколько его философские, социально-исторические, политические и т. п. смыслы. Еще более абстрактно мыслит теоретическая «критика-4», и при своем развитии в XX веке она все больше отступает от «филологической» концентрации на отдельном слове и вообще на словесном материале (например, учитывает телесные и социальные аспекты литературного творчества и восприятия).

§ 3. Филология

Как уже сказано, критика второго рода исторически именуется филологией. Долгое время она оставалась скорее искусством, чем наукой, не входила в круг университетского образования и практиковалась отдельными эрудитами и их сообществами. В европейской традиции она сложилась в эллинистическую эпоху, а позднее, в средние века, практиковалась особенно в бенедиктинских монастырях, потому что этот монашеский орден систематически занимался сбором и хранением рукописей, книг, памятников словесности. Были выработаны навыки сохранения, точного воспроизводства (то есть переписывания) текстов, а стало быть и их понимания и исправления.

В качестве настоящей научной дисциплины филология начала складываться в романтическую эпоху, когда немецкий филолог-классик Фридрих Август Вольф в «Пролегоменах к Гомеру» (1795) выдвинул задачу создания интегральной историко-филологической науки, способной описать своими методами все богатство культуры, духовной жизни народа в определенную эпоху; непосредственно речь шла о воссоздании античной культуры. Научные амбиции общей филологии были связаны с успехами общего языкознания, которое вместо нормативно-кодифицирующих описаний того или иного современного или древнего языка занялось сравнительно-историческим изучением разных языков, ветвящихся, как предполагалось, от общего корня (в частности, для индоевропейских языков такой корень искали в санскрите). Каждый язык сложен и подобен живому организму; через его «внутреннюю форму», через его строение и развитие можно постичь всю культуру, весь духовный мир того или иного народа.

Подробнее. Внутренняя форма – одно из важнейших понятий немецкой философии и гуманитарных наук XIX века. Вильгельм фон Гумбольдт ввел его в работе «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества» (1830–1835). Вероятным источником этой идеи можно считать кантовское понятие «априорных форм чувственного восприятия» (пространства и времени) – то есть таких форм, которые, в отличие от внешних форм вещей, сами не подлежат опытному познанию, например наблюдению, а образуют внутренний аппарат этого познания. Сходным образом Гумбольдт отличает внутреннюю форму языка от его объективно наблюдаемых форм (например, звуковых) и определяет ее как «чисто интеллектуальную сторону языка»[11], от которой зависит связь звука со смыслом и образование самого этого смысла. В другом месте своей работы Гумбольдт подчеркивает подвижно-творческий характер языковой формы: «она представляет собой сугубо индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства»[12]; уже в XX веке Ноам Хомский использовал эту идею формы как языкотворчества, разрабатывая свою теорию порождающих структур в языке. Внутренняя форма – это наиболее глубинное основание различий между языками, источник языковой относительности; в позднейшей лингвистике этот принцип относительности описывается «гипотезой Сепира – Уорфа». Частным аспектом внутренней формы языка является внутренняя форма слова – особенный для каждого языка способ образования отдельного слова, его отношения с родственными словами (этимология), специфическая структура понятия, которое с этим словом связывается. Идея внутренней формы слова оказалась востребованной в позднейших теориях языка; в Германии вслед за Гумбольдтом ее разрабатывал Хейман Штейнталь, в Российской империи – украинский филолог Александр Потебня, а после революции – философы Густав Шпет, Павел Флоренский, Владимир Бибихин, пытавшиеся применить ее к анализу не только языка и мышления, но и поэтического творчества (см. ниже, § 26).

На такие воззрения и опиралась филология XIX века, фактически мыслившая себя как культурологию в современном смысле слова. Она как бы превосходила себя: ставила своей задачей не просто критику версий старинных текстов, но и добычу всеобъемлющего, всестороннего знания о культуре прошлого. Тем самым наука о литературе с самого своего возникновения заявила о себе как историческая наука. Забегая вперед, можно отметить, что вслед за ней и современная теория литературы должна объяснять историческую эволюцию, служить теорией истории литературы.

Филологическая история литературы отличается от «просто» истории – скажем, военной или экономической (зато сближается с некоторыми тенденциями в истории идей): она имеет дело с живым, поныне актуальным материалом. Историография обычно занимается завершенным, ушедшим в прошлое, тем, что стало «достоянием истории»; историки неохотно изучают современность и даже порой склонны считать такие занятия профанацией науки. Напротив того, история литературы работает с материалом, который хоть и возник в прошлом, но переживается нами как актуальная, фундаментальная часть нашего нынешнего духовного опыта. Изучаемые ею тексты мы читаем и перечитываем до сих пор (пусть даже по обязанности в школе), и они по сей день открываются нам новыми сторонами. Такие тексты называются классикой – они написаны давно, но не умирают, а продолжают жить в современной культуре, что и выражается в их систематическом изучении. Подтверждается замечание, уже сделанное выше: по идее, филология должна была бы работать со всем массивом литературного наследия, но фактически выбирает из него ограниченный корпус текстов, который преподается в школах и университетах. В своей работе она, часто не обдумывая этого специально, опирается на классический канон. Между тем создание канона, напомним, – это функция самой литературы и критики (в смысле «критики-1»), то есть филология продолжает, подтверждает собою работу самой литературы.

В XIX веке дисциплинарным партнером и конкурентом филологии служила философия, особенно та ее область, которая называлась эстетикой. В наши дни эти две дисциплины далеко разошлись и не всегда хорошо понимают друг друга (пример – критика филологии в эстетике Михаила Бахтина и его неоднозначная репутация в среде современных филологов); а сто лет назад они разными способами исследовали один и тот же объект – художественную словесность. Классическая эстетика пыталась объяснить искусство, включая искусство словесное, с помощью понятия красоты, которое все труднее было применять к реалистическому, а позднее и авангардному творчеству современной эпохи. Эта спекулятивная эстетика носила эссенциалистский, а значит нормативный характер – искала идеальной сущности искусства и его отдельных видов и жанров, тогда как филология занималась позитивным описанием множественных исторических реальностей. Немецкий филолог Вильгельм Шерер писал:

Прежняя поэтика и эстетика были принципиально предвзяты; направление филологии исключало предвзятость. Те искали настоящего эпоса, лирики, драмы; филология пыталась уяснить себе различные роды эпоса, лирики, драмы[13].

Философская эстетика выработала высоко обобщенные категории, позволявшие выводить из логического абсолюта конкретные возможности художественного творчества. Ее грандиозные системы XIX века, такие как эстетика Гегеля, – по крайней мере в той их части, что касалась словесного творчества, – некоторое время могли служить для филологии «теорией», заменяя собой то, что позднее стало «теорией литературы». Эмпирически же компетенция филологии охватывала всю сферу конкретного словесного воплощения, реализации общих категорий эстетики. Все исторические, психологические, социальные и прочие обстоятельства жизни того или иного народа так или иначе отражаются в произведениях его словесности, преломляясь через его язык, и филология толкует это преломление как выражение культурного архетипа данного народа, свойственного ему способа познавать мир (в такой редукции художественного творчества к познавательной функции сходились многие выдающиеся филологи XIX века – например, Александр Веселовский и Александр Потебня). Чтобы понять этот культурный архетип, перспективнее всего изучать не столько законы, религиозные памятники, исторические хроники, мемуары и т. д., сколько песни, драмы, эпические поэмы (позднее – романы), так как в художественном творчестве дух народа выражает себя наиболее глубоко и свободно.

С такими надеждами филологи XIX века приступили к исследованию не только древних, но и современных литератур. В романтическую эпоху изучение своей культуры, литературы своего народа приобрело важнейшую политическую функцию. В это время окончательно оформились основные европейские нации, а нация определяется прежде всего своим самосознанием: ее главный объединяющий фактор – не общий расовый или этнический тип, не совместное проживание на некоторой территории, не общая государственная история, а самоидентификация людей, то есть их принадлежность к общей культуре, что позволяет им осознавать себя, скажем, «немцами» или «итальянцами» даже в отсутствие единого национального государства. В этих условиях литература и язык воспринимаются как средство национального самосознания, которые следует изучать и развивать для формирования и поддержания своей национально-культурной идентичности. Идея обучать детей в школах «родной речи», родной литературе возникла именно в ту эпоху. Тогда же и в университетах возникают «филологические факультеты» (или «факультеты словесности», как они называются на некоторых языках), соединяющие изучение языка и художественной литературы. При всей эпистемологической нечистоте задач новой филологии, соединявшей научно-исследовательские моменты с культуростроительными и идеологическими, она была попыткой заново связать литературу и язык как две неразрывные части национальной культуры. В XIX веке филология стала престижной, общественно необходимой наукой, хранительницей сокровищ национального самосознания. Филолог выполнял великую миссию, представление о которой дошло до наших дней, проявившись, например, в высоком культурном статусе, каким обладали российские филологи в позднесоветскую эпоху. В коллективном воображении сложилась идеальная фигура такого ученого: это человек огромной эрудиции, знающий все слова, его обучение растягивается на всю жизнь, и он может выступать не только учителем языка, но и учителем жизни.

Однако эта филологическая утопия, возникшая в эпоху романтизма, очень быстро начала давать трещины. Стали появляться симптоматичные фигуры «беглых» филологов, порывающих с собственной дисциплиной и уходящих на другие дисциплинарные поля. Замечательным примером служит Фридрих Ницше: он получил филологическое образование и некоторое время преподавал филологию в Базельском университете, но скоро отошел от этой науки и вступил в противоборство со своими бывшими коллегами[14]; из филолога он сделался философом, правда философом неакадемического, эссеистического толка. А в XX веке от филологии стала постепенно отмежевываться лингвистика: она ориентируется на изучение речевой коммуникации, живого (прежде всего устного) взаимодействия людей посредством слов, тогда как классическая филология неявно исходила из «установки на изучение мертвых чужих языков, сохранившихся в письменных памятниках»[15].

Филологическое исследование литературы, размежевавшись с эстетикой, дрейфовало от обобщающих историко-эстетических построений к позитивистскому сбору всевозможных (не только языковых) фактов культуры, все меньше претендуя на крупные обобщения. В некоторых языках и научных традициях различаются понятия история литературы и литературная история. История литературы создает целостную картину развития национальной или мировой словесности или тех или иных ее форм в течение какого-то периода: можно, например, писать историю жанровых форм, историю стилей, даже историю «творческих методов» (другое дело, что само понятие «метода» в литературе сомнительно). История литературы стремится к генерализации, к построению масштабных эволюционных моделей (см. § 37); в этом она наследует интегральной филологической программе. А литературная история – это более эмпирическая деятельность по изучению сопутствующих обстоятельств литературного произведения. Такая позитивистская литературная история, занятая конкретными фактами, получила широкое развитие в разных странах; сегодня именно она чаще всего приходит на ум, когда говорят о работе «историков литературы».

История литературы нацелена на понимание целостного смысла текстов и целых культур, которые составляются из этих текстов; а литературная история скорее ориентируется на причинное, как правило частичное объяснение этих текстов. Эпистемологическая оппозиция понимания и объяснения, обоснованная в конце XIX века Вильгельмом Дильтеем, в значительной степени помогает уловить разницу двух историко-филологических дисциплин. Одна из них старается углубляться в смысл, а другая ищет причину; первая отвечает на вопрос: «что значит текст?», вторая – «почему он возник, почему стал таким?». Первая сосредоточена на необходимых, закономерных факторах эволюции, обусловливающих смысл текстов, а вторая более или менее явно признает приоритет факторов случайных, зачастую внелитературных, внеязыковых и внесмысловых. Поэтому история литературы обычно задается вопросом об эпохальных проблемах, которые решает литература (таких, как «становление личности» в культуре), а литературная история предпочитает выяснять творческую историю текста, конкретные прототипы его персонажей и сюжетных событий, рассматривать биографию художника как источник (причину) его творчества и т. д. Литературная история меньше, чем история литературы, озабочена связью литературы с языком, его глубинной структурой и эволюцией: язык в ней инструментализируется, это не самостоятельный объект изучения, а средство, которое можно использовать и отбросить. Позитивистскому историку литературы часто интересен не столько язык, сколько внеязыковой контекст, и он чувствует себя в своей компании не среди лингвистов, а среди историков. В библиографии к его трудам может не оказаться ни одной книги или статьи по языкознанию, зато вполне вероятно встретить там работы по социальной, гражданской истории, истории культуры, истории искусства. Развитие социологии во второй половине XIX века также способствовало этому отходу исследования литературы от собственно филологических задач: социологизирующая наука о литературе объясняет развитие последней не имманентным, требующим смыслового понимания становлением языка и культуры, а внеязыковыми и внекультурными по своей природе процессами, происходящими в обществе. Один из примеров такой объяснительной теории – марксистская теория классовой борьбы. В своем применении к изучению литературы (у Поля Лафарга или Георгия Плеханова) она пыталась заново связать генерализующую тенденцию «истории литературы» с эмпиризмом «литературной истории», отдавая преимущество социальным детерминациям художественной словесности и постулируя гетерономную теорию литературного развития, обусловленного извне, материальными факторами социального бытия. В своей ранней и радикальной формулировке она сводила все формы общественного создания к внешним определяющим факторам, отрицая за ними какую-либо собственную историю:

Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития[16].

Как уже сказано, данная тенденция в развитии филологии сближает ее с историографией. У филолога и историка разное отношение к тексту, хотя они оба имеют дело по большей части именно с текстуальными документами и памятниками прошлого. Дело историка обработать документ – в историографии это называется «критикой текста», – выделить в нем достоверные факты, отбросить все остальное и дальше оперировать только этими проверенными фактами, уже вне исходного текста: «Текст источника подлежит исторической критике, которая по мере своего движения устраняет текст. Если он плохо рассказывает о событиях, он не нужен; если хорошо рассказывает, он тоже нужен недолго, потому что можно переходить к событиям»[17]. Филолог же интересуется текстом постоянно и бесконечно, не смущаясь его зачастую «заведомой вымышленностью», находя в нем не замеченные ранее смыслы и перетолковывая его вновь и вновь. И филолог, и историк часто составляют комментарии к текстам, но тот комментарий, который создают историография и позитивистская литературная история, – это в значительной мере описание и пояснение несловесных фактов, к которым отсылает текст: фактов, о которых он сообщает (например, если это исторический роман), фактов, которые могут за ним скрываться (например, жизненных обстоятельств автора), фактов его собственной истории (как он был задуман, как возник, как публиковался, редактировался, цензурировался и т. д.). Такой гетерономный подход к литературе и по сей день весьма влиятелен в науке о ней, особенно в популярных работах и изданиях классических текстов; его элементарной формой являются широко распространенные «комментарии к именам собственным», отсылающие к внетекстуальной, внесловесной реальности. В более специальных трудах он уравновешивается исследованиями интертекстуальности (цитат, реминисценций), возвращающими литературный текст в литературный или, во всяком случае, текстуальный контекст.

Конвергенция филологии с историографией показывает, что филология в своем развитии повторяет путь критики, описанный Жаном Старобинским. Начав с глубокой озабоченности языком, его внутренним строением и его основополагающей функцией в составе национальной культуры, она затем постепенно отходит от языковых проблем; в своей позитивно-фактографической форме она все менее является филологией, все менее «любит слово». Сегодня сосуществование под одной факультетской крышей, под общим названием «филологии» двух разных дисциплин – науки о литературе и лингвистики – это во многом анахронизм, объясняющийся тем, что студентов, изучающих литературу, необходимо основательно обучать иностранным языкам. На деле практическим лингвистам редко требуются углубленные познания в литературе, и, наоборот, историки литературы зачастую учат (если учат) языки лишь для ознакомления с зарубежными научными публикациями, не пытаясь вникать во «внутреннюю форму» каждого из этих языков.

§ 4. Поэтика

Идея научно изучать художественную словесность не есть что-то очевидное и от века существовавшее. Наука о литературе гораздо моложе, чем сама литература; как оформленное институциональное предприятие она складывается лишь в XIX веке, вместе с программой интегральной филологии. До тех пор в школе и университете «литература» не изучалась как отдельный предмет. Изящную словесность, ее тексты и законы преподавали иначе, под названием риторики[18].

Аристотель определял риторику (в одноименном трактате) как искусство убеждения. Ее предмет – коммуникация, и этим она отличается от философии как способа познания; философия доискивается до истины, а риторика работает с мнениями, заботясь не столько об их истинности, сколько о практическом успехе. Она шире художества и нужна всем, кому приходится кого-то убеждать: проповедникам, преподавателям, политикам, адвокатам, рекламным агентам и т. д. Согласно другому определению, восходящему к поздней античности, риторика – искусство изящной прозаической речи, красноречия. Каждое из этих определений отражает одну из сторон реальной риторической практики, которую разделяли на три жанра: судебный, политический и эпидейктический (хвалебный). Судебный и политический жанры описываются первым, функциональным определением риторики (оратор стремится в чем-то убедить судей или членов собрания), эпидейктический жанр – скорее вторым, формальным определением (задача ритора – не практическое убеждение, а эстетический эффект).

Риторика была одним из двух традиционных способов описания словесности, который, подобно филологическому, возник в античности и продолжал существовать в средние века и в эпоху Возрождения. Как уже сказано, филологическим исследованием текстов занимались в Европе монахи-бенедиктинцы; а в XVI веке возник еще один монашеский орден, который также уделял большое внимание работе со словом, но работал с ним по-другому: он занимался систематическим изучением словесности не с целью сбора и изучения старых памятников, а с целью производства новых текстов. Это был орден иезуитов, который, независимо от своей дурной политической репутации, внес большой вклад в развитие европейской риторики. Иезуиты разработали и преподавали практическое учение о словесности как изящной, правильной, убедительной речи. С этой целью орден создал сеть учебных заведений, которые до сих пор существуют в странах Европы и в которых особое внимание уделяли словесному искусству – учили писать и говорить. Итак, задолго до возникновения современной науки о литературе у нее уже были две предшественницы: бенедиктинская филология и иезуитская риторика.

Подъем новой, интегральной филологии в XIX веке нанес сильный, почти смертельный удар риторике. Риторика была скомпрометирована, в большинстве стран надолго изгнана из учебных программ, и само это слово получило знакомый нам уничижительный смысл «пустой, ложной, аффектированной велеречивости». Ее место в школе и университете заняли филологические дисциплины – история литературы и «пристальное чтение» (англ. close reading) или «объяснение текста» (фр. explication de texte). Если риторика учила писать, то эти новые науки учат читать. Изучивший риторику должен был уметь производить новые тексты, включая художественные и стихотворные: в риторических классах учеников заставляли писать изложения, сочинения, стихи, в том числе на древних языках. А цель истории литературы, как она сложилась в XIX веке в качестве учебной дисциплины, – не производить новые, а понимать, интерпретировать классические тексты. Историку литературы не обязательно самому быть писателем, у него другая задача – не просто ценить красоту классического памятника, но и выяснять его место в историческом развитии, либо в рамках обобщающей исторической схемы, либо в контексте более или менее случайных фактических обстоятельств. Этот поворот от автора к читателю, постепенно совершавшийся в XIX – XX веках, имел большие последствия для дальнейшего развития науки.

Как уже сказано, в своем развитии история литературы постепенно отступает от собственно филологических задач, уделяя все меньше внимания языковому, словесному аспекту литературы. Реакцией на такое «обессловеснивание», а равно на растущую произвольность идеологических и биографических интерпретаций литературы, стало появление в XX столетии нового научного дискурса, который унаследовал многие идеи традиционной риторики и получил название теории литературы. Ее специфической чертой стал повышенный, часто критический интерес к вопросам языка. Современная теория литературы – не отвлеченная рефлексия, как философская эстетика XIX века, она опирается на позитивно-технические исследования языка. Их метод отличается от метода сравнительно-исторического языкознания; соответственно и современная теория литературы не отказывается вовсе от эволюционных моделей, но мыслит литературную эволюцию не по аналогии с развитием живого организма, а как процесс взаимодействия и преобразования функциональных систем. Кроме того, она широко использует не свойственные филологии XIX века синхронические модели, описывающие не эволюцию, а единовременное состояние литературы и культуры (см. § 37–40).

Источниками, поставщиками таких моделей послужили для нее структурная лингвистика и общая наука о знаках – семиотика. Эти две дисциплины заложили фундамент новой теории литературы; благодаря им художественную словесность стали рассматривать как подсистему общей системы языка, которая, в свою очередь, образует подсистему всей знаковой деятельности людей. Если классическая риторика описывала тексты главным образом в категориях стилей и фигур (см. § 26–27), то новейшая теория литературы, которую иногда характеризуют как неориторику, показывает, какую роль в формировании литературного смысла играют вторичные знаковые процессы (метаязык, коннотация), речевые акты (высказывание как действие – феномен, впервые описанный аналитической философией, но ныне широко исследуемый и за ее пределами), диалогическая речь (различные формы «чужого слова» и «непрямого говорения»). Она рассматривает художественное произведение как сложно закодированное высказывание, где с помощью слов создается новая действительность, активизируются неявные смыслы культуры, взаимодействуют различные ее субъекты и языки. Наука, занятая описанием таких языковых и метаязыковых процессов в художественной литературе, – уже не филология, не история литературы, не эстетика; тем более она не совпадает с философией или социологией.

Одним из первых, принципиально важным этапом становления этой новой дисциплины стала деятельность русской формальной школы в 1910–1920-х годах. В своих статьях и манифестах она декларировала задачу спецификации литературы, определение того качества литературы, которое отличает ее от всех дискурсов. Наука о литературе, согласно такой программе, не должна заниматься фактами психологии, истории, экономики и т. д.: разумеется, они упоминаются в текстах художественной литературы, как и во многих других текстах, но не образуют их специфического качества, исследовать их – дело других наук.

Такая спецификаторская установка русского формализма, в дальнейшем усвоенная и западной теорией литературы, позволила восстановить союз между наукой о литературе и наукой о языке. Возрождая на новой концептуальной основе методологическую программу классической филологии, теория литературы XX века попыталась вновь связать литературу и язык на уровне их общих глубинных структур. Выделив обобщенную структуру языка, можно далее изучать его бытовое, научное, философское, художественное применения – они мыслятся как частные подсистемы в системе общенационального языка. Одной из таких подсистем является и литература; в ней действуют все общие законы языка, но кроме того добавляются еще и специфически художественные законы и структуры, которые, однако, по своему характеру аналогичны языковым. Поэтому современная теория изучает литературу на тех же основаниях, с помощью тех же методов, понятий и схем, что и обычную нехудожественную речь.

В рамках теории литературы взаимодействуют и порой конфликтуют две несовпадающие традиции, каждая из которых восходит к старинным, гораздо более давним практикам работы со словом. Это поэтика и герменевтика. Иногда их различают как рассмотрение текста со стороны его производителя (писателя, поэта) или со стороны его потребителя (читателя, критика). Но их глубинные отношения еще богаче.

Термин «поэтика» восходит к одноименному сочинению Аристотеля, до сих пор широко используемому в теоретической рефлексии о литературе. На протяжении многих веков этот термин обозначал аналог риторики, от которой поэтика отличалась по предмету: она трактовала о стихотворной речи, а риторика – о прозаической. В отличие от риторики, этот род знания был слабо институционализирован в научно-образовательной системе (то есть мало преподавался) и в значительной степени поддерживался высказываниями самих поэтов об искусстве[19]. Новый расцвет поэтики в XX веке совпал с возникновением структурной лингвистики и реабилитацией риторики: все эти дисциплины занимаются объективным, «техническим» описанием словесных текстов. Сегодня граница между поэтикой и риторикой проходит не через различие поэзии и прозы, а через понятие литературности (художественности): поэтика сосредоточивается на изучении художественных текстов (поэтических, прозаических, смешанных), риторика же занимается разными видами нехудожественного дискурса (журналистского, политического, рекламного и т. д.). Но граница эта зыбкая, и, как уже сказано, теорию художественной речи могут называть «неориторикой».

Что касается герменевтики, то это не научная дисциплина, а скорее метод или искусство, подобно тому как искусством долгое время была филология: герменевтика – это искусство понимания, толкования текстов. Она нередко рассматривается как один из методов науки о литературы, хотя ее главными теоретиками были не филологи, а философы: Фридрих Шлейермахер, Мартин Хайдеггер, Ханс Георг Гадамер, Поль Рикёр. Восходя к древнейшим практикам библейской экзегезы, она изначально занималась текстами не художественными, а священными и законодательными; в этом она отличалась от «критики-1» по Старобинскому, которая применима только к текстам профанным, не-основополагающим и допускающим разные оценки. Герменевтическому изучению подлежат особо важные тексты, которые передаются из поколения в поколение; они требуют не просто сохранения и восстановления изначального смысла (это задача филологии, «критики-2»), но и новых истолкований («критики-3»). Например, религиозный или государственный законодатель, издавший когда-то закон, не мог предвидеть, в каких новых обстоятельствах этот закон будет работать, и рано или поздно возникает вопрос, как этот закон изменить, исправить или заново истолковать, для чего нужно лучше уяснить исходное намерение законодателя. Подобные задачи и решает герменевтика. Поскольку же в новоевропейской культуре в число важнейших текстов национальной и мировой традиции попадают классические художественные произведения, то герменевтический метод применяется и к ним.

Подробнее. Поэтика и герменевтика соотносимы с риторической и философской традициями исследования литературы. Так, Морис Бланшо, продолжая размышления Мартина Хайдеггера об искусстве, считал задачей «критики» (в его понимании – герменевтики) не контекстуализировать произведение в духе филологии, а, наоборот, извлекать его из всякого контекста, создавать вокруг него «доброкачественный вакуум», в котором «безмолвное и незримое литературное произведение как раз и обретает свое подлинное бытие»[20]. Современный германо-французский исследователь Михаэль Кольхауэр описал целую серию понятийных оппозиций, по которым различаются традиции изучения литературы, ориентирующиеся на поэтику (во Франции) или на герменевтику (в Германии): critique / Wissenschaft, traité / theorie, valeur / Wertung, commentaire / Deutung, enseignement / Literaturdidaktik и т. п.; смысловые различия между этими параллельными, казалось бы, терминами в двух национальных культурах соответствуют их преимущественной установке на опыт писателя или читателя (scriptor versus lector)[21].

Расхождение между поэтикой и герменевтикой как двумя разными способами изучать текст выявилось в методологической дискуссии, которая состоялась во франкоязычных странах в середине 1960-х годов, в героическую эпоху становления новой теории литературы. Среди ее участников были Жан Старобинский, Жерар Женетт, Ролан Барт.

В первоначальной версии (1967) уже упомянутой выше статьи Старобинского «Отношение критики» «критикой» фактически называлась именно герменевтика[22]. Автор рассуждал так: задача критика / герменевта – целостное постижение смысла, он должен понять произведение как тотальность. В его распоряжении имеются частные «техники», помогающие это делать: философия, лингвистика, поэтика, – которые находят в тексте свой собственный материал, дают ценные описания отдельных его элементов и структур, но не претендуют на целостное его понимание. Каждая из них вычленяет из текста лишь один свойственный ей аспект. Ни одна из них не может задать алгоритм для перехода от одного аспекта к другому, ни одна техника не умеет сама вывести нас к другой технике. Такое движение между ними регулируется уже не абстрактной методологической программой, а личностным, рискованным творчеством критика, которое Старобинский обозначает как критический путь. Критик уникальным, присущим только ему путем проходит через разные технически точные, но и технически безличные описания текста. Из них он составляет свое уникальное прочтение, которое уже не может быть вполне точным и всеобщим, будет принадлежать лично ему.

Подробнее. Одной из частных форм критического пути является герменевтический круг – традиционная схема понимания, состоящая из трех стадий, причем первая и третья стадии смыкаются друг с другом в круговом движении. Сначала толкователь интуитивно составляет себе некоторое общее, предварительное представление о смысле текста – оно так и называется предпониманием. На втором этапе он начинает проверять и уточнять это предпонимание, расчленяя текст на отдельные аспекты и компоненты и анализируя каждый из них по отдельности. На третьем этапе он возвращается от анализа к синтезу – снова к целостному пониманию, но уже не предварительно-интуитивному, а подкрепленному всеми данными, полученными от аналитически точных технических исследований текста. Окончательное синтетическое понимание может сильно отличаться от предпонимания, они сходны лишь тем, что оба являются целостными. Но если бы не было предварительного понимания, не были бы возможны и дальнейший анализ и окончательный синтез: мы не сумели бы определить общие рамки, в которые будут вписываться отдельные частные аспекты текста. Итак, герменевтический круг – один из примеров того, что Старобинский называет «критическим путем»; сама же герменевтика – это искусство, а не наука, потому что в нее глубоко вовлечена сама личность толкователя.

В те же годы французский структуралист Жерар Женетт вступил в диалог с герменевтикой с позиций поэтики, предложив заключить методологическое соглашение между этими двумя подходами к тексту – разделить между ними материал литературы[23]. Герменевтике можно отдать тексты, которые интуитивно (пусть и не очень точно) понятны каждому носителю нашей культуры. Однако бывают и тексты другого рода, которые на наш сегодняшний взгляд темны, – это тексты древние, инокультурные, написанные в принципиально иной ситуации, в ином контексте, для иных читателей; таковы мифы, фольклор, памятники архаических и экзотических литератур. В них изначально был смысл, но сегодня для нас он потерян, забыт и невнятен. Предпонимание подобного текста невозможно или, по крайней мере, затруднено. Именно к такого рода текстам и должен применяться объективный анализ поэтики, реконструирующий смысловые структуры без опоры на чье-либо субъективное предпонимание. Проще говоря, герменевтический метод подходит для работы со «своими» текстами, которые нам уже более или менее прозрачны, он позволяет обогатить и уточнить наше понимание их; напротив того, «чужие» тексты приходится изучать безличными методами структуральной поэтики.

Позднее, углубляя свою мысль, Женетт противопоставлял методы герменевтики и поэтики как временной и пространственный[24]. Это можно объяснить так: «путь» герменевта, как и всякий путь, – временной процесс, необратимо развивающийся от непонимания к пониманию. Даже когда он оформляется как логический герменевтический круг, он все равно делится на временные фазы. В него включен субъект со своей уникальной временнóй жизнью; в нем важны такие моменты, как незнание будущего, медленное вчитывание в текст, начиная с нулевого уровня, и постепенное наращивание знаний. Даже на стадии конечного синтеза мы не можем отвлечься от временного пути, который мы прошли. Теоретическая поэтика предлагает иной, пространственный подход к тексту: текст и литература в целом представляют собой нечто единовременно обозримое, созерцаемое как целостный объект, как статичная система синхронных отношений (по-гречески слово theoria именно и значит «созерцание»). Скажем, в художественном повествовании часто происходят деформации времени (сдвиги рассказа назад и вперед по отношению к ходу событий, повторы, убыстрения и замедления и т. д.), но поэтика, в лице того же Женетта, описывает их не через темпоральный опыт читателя или героя, а через абстрактную структуру, подобную структуре грамматических категорий (см. § 32). То есть она даже само время в тексте изучает посредством не временных, а (квази) пространственных структур! На более общем уровне вся литература в целом рассматривается ею как совокупность текстов, которые не вытянуты в хронологическую линию литературной эволюции, а соседствуют друг с другом в едином пространстве интеллектуального взаимодействия, где любые тексты соприкасаются между собой в силу своей связи со структурой литературного языка; в терминах Фердинанда де Соссюра, все они образуют «речь» (parole) этого языка (langue), конкретные проявления его общей структуры.

Подробнее. Швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр в книге «Курс общей лингвистики» (1916), подготовленной посмертно его учениками, сформулировал общие принципы структурного изучения языковой деятельности, прежде всего оппозицию языка (langue) и речи (parole). «Язык» определяется у Соссюра как абстрактная система общих правил, законов языковой деятельности, а речь – как конкретная практика их применения. Язык социален, принадлежит всем, его правила обязательны для соблюдения (иначе высказывание окажется непонятным или косноязычным), тогда как речь индивидуальна и зависит от обстоятельств: в ней, например, бывают намеренные неправильности, отступления от языковой нормы, придающие речи выразительность и личностную окраску.

В ходе той же методологической дискуссии крупнейший теоретик французской поэтики Ролан Барт выпустил книгу «Критика и истина» (1967), где предложил различать два уровня описания литературы: критику (в смысле интерпретирующей «критики-3» по Старобинскому) и науку о литературе[25]. Его мысль такова: каждое произведение литературы можно мыслить как символ, значащий объект, в нем много разных смыслов, и возможны разные его интерпретации. Поэтому и возникают разные методы, языки критики – одни более научные, другие идеологически ангажированные; каждый из них вычленяет из литературного символа свои, свойственные именно ему значения. А наука о литературе, в понимании Барта, занимается не частными значениями литературного текста, но самой их множественностью, то есть общими предпосылками, при которых такие значения могут возникать в тексте. Она описывает формальные структуры, благодаря которым существуют эти содержательные смыслы. Можно сказать, что бартовская наука о литературе практикует критический (не в литературном, а в специальном кантовском значении слова – см. выше, § 1), а не догматический способ познания и ищет в тексте соссюровский «язык» – langue, то есть общие, безличные структуры, на которых зиждутся все частные смыслы, находимые в произведении критиками.

Концепции Старобинского и Барта одновременно и сходны и различны. В них обеих два разных подхода к художественному тексту организуются по двум иерархическим уровням, соответствующим оппозиции единого / множественного. У Старобинского на низшем уровне располагается ряд отдельных «техник», объективно описывающих частные аспекты текста, а на высшем уровне – уникально-личностное, целостное прочтение этого текста. У Барта на низшем уровне помещается множество более или менее субъективных критических прочтений текста, а на высшем – единое, целостное и объективное описание его структур наукой о литературе. То есть у Старобинского на более низком этаже – объективность и множественность технических прочтений, а на более высоком – уникальное субъективное толкование. У Барта же на нижнем этаже – субъективность и множественность критических интерпретаций, а на верхнем этаже – единая и объективная научная концепция. Такой сложный обмен логическими атрибутами показывает, как структурно близки и вместе с тем различны подходы поэтики и герменевтики.

На практике их различие оказывается зыбким и неустойчивым, что подтверждается эволюцией теории литературы. Поэтика желала бы отмежеваться от недостаточно «научной» герменевтики, стремясь к методологической строгости, к объективному анализу и исключению субъективных интерпретаций. Однако уже в «Критике и истине» Барт оговаривался, что «наука о литературе» в чистом виде еще не существует и даже непонятно, сможет ли появиться: «Если подобная наука однажды возникнет…»[26]. Для него это была наука если не утопическая, то проективная. Фактически сферы «критики» и «науки о литературе» тесно сближаются. Поскольку наука о литературе – это наука о формальных условиях существования содержаний, то форма рассматривается в ней не сама по себе, а как предпосылка смысла; но это значит, что наука о литературе работает на самой границе между досмысловыми, еще не осмысленными, чисто формальными структурами текста – и их смысловым наполнением. Объектом такой науки должно быть не конкретное содержание символов (его интерпретирует критика / герменевтика), а только сама их поливалентность, многозначность. То есть наука о литературе – целостное описание форм, но все время готовое распасться на множество конкретных содержательных интерпретаций.

Барт исходит из разграничения пустых, зато абсолютных форм, изучаемых объективной наукой о литературе, и полных, но зато и относительных смыслов, возникающих в этих формах и толкуемых на свой страх и риск субъективной критикой. Но он слишком хорошо ощущает динамику художественного произведения, чтобы удовлетвориться таким статично-бесконфликтным разграничением объектов. Он старается показать их взаимодействие и, с одной стороны, создает дискретную концепцию литературного текста, разделенного по уровням в соответствии с соссюровской моделью языка / речи, а с другой стороны, стремится как можно более сблизить эти два уровня, уловить обобщенную форму в такой момент, когда она вот-вот наполнится конкретным содержанием.

§ 5. Феномен «теории»

Динамическая неустойчивость представления о тексте ведет к новому дисциплинарному разделению или расслоению дисциплин уже в рамках теоретической науки о литературе, что отчасти проявилось в различии ее названий. Формальное описание системы художественной словесности (особенно таких ее надфразовых уровней, как повествование, стихотворный ритм и т. п., которые выходят за рамки компетенции лингвистики) остается предметом собственно поэтики, а углубленный смысловой анализ работы этой системы, проявляющейся в конкретных произведениях, но не ограниченной чисто вербальными аспектами, сегодня часто получает, особенно в англоязычной традиции, название теории или литературной теории (в отличие от более узкой «теории литературы», ограничивающей себя исследованием художественной словесности как таковой).

О том, теорией чего является такая «теория», высказываются разные мнения. Американский теоретик и популяризатор теории Джонатан Каллер, признавая, что «ответить на этот вопрос на удивление трудно»[27], делает вывод, что выходы такой междисциплинарной «теории» из собственно литературной области в сферу «гендерных», «постколониальных» и т. п. исследований заставляют соотнести ее не с наукой о литературе, а с более широкой современной дисциплиной – культурологией (cultural studies) или антропологией современного общества: «…„Теория“ – это теория, а культурология – практика. Культурология – это практическое применение того, что мы для краткости называем „теорией“»[28]. Иную точку зрения высказывает Антуан Компаньон: практикой теории, пишет он, должна быть история литературы, теория – это «правила самого исследования литературы ‹…› его дидактика или, скорее, деонтология»[29]. В таком понимании теория литературы – специальная филологическая дисциплина, интересная только для историков литературы. Наконец, есть соблазн отступить назад и вновь уподобить теорию литературы старинной риторике – сделать ее теорией литературного мастерства. Такие попытки делались в Советском Союзе – известен, например, эпизод 1935 года, когда филологам-теоретикам, бывшим участникам русской формальной школы, было официально предложено составить «руководство по технологии творчества» для начинающих писателей; формалисты, однако, отказались учить молодежь применять «литературные приемы старых мастеров»[30], и проект не осуществился. В своем реальном развитии теоретическое исследование литературы выходит за узкопрактические рамки и образует не «теорию писательского мастерства» и не «теорию истории литературы» (хотя включает в себя эту последнюю задачу), а самостоятельную область знания, с собственным, хотя и трудно определимым предметом.

Слова поэтика и теория могут употребляться как синонимы[31], но традиции их употребления различны. Поэтика чаще имеет дело с объективными и абстрактными структурами, а «теория» может быть и субъективной, личностной, неоднозначной. Можно сказать, что у них разные концептуальные объекты, вычленяемые в одном и том же эмпирическом объекте – литературе. Концептуальным объектом поэтики служит не текст в его уникальном бытии, а скорее так называемый архитекст (термин Ж. Женетта – см. § 17) – обобщенные, абстрактные структуры художественной словесности, подобные соссюровскому «языку», например жанровые, повествовательные или стилистические; на уровне этих структур отменяются, снимаются различия между конкретными текстами, воплощающими структуры. А «теория» может заниматься именно анализом отдельных текстов – правда, с очень специфической точки зрения: ей интересны такие тексты, в которых содержится их структурное самоописание; их можно назвать автометатекстами – сами-себя-описывающими-текстами.

Таких автометатекстов довольно много в литературе, которая часто вводит в свои произведения программу их чтения, подобно тому как к современным техническим изделиям обязательно прилагается инструкция для пользователя или же как Стендаль, служа дипломатом в Италии, однажды послал своему министру в Париж шифрованное письмо и по рассеянности вложил в тот же конверт листок с шифром[32]. Автометатекстом будет литературный текст, содержащий в себе чьи-либо рассуждения о литературе: он непосредственно, «открытым текстом» формулирует программу, с помощью которой предлагается читать его и литературу вообще. Так, в одной из глав «Дон Кихота» подробно обсуждается жанр рыцарского романа, а вся книга представляет собой пародию на этот жанр, героем которого воображает себя Дон Кихот. С одной стороны, роман Сервантеса сам является пародийно преображенным, деформированным рыцарским романом, а с другой стороны, он включает в себя такие романы в качестве одного из объектов, о которых в нем говорится. Автометатекстами часто являются самые глубокие и сложные тексты художественной литературы, они описывают (или отражают, или моделируют) не только внешнюю, внетекстуальную реальность, но и свое собственное устройство и организацию литературы в целом. Наконец, при особо углубленной интерпретации (ее часто называют деконструкцией) автометатекстами предстают даже и теоретические или философские тексты, где можно проследить не только тезисы, к которым автор стремился привести читателя, но и процесс, своего рода «критический путь», которым он к ним ведет и который не обходится без более или менее произвольных решений, неосознанных умолчаний, «слепых точек». Анализируя такие тексты, теория обращается сама на себя, становится метатеорией или историей теории (особый, активно развивающийся ныне род истории идей). Критика здесь сближается с поэтикой, а герменевтика текста совпадает с разработкой теории литературы.

Итак, теория литературы – это методологически разнородное предприятие. Она не исчерпывается научно-отвлеченным описанием абстрактных структур, одним из самых любопытных ее предметов становятся такие тексты, где литература сама себя интерпретирует, сама себя теоретизирует. В очередной раз выясняется, что деятельность теории укоренена в собственном устройстве литературы: сама литература – в отличие от обычного языка, предмета лингвистики, – тяготеет к тому, чтобы создавать в своих произведениях собственное метаописание. В естественном языке можно достаточно четко противопоставить уровни «языка» и «речи», как это делал Соссюр. В художественной литературе эти два уровня – «язык» как абстрактная структура и «речь» как непосредственная деятельность – склонны сливаться воедино. Поэтому возможна научная и вместе с тем творческая деятельность, основанная на признании их единства; но это рискованная деятельность, так как объективный анализ автометатекста легко подменить субъективным произволом, выражающим личную или социальную позицию читателя, интерпретатора, критика. Есть опасность поддаться коллективным вкусам, предрассудкам и расхожим идеям, которые обозначаются термином идеология.

Подробнее. Понятие идеологии возникло в конце XVIII века у французских философов позднего Просвещения, определявших ее как обобщенную логическую дисциплину о способах формирования и сочленения идей в человеческом мышлении (Антуан Дестют де Траси, «Элементы идеологии», 1801–1815). Но скоро в повседневном употреблении тем же словом стали обозначать совсем иное: искаженную, часто просто лживую концепцию жизни, которую мы слепо принимаем сами, зато замечаем и критикуем у других. Французскому социологу Раймону Арону принадлежит остроумное определение: «идеология – это идеи моего противника»[33], то есть у «меня» – настоящая истина, а у «него» – идеология. В сходном, но диалектически углубленном смысле это понятие было определено Карлом Марксом («Немецкая идеология», 1845) – как ложное сознание, обусловленное реальными интересами социальной группы. Для людей этой группы усомниться в своей идеологии значило бы признать неоправданность своего социального существования (например, власти, богатства). Поэтому в идеологию можно и даже нужно искренне верить, это одновременно и «истина», и «ложное сознание».

Здесь точка соприкосновения и конфликта между идеологией и теорией литературы. Идеология – грозная соперница науки о литературе и одновременно один из ее объектов. Теоретики, занимаясь интерпретацией текстов, подобно всем людям испытывают давление бытующих в обществе идеологических представлений, а потому и сама их теория может стать предметом идеологической критики. Некоторые теоретики вообще подчеркивают не столько конструктивные, позитивные задачи своей науки, сколько ее критическую, негативную функцию. Антуан Компаньон пишет, что по отношению к литературе и к массовым представлениям о ней современная теория является не учителем, не слугой, даже не нейтральным соседом, но «неугомонным оппонентом»[34]. Подобно филологии в ее героическую эпоху XIX века, современная теория – это этически и социально необходимое предприятие, но теперь она не столько закладывает, сколько расшатывает, релятивизирует основы традиции; ею обеспечивается то оппонирование, которое требуется литературе и культуре для плодотворного развития. В отличие от поэтики, она «иронична», то есть не просто нейтрально описывает, но и полемически деконструирует, «развинчивает» литературные структуры, разлагает их на элементы и показывает их относительный, социальный, идеологически односторонний характер.

В конечном счете правильно будет рассматривать теорию литературы (по крайней мере в ее новейшей радикальной версии) не как статичную, раз и навсегда определенную клетку во вневременной таблице, в классификационной схеме наук или дискурсов о литературе, а скорее как уникальное историческое движение, возникшее в XX веке и достигшее своего высшего подъема в 1960–1970-е годы, в эпоху расцвета европейского структурализма. Ее судьба драматична: к ней недоверчиво относятся многие институты и традиции академической науки – что и естественно, так как она занимается критикой выражаемых ими идеологических предрассудков, – но она и внутри себя ощущает неустойчивость собственного статуса, все время готова выйти из строго научной сферы в общественно-политическую или же обратно в литературную. Не случайно ряд знаменитых теоретиков литературы одновременно были или в дальнейшем стали видными писателями: Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Ролан Барт. По выражению последнего, теория закономерно развивается по пути «от науки к литературе»[35].

Возвращаясь к проблеме картографирования дискурсов о литературе, приходится признать, что в их классификацию неизбежно вторгается фактор истории, временного развития, причем самые содержательные, самые плодотворные моменты этого развития – именно те, когда статичная классификация реорганизуется, приходит в движение. Ее элементы находятся не в нейтральном отношении системного подчинения, они конфликтуют между собой, подготавливая историческую трансформацию всей системы. Дисциплинарная карта дискурсов о литературе – это карта, развивающаяся во времени, и изображенные на ней границы изменчивы, постоянно пересматриваются под действием как необходимо-концептуальных, так и случайно-исторических факторов.

Глава 2

Литература

§ 6. Проблема литературности

Слово литература часто понимают как множество текстов – произведений, книг, не обязательно художественных (ср. названия отделов в библиотеке или магазине: «Русская классическая литература», «Медицинская литература»). Как выделить из них собственно художественную литературу?

Джонатан Каллер приводит мысль другого теоретика, Джона Эллиса, который сравнивал термин «литература» с термином «сорняк»: это слово не имеет точно определенного референта, при различном устройстве сада или поля одни и те же растения оказываются то «сорняками», то законными обитателями; так не существует и мусора, а бывают только вещи, лежащие не на своем месте. Марсель Детьен отмечал сходный смысл негативно-остаточной категории, который имело слово «миф» в Древней Греции[36]. Но не только негативные понятия так двусмысленны, позитивно оцениваемое понятие художественной литературы тоже не обладает точным референтом. «Вероятно, литература подобна сорняку»[37]; в это понятие могут включаться или исключаться из него самые неожиданные факты.

Любому русскому читателю приходилось слышать высказывания типа «Евтушенко – это не поэзия», «ну разве Пригов – это поэзия?». В таких случаях говорящий не хочет сказать, что данные стихотворцы писали тексты, которые по каким-то внешним, четко опознаваемым признакам не подходят под понятие поэзии (литературы); имеется в виду, что у них отсутствует некое глубинное поэтическое начало; а раз так, то любая литературная продукция находится под угрозой дисквалификации, потому что за нею могут не признать этого неопределимого творческого элемента. Так нередко и происходит, причем дисквалификации подвергаются даже знаменитые классики – их время от времени предлагают «бросить с парохода современности»[38], исключить из числа образцов для подражания или даже для чтения. С другой стороны, сам термин «литература» в разных своих вариантах может выступать в качестве негативного, бранного. В русском языке есть слово «литературщина», то есть дурная, негативная литературность; а Поль Верлен начинает свое «Поэтическое искусство» словами «Прежде всего – музыка», а заканчивает словами «Все прочее – литература» (то есть сюжет, идеи, персонажи, риторические приемы и т. д.).

Итак, понятие «литература» исторически подвижно по содержанию и может дублироваться отрицательным двойником «литературщины». Принадлежность произведения к литературе (или хотя бы к «хорошей» литературе) постоянно оспаривается, это качество «быть литературным фактом» то приписывается отдельным текстам, то отнимается у них. Так обстоит дело в эмпирическом литературном процессе, и теоретическая рефлексия должна его осмыслить.

Проблема определения границ литературы не составляла трудности в XIX веке: спекулятивная эстетика, например эстетика Гегеля, давала дедуктивную дефиницию литературы «сверху», определяя ее как один из видов искусства, каковое само считалось одной из форм познания / осуществления мирового духа или закономерностей социально-исторического развития. Такой подход до сих пор влиятелен в России – большинство учебников теории литературы начинаются с главы о месте литературы среди других искусств. Однако в начале XX века был поставлен вопрос об индуктивном определении литературы, то есть не о том, чем она вся в целом отличается от прочих форм культурной деятельности, а о том, чем ее конкретный факт отличается от конкретных фактов не-литературы: «Тогда как твердое определение литературы делается все труднее, любой современник укажет вам пальцем, что такое литературный факт»[39].

Литературный факт (если считать таковым текст) требуется отделить от нелитературных языковых высказываний, как это заявлено в названии первой главы учебника Бориса Томашевского: «Речь художественная и речь практическая»[40]. Такой вопрос, как и вопрос о самоопределении науки о литературе, подразумевает не создание статичной классификации, а описание динамического процесса: литература и не-литература, по теории русских формалистов, взаимодействуют, деформируют друг друга. Оттого их так важно и так трудно различать.

В начале 1920-х годов Роман Якобсон предложил заново определить предмет поэтики:

Поэзия есть язык в его эстетической функции.

Таким образом, предметом науки о литературе является не литература, а литературность, т. е. то, что делает данное произведение литературным произведением[41].

Эта теоретическая программа позволяла переориентировать изучение литературы с экстенсивного на интенсивный путь, направить его не вширь, а вглубь. Прежняя наука о литературе (позитивистская филология рубежа XIX – XX веков) была всеядной, готовой анализировать все, что находила в текстах: идейное содержание, психологию авторов и героев, социальные положения и конфликты, отразившиеся в произведении, философские и религиозные проблемы, которые в нем сказались. Все это как будто реальные элементы произведения, но они не специфичны для его литературного качества и могут исследоваться на другом, нехудожественном материале. Скажем, классовую структуру общества XIX столетия лучше изучать не по роману Пушкина или даже Бальзака, а по статистическим данным и документам эпохи.

Наряду с переходом от экстенсивной модели к интенсивной, в предложении русских формалистов заменить литературу как предмет исследований литературностью содержалась еще одна, менее отрефлектированная предпосылка: задачей литературоведческого исследования считается изучение литературных текстов. Эта предпосылка не бесспорна, и уже через несколько лет формалисты пришли к необходимости изучать также и «литературный быт» (см. § 10). Понятие же литературности концентрирует внимание на текстах или языке, на котором они написаны: литература состоит из текстов.

§ 7. Определения литературы

Понятие литературности оказалось методологически плодотворным, в 1960-е годы оно легло в основу структуралистского подхода к изучению литературы. Однако определить литературность трудно. То, что Якобсону казалось ее очевидными определяющими признаками, при более осмотрительном описании выглядит лишь одним из возможных решений. Попытки найти общий знаменатель всех литературных текстов не дали однозначного результата, и разные теоретики стали признавать невозможность определить его непротиворечивым образом.

В начале 1970-х годов эту проблему попытался систематически рассмотреть французский ученый болгарского происхождения Цветан Тодоров[42]. Определять литературность, рассуждает он, можно по двум критериям: структурному или функциональному. При поисках структурного определения мы пытаемся выделить в текстах общность внутренней организации, а при поисках функционального определения помещаем литературу в более широкий комплекс фактов культуры и описываем ее отношения с этими фактами. В первом случае мы задаемся вопросом «как устроены литературные тексты?», во втором – «для чего они служат?».

Функциональное определение может быть бесхитростно-традиционным – например, «произведение литературы должно нравиться своему читателю» (существует с XVII–XVIII века) – или глубокомысленно-философским, например у Хайдеггера, «обоснование бытия через слово». Однако любые функции произведения внеположны ему, а потому не описывают литературность текста как такового. Тодоров отчетливее Якобсона исходит из того, что задача теории литературы – анализ, классификация, дешифровка текстов. Поэтому он отводит функциональные определения и рассматривает только структурные, а именно тематическое и формальное («что говорит литература» и «как она говорит»).

При тематическом определении критерием литературности (художественности) обычно выступает вымысел: художественный текст фикционален, в отличие, например, от исторического документа. Эта идея восходит к «Поэтике» Аристотеля. Для Аристотеля поэзия – род мимесиса; подражать с помощью слов можно не только реальным, но и вымышленным событиям; и вот критерий поэтичности – именно вымышленный, предполагаемый характер событий, то есть онтологический статус предмета подражания:

…задача поэта – говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости. Ибо историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой прозою (ибо и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение все равно останется историей, в стихах ли, в прозе ли), – нет, различаются они тем, что один говорит о том, что было, а другой – о том, что могло бы быть[43].

Хотя вымышленность, фикциональность – действительно важная черта литературного дискурса, но в качестве определяющего признака художественной словесности она работает плохо. В современной литературе ко многим художественным текстам вообще неприложимо понятие подражания (такова большая часть поэзии – и чем дальше, тем более значительная); существуют документальные художественные тексты, которые не являются фикциональными; не все вымыслы, и даже не все бескорыстные вымыслы, относятся к литературе. Легко согласиться, что не является художественным фактом вымысел мошенника, – ну а фантазии ребенка, бред душевнобольного, пересказ сновидений, «свободные ассоциации» пациентов психоаналитика (пример Ц. Тодорова)? Такие «тексты» могут задним числом включаться в состав литературы, но при этом проходят некоторую селекцию, а это как раз и значит, что вымышленность – недостаточное определение литературности.

Структурное определение литературы можно также образовать по формальному признаку: ее тексты отличаются особой упорядоченностью, соответствием частей. Литература определяется как дополнительно организованный язык, причем образующееся при этом добавочное сообщение может подавлять, делать второстепенным основное языковое значение текста. В разных вариантах структурного определения выступает на первый план одна или другая сторона этого процесса. Стенли Фиш предложил различать два типа таких определений – message-plus definition (литература добавляет к языковому сообщению свое собственное – согласно, например, Майклу Риффатеру) и message-minus definition (литература подавляет языковое сообщение – согласно Айвору Ричардсу, Роману Якобсону)[44]. У таких определений имеется почтенная историческая традиция. От Фридриха Шиллера («Письма об эстетическом воспитании человека», 1795) идет общая эстетическая идея об искусстве как преодолении содержания формой: например, ужасные и отталкивающие факты в искусстве преображаются и доставляют наслаждение читателю или зрителю. В XX веке эту идею развивал, именно на материале словесного творчества, русский психолог Лев Выготский[45].

Однако, показывает Тодоров, структурный критерий литературности также слишком широк: есть много видов нелитературной, но повышенно организованной (риторической) речи – реклама, пропаганда, судебное красноречие и т. д., где можно встретить практически все приемы речи художественной. Вообще, любая речь является системно упорядоченной по каким-то особым, специфическим правилам; мы никогда не говорим «на языке вообще», а всегда на каком-то специфическом дискурсе (научном, рекламном, педагогическом и т. д.), отвечающем критерию системной упорядоченности. В этом отношении они мало отличны от дискурса художественного.

Тодоров, конечно, знал, как предлагал определить структурный критерий литературности сам изобретатель последней категории – Роман Якобсон[46]. Его концепция исходит из понятия доминанты, введенного теоретиками русской формальной школы, к которой он сам принадлежал в молодости. Доминанта – это фактор, господствующий в устройстве некоторого текста или произведения и подчиняющий себе все остальные. С помощью этой идеи Якобсон попытался точно определить поэтическую функцию текста, доминирование которой как раз и делает текст литературным.

Подробнее. Поэтическая функция, по Якобсону, является элементом шестичленной системы функций высказывания, которые, в свою очередь, зависят от шести факторов языковой коммуникации, имеющих место в любом речевом событии. Эти факторы следующие: 1) адресант – отправитель сообщения (личность, коллектив, надличная инстанция вроде государства и т. д.); 2) адресат – получатель сообщения, который также может иметь различную природу; 3) контакт, необходимый им для передачи сообщения; 4) общий код, необходимый для того, чтобы сообщение было не только получено, но и понято; 5) контекст (или референт), благодаря опоре на который сообщение представляет интерес для адресанта и адресата; 6) собственно сообщение, то есть новая информация, которой обмениваются участники коммуникации. Каждому из шести факторов языковой коммуникации соответствует своя функция высказывания: адресанту – эмотивная, или экспрессивная (выражение мыслей, переживаний говорящего: она доминирует в междометиях), адресату – конативная (от лат. conatus – побуждение к чему-либо: эта функция доминирует в императиве), контакту – фатическая (от одной из форм латинского глагола for, fatus sum, fari – говорить; она доминирует в высказываниях, служащих для установления и проверки контакта: «алло!», «вы меня слышите?» и т. п.), коду – метаязыковая (она направлена на проверку и уточнение смысла слов, правил выражения; доминирует в учебниках грамматики, словарях, вопросах «что значит это слово?», дефинициях), контексту – референциальная или референтивная[47] (доминирующая функция большинства наших высказываний, сообщающих сведения о внеязыковой реальности), сообщению – поэтическая (она характеризует «направленность (Einstellung) на сообщение как таковое, сосредоточение внимания на сообщении ради него самого)»[48]. Эта последняя функция определяется путем исключения, вычитания из полноты высказывания всех остальных пяти функций; это то, каким образом говорится все остальное; форма сообщения уникальна для конкретного высказывания, тогда как содержание может быть сформулировано по-разному. Тогда поэтические (литературные) высказывания – это тексты с доминированием поэтической функции, интересные участникам коммуникации прежде всего уникальностью своего устройства.

Якобсоновская концепция поэтической функции продолжает двухвековую рефлексию об уникальности стиля, составляющего индивидуальную особенность высказывания в отличие от заимствуемого другими содержания (об этой мысли Бюффона см. ниже, § 24), и эстетику «искусства для искусства», утверждавшую в XIX веке самоцельность художественного произведения. Якобсон переформулировал эти идеи с помощью точных лингвистических понятий и ввел их в контекст динамической модели поэтического языка, которую выработал русский формализм. Его первое определение литературности – литературность текста есть доминирование в нем поэтической функции – является функциональным и потому слишком абстрактным. Развивая свою мысль далее, Якобсон дополняет его вторым, структурным определением, объясняя, что поэтическая функция осуществляется благодаря процессу, который он называет «проецированием принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации»[49]. Осями селекции и комбинации Якобсон называет то же самое, что Соссюр – осями парадигмы и синтагмы. В каждый момент речи мы, с одной стороны, делаем выбор, селекцию между более или менее сходными элементами, образующими парадигму, а с другой стороны, помещаем, комбинируем выбранный элемент в ряду других, выбранных раньше. Элементы парадигмы объединяются отношением эквивалентности (например, одинаковые части речи, эквивалентные грамматически, синонимы, сходные по смыслу, или рифмующиеся слова, сходные по звучанию), а элементы оси комбинации, вообще говоря, не должны быть эквивалентными – иначе, следуя друг за другом, они бы не сообщали ничего нового. Поэтический эффект возникает при склеивании двух осей: ось селекции опрокидывается на ось комбинации, эквивалентные элементы размещаются в синтагме один за другим. Когда этот эффект начинает преобладать над прочими функциями высказывания, текст становится литературным.

Так постоянно происходит в поэзии: она оперирует различными повторами – звуковыми, синтаксическими, смысловыми (синонимы, парафразы). В информационном отношении это парадокс: повторы повышают избыточность сообщения, получается, что речь становится менее информативной; и именно так мы переживаем это в обычной, нехудожественной речи. Мы смущаемся, случайно сказав что-то «в рифму» в разговоре, – но воспринимаем это как норму в стихах. Мы прерываем повторяющегося оратора, но легко миримся со смысловыми повторами у поэта. Зачем же нужны такие повторы? Юрий Лотман, заново обдумывая якобсоновскую схему шести функций, видел в этом ритмизацию речи, переводящую ее из внешнего регистра во внутренний – в режим автокоммуникации, когда субъект адресует сообщение самому себе и, разумеется, заранее знает его внешнее референциальное содержание. Такой обращенный к себе текст (художественный, а также дневниковый и т. д.) «функционально используется не как сообщение, а как код, когда он не прибавляет каких-либо новых сведений к уже имеющимся, а трансформирует самоосмысление порождающей тексты личности и переводит уже имеющиеся сообщения в новую систему значений»[50]. Лотман-структуралист видит здесь метаязыковой процесс обогащения кода, перевода сообщений «в новую систему значений», тогда как Якобсон следовал чисто формалистическому воззрению на самоценное сообщение как уникальную форму, чьи смысловые функции стремятся к нулю: суть литературного творчества в том, чтобы сделать эту форму заметной, ощутимой.

Якобсон назвал эстетическую, «литературную» функцию высказывания поэтической. Действительно, его определение в значительной степени ориентировано именно на поэзию, стихотворную речь, которая как раз хуже всего поддается определению через вымысел – зато в ней есть очевидные факторы дополнительной организации: ритм, рифма, звукопись и т. д. Структурное определение через формальную упорядоченность текста лучше годится для поэзии, тогда как тематическое определение через вымысел – для повествовательной прозы. Конечно, художественная проза тоже обладает формальной упорядоченностью (стилистической, композиционной), а в поэзии есть нарративные жанры, где присутствует вымысел (эпопея, баллада); тем не менее можно говорить о доминировании того или другого признака в том или другом виде творчества. Эти признаки различены в известных стихах Пушкина и соотнесены с бурными душевными переживаниями:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь…

Поскольку «гармония» – это характерное свойство стихотворной речи, а «вымысел», вызывающий слезы, – для той эпохи прежде всего принадлежность сентиментального романа, то пушкинские строки читаются как метонимическая перифраза: «я буду наслаждаться поэзией и прозой».

§ 8. Гетерогенность понятия литературности

Итак, структурное определение литературы в свою очередь распадается на два варианта (тематический и формальный), которые приблизительно описывают две разные части литературы – один прозу, другой поэзию. Нельзя ли свести их к чему-то третьему или один из них к другому?

Некоторые теоретики пытались их соединить – но Ц. Тодоров подвергает критике эти попытки. Так, классик англосаксонской «новой критики» Нортроп Фрай в своей «Анатомии критики» не занимается специально проблемой литературности: для него очевидно, какими текстами должна заниматься критика, проблему составляет скорее специфика самой критики. Тем не менее он все же касается двух разных определений литературы – через вымысел и через упорядоченность – и сводит их к общему основанию: в обоих случаях целью литературы оказывается нечто внутреннее, а не внешнее.

Для всех языковых структур в литературе решающей является направленность значений вовнутрь самой литературы. Внешние значения и связанные с ними требования являются в данном случае второстепенными в силу того, что литературные произведения не претендуют на роль описательных или утвердительных суждений и, следовательно, не являются ни истинными, ни ложными…[51]

Писатель производит высказывания без внешнего денотата, которые образуют фикциональный мир, параллельный реальному, обладающий собственной связностью, но не совпадающий с реальным миром. Такие миры создаются не только в литературе, и ими занимается особая отрасль логики и нарратологии (см. ниже, § 33).

Подробнее. Аналитическая философия XX века выделила особый род фикциональных высказываний, которые не могут быть ни ложными, ни истинными, так как толкуют о несуществующем. Известен пример Бертрана Рассела: «Нынешний король Франции лыс». Это высказывание не является истинным, так как не существует упоминаемого в нем субъекта; но оно не является и ложным, иначе по закону исключенного третьего (верно либо А, либо не-А) придется признать истинным противоположное высказывание: «Нынешний король Франции не лыс». Таким элементарным высказыванием уже образуется вымышленный мир, с другой, нереспубликанской Францией, где правит то ли лысый, то ли волосатый король. В семиотических терминах, у подобных высказываний есть смысл (означаемое), но нет референта (реального объекта, о котором идет речь); в этом их ситуация обратна той, что имеет место в именах собственных, у которых есть конкретный референт, но нет понятийного смысла. Фикциональный текст замкнут на себя, отсылает к возможному миру, где действуют, например, мифологические герои (см. § 33).

При вымышленном повествовании речь отвлекается от внеречевой действительности и создает сама себе фикциональную действительность: происходит перенос внимания с внешнего на внутреннее. Аналогичная ситуация, по Фраю, и с поэзией: в нормальном (референциальном) высказывании нас интересует нечто выходящее за пределы самого высказывания, а в поэтической речи мы отвлекаемся от внешней действительности и сосредоточиваем внимание на языковых элементах, образующих высказывание, то есть тоже замыкаемся в рамках внутреннего.

При более тонком анализе две «внутренности» не вполне совпадают; недаром понятие вымышленных миров разработано в логике, а понятие поэтической функции – в лингвистике. Эти определения относятся к разным дисциплинам и по-разному описывают свой предмет. В первом определении речь идет о мире, комплексе вещей, живых существ, событий; во втором определении все исчерпывается языковыми элементами. Мир состоит из событий и их участников, высказывание состоит из условных знаков, подменяющих собой события. Эти определения расходятся и по другому признаку: логическое определение делает единицей литературной практики высказывание (целостный акт, событие, отсылающее к другим событиям), а для лингвистического определения ею служит знак, локализуемый по отношению к осям селекции и комбинации. О различии между высказыванием и знаком размышлял Эмиль Бенвенист: в языке есть два способа означивания, смыслообразования – семиотический и семантический[52]. Первый состоит в опознавании заранее данных, повторяющихся знаков, второй – в понимании целостных и уникальных высказываний. (Высказывание всегда уникально: можно повторить текст высказывания, но не его событие; два повтора одной фразы – два разных события, в первый раз слушатель будет соображать, что значит фраза, а во второй – почему ее повторяют.) Таким образом, два определения литературы не сходятся, причем их расхождение заставляет видеть в литературе не только тексты, но и события.

Тодоров, не углубляясь далее в анализ этих определений, делает следующий шаг в своем критическом размышлении. Если литература, говорит он, так плохо сводится к одному определению, то это потому, что она, как и вообще язык, состоит из разных дискурсов, из разных жанров[53]. Художественные дискурсы связаны с разными внехудожественными дискурсами, у них есть «нелитературные „родственники“»[54]. Лирическое стихотворение и молитва имеют между собой больше общего, чем то же стихотворение и исторический роман; между стихотворением и романом нет специфического структурного сходства, а есть только функциональное. В этом смысле еще Юрий Тынянов определял поэтический жанр оды, соотнося его с традицией красноречия – прозаического, не собственно литературного («Ода как ораторский жанр», 1927). Границы дискурсов выходят за пределы литературы, вместо единого и замкнутого множества текстов получаются множественные дискурсы, охватывающие как литературные, так и нелитературные тексты; тем самым понятие литературы распадается. В результате критики ее структурные определения оказались рассогласованными, не соответствующими друг другу, не описывающими однозначно ее границ; поэтому приходится возвращаться к функциональному определению, формулируя его в самой общей и разочаровывающей форме: литература – это все, что называется, признается литературой. Ролан Барт еще раньше формулировал тот же вывод в более парадоксальной форме: «Литература – это то, что преподается, вот и все»[55].

Формула Барта – не пустой парадокс, а новое функциональное определение литературности, только не конкретно-лингвистическое, как у Якобсона, а абстрактно-эстетическое, когда литературная (художественная) функция текста сводится к подписи или имени. Сделать нечто художественным объектом – значит назвать, объявить его таковым: подобная практика распространена в современном искусстве (концептуализм, ready-made); сходным образом происходит уступка имени (бренда, франшизы) в современной моде и патентном праве; наконец, и некоторые тексты современной литературы отличаются намеренной, демонстративной нелитературностью, нарушают любые структурные определения литературы, однако функционируют в культуре наравне с литературными (скажем, поэзия уже упомянутого выше Дмитрия Пригова). Для «кооптации» текста в состав литературы может служить его (под) заголовок, художественное и техническое оформление (например, в виде книги), каналы его распространения, когда сам процесс обращения текста служит знаком его литературности. На филологическом факультете изучаются более литературные тексты, чем на юридическом: стало быть, стоит начать преподавать некоего автора филологам, чтобы его тексты сделались литературными. Надо признать, что такое определение литературы неудобно для ее профессиональных исследователей – оно равносильно признанию, что у них нет устойчивого предмета, определенного по своей сущности, а есть только зыбкое множество текстов, которые по каким-то случайным, разнородным основаниям признаются литературными.

По скептичному выводу Дж. Каллера,

вопрос «Что такое литература?» возникает не оттого, что люди опасаются спутать историческую хронику с романом или предсказание судьбы на упаковке печенья – со стихотворением. Этот вопрос возникает потому, что критики и теоретики надеются, будто ответ на этот вопрос будет способствовать выявлению наиболее адекватных методов анализа литературных произведений и дискредитации методов, не учитывающих фундаментальных свойств литературы[56].

Иными словами, разные дефиниции литературы на самом деле даются для определения не самой литературы, а разных методов ее анализа – для их сравнения, утверждения или отрицания. Фактически это означает признание, что существуют разные виды литературности, позволяющие по-разному очертить корпус литературных текстов.

Итоги долгой дискуссии об определении литературы и литературности подводит Антуан Компаньон. Во-первых, констатирует он, объем понятия литературы исторически переменчив, в разные эпохи в его состав входит разный набор жанров. Во-вторых, социальные функции литературы противоречивы и также не позволяют дать ей однозначное определение: литература обучает читателей господствующим моделям мышления и поведения – но и оспаривает, подрывает эти модели (ср. § 14). В-третьих, как мы уже видели, критерием литературности по форме содержания[57] вряд ли может служить вымысел: бывают литературные произведения без вымысла. В-четвертых, в качестве критерия литературности по форме выражения не годится и повышенная структурная упорядоченность текста – например, критерий «большей насыщенности фигурами, чем в обыденной речи» не работает в опытах подчеркнуто нейтрального, «белого» литературного письма (Хемингуэй, Камю), а с другой стороны, насыщенность фигурами часто наблюдается вне литературы, например в рекламе. Компаньон вынужден признать, что любое определение литературности оказывается оценочным и пристрастным, то есть определяет не всю литературу, а только ту ее часть, которая больше нравится тому или иному теоретику (то есть теория, рефлексивная «критика-4», на деле зависит от вкусовой «критики-1»): «Любое определение литературы – это всегда некоторое предпочтение (предрассудок), возведенное в ранг универсального правила…»[58] Автор «Демона теории», правда, не опускает руки и предлагает свой собственный функциональный критерий: «литературные тексты – это именно те, которые общество использует, не соотнося их с их первоначальным контекстом»[59]. Однако и этот минималистский критерий слишком широк и не ухватывает собственно литературную специфику. Деконтекстуализация – свойство многих, не только литературных текстов. Таковы, например, «крылатые слова», у которых обычно есть известный автор, но употребляются они без всякой оглядки на него и на первое применение («Хотели как лучше, а получилось как всегда» – многие ли помнят сегодня, кто и по какому поводу это сказал?). Волей-неволей приходится чем-то дополнять критерий деконтекстуализации, подкреплять его каким-то структурным критерием: чем «крылатые» фразы отличаются от обычных, есть ли в них какое-то особое «остроумие», «парадоксальность» и т. д.? Опять выходит, что литература – это составное, гетерогенное образование, лишенное единого основания и определяемое лишь «списком»: к литературе принадлежат такие-то, такие-то… и еще другие тексты.

Попытку примирения, взаимной артикуляции двух подходов к литературности предпринял Жерар Женетт, применяя примерно ту же логику теоретического компромисса, что и при разделе «сфер влияния» между поэтикой и герменевтикой (см. § 4). В книге «Вымысел и слог (Fictio et dictio)» (1991), опираясь на статью Тодорова «Понятие литературы», он вместо попыток построить единое определение литературности поставил себе задачей описать реальную множественность и изменчивость этих определений, разделить разные типы литературности. Он продолжает жест критической философии Канта: анализирует разные возможности нашего мышления (в данном случае – о литературе); сходным образом Мишель Фуко сопоставлял взаимно неконгруэнтные определения гуманитарных наук, зависящих от устройства «эпистемы», то есть историко-культурной формации[60], а непосредственным образом Женетт опирается на американского философа и эстетика Нельсона Гудмена, предложившего заменить эссенциалистский вопрос «What is art?» вопросом эмпирическим: «When is art?»[61], то есть, в нашем случае, спрашивать не «что такое литературность?», а «когда имеет место литературность?». Ответ на этот вопрос будет различным для разных типов текста: для одних – «всегда», для других – «при определенных условиях».

Женетт предлагает разграничивать не литературу и нелитературу (вне-литературу), а центр и периферию литературы. Такая концепция, по-видимому, восходит к Юрию Тынянову, к его понятию литературного факта. Тынянов предлагал выделять для каждой историко-литературной ситуации, с одной стороны, доминантные тексты, жанры, формы творчества, признаваемые образцом литературности (например, высокие жанры для классицизма), – а с другой стороны, те, что находятся на периферии литературы и относятся к «быту» (см. ниже, § 10). Тыняновская концепция была динамической и допускала взаимообратимость центра и периферии в ходе литературной революции: центральные жанры дискредитируются и «съезжают на периферию», а полулитературные или даже вовсе не литературные формы захватывают доминантное, центральное положение, продуктивные жанры становятся непродуктивными и наоборот: «В эпоху разложения какого-нибудь жанра – он из центра перемещается в периферию, а на его место из мелочей литературы, из ее задворков и низин вплывает в центр новое явление»[62]. В отличие от такой радикально динамической теории, концепция Женетта более статична и предполагает, что центр литературы незыблем, а изменчива лишь периферия – причем эта незыблемость и изменчивость не определяются художественным качеством текстов. Теория Тынянова описывала процесс постоянной переоценки текстов и жанров (почти «переоценки ценностей» по Ницше), а для Женетта, можно сказать, существуют вечные, неревизуемые ценности – правда, не эстетические.

Согласно его теории, центральное ядро литературы образует некоторое количество текстов, которые всегда будут признаваться литературными, независимо от нашего ценностного отношения к ним; а ее периферию – другое множество текстов, которые становятся или перестают быть литературными в зависимости от обстоятельств. Тексты первого рода принадлежат к литературе потому, что воспроизводят определенные устойчивые литературные формы: например, относятся к определенным жанрам или просто написаны в стихах. Такая неизменная, постоянная форма литературности называется у Женетта конститутивной, или эссенциальной (литературность по сущности). Если текст написан в форме сонета – пусть даже с ошибками, лишь бы они не мешали опознавать его как сонет, – он обязательно принадлежит к литературе. Это не зависит от его содержания (темы): в форме сонета можно изложить признание в любви, или научную идею, или политический призыв, или даже кулинарный рецепт (так один из персонажей драмы Ростана «Сирано де Бержерак» переложил в стихи рецепт миндального печенья). И это не зависит от его художественного качества – плохая литература тоже является литературой, и подавляющее большинство стихотворений – плохие, что не мешает им принадлежать к художественной литературе: «Самая скверная картина, самая неудачная соната, самый плохой сонет принадлежит тем не менее к живописи, музыке и поэзии…»[63] Фразы типа «стихи такого-то – не поэзия» лишь отчасти соответствуют реальному положению дел: с одной стороны, подобные оценки нередко пересматриваются, а с другой стороны, по своей форме все стихотворные тексты остаются принадлежащими к литературе, может меняться лишь их иерархическое место.

Что же касается литературной периферии, то по Женетту она, вообще говоря, не хуже и не лучше центра, и между ними не бывает динамических напряжений и переворотов. Периферию образуют всевозможные тексты, которые обычно относятся к нелитературным жанрам, но в определенных обстоятельствах могут причисляться к литературе. Женетт приводит в пример некоторые произведения историографии: действительно, книги Геродота, Мишле или Карамзина сегодня часто читаются как художественная словесность, в их изложении есть некоторые качества, которые интересны нам не меньше, чем историко-фактическое содержание. Другим примером могут служить упоминавшиеся еще Тыняновым (в статье «Литературный факт», 1924) личные письма: некоторые из них, в некоторые эпохи, перечитываются множеством посторонних людей как образцы художественной словесности, независимо от той непосредственной роли, которую они могли играть в отношениях автора и адресата. В терминах Якобсона, в них происходит перегруппировка функций: одни функции высказывания (референциальная, эмотивная, конативная и т. д.) отступают на задний план в читательском восприятии и вытесняются другой функцией – поэтической. Такая кооптация в состав литературы может захватывать целые жанры, а может применяться «в виде исключения» к отдельным текстам или даже их фрагментам; они обладают кондициональной литературностью, литературностью по обстоятельствам.

Концепция Женетта признает невозможность определить литературность по однозначному структурному критерию. Однако из этого не следует, что наука вообще должна отказаться от исследования данной проблемы: между разнородными определениями имеются специфические отношения, которые сами образуют структуру – не жестко-логическую, а мягко-эмпирическую.

В терминах логики, литература как множество текстов представляет собой не класс, а тип. Все элементы одного класса равно обладают его определяющим свойством (все четные числа одинаково делятся на 2), тогда как элементы, принадлежащие к одному типу, могут лишь «более или менее» соответствовать его признакам. Не менее существенно, что это градуальное соотношение «более» или «менее» литературных текстов складывается исторически. Конститутивная литературность кажется неизменной во времени, но это не значит, что она вообще изъята из исторического процесса, – просто она развивается в нем с бесконечно меньшей скоростью. Она образуется не абстрактно-логическими, а историческими признаками (например, жанровыми формами, для которых обычно известно время и место их возникновения), просто эти признаки относительно постоянны в пространстве данной культуры. Все стихи конститутивно литературны, хотя в разных культурах они устроены по-разному. По сути, конститутивная литературность возникает при повторении устойчивых форм – своего рода проекции принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации, согласно якобсоновскому определению поэтической функции; но только под «осью комбинации» здесь приходится понимать «синтагму» исторического развития той или иной литературы.

Исторический характер кондициональной литературности еще более очевиден. Она приписывается тексту обычно задним числом, после того как минует момент его нелитературной актуальности. При своем появлении, для современников этот текст не относился к литературе. Речи Цицерона против Катилины сочинялись не как художественные произведения, а как политические выступления, преследовавшие прагматическую цель – убедить римский сенат осудить Катилину (то есть в них доминировала конативная функция); но прошло время, Катилина и даже сам Цицерон стали восприниматься не как реальные деятели, а как полулегендарные персонажи, а потому и данные тексты перестали служить инструментальным высказыванием и начали изучаться как образец правильной латинской речи – они сделались литературными, в них возобладала поэтическая функция.

Таким образом, Женетт разделяет множество литературных текстов на два сегмента, которые эволюционируют с разной скоростью: центральное ядро остается (относительно) неизменным, тогда как периферия по определению изменчива. Это «горизонтальное» членение литературы на две области сходно с «вертикальным» делением языка и литературы на постоянную область правил и абстрактных форм («язык» по Соссюру или предмет «науки о литературе» по Барту) и исторически развивающуюся область словесной практики (соссюровская «речь» или предмет бартовской «критики»); в более отдаленной перспективе это членение, конечно, воспроизводит платоновскую оппозицию мира сущностей и мира явлений (ср. женеттовский термин «эссенциальная литературность»), только проецирует ее на множество одинаковых по природе объектов (текстов). Наконец, с точки зрения картографии металитературных дискурсов с некоторым приближением можно сказать, что литература разделяется на «область теории» (трансисторическое ядро) и «область истории» (исторически подвижную периферию).

Анализ логической неоднородности литературных понятий – важный теоретический жест Женетта, предвосхищенный за два года до него (и в руководимой им книжной серии) в теории литературных жанров Жаном-Мари Шеффером, который поставил себе задачей исследовать не разные жанры словесности, а разные логики их определения (см. ниже, § 20).

§ 9. Открытый и закрытый текст; «не-литература» в литературе

До сих пор обсуждались возможности классифицировать тексты на литературные и нелитературные. Но границы литературы можно проводить не только между текстами.

Существует представление, широко применяемое в быту: литературный текст, его качество можно опознать по любому фрагменту – взять пробу текста, прочтя из него произвольный абзац или строфу. Предполагается, что текст – как бы однородная субстанция вроде меда или творога, которую можно «отведать» в любой ее точке. Фактически при этом мы оцениваем упорядоченность формы текста, пользуясь вторым структурным критерием литературности: проверяем, насколько «хорошо написан» данный фрагмент, насколько он внутренне связен и насыщен. Однако такой критерий может и не сработать. Допустим, мы вздумали оценить таким способом – пробой в произвольном месте – роман Достоевского «Бесы». Нам попался в этом прозаическом тексте стихотворный пассаж, казалось бы, он должен быть хорошим образцом для пробы, ведь он обладает повышенной формальной упорядоченностью по сравнению со своим окружением, – но на самом деле это стихи капитана Лебядкина, специально сочиненные как дурно написанный текст, как пародия на литературу.

Перед нами пример неоднородности художественного текста, в разных сегментах которого могут присутствовать и соединяться друг с другом разные, более или менее художественные дискурсы. Литературность завершенного, закрытого текста имеет иной характер, чем литературность открытого дискурса, заполняющего тот или иной его сегмент (в § 20 мы увидим, что то же различение необходимо делать и в теории жанра). Учитывая это, Юрий Лотман предлагал разграничивать две разные риторики (термин, в данном случае мало отличный у него от «поэтики»): «риторику „открытого текста“ ‹…› деятельность по созданию текста, который мыслится в процессе порождения», и «риторику „закрытого текста“, поэтику текста как целого»[64].

Если вернуться к казусу со стихами Лебядкина, то их эффект основан именно на том, что их стихотворный дискурс и обрамляющий их роман Достоевского обладают разной литературностью, причем для понимания этой разницы нам не хватит женеттовской теории. Стихи, как мы помним, конститутивно литературны по второму (формальному) структурному определению литературности, но и романная проза конститутивно литературна, только по первому (тематическому) структурному определению. Нельзя сказать, что роман «Бесы» могли когда-то не признавать литературным: даже читатель, видящий в нем прежде всего «антинигилистический» памфлет, понимает, что это все же не прямое политическое высказывание, а тенденциозная художественная проза; роман определяется здесь по конститутивным признакам – таким, как вымышленная фабула и персонажи, а также жанровый подзаголовок «роман». Стихи и роман противопоставляются в данном случае именно как часть и целое, в целостном тексте выделяются части более и менее литературные. Таковы специально сочиненные романистом стихи Лебядкина, но ту же роль могут играть и любые цитаты из уже имеющихся нелитературных источников – например, подлинный судебный акт в «Дубровском» Пушкина; в современном искусстве близким аналогом является прием коллажа. Таким образом, литературность получает «плавающий» характер, ее уровень может меняться на протяжении одного текста. В случае со стихами Лебядкина этот ее перепад носит формальный характер: с одной стороны, это стихи внутри прозаического текста, а с другой стороны, они плохо упорядочены, содержат явные ошибки. В других произведениях разные сегменты текста могут получать разный уровень литературности по тематическому параметру: так, в «Войне и мире» Толстого части и главы, посвященные личной жизни Пьера Безухова или Андрея Болконского, более фикциональны (в них больше вымысла), чем военно-исторические главы о кампаниях и сражениях наполеоновских войн. В конечном счете для читателя определяющим при оценке текста будет его общее устройство в целом, а не дискурсивные особенности конкретного фрагмента; в это целое могут на равных правах включаться разнородные элементы – отдельные стихотворные и метафорические пассажи, или же суконные судейские формулы в «Дубровском», или достоверные исторические сообщения в толстовском романе. Такая неоднородность текста, по-видимому, говорит о том, что конститутивная (трансисторическая) литературность текста на самом деле все-таки является кондициональной (исторической), она возникает лишь при локальном сгущении, застывании текучего процесса (пере) квалификации образующих текст дискурсов, между которыми возможны революционные взаимообращения центра и периферии, как об этом писал Тынянов.

Внутренняя разнородность текста заставляет заново обдумать его природу и культурный статус. Отдельные его сегменты поддаются описанию через структурное определение литературности, но его целостная характеристика может оказаться иной. Она зависит от завершения текста – не от синтагматической концовки (последней фразы или эпизода), а от целостного акта высказывания, в котором он осуществляется и который служит рамкой, отделяющей текст от нетекстуальной действительности. Литературный текст становится литературным только в некотором событии – в событии своего завершения, в том, что он делает. Проблема «что делает текст?», противопоставляемая традиционному вопросу «что значит текст?», в последние десятилетия широко обсуждается теоретиками, и она может трактоваться в разных смыслах: психологическом (какую эмоцию он должен вызывать?), социально-практическом (какие поступки следуют за его восприятием?), иллокутивном (какое социальное действие производит сам факт произнесения / написания текста?). Многие из этих аспектов не специфичны для художественной литературы, актуальны для любого текста культуры; здесь мы ограничимся только одним из них, который связан с вопросом о литературности.

При разграничении логического и лингвистического определения литературности (§ 8) мы уже встречались с понятием высказывания, отличного от знака. Теперь следует сделать следующий шаг: признать, что литературным является не текст как таковой, а лишь текст в его художественной (поэтической) функции. Текст может оставаться неизменным, но получать разные функции, перемещаться из нелитературной области культуры в литературную или обратно, как бывает при кондициональной литературности. Более того, к литературе относятся не только тексты, но и иные факты, заставляющие поставить под вопрос само понятие текста и текстуальности. Таковы прежде всего дискурсы – виды языковой деятельности.

Подробнее. Проблема текста и дискурса уходит в самые корни науки о словесности. Еще Вильгельм фон Гумбольдт предложил различать в теории языка два аспекта духовной деятельности – ergon и energeia, то есть результат и процесс этой деятельности (а не способность к работе, как в нашем физическом термине «энергия»). «Язык не есть продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia) ‹…›. Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа…»[65]. Он не есть нечто ставшее, созданное и стабильное, но процесс творчества, самовыражения духа. То же концептуальное разграничение применимо ко всем явлениям культуры: их можно рассматривать как процесс и как результат, как развертывающиеся во времени и как локализованные в пространстве. Романтическая лингвистика стремилась уловить в языке момент временного становления, свойственный бесконечному дискурсу.

С другой стороны, филология XIX века, как она сложилась после Вольфа, тоже опиралась на представление о подвижном тексте, но эта подвижность носила характер не духовного творчества, а скорее механического комбинирования элементов. Михаил Ямпольский характеризует эту дисциплину как «науку непонимания»[66]: не пытаясь схватить целостный смысл завершенного текста, она разлагает этот текст на гетерогенные фрагменты и дискурсы (например, гомеровский эпос – на независимые друг от друга сказания аэдов), каждый из которых подлежит скорее опознаванию, чем пониманию. Эта наука трактует о не-смысловых факторах словесности, а решение о смысле (событии) их соединения принимают уже другие дисциплины – например, философия или герменевтика.

В этом междисциплинарном контексте и следует различать дискурс и текст, или (по Лотману) открытый и закрытый текст. Дискурсов существует достаточно много, хотя и меньше, чем текстов: дискурсами являются не только естественный язык, но и его варианты (диалекты, социолекты), а также невербальные языки. В одном и том же национальном языке сосуществуют разные дискурсы – ценностные (идеологические), стремящиеся утвердить в обществе определенную систему нормативных представлений и борющиеся между собой, или же чисто групповые (например, профессиональные), мирно разделяющие между собой сферы влияния. Общим для них всех является неограниченный характер: каждый дискурс, как и язык в целом, может применяться бесконечно, с его помощью можно производить бесконечно много разных высказываний. Дискурс осуществляется на основе более или менее стабильного «языка» – системы виртуальных правил, категорий, единиц (слов, букв, фонем); но сам он представляет собой бесконечную и открытую актуальную «речь». В отличие от него, текст тоже актуален, но закрыт, ограничен, сказан / написан раз и навсегда; выражение «закрытый текст» – скорее плеоназм. У языкового текста всегда есть начало и конец – первое и последнее слово или книжная страница.

Эти два аспекта – открытый и закрытый – языковой деятельности мы часто называем одинаково. Так, слово «речь» означает по-русски и ничем не ограниченное говорение (Цветаева: «Поэт – издалека заводит речь. Поэта – далеко заводит речь»; речь бесконечна, в том числе и по последствиям), и текст с началом и концом («произнести речь»). Та же двойственность – во французском языке со словами discours и langage. Однако эти два аспекта важно различать в теории литературы, потому что фактически именно с ними связаны два разных типа литературности: конститутивная и кондициональная. Первая из них определяется устойчивыми признаками, то есть качествами однородного языкового пространства: если повествование фикционально, то все его события по крайней мере отчасти вымышленны, если перед нами поэтический текст, то все его части обладают повышенной формальной упорядоченностью по сравнению с бытовой прозаической речью. Правда, действие этого правила ограничено приемом композиционного монтажа: в романный текст могут включаться документально-исторические эпизоды («Война и мир»), стихотворный текст может содержать, порой в качестве вызывающего коллажа, прозаические сегменты; такой текст дискурсивно неоднороден – как «Борис Годунов» Пушкина, где есть и стихи, и проза, вплоть до французской брани капитана Маржерета. Монтаж представляет собой скорее современную стратегию письма; классическая, традиционная литература старалась соблюдать на протяжении всего текста одну норму условности, чтобы текст, сохраняя свою замкнутость, мог восприниматься как эквивалентный своему дискурсу. Напротив того, современный художественный текст часто составляется из разных дискурсов, сложно чередующихся в его синтагматической развертке; соответственно и его признаки литературности неодинаковы в разных точках этой развертки. Дискурсивный монтаж творчески осуществляет в тексте ту же операцию, которую традиционная филология осуществляла в нем в ходе ретроспективного анализа: разлагает его на разнородные компоненты, принадлежащие к разным дискурсам (индивидуальным или коллективным). Но сходная операция лежит и в основе понятия кондициональной литературности – просто в данном случае уже не в одном тексте сочетаются разные дискурсы, а, наоборот, в одном дискурсе выделяются, вырезаются некоторые тексты или фрагменты текстов, которые культура признает изящной словесностью. Примеров тому множество, особенно если учитывать текстуальные фрагменты: скажем, из сочинения историка или философа извлекают эффектный нарративный пассаж, включают в антологии, начинают изучать в школе не только как образец мысли, но и как образец умелого владения языком. Тем самым ему вменяют кондициональную литературность; ею может обладать только отдельный текст, тогда как историографический или философский дискурс, к которому он изначально принадлежал, был сам по себе нелитературным.

Таким образом, конститутивная литературность соотносима с дискурсом, а кондициональная – с текстом. Соединяя термины Женетта и Лотмана, можно сказать, что конститутивная литературность – это литературность открытого текста, а кондициональная – литературность закрытого текста. Текст, обладающий кондициональной литературностью, изначально принадлежал к нелитературному дискурсу и, для того чтобы попасть в литературу, должен был обособиться от него; нужно, например, чтобы из дискурса парламентского красноречия выделился такой текст, как речи Цицерона против Катилины. Нелитературный дискурс парламентского красноречия развивается, неограниченно порождая новые тексты, и некоторые из них могут оказаться кондиционально литературными, но они возникают лишь окказионально: мы не можем написать новую речь Цицерона против Катилины, это будет в лучшем случае подражание или пародия. В отличие от него, литературный дискурс сонета тоже способен к неограниченному развитию, порождая все новые конститутивно литературные тексты. Хотя сонет синтагматически завершен и определяется именно как синтагматическая структура (правилами чередования строк и рифм), но он, во-первых, допускает бесконечную парадигматическую вариацию (число возможных новых сонетов неограниченно), а во-вторых, даже в синтагматическом плане его тексты могут циклизироваться в рамках более крупной формы – венка сонетов.

Поскольку в современную эпоху литература составляется скорее из текстов, чем из дискурсов, скорее из произведений, чем из жанров, то возрастает роль критики в системе литературы. Теперь критика должна не просто оценивать соответствие нового текста нормам единого, постоянного дискурса («критика-1»), но и интерпретировать тексты безотносительно к устойчивым дискурсам («критика-3»); нередко ей приходится придумывать для нового текста новый, уникальный жанровый дискурс (см. § 21). Она вычитывает из текста реализованную в нем систему и тем самым полагает возможность других текстов, основанных на той же системе – возможно, эпигонских, но все же структурно определенных. Собственно, именно потому, что их возможность полагается в абстрактном виде критикой, они могут уже не получать конкретного воплощения, оставаясь чисто виртуальной возможностью. Формулируя в общем виде «поэтику» некоторого текста, критика тем самым избавляет культуру от необходимости тиражировать эту поэтику в дальнейших конкретных текстах. В традиционной модели творчества для того, чтобы утвердить, сделать опознаваемым и признанным некоторый художественный дискурс (жанр, стиль, «школу»), требовалось не только создавать его высшие образцы (шедевры), но и сопровождать их длинным шлейфом однотипных, вторичных текстов, демонстрирующих его бесконечную продуктивность; такие вторичные тексты могут быть даже более репрезентативны для данного дискурса, так как воплощают его в упрощенной форме, удобной для усвоения. Сегодня для утверждения новой формы творчества в принципе достаточно создать один новаторский текст плюс эксплицирующий его критический метатекст; сходным образом современное искусство обычно реализуется как выставочный проект – сочетание экспонатов выставки и комментирующего их каталога. Дальше такое произведение уже не нужно и даже нельзя повторять – получатся неполноценные копии, чисто технические продукты, создаваемые по заранее описанной модели. В эпоху «текстуальной» литературности критика служит ускорителем литературного развития: каждый новый тип творчества, едва появившись, тут же фиксируется ею как некоторый «жанр», который уже бесполезно разрабатывать дальше, и приходится опять искать нечто новое. Своим усилием интерпретации критика подстегивает процесс обновления форм; для того же служат и автометатексты, соединяющие в себе творчество и «само-критику».

Итак, в составе литературы есть не только тексты, но и дискурсы, открытые тексты или надтекстуальные типы; Ж. Женетт назвал их архитекстами (см. § 17). Они реализуются в закрытых текстах, но, читая такой текст, мы можем настраивать свое внимание не на него, а на жанр, серию или цикл, куда он входит. Дискурсы состоят из текстов, а каждый текст включается в какой-то дискурс (и может сам содержать в себе разные дискурсы).

Дискурс и текст можно определять как две вневременные категории, различающиеся лишь абстрактно и описывающие два уровня организации словесности. Однако в исторической перспективе их различие оказывается не умозрительным, а реальным: по этой оппозиции культура делит собственную продукцию на «текстуальную» и «дискурсивную» части. С течением времени первая из них выдвигается на центральное место, а вторая более или менее оттесняется на периферию, дисквалифицируется. Мотивировки дисквалификации могут быть разными – эстетическими (открытые тексты считаются упрощенными, стереотипными), этическими (их обвиняют в безнравственности), идеологическими (в них усматривают угрозу господствующим ценностям); но важны не эти мотивировки, а фундаментальное различие двух видов творчества. В своем самосознании литература не узнает самое себя: не отдавая себе в этом отчет, она выводит за свои рамки ряд собственных произведений, в ней есть некоторый «отверженный», не совсем признанный разряд фактов – и это не столько тексты, сколько дискурсы.

В новоевропейской культуре это саморазделение прошло через две исторические фазы. Первоначально нелитературной частью словесности считался фольклор. Эта дискриминация была социально значимой: литература и фольклор различались как благородное занятие господствующих классов и вульгарные традиции низших классов. Однако словесный фольклор отличается от литературы не только социальной принадлежностью, у него есть свои структурные, а не только функциональные характеристики. Исторически он представлял собой устное творчество, хотя эта черта не является определяющей и непременной: сегодня, в эпоху всеобщей грамотности и бесплатных электронных сервисов, образуются значительные области письменного фольклора или же «наивной литературы». Более существенна другая характеристика: фольклор анонимен и стереотипен. Первое вытекает из второго: фольклорные «тексты» можно лишь условно называть таким словом, они распадаются на множество равноправных вариантов, внутри каждого из которых много повторяющихся с вариациями готовых элементов (повествовательных эпизодов, словесных формул и т. д.), и у таких вариативных образований нет индивидуального автора. Сочинителями фольклора могут быть разные лица, но не разные авторы. Его стереотипность изначально, вероятно, проистекала из его устного обращения: лишенное письменной фиксации, устное творчество может сохраняться только путем запоминания, для чего удобны более или менее однородные «формульные» синтагмы, варьирующие одни и те же условные схемы и клише, так что забытый фрагмент можно восстановить с помощью элементов, взятых из общего фонда стереотипов.

Массово повторяющаяся продукция фольклора обладает особым семиотическим статусом, о чем писали Роман Якобсон и Петр Богатырев в статье «Фольклор как особая форма творчества» (1929), применяя к определению фольклора соссюровское разграничение языка и речи. Произведения фольклора располагаются в плоскости абстрактной системы, они ориентированы на язык, и все его произведения проходят «предварительную цензуру коллектива»[67]. Такое произведение «внелично и существует только потенциально, это только комплекс известных норм и импульсов, канва актуальной традиции, которую исполнители расцвечивают узорами индивидуального творчества, подобно тому как поступают производители parole по отношению к langue»[68]. Повторяясь в вариациях у разных певцов или сказителей, фольклорный сюжет присутствует в сознании каждого слушателя, который ждет от исполнителя верного воспроизведения этого сюжета и подвергает «цензуре» (осуждению, забвению) любую нарушающую его инновацию. Напротив того, литература, с ее лично-авторским характером, с ее усиливающейся установкой на новизну и оригинальность текста, ориентирована на «речь» – то есть на актуальность и неповторимость конкретного высказывания. В фольклоре все внесистемное отмирает, в литературе оно имеет большие шансы включиться в новую, нарождающуюся систему; фольклор работает «на заказ», по заранее известному шаблону, тогда как литература – «на сбыт», исходя из непредсказуемых изменений рыночного спроса[69].

До романтической революции в культуре фольклорное творчество обычно считалось неполноценной, низменной частью словесности. Это правило подтверждали даже немногие исключения: скажем, в «Мизантропе» Мольера главный герой ценит выше классицистической поэзии народную песенку о короле Генрихе, но это суждение компрометируется его характером чудака-«мизантропа», то есть выражается лишь посредством художественного компромисса. После романтиков оценка фольклора радикально изменилась: литература стала искать в фольклоре свои корни, видя в нем первородное национальное творчество, не испорченное чуждыми началами. Это не мешало ему оставаться на периферии современного литературного процесса, но в культуре прошлого он занял почетное место наряду с художественной классикой.

После романтической реабилитации фольклора разделение культуры на «настоящую» и «ненастоящую» приняло другую форму. Литературу стали делить, уже в рамках печатной словесности, на высокую и массовую (сходным образом кинематограф разделяется на «авторский» и «жанровый»). «…Массовая литература представляет собой фольклор письменности и письменность фольклора»[70]. Массовая беллетристика, подобно фольклору, выполняет учебно-воспитательную функцию в культуре[71]; в отличие от фольклора, она производится индустриальным методом, как рыночный продукт, и все же обладает структурными соответствиями с фольклором – стереотипностью, повторяемостью и относительной анонимностью: хотя ее создатели более индивидуализированы, чем фольклорные сказители, но их индивидуальность часто представляет собой биографическую легенду (в культе «звезд» и т. п.). Массовая и элитарная литература предназначены соответственно для узнавания и понимания. Мы узнаем серийную деятельность (дискурс), а понимаем завершенный результат (текст): то есть различие внежанровой и жанровой словесности опирается на общую оппозицию, заложенную в основе знаковой деятельности, – оппозицию семиотики и семантики по Э. Бенвенисту (см. § 8).

Подробнее. Массовая литература состоит не из отдельных романов, а из циклов и серий, обычно связанных личностью героя. Серия отличается от цикла своей хронологической организацией, она включает в себя «сиквелы» и «приквелы» успешных нарративных произведений, содержащие регулярные отсылки к предыдущим или следующим частям серии. Этот принцип серийно-хронологической организации усиливается в современной словесности и подчиняет себе не только массовую беллетристику (его еще почти не было, например, в цикле рассказов Артура Конан Дойля о Шерлоке Холмсе), но и некоторые формы «высокого» творчества (романные циклы – точнее, серии – Бальзака или Фолкнера, соединяющие географическое «единство места» с достаточно определенной хронологией эпизодов и, главное, сквозными персонажами, переходящими из романа в роман).

Так культура в новой ситуации, в условиях новой техники производства и потребления текстов, по-новому осуществляет структурное деление на «верх» и «низ», на центр и периферию. Повторяющийся в истории феномен, когда одна из частей словесности исключается из состава литературы, заставляет усложнить и динамизировать женеттовское разграничение двух типов литературности. Подвижной, неокончательной оказывается не только кондициональная, но и конститутивная литературность; граница между центральной и периферийной зонами литературы может смещаться в обе стороны, кондиционально литературные факты кооптируются в литературу, но и конститутивно литературные факты могут выводиться за ее рамки. Некоторый разряд словесного творчества расценивается обществом – по крайней мере временно – как нелитературный, недостойный литературы, несмотря на то что он отвечает критериям конститутивной литературности (таким, как вымышленный сюжет или стихотворная организация). Два типа литературности вступают в конфликт, борются за господство.

§ 10. Литературный быт и институт литературы

Дискурсы – это надтекстуальные образования, но в литературе есть и внетекстуальные факторы, поскольку она, как и словесная культура вообще, состоит не просто из текстов, а из социально определенных поступков – высказываний (см. § 16).

Русские формалисты предложили для характеристики социального контекста литературных высказываний понятие литературного быта. Смысл этого понятия у них был неустойчив: чуть ли не каждый автор давал ему свою собственную трактовку. В итоге само слово «быт» не удержалось в терминологическом инструментарии науки о литературе, но обозначенная им проблема продолжает разрабатываться под другими названиями.

Подробнее. Понятие «литературного быта» у теоретиков русского формализма вырабатывалось на основе специфической семантики русского слова «быт» и во взаимодействии с официальной идеологией коммунистической партии в 1920-е годы. Слово «быт», которое плохо переводится на иностранные языки, является семантическим дублетом «бытия», но быт – это ненастоящее, низко оцениваемое бытие (отвергаемая часть материальной культуры). Как литературно-художественный термин это слово уже в дореволюционной критике применялось для обозначения неисторической, негосударственной, повседневной реальности (в таких выражениях, как «бытописательство» и т. п.). Советская пропаганда провозгласила лозунг «борьбы за новый быт», разделяя старый быт и проектируемый новый. Старый быт расценивался как противник: он диффузен (у него нет центра, который можно было бы захватить или уничтожить – в отличие от государственной власти), традиционен (он глубоко въелся в людей, медленно изменяется), приватен (на него трудно влиять прямыми мерами государственной политики). Быт – это инерция материального потребления, препятствующая импульсу революционных преобразований; во фразеологии 1920-х годов быт враждебен человеку – «любовная лодка разбилась о быт» (Маяковский), «квартира моя занята бытом, а сам я живу между рамами» (Шкловский – Тынянову)[72].

В этом идеологически заряженном слове русские формалисты выделили один смысловой момент: быт – это иное по отношению к культуре, хотя и осваиваемое ею, вовлекаемое в ее состав. За гранью культуры есть какая-то другая потенциальная культура, которая обычно признается не-культурной (уже знакомая нам схема «неузнавания» культурой самой себя – см. § 9). Между бытом и культурой, бытом и литературой возникают динамические отношения, которые могут осмысляться по нескольким моделям.

Первая модель – модель колонизации: быт – пассивный материал, сырье, которое творческая форма должна сделать неравным самому себе, «остранить», эстетизировать. То есть быт – это объект художественного освоения, внехудожественная реальность, которую формалисты предпочитают называть не «жизнью», как было принято в русской критике, а другим, ценностно более низким термином. Литература захватывает, колонизирует быт – такова общая установка авангарда на переработку пассивно сопротивляющегося материала. Эту позицию определеннее всех разделял Виктор Шкловский: «Литература растет краем, вбирая в себя внеэстетический материал»[73].

Вторая модель – модель взаимообращения. Эту концепцию разрабатывал Юрий Тынянов. Для него литературный быт – тоже иное по отношению к литературе, но между ними существуют двусторонние отношения взаимообмена: быт – не просто объект воздействия, но и резерв литературы, запас ее хорошо забытых старых потенций, которые могут снова выйти на поверхность и помочь ее обновлению. Первая модель быта структурирует культуру как устойчиво противопоставленные центр и периферию, вторая – тоже как центр и периферию, но они могут меняться местами.

В статье «Литературный факт» Тынянов противопоставляет «литературный факт» и «литературный быт» (то есть собственно литературные и не-совсем-литературные явления). Они соотносятся как центр и периферия, но перетекают друг в друга, их соотношение обратимо:

И текучими оказываются не только границы литературы, ее «периферия», ее пограничные области – нет, дело идет о самом «центре»; не то что в центре литературы движется и эволюционирует одна исконная, преемственная струя, а только по бокам наплывают новые явления, – нет, эти самые новые явления занимают именно самый центр, а центр съезжает в периферию[74].

Литература может не только прирастать краем-бытом, ее явления могут и возвращаться в быт, дисквалифицироваться, что относится не только к приграничным зонам литературы, к колонизируемым ею областям, но и к ее «метрополии», центральной части. Такая идея литературной относительности созвучна позднейшей концепции литературности по Женетту, но более радикальна. У Женетта «метрополия» конститутивной литературности незыблема, даже если ее жанры совершенно изжили себя и утратили всякую продуктивность: никто больше не пишет классических трагедий, но этот мертвый жанр остается литературным, он не «уходит в быт»[75], не отбрасывается в приватную, не признанную в культуре игру. У Тынянова же колония и метрополия могут меняться местами.

Чтобы такое взаимообращение было возможно, центр и периферия литературы должны быть примерно однородными по содержанию – образовываться текстами или хотя бы дискурсами (у Тынянова – жанровыми). Они имеют словесную природу, и литературный быт по определению вербален. Эта мысль повторяется в ряде статей Тынянова: «Литературная система соотносится с ближайшим внелитературным рядом – речью, с материалом соседних речевых искусств и бытовой речи»[76]. В данном случае, в статье «Ода как ораторский жанр», говорится о конкретном родстве между «литературным фактом» классической оды и фактом «быта» – искусством красноречия. В статье «Литературный факт» Тынянов высказывает более общее положение: «Быт кишит рудиментами разных интеллектуальных деятельностей. По составу быт – это рудиментарная наука, рудиментарное искусство и техника»[77]. Сходным образом много позже и Ролан Барт писал, что «литература заключает в себе много разнообразных знаний» и «работает как бы в пустотах, существующих в теле науки»[78]: «знание» здесь занимает место тыняновского «быта», но соотношение его с литературой обратное – не быт содержит в себе рудименты искусства и литературы, а сама литература – рудименты всевозможных знаний (переворот в отношениях центра и периферии, напоминающий тыняновскую модель переворотов между центром и периферией литературы).

Наконец, третья модель отношений литературы и «быта» была предложена еще одним теоретиком русского формализма – Борисом Эйхенбаумом в статьях «Литературный быт», «Литература и писатель», «Литературная домашность» и других текстах из сборника «„Мой временник“» (1929). Для Эйхенбаума литературный быт – это профессиональные условия писательства: при его изучении ставится вопрос о том, «как быть писателем»[79] – то есть как писатель живет не только в момент работы, но и «в быту», ориентируясь на эту работу, вписывая ее в контекст социальных отношений. Такое направление исследований вело к созданию «чисто „имманентной“ социологии» литературы[80]: эта социология объясняет литературу общественными факторами, но действующими внутри литературы – не далекими причинами вроде производительных сил и производственных отношений (как в марксистской вульгате), а ближайшим контекстом профессиональной жизни литераторов. Для Тынянова литературный быт образуют маргинальные, «домашние» словесные жанры (которые могут иногда втягиваться в состав литературы), а для Эйхенбаума – формы социального существования литературы и образующиеся вокруг него отношения между людьми. Они различны в разных культурах:

Сегодня литература – это кружок дилетантов, собирающихся для чтения своих стихов или вписывающих их в альбомы «прекрасных соотечественниц», завтра – это толстый «общественно-политический» журнал с редакцией и бухгалтерией[81].

В салоне или кружке культивируется дилетантизм без оплаты, мастерство автора измеряется суждениями друзей; в журналистике требуется профессионализм, за нее платят по регламентированным правилам, и литератор ищет одобрения не столько в узком кругу редакции (нередко конфликтуя с нею), сколько у неограниченного числа незнакомых ему читателей-подписчиков. Две формы литературного быта соотносятся с общеэстетической оппозицией центростремительного / центробежного осуществления художественных произведений, обращенных к концентрированному / рассеянному потребителю: литературный кружок стоит в одном ряду с театральным спектаклем, вернисажем, презентацией книги, чтением стихов на стадионе, а журнал – с распространением книжного тиража, выпуском кинофильма в прокат, телепередачей, публикацией в Интернете. Литературный быт является одним из факторов смены литературных форм: например, в литературном салоне циркулируют короткие, по большей части стихотворные тексты, а в журнале печатаются романы, часто с продолжением – и вот в эпоху перехода русской литературы от кружковой формы быта к журнальной Пушкин в своем творчестве эволюционирует от стихов к прозе. При этом процесс изменения литературного быта обратим, может пойти вспять; литература то становится публичным делом, отрываясь от приватного бытования, то возвращается к нему – «уходит в быт». Отношения литературы с бытом у Эйхенбаума столь же двусторонни, как у Тынянова, но здесь формы творчества связываются с формами социального взаимодействия людей. Если Тынянов полагал, что «быт соотнесен с литературой прежде всего своей речевой стороной»[82], то есть маргинальными жанрами словесности, то для Эйхенаума – социальной стороной, включая отношения власти, обмена, ответственности.

Итак, исследование «литературного быта» ведет к расширению материала, изучаемого наукой о литературе: от культуры, которая властно осваивает внешний «быт», через динамическое взаимодействие «литературных» и «бытовых» жанров словесности – к изменчивым отношениям между текстом и его социальным, не-словесным контекстом. Этот контекст возникает при обмене не столько словами, сколько другими знаками и ценностями – гостеприимством и престижными знакомствами в кружке или салоне, деньгами и массовой популярностью в журнально-издательской экономике. Обобщающей категорией для такого рода фактов будет не филологическое понятие текста, а социологическое понятие института. Для некоторых ситуаций в культуре типичен институт салона или кружка, для других – институт журнала или разборчивого, ведущего собственную политику издательства; в Советском Союзе монопольным институтом литературы стал писательский союз, вырабатывавший свои специфические формы профессионализма, ответственности и т. д.; в демократических обществах действуют институты литературных академий, премий и грантов. Все эти виды литературного быта подлежат изучению историка литературы, но не имеют текстуального характера, хотя часто и оформляются с помощью текстов (премия – в ее регламенте, протоколах жюри, журналистских репортажах с церемонии вручения; союз писателей – в уставе, установочных статьях, доносах, речах на собраниях или на капустниках в домах творчества).

В современной теории и историко-литературной практике отношения литературы и «быта» активно дебатируются, хотя не всегда в этих терминах. Заново сформулировать проблему попытался Олег Проскурин: историк литературы изучает не тексты как таковые, а социальные происшествия, которые выражаются, но не исчерпываются текстами литературы; в них происходит борьба за власть, за чье-либо признание или дискредитацию, но в них проявляются и крупные исторические перемены. При этом литературный быт не только участвует в формировании литературы извне, но проводит и обратное влияние, служа «каналом, через который сама литература воздействует на соседние (а опосредованно и на более удаленные) „ряды“ или „социальные практики“: культуру, политику, формы социальной жизни»[83]. Например, скандал как факт литературного быта выражает экспансию литературы (своего рода «колонизацию») в нелитературную, социально-политическую сферу, и такое понимание дела не совсем согласуется с концепцией Тынянова, так как здесь нет взаимообратимости «литературного» центра и «бытовой» периферии (шедевров и скандалов); но оно не согласуется и с концепцией Эйхенбаума, который предлагал объяснять литературные перемены переменами институциональными, а здесь воздействие может направляться и, наоборот, из литературы на быт.

Проскурин опирается на новую концепцию взаимодействия литературы и социальной жизни, выдвинутую в 1980-х годах англо-американской школой «нового историзма». Согласно ей, литературные и нелитературные (например, идеологические, государственные и т. д.) тексты находятся в двустороннем взаимодействии, так что литература не только «отражает» в себе актуальные политические дискурсы, но и сама может их формировать. В пушкинскую эпоху «Николай I, достаточно равнодушно относившийся к русской литературе, поневоле сообразовывался в своей деятельности с булгаринскими фиктивными моделями»[84]; «беллетризованные доносы» Фаддея Булгарина имели свою поэтику, питались романными клише, и через их посредство литература (пусть и не самая передовая) формировала действия государственной власти, ее видение национальной жизни. Отношения власти могут интерпретироваться как проекция вымышленных (в данном случае даже «измышленных», в уголовном смысле слова) текстов. Быт как текст подминает, подчиняет себе быт как институт.

Другим развитием формалистской теории литературного быта были исследования Юрия Лотмана, названные им «поэтикой бытового поведения» и, кстати, оказавшие влияние на лидера школы «нового историзма» Стивена Гринблатта[85]. В работах о русской культуре XVIII века Лотман отмечал воздействие литературы на поведение людей и объяснял его специфическими обстоятельствами европеизации русской культуры[86]. Насильственно насаждаемые западные схемы поведения представали в сознании людей не как естественные процессы, а как жестко кодифицированные знаковые системы. Как лидеры культуры, так и ее рядовые агенты (во всяком случае, дворяне) подчиняли свою жизнь семиотическим образцам, структурированным по тем же параметрам, что и художественные произведения. В русской бытовой культуре XVIII века выделяются разные стили поведения, зависящие от среды, где происходит действие (служба / частная жизнь); разные жанры поведения, которые Лотман связывает с разными видами семиотического пространства (жилое / церковное, летнее / зимнее, парадные залы / стилизованные руины или хижины); наконец, разные амплуа – стандартные роли или маски человека в культуре, которые, однако, не предписываются общеродовой моделью, обязательной для всех под страхом неприличия, а выбираются индивидуально из набора вариантов и разыгрываются в разных ситуациях жизни. Амплуа бывают иногда заемно-подражательными (для писателей, в собственно литературном быту, это «наш Лафонтен», «российский Пиндар», «северный Вольтер»), а иногда и оригинальными – «богатырь», совершающий непомерные деяния даже в мирном быту, включая прожорливость и т. д. (Петр I, Ломоносов, Потемкин); забавник, гаер, шут, враль, реализующий себя через легендарную биографию (декабрист Завалишин). Итак, культура параллельно вырабатывает типичные модели не только для текстов, но и для личностей; писатель – да и не только писатель – сам втягивается в сферу литературы, поскольку его поведение следует более или менее литературным образцам. О таком процессе писал уже Тынянов в статье «О пародии» (1929)[87], предлагая понятие «пародической личности»: некоторые литераторы обладают способностью притягивать к себе пародии, да еще и сами склонны подыгрывать им, стилизовать и едва ли не пародировать сами себя. Так, знаменитый поэт-графоман пушкинской эпохи граф Хвостов, постоянный объект пародийных восхвалений со стороны молодых литераторов, не шел на скандал и даже в каком-то смысле сообразовывался с этими пародиями. Вельможа Хвостов работал в амплуа литературного шута – такова сила литературы, способной преодолеть реальное самолюбие и амбиции человека, который не потерпел бы насмешек вне литературной сферы:

Есть основания полагать, что сенатор граф Хвостов понимал стиль произведений, героем которых он являлся. Было молчаливое согласие между авторами и героем, который не решался прервать далеко зашедшую игру[88].

Здесь литература проецирует свои модели в быт через посредство отдельной личности, которая берет на себя неблагодарную роль проводника ее влияния в нелитературной жизни.

Еще одна предложенная Лотманом категория текстуализации жизни – категория сюжета, событийной истории, которая берется из искусства и может формировать собой жизнь человека. Очень серьезные и необратимые поступки иногда совершаются в подражание литературным образцам – например, самоубийство Александра Радищева в подражание Катону Младшему, герою трагедии Джозефа Аддисона «Катон Утический», – то есть в подражание не вообще древнему герою, а современной драматической трактовке его судьбы, призванной служить примером несгибаемого патриотизма: «Именно герой трагедии Аддисона стал для Радищева некоторым кодом его собственного поведения»[89]. Его подвиг, показывает Лотман, читался современниками как трагедийный жест: его следует объяснять не каузальным сцеплением событий и импульсов, а через смысл, заложенный сознательной волей героя. Читать чужую жизнь – значит понимать ее смысл (смыслы).

Лотман смело экстраполирует понятие «текст» на факты, которые обычно текстом не признаются. Это более радикальный тезис, чем распространение понятия «литературности» на периферийные, непризнанные, но все же тексты культуры (Тынянов). Можно ли считать, что жизнь и смерть человека – текст? С такой точки зрения жизнь осмысляется как осуществление некоторого проекта, замысла, подлежащего оценке, но, вероятно, не каждую человеческую жизнь можно трактовать таким образом. Возможно, именно поэтому в качестве своей опорной категории Лотман выбирает не семиотику, а поэтику поведения. Семиотика, то есть работа со знаками, есть в любом, даже социально стандартном поведении, в простейшем варианте это просто дисциплина – у солдата, школьника, водителя на шоссе и т. п.[90] Поэтика же предполагает творчество и становится возможной главным образом в «отклоняющемся» поведении, нарушающем старые нормы и создающем новые (у юродивого, революционера, царя-реформатора, а равно и поэта)[91], или же в ситуации культурного слома, когда поведение «остраняется» самим ходом истории.

Открытие семиотики и поэтики поведения показывает вторичный, культурно обусловленный характер таких властных видов деятельности, как экономика и особенно политика; оно как бы сбивает с них спесь. Вместе с тем, распространяясь едва ли не на весь мир, текстуальность утрачивает собственную определенность. Когда не остается ничего кроме текстов, когда в «постмодернистском» духе любому социальному факту «вменяются свойства текста»[92], то текстуальная сфера как таковая исчезает. Весь мир превращается в литературу, у которой больше не остается «своего иного»; расширяясь до бесконечности, она перестает быть собой.

Таким образом, понятие литературы, стоит начать его расширять за рамки собственно литературных текстов, порождает сначала понятие (около)литературного быта – то есть текстов и практик, формирующих литературу и испытывающих ее воздействие, – потом поэтику поведения (не обязательно литературной личности), а в пределе поглощает практически всю социальную действительность, покрывает ее сетью культурных значений, конкурирующих с собственно социальными факторами. Этим дисциплинарным конфликтом между филологией и социологией объясняется острота споров об экспансии понятия литературы: современная наука о литературе забирает себе слишком широкие права, оттесняя историю, экономику, социологию, а тем самым подрывая собственную почву – строго определенное понятие текста. Этим же лишний раз доказывается и внутренняя проблематичность понятия литературы: ее факты не умещаются в текстуальных рамках, требуют принимать в расчет бесконечные, открытые типы словесной деятельности (дискурсы), а также и внешний – словесный и несловесный, социальный – контекст словесных текстов. Литература говорит обо всем, взаимодействует со всеми видами социальной коммуникации, и определить ее специфику в этом взаимодействии оказывается критически сложной задачей.

Глава 3

Автор

§ 11. Внешний и внутренний автор

Относительность текста и не-текста находит продолжение в относительности литературного авторства – инстанции одновременно социальной и текстуальной, означивающей и означиваемой. Создавая литературное произведение, автор этим самым актом превращает ситуации и структуры общественного действия в структуры текста. Соответственно у него две ипостаси, внутренняя и внешняя: собственно автор и писатель.

В современной литературе фигура автора стала спорной, проблематичной не только на уровне теоретической рефлексии, но и в неотрефлектированных, повседневных жестах, практикуемых по отношению к авторам художественных текстов. В старину поэты и писатели были традиционными героями риторических похвальных слов, предвосхищавших типичную структуру литературоведческих монографий XIХ – XX веков: «имярек: жизнь и творчество». В этих и других текстах господствовала именно похвала, а не сатира, авторство рассматривалось как заслуга индивида, знак его превосходства. Однако в XIX веке художника и поэта начали представлять в амбивалентном образе клоуна[93], а в литературном быту возникла не менее двойственная фигура «проклятого поэта». В современной культуре регулярно повторяется жест ниспровержения классиков, совершаемый либо для обновления форм творчества (первую такую революцию совершили романтики, отвергнувшие литературный канон классицизма), либо в чисто сенсационных целях, ради коммерческого успеха. Сюда же относятся периодически повторяющиеся попытки отрицать авторство того или иного классика, доказывая, что его произведения на самом деле принадлежат кому-то другому (вследствие плагиата или подставного авторства); классическая филология долго обсуждала так называемый «гомеровский вопрос», до сих пор иногда вспыхивают споры об авторстве произведений Шекспира и т. д. Эта странная мода лишний раз демонстрирует неустойчивый статус авторов в нашей культуре: их почитают, но и систематически развенчивают.

В современную эпоху получила распространение идея «истории искусства без имен» (см. § 37), исключающая личность автора из числа факторов литературно-художественной эволюции. Создание отдельного произведения стали также представлять как самопроизвольный процесс, не зависящий от внешней авторской воли. Писатели не раз признавались, что их сюжеты развиваются сами собой, порой неожиданно для автора. Еще в конце XIX века Стефан Малларме объяснял подобные явления принудительным давлением языка, говоря о «речевом исчезновении поэта, уступающего инициативу словам»[94]: автор, подчиненный языку, оказывается элементом собственного текста. Для описания такой внутритекстовой проекции автора американская «новая критика» сформулировала понятие имплицитного автора – личностной фигуры, не обозначаемой в тексте как персонаж, но изнутри этого текста программирующей наше чтение: «Имплицитный автор сознательно или бессознательно выбирает, что мы читаем; мы вычисляем его как идеальную, литературно сотворенную версию реального человека; он равен сумме своих собственных выборов»[95]. В повествовательной литературе имплицитный автор сближается с рассказчиком, а в лирике его аналогом является лирический герой, о котором часто толкуют в русской критической традиции. Так или иначе, имплицитный автор помещается внутри текста, он не создатель, а принадлежность этого текста; он является фиктивным, «бумажным» лицом, что, разумеется, снижает его власть и ответственность. Он может сильно отличаться по характеру, воззрениям, предполагаемой биографии от реального писателя: литературный поденщик-бедняк пишет великосветские повести, писатель-домосед – экзотические романы и т. п.

Критика идеи авторства получила особенно радикальное развитие в 1960-е годы, благодаря структуралистской теории литературы и авангардным течениям в самой литературе (французский «новый роман» и т. п.). В 1968 году Ролан Барт опубликовал статью «Смерть автора», годом позже Мишель Фуко выступил со статьей «Что такое автор?», и оба текста имели большой резонанс.

Барт доказывает, что история понятия «автор» имеет свои пределы, у нее есть начало и конец. В современном виде это понятие сложилось в конце эпохи Возрождения благодаря таким идейным течениям, как английский эмпиризм, французский рационализм и протестантский принцип личной веры, которые совместно заложили идею автора как самодеятельного субъекта знания и творца создаваемых им произведений. Его мифическими атрибутами сделались «вдохновение» и «гений», и стало казаться, что через фигуру автора естественно трактовать содержание созданных им текстов. В позитивистской литературоведческой традиции неявно предполагается (хотя никогда не утверждается открыто), что тексты научно выводимы из документированной биографии их автора, где можно найти источник их замысла.

В последнее столетие, продолжает Барт, этому традиционному представлению противопоставляют идею самопорождения текста, идущую от Малларме. Современный «скриптор, пришедший на смену Автору»[96], – это эмпирический агент письма, подчиненный собственному тексту, от него не зависит главное в этом тексте, его структура; он не творец, властный над текстом, а одна из его фигур. Он не столько «умирает», то есть исчезает полностью (Барт сам впоследствии признавал, что метафора «смерти автора» была слишком сильной и ныне стоит задача «возвращения к автору»)[97], сколько умаляется, «делается меньше ростом, как фигурка в самой глубине литературной „сцены“»[98]. Ослабление авторского начала не означает, что в произведении стройная форма заменяется хаотичным беспорядком: текст сохраняет упорядоченность, только возникает она не по личной воле автора, а по объективной логике языка и культуры.

Если Барт показывал историческую относительность понятия авторства, то Фуко осуществляет его философскую критику. Это понятие зависит от вида текста: все тексты кем-то написаны, но этот «кто-то» не всегда может быть назван их автором. Фуко приводит в пример типичную проблему, встающую при изучении чьего-нибудь личного письменного архива: оставивший его человек является несомненным автором своих рукописей, черновиков, записных книжек… но в этих записных книжках может попасться, например, «какая-нибудь библиографическая ссылка, заметка о встрече, чей-то адрес, перечень белья, отданного в стирку»[99] – их принадлежность к «произведениям» уже спорна, и к ним плохо применима категория авторства. Далее, эта категория покрывает различные условные позиции, хотя они и могут именоваться одинаково. Одно и то же местоимение «я» в предисловии к математическому трактату, в ходе выкладок внутри него и в заключении с выводами обозначает три разных «я»: биографического автора-индивидуума («я писал эту книгу во время академического отпуска…»), формально-логического оператора («я определяю это понятие следующим образом…») и представителя ученого сообщества («я предлагаю для дальнейшего изучения такие вопросы…»). Авторство отличается от личной идентичности, потому что обусловлено связью с произведением. Если выяснится, что некий Пьер Дюпон не имеет, как считалось ранее, голубых глаз, не родился в Париже, не является врачом и т. д., – то это изменение атрибутов не ставит под вопрос его существование, поскольку отношение между именем и личностью остается неизменным; но если окажется, что Шекспир не писал публикуемых под его именем сонетов или же написал «Новый органон» (то есть был, согласно одной из гипотез, подставным автором произведений Френсиса Бэкона), – тогда идентичность Шекспира полностью изменится или даже исчезнет. Поскольку личность автора определяется не его физическим существованием, а его отношением к произведениям, то оспорить авторство – значит поставить под сомнение и личность; соответственно и в уже упомянутой выше проблеме плагиата и подменного авторства есть онтологическая, а не только социальная сторона: разоблачение плагиатора или нанимателя литературных «негров» ведет к тому, что он не просто утрачивает некоторую собственность, но и перестает существовать в качестве автора.

Подробнее. В терминах аналитической философии (к которой не принадлежал Мишель Фуко), по-видимому, можно сказать, что авторское имя, в отличие от имени гражданского, не является жестким десигнатором, который «во всех возможных мирах обозначает один и тот же объект»[100]. В «возможном мире», где Шекспир – это подставной автор произведений Бэкона, его имя перестало бы «обозначать один и тот же объект», так как последний (личная идентичность) неразрывно связан с творчеством данного автора.

Исходя из этой критики авторства, Фуко предлагает заменить понятие авторской личности понятием авторской функции, то есть особого отношения человека с текстом; она образуется «в некоторых видах дискурса ‹…› тогда как другие ее лишены»[101]. Формирование этой функции он объясняет не идеологической эволюцией новоевропейской культуры, как Барт, а социальными отношениями собственности и ответственности. В современную эпоху авторство часто мыслят в связи с понятием авторского права, то есть интеллектуальной собственности, но Фуко подчеркивает другой, более древний его аспект: авторство может быть наказуемо (за богохульство или ересь, за критику власть имущих, за разглашение тайны и т. д.). «Дискурс ‹…› исторически был рискованным жестом, прежде чем включиться в сеть отношений собственности»[102]. В этом смысле авторство соотносится с цензурой – как предварительной, обычно угрожающей только тексту, так и последующей, способной покарать самого автора. Цензура обращается к личности автора (ср. безлично-коллективную «цензуру» в фольклоре, где нет и авторства – § 9), вменяя ему ответственность за высказывания и произведения; в ряде случаев автор осуществляет свое творчество, именно преодолевая цензуру – обманывая ее эзоповым языком, распространяя свои произведения по нецензурируемым каналам, откладывая публикацию на будущее (писание «в стол»). Цензуру можно считать одной из социальных предпосылок авторства; из ответственности автора за свое произведение вытекают его права на контроль над произведением, на его распространение, на получение вознаграждения.

Концепция авторства у Фуко – сильная и убедительная, однако она мало касается специфики литературного авторства. Хотя Фуко учитывает мысль Малларме о «речевом исчезновении поэта» и ставит своей задачей «разметить пространство, оставшееся пустым после этого исчезновения автора»[103], но, судя по примерам, которые он разбирает, образцовыми авторами для него являются ученые и философы, производители ответственных концептуальных высказываний, или даже «основатели дискурсивности»[104] вроде Маркса и Фрейда, создающие новые парадигмы мышления, – в отличие от писателей-литераторов, которые создают разве что новые жанры словесного выражения (как Анна Радклиф – жанр готического романа). Фуко сосредоточивается на внешне-социальных аспектах авторской функции, связывающих текст с окружающим миром, и почти не анализирует ее внутритекстуальные аспекты – формы и статус «имплицитного», фикционального автора, который характерен как раз для художественной словесности.

Об этой последней проблеме в тот же период размышлял и Михаил Бахтин, чьи «рабочие записи 60-х – начала 70-х годов» были опубликованы посмертно. Самый важный его фрагмент на эту тему таков:

Проблема «образа автора». Первичный (не созданный) и вторичный автор (образ автора, созданный первичным автором). Первичный автор – natura non creata, quae creat; вторичный автор – natura creata, quae creat. Образ героя – natura creata, quae non creat. Первичный автор не может быть образом: он ускользает из всякого образного представления. Когда мы стараемся образно представить себе первичного автора, то мы сами создаем его образ, т. е. сами становимся первичным автором этого образа. Создающий образ (т. е. первичный автор) никогда не может войти ни в какой созданный им образ. Слово первичного автора не может быть собственным словом; оно нуждается в освящении чем-то высшим и безличным (научными аргументами, экспериментом, объективными данными, вдохновением, наитием, властью и т. п.). Первичный автор, если он выступает с прямым словом, не может быть просто писателем: от лица писателя ничего нельзя сказать (писатель превращается в публициста, моралиста, ученого и т. п.). Поэтому первичный автор облекается в молчание. Но это молчание может принимать различные формы выражения, различные формы редуцированного смеха (ирония), иносказания и др.[105]

В отличие от Фуко, Бахтин, судя по контексту его заметок, изучает именно ситуацию литературного автора, «писателя». Для ее анализа он вводит разграничение первичного (внешнего) и вторичного (внутреннего) автора, связанных отношением эманации, так же как «несотворенная творящая природа» (Бог) и «сотворенная творящая природа» (человек) в неоплатонической теологии Иоанна Скота Эриугены, у которого он заимствует латинские термины (третий член формулы – «сотворенная нетворящая природа», то есть рукотворная вещь у средневекового богослова или же «образ героя» у Бахтина). Первичный автор – подлинный, изначальный творец – не имеет собственного образа и слова; то авторское слово, которое встречается нам в тексте, – всегда слово вторичного, сотворенного автора. В отличие от автора первичного, он не иронически играет, а серьезно отождествляется со своим словом, утверждает его истинность, требует соглашаться или же аргументированно спорить с ним, преподает его ученикам и т. д. Вторичный автор высказывается в тексте, опираясь на «научные аргументы», «вдохновение», «власть» и т. д., но все они не «собственны» первичному автору; они берутся извне, из дискурсивного арсенала культуры, ими формируются различные «образы» вторичного автора, каковыми могут быть фигуры ученого, проповедника, политика – но только не писателя. Писатель, в терминологии Бахтина, – это не вторичный, а первичный автор, отчего его и нет среди «образов автора». Он не может «выступать с прямым словом», он действует как демиург, организующий словесный мир произведения и не участвующий в нем сам, «облекающийся в молчание», – словно автор-творец у Флобера, который «в своем произведении должен быть подобен богу во вселенной – вездесущ и невидим»[106]. При этом Бахтин подчеркивает возможность модулировать авторское молчание, придавать ему «разные формы выражения», различные модусы «непрямого говорения»[107].

Бахтин конструирует фигуру первичного автора путем вычитания: исключает из нее любое конкретное «слово» или «образ», которые всегда принадлежат какому-нибудь вторичному автору. Такой мысленный ход напоминает классификацию функций высказывания у Романа Якобсона (см. § 7): поэтическая функция ориентирует высказывание на чистую форму, тогда как любые его содержания (референциальное, метаязыковое, эмотивное…) распределяются по другим функциям. Первичный автор по Бахтину – тоже чистый формотворец. Будучи молчалив, он не имеет дискурса, его присутствие в художественном произведении осуществляется не на уровне речевого процесса как такового, а на уровне организации, артикуляции разных дискурсов и авторских образов (Бахтин в других местах называет этот уровень «архитектоникой»); то есть первичный автор соотносится не с дискурсом, а скорее с текстом как завершенным целым.

§ 12. Авторская интенция

Теория литературы в XX веке много занималась критикой авторства: ставила автора в относительное и подчиненное положение к процессу литературной эволюции и к структуре его собственного произведения, выводила из-под его власти содержащиеся в тексте дискурсы и смыслы, отделяла от него условные внутритекстуальные фигуры-проекции и сводила его к молчаливому и без-образному присутствию «первичного автора». В итоге она, однако, так и не выполнила программу «истории искусства без имен» и стала возвращаться к идее авторства как базовой единицы литературного движения. Это соотносимо с исчерпанием авангардистских тенденций в литературе «постмодернистской» эпохи: в известном смысле можно сказать, что литература пережила и опровергла собственную теорию. Восстановление понятия автора идет по двум направлениям – герменевтическому (через авторскую интенцию) и социологическому (через писательскую биографию).

Как отмечает Антуан Компаньон, у понятия автора есть эпистемологическая основа, минимальное убеждение в авторстве, которого не сумела поколебать теоретическая критика. Доказательством служит факт, взятый не из внешней социальной реальности (истории цензуры, авторского права или хотя бы чужого читательского опыта), а из собственной деятельности исследователей литературы, из многовековой филологической традиции: раз мы, филологи, с давних времен систематически ищем авторский смысл произведений, значит, у этих произведений должен быть и какой-то автор, хотя бы реконструируемый. Филология издревле широко пользуется методом параллельных мест: если какое-то место в тексте (слово, выражение) кажется неясным или искаженным, то для его проверки используются сходные места из других текстов, причем параллельные места из того же самого автора признаются более убедительным аргументом; то есть предполагается, что между этими текстами имеется повышенная взаимная связность, что они образуют единый текст, отличный от всех прочих, поскольку задуман и создан одним лицом.

Текст, даже не обязательно литературный, всегда является намеренным, и это намерение, а во многих случаях и осознанный замысел, кому-то принадлежат (см. также § 16). Текст – это не случайно образовавшийся природный объект; имея дело с текстом, мы всегда стремимся уяснить его внутренний смысл, понять его, а не просто объяснить. Текст отличается от языка как безличного, стихийно сложившегося аппарата коммуникации; он лишь пользуется языком для решения своих задач: «Никто не обращается с литературой как с чисто алеаторным текстом, как с явлением языка, а не речи, дискурса или речевых актов»[108]. С такой точки зрения автор определяется именно через присущую тексту интенцию, и проблема авторства коренится не в каком-либо соотношении между личностью и творчеством писателя (по-разному понимаемом последователями позитивистского биографизма или Мишелем Фуко), а внутри самого творчества, в интенциональности произведений.

Подробнее. Как уже сказано, это относится не только к литературным текстам. Действительно, история вопроса об интенции старше теории литературы; эта проблема возникла уже в римском праве, при необходимости выяснения исконного смысла документов – законов, договоров, завещаний, – которым должен руководствоваться суд. Этот смысл может затемниться с течением времени (из-за смены поколений, изменения реальных обстоятельств, появления новых правовых актов) и требует нового осмысления; Компаньон приводит в пример Соединенные Штаты Америки, где «все политические вопросы рано или поздно ставятся в форме вопросов правовых, то есть вопросов о толковании и применении конституции»[109], и в таких спорах сторонники «изначального замысла» отцов-основателей сталкиваются со сторонниками «живой конституции». Обе позиции по-своему обоснованны: с одной стороны, если закон все время перетолковывать по-другому, то это не закон, а с другой стороны, «права живых» (в случае литературы – читателей) не должны становиться «заложниками авторитета мертвых»[110] (авторов).

Сходные проблемы стояли и перед богословской экзегезой, с давних времен применявшей к священным текстам аллегорические толкования. В отличие от современной исторической критики Библии, ищущей исходного смысла текста, средневековая экзегетика вычитывала в ней (а также в других, профанных текстах, например у Вергилия) религиозно-провиденциальные смыслы, которых не имели в виду писавшие их. Обе задачи – толкование законов и толкование священных текстов – это типичные задачи герменевтики, которые лишь позднее были перенесены на исследование художественной словесности (см. § 4). Всякий, кто изучает исторически возникшие тексты, вынужден либо исследовать факты его истории, позволяющие объяснить его смысл, либо обозревать позднейшие применения данного текста – скажем, судебную практику по данному закону или религиозные диспуты о данном догмате.

Герменевтика, которой занимается не только специалист-аналитик, но и любой вдумчивый читатель, обогащает толкуемый памятник новыми смыслами, поэтому замысел автора, формулируемый им в паратекстуальных высказываниях (предисловиях, интервью и т. д. – см. § 18) и даже непосредственно в самом тексте (в металитературных отступлениях), не обязательно совпадает с тем, что видим в тексте мы; отождествлять их, сводить содержание текста к тому, что «сознательно имел в виду сказать автор», – типичная «интенциональная ошибка» литературного анализа[111]. Авторские комментарии к тексту всегда не вполне адекватны самому тексту, так как отделены от него во времени (делаются обычно после его написания), а главное – в системе культурных дискурсов: одно дело, если автор изъясняется на литературном языке-объекте, когда сочиняет свой текст, другое дело – на критическом метаязыке, когда его комментирует. Текст может содержать в себе важные элементы, не осознаваемые самим автором и постепенно обнаруживающиеся в ходе интерпретаций, получаемых текстом в культуре. Разные группы читателей и критиков находят в нем подтверждение своих представлений о литературе, образцы утверждаемых или осуждаемых ими принципов творчества. Так происходит уже сразу после первой публикации, а многие произведения имеют еще и позднейшую читательскую судьбу, переживая собственного автора и вбирая в себя новые, уже не авторские интенции.

Объясняя это взаимодействие, А. Компаньон предлагает различать смысл текста (что значит этот текст, что он хочет сказать?) и его значение (чем значим этот текст для нас, какова его ценность?). Смысл – предмет толкования, значение – предмет новых применений.

В каждом читателе сидят как бы два человека: взволнованный тем значением, которым стихи обладают для него, и интересующийся смыслом этих стихов и тем, что желал сказать автор, когда их писал[112].

У текста есть один авторский смысл (он нам «интересен») и открытое множество исторических значений, отражающих разные модусы «взволнованности» разных читателей. Смысл и значение (значения) образуют уже знакомую нам схему центра / периферии: смысл – относительно стабильное семантическое ядро произведения, а значение – подвижный и переменчивый шлейф интерпретаций. Философским прообразом этой схемы является оппозиция ноумена и феномена, вещи в себе и вещи для нас, а в платонической традиции сущность считается непознаваемой – о ней можно только строить гипотезы. Так и со смыслом текста: мы можем его абстрактно постулировать, стремиться к нему в своей филологической работе, но подступиться к нему удается только через обманчивые, заведомо неполные внешние источники (например, те же авторские паратексты). С другой стороны, можно сопоставлять, анализировать и интегрировать применения, которые текст получал и еще может получать в ходе своего исторического бытования, – но тогда мы изучаем уже не смысл, а значение. В первом случае мы читаем полное академическое собрание сочинений автора (включающее письма, интервью и т. п.), а во втором – журнальные подшивки и сборники критических статей, просматриваем инсценировки, экранизации, отклики других писателей, зафиксированные бытовые суждения о данном тексте и т. п. Позитивистская филология выделяла и охотно изучала один из этих последних источников – влияние данного текста на другие художественные тексты, его «судьбу» в литературе (литературная судьба «Фауста» и т. п.), что позволяло собирать некоторые данные о его исторических значениях. Современная наука, уделяющая преимущественное внимание опыту читателей, занимается сходными исследованиями, но расширяет круг источников, выходя за рамки собственно художественной словесности, нередко пользуясь количественными методами (статистикой тиражей, переводов, инсценировок, подражаний), осуществляет контент-анализ читательских откликов, мнений о произведении. Такие исследования бывают очень ценными, и все же следует понимать: значения текста мало что говорят о его смысле, к которому у нас нет прямого доступа. Авторскую интенцию приходится постигать апофатически, через то, что ею не является. Такие методы хорошо известны в естественных науках: мы не можем непосредственно наблюдать электрон, но можем фиксировать оставляемые им следы в пузырьковой камере; так же и вирусы детектируются по антителам, которые вырабатывает зараженный ими организм.

Дискуссия об авторстве и интенциональности получила новый толчок благодаря теории речевых актов, созданной в аналитической философии и вызвавшей значительный интерес в науках о языке и литературе.

Подробнее. Теория речевых актов выросла из понятия «языковых игр», предложенного в 1930–1940-х годах Людвигом Витгенштейном в его «Философских исследованиях», и была впервые сформулирована Джоном Л. Остином в книге «Как словом делать дело» (How to Make Things with Words, издана посмертно, в 1962 году)[113]. Остин выделил в языке особую группу высказываний, которые самим актом своего произнесения / написания совершают названное в них действие («Объявляю вас мужем и женой», «Завещаю свою коллекцию музею» и т. п.), а потому должны оцениваться в категориях успешного / неудачного: например, провозглашенное совершение брака может не состояться, оказаться неудачным, если выяснится, что жених или невеста уже состоят в нерасторгнутом браке. Такие высказывания называются перформативами, в отличие от обычных высказываний-констативов, оцениваемых в категориях истинного / ложного. Дальнейшее исследование проблемы привело Остина к выводу, что многие, не только собственно перформативные высказывания содержат в себе иллокутивный эффект, то есть совершают некоторое действие во внешнем мире, не обязательно прямо в них названное. Произвести такое высказывание – значит совершить речевой акт, нередко с самыми серьезными последствиями; пример: слова главы государства «С завтрашнего дня в стране действует чрезвычайное положение».

Теория речевых актов важна для исследования литературы – не только в том банальном отношении, что литературные герои часто совершают иллокутивные действия по ходу сюжета (клянутся, признаются в любви, оскорбляют друг друга и т. п.), но и потому, что в качестве речевого акта можно рассматривать само создание литературного произведения автором. Иногда (см. § 35) это трактуется в терминах мимесиса: в литературном тексте «притворно», «понарошку» имитируется тот или иной речевой акт, например, стихи могут симулировать любовное признание, даже если поэт – а тем более его читатели – не имеют в виду любовь к какому-либо конкретному лицу. В любом случае художественный текст производит какое-то реальное воздействие на своего читателя, которое более или менее сознательно запрограммировано автором и образует его интенцию: автор намеревался нас взволновать, растрогать, рассмешить, просветить и т. д. Далее можно уточнять (как это делает А. Компаньон), что сознательным, предумышленным является лишь общий, интегральный акт высказывания, тогда как детали текста, служащие для этой цели, являются интенциональными, но не предумышленными, ими «аккомпанируется интенциональный иллокутивный акт»[114]. Это различение центрального и периферийного иллокутивных актов коррелирует с оппозицией смысла и значения: новые значения часто основываются читателями и критиками именно на периферийных, непредумышленных деталях текста, интерпретируемых наподобие «оплошных действий» и «оговорок» по Фрейду (см. его «Психопатологию обыденной жизни», 1901), которые способны деформировать и даже опровергать главную интенцию автора, то есть «смысл» текста. Автор определяется при этом как субъект главного речевого акта, совершаемого посредством данного текста, и перед литературным анализом стоит задача описать этот акт – выяснить то, что делает текст.

Хотя понятие речевых актов доказало свою продуктивность, в частности при анализе авторской интенции, его применение сталкивается с серьезными трудностями. Уже сам Остин признавался, что определение перформатива «вязнет» в оговорках, в многочисленных социальных условиях, которым должно отвечать высказывание, чтобы быть перформативным: необходима устойчивая процедура (скажем, обряд бракосочетания), соответствующие ей участники, они должны относиться к ней всерьез…; и эти условия наименее строго выполняются в литературе и искусстве. Актерская игра на сцене не перформативна (вопреки буквальному смыслу английского выражения performative arts): ведь если актер, играя роль короля, объявит кому-нибудь войну, то никакая реальная война от этого не начнется. Литературный речевой акт всегда «неудачен», сколь бы мастерски он ни симулировался автором: «Удача всегда несет на себе печать неудачи, одним из главных названий которой служит у Остина „литература“»[115]. Реальное же действие, которое совершает автор, сочиняя свой текст, не обязательно является актом, то есть ответственным поступком: у него может и не быть партнера, удостоверяющего этот поступок своей реакцией. Например, нельзя считать поступками повествование или же выражение мыслей и чувств – а это как раз главные «действия» автора в художественном тексте. В них подразумеваются, а иногда и прямо обозначаются логические операторы «допускаю» (такие-то события в вымышленном мире), «сочувствую» (таким-то переживаниям условного персонажа) – но это не перформативные глаголы[116]. Дж. Хиллис Миллер, деконструируя вслед за Жаком Деррида понятие иллокуции, рассматривает как редкий пример «чистого» речевого акта высказывание «Я тебя люблю»[117]; эти слова часто говорят друг другу литературные персонажи, но не автор публике – он, конечно, старается понравиться своим неопределенным, незнакомым читателям, изъявляет им различные реальные и наигранные чувства, но среди этих чувств трудно представить себе любовь.

Интенциональная теория авторства сталкивается еще с одной трудностью: понятие интенциональности шире, чем понятие авторства, им покрывается также множество неавторской художественной продукции, прежде всего фольклорной. Фольклорный «текст» (термин, как уже сказано, условный – см. § 9) несомненно является связным и намеренным, он предназначен производить то или иное речевое действие – например, служить для «отплаты» или «ответного дара» в многочисленных ритуалах обмена фольклорными текстами, от старинных народных песен до современных анекдотов. Однако этой интенциональности еще недостаточно для того, чтобы полагать в нем какое-либо авторство, разве что постулировать абстрактно-коллективного «народного автора».

Чтобы заполнить зазор между интенциональностью и авторством, некоторые теоретики предлагают ввести понятие «интенции произведения», имманентно заложенной в структуре самого текста и отличной как от авторской интенции (уникальной и всегда ограниченной по сравнению с реальным содержанием произведения), так и от читательских интенций (множественных и не ограниченных ничем). По этому пути пытался идти в своих поздних теоретических работах Умберто Эко. В книге «Пределы интерпретации» он различает для любых произведений три интенции – intentio auctoris, intentio operis и intentio lectoris[118]. Предполагается, что у произведения есть какое-то собственное «намерение» нечто сказать, не совпадающее ни с узким замыслом автора, ни с безграничным читательским произволом. В своей книге о переводе Эко вновь подчеркивает обязанность переводчика-интерпретатора «воспроизвести намерение – не скажу «автора», но намерение текста: то, что текст говорит или на что он намекает, исходя из языка, на котором он выражен, и из культурного контекста, в котором он появился»[119]. Однако понятие «интенции произведения» (intentio operis) основано на смешении логических и грамматических категорий[120]. По-русски тоже можно сказать «замысел произведения», но родительный падеж не должен вводить в заблуждение: замысел автора и замысел произведения – разнородные, несопоставимые понятия, первое из них расшифровывается как «замысел, сформированный автором», а второе как «замысел, которым сформировано произведение». В первом случае «замысел» пассивен, во втором активен, и родительный падеж, которым управляет это слово, в первом случае является субъективным, а во втором – объективным; в первом случае замысел логически следует за автором (как его продукт), во втором – предшествует произведению (как его модель). «Интенция произведения» может быть только фиктивной: произведение не является субъектом, способным иметь какие-либо намерения. Конструкция «трех интенций» оказывается логически неустойчивой.

Как мы видим, вопрос об авторе в литературе выходит за рамки абстрактно-эстетической или философской проблематики, к которой в основном сводилась дискуссия о внутреннем и внешнем авторе. Понятие автора и его намерения (интенции) имеет практическую задачу в литературном анализе: оно призвано ставить «пределы интерпретации», служить критерием, позволяющим отделять приемлемые толкования текста от неприемлемых. Выясняется, однако, что этот ограничитель интерпретации трудно практически установить, что в демократически устроенной культуре, не навязывающей императивного толкования канонических текстов, авторская интенция ничем принципиально не отличается от читательской; они на равных борются за осмысление текста и могут даже подменять одна другую. Теоретики литературы любят приводить в качестве притчи рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“»: французский литератор начала XX века переписывает слово в слово – фактически просто перечитывает – созданный за триста лет до него роман Сервантеса, и от этого перемещения в пространстве и времени формально неизменный текст начинает играть новыми красками, обретает новое, анахроническое значение. Так происходит и при любом акте чтения: «Всякая интерпретация есть утверждение интенции, и если авторская интенция отрицается, то ее место занимает чья-то другая»[121]. Свято место пусто не бывает, у литературного текста всегда есть какой-нибудь автор – не Сервантес, так Пьер Менар.

§ 13. Писательская биография

Писатель – как бы изнанка автора, другая сторона одного и того же субъекта, обращенная не к своим произведениям, а к «литературному быту», к социальным условиям, где он работает. Автор соотносится с текстами (как их создатель, ответственный собственник, внутренний фактор структуры – «имплицитный автор»), а писатель – с другими писателями и с институтом литературы. Автор разделяется на внутреннего и внешнего, писатель же отстоит от текста еще дальше, чем внешний автор: для него текст – не форма его бытия, в отрыве от которой он вообще не существует, а лишь средство профессионального самоосуществления.

Обращаясь от автора к писателю (даже если эмпирически речь идет об одном и том же лице), мы из сферы филологии переходим в область социологии литературы. С социологической точки зрения, писатель не творец, производящий художественные произведения, а «агент», субъект определенной стратегии. Такой прагматический взгляд часто встречается в современной критике, применяющей к писательским «проектам» критерии маркетинга. А в социально-историческом плане писательская стратегия, охватывающая не только собственно творческое, но и все жизненное поведение человека, получает итоговую форму биографии.

Юрий Лотман отмечал внешнюю, социокультурную обусловленность биографии как формы чьей-то жизни: «Далеко не каждый реально живущий в данном обществе человек имеет право на биографию. Каждый тип культуры вырабатывает свои модели „людей без биографии“ и „людей с биографией“»[122]. Биография бывает у индивидов, в чем-то отклоняющихся от традиционной нормы поведения – либо в сторону ее превышения (герой, святой), либо в сторону ее нарушения (юродивый, шут). Чтобы в одну из таких категорий попал и писатель, должен был измениться культурный статус его текстов – они должны были утратить абсолютный авторитет и рассматриваться как продукты свободного творческого выбора:

С усложнением семиотической ситуации создатель текста перестает выступать в роли пассивного и лишенного собственного поведения носителя истины, т. е. он обретает в полном смысле слова статус создателя. Он получает свободу выбора, ему начинает приписываться активная роль. Это, с одной стороны, приводит к тому, что к нему оказываются применимы категории замысла, стратегии его реализации, мотивировки выбора и т. д., т. е. он получает поведение, причем поведение это оценивается как исключительное. С другой стороны, создаваемый им текст уже не может рассматриваться как изначально истинный: возможность ошибки или прямой лжи возникает одновременно со свободой выбора[123].

Такой переворот в культуре Лотман датирует эпохой романтизма, когда писательская биография становится не просто распространенным жанром литературы, но и формой реального поведения самих писателей: они «не просто живут, а создают себе биографии»[124], и типичным содержанием такой биографии (развернутой во времени, в отличие от маски и условной роли, о которых Лотман писал ранее в работах о поэтике бытового поведения, – см. § 10) является «акт постепенного самовоспитания, направленного на интеллектуальное и духовное просветление»[125].

По мысли Лотмана, писательская биография – а стало быть, и писательская личность в ее современном понимании – возникает благодаря ценностному обособлению литературы как отдельного рода деятельности, не подчиненного другим областям культуры и общественной жизни. Почти одновременно с ним Пьер Бурдье описал это обособление в социоэкономических терминах – как автономизацию литературного поля[126]. Поле, в его понимании, – это специфическое социальное пространство конкуренции и борьбы за власть, обладающее собственной структурой, ресурсами и стратегиями и формирующее своих агентов по собственным законам. В качестве различных социальных полей выделяются, например, политическое, научно-университетское, модное (модные кутюрье), художественное и т. д. – а также и литературное. Последнее сложилось в Западной Европе в ХIХ веке, когда литература достигла экономической независимости; в эту эпоху у литераторов, по крайней мере некоторых, впервые появилась возможность нормально зарабатывать продажей авторских прав, то есть жить на журнально-издательские гонорары, а не на доходы от собственности, служебное жалованье или подарки и пенсии от меценатов. Можно предположить, что сегодня благодаря этой автономизации поля именно писатель, а не отдельный текст и не безличный жанр, воспринимается массовым сознанием как базовая единица литературы. Если спросить современного человека, что ему нравится или не нравится в художественной словесности, он скорее всего станет вспоминать те или иные писательские имена: литература состоит из писателей.

Материальная автономия позволяет литературному полю вырабатывать собственный символический капитал – профессиональный кредит, уважение, репутацию в писательской среде. Такой капитал можно конвертировать в капитал материальный, имеющий хождение и за рамками поля. Этим определяются типичные для данного поля «логики практики»[127], в свою очередь оформляемые в виде писательской биографии; литератор может, например, неспешно стяжать себе уважение в профессиональном кругу, а затем обменивать его на тиражи, премии, почетные и высокооплачиваемые должности. Таким образом, автономное поле – это не пустое пространство, а структура, механизм образования и конвертации капиталов.

Литературное поле поддается картографированию. Все его «агенты» занимают на нем какое-то место и обычно стремятся сменить его на лучшее. Бурдье приводит в качестве примера роман Флобера «Воспитание чувств», где социальная диаграмма литературного поля прямо наложена на карту Парижа XIX века: каждый персонаж этого романа о людях культуры связан с определенной социальной средой, его перемещения в городе соответствуют стратегии его карьеры – например, переселение главного героя с «университетского» левого берега Сены на «буржуазный» правый[128]. Разумеется, далеко не каждый роман поддается такому моделированию; в общем случае на диаграммах Бурдье размещаются не вымышленные персонажи, а реальные агенты того или иного поля.

Поскольку литературное поле – это структура, система различий, то успех на нем зависит от размежевания: новые агенты противостоят старым и конкурируют между собой. Каждое произведение, каждый писатель должны как можно сильнее отличаться от других, чтобы образовывать новую позицию на поле. Отсюда характерные для современной литературы процессы галопирующей дифференциации: стремительная смена школ, полемические манифесты, возникновение такого феномена, как авангард, противопоставляющий себя традиции. Следуя той же логике размежевания, литература охотно декларирует очищение от всяких внелитературных факторов: для обособленного поля типичны такие тенденции, как «чистая поэзия», «искусство для искусства» и т. д. (чему содействует и работа научных и критических школ вроде формализма с его идеей «литературности»). Однако на уровне индивидуальных стратегий возможно и обратное движение, от литературы к «жизни»: появляется фигура «ангажированного интеллектуала» – писателя, который выступает с активной общественной позицией, обменивая свой литературный символический капитал на морально-политический; такими интеллектуалами были во Франции Виктор Гюго, Эмиль Золя, Жан-Поль Сартр, в России – Лев Толстой, Александр Солженицын. Интеллектуал вмешивается в политическую борьбу, но не ищет сам политической власти, не стремится стать государственным деятелем или советником правителей (так вели себя Вольтер и Руссо в XVIII веке, когда литературное поле еще не автономизировалось); он хочет напрямую воздействовать на социальную реальность своим словом, и литературное поле для него – опорная площадка.

Подробнее. Диаграмма литературных позиций, которую рисует Бурдье, отображает структуру «рынка символических благ»[129], где, как и на обычном экономическом рынке, выделяются два вида литературных предприятий, с длинным и коротким сроком окупаемости, с опорой либо на символический, либо на экономический капитал. По одну сторону располагаются авангардисты и эстеты, не ищущие широкого признания; они пишут для элиты, для узкого круга ценителей и лишь в будущем могут рассчитывать на конвертацию символического капитала в материальный и на переход своих книг в категорию классики, приносящей доходы наследникам автора; по другую сторону – собственно классики (живые), официальные литераторы, авторы коммерческих бестселлеров – все те, для кого репутация в автономной среде второстепенна, кто ориентируется на внешние, гетерономные формы капитала. И те и другие писатели стремятся к успеху, но первый путь длиннее, он проходит через опосредование символическим капиталом. В эпоху обособления литературного поля возникает даже возможность карьеры по принципу «чем хуже, тем лучше» – стратегия «проклятого» автора, сознательно обрекающего себя на узкую известность среди the happy few и принимающего специальные меры, чтобы затруднить собственное признание, предупредить преждевременные роды своей репутации. Такой «проклятый» писатель, отвергаемый (справедливо или нет) публикой, нередко слывущий опасным, скандально неприемлемым, неудобоназываемым, в дальнейшем может быть канонизирован без реабилитации, именно как «свое иное» господствующей культуры. Одним из первых примеров такой канонизации стала литературная судьба маркиза де Сада, писавшего в эпоху романтизма: цензурируемый (хоть и многими читаемый тайно) в ХIХ веке, он сделался предметом поклонения в XX веке в качестве гениального изгоя, ныне его сочинения издаются в престижных сериях, о его творчестве пишут крупнейшие мыслители. И наоборот, современное биографическое литературоведение, особенно популярное, систематически ищет в биографиях признанных, респектабельных писателей скандально неблагоприличные, компрометирующие факты, зная, что публика особенно падка именно на них[130]. Современный культурный образ писателя амбивалентен, в том смысле в каком антропологи говорят об амбивалентности сакрального: сакральные предметы и персонажи могут равно обладать святостью или скверной, расцениваться как благотворные или пагубные (см. выше, § 11).

Итак, Бурдье изучает деятельность писателя в рамках специфического литературного пространства, а не социального универсума вообще. В XIX–XX веках обычной ошибкой социологического литературоведения, особенно марксистского, было объяснять творчество писателя неспецифическими социальными факторами, такими как его классовое происхождение и / или позиция в классовой борьбе. Как показал опыт, такая «трансцендентная» социология литературы оказывается беззащитной против идеологической догматики; более перспективна социология «имманентная» (термин В. Эрлиха – см. § 10), изучающая посредующие инстанции между общесоциальными процессами и оборотом литературных текстов. Личность и текст, писатель и автор соединяются в социальной реальности, но не в социуме вообще, а в его конкретной подсистеме под названием «литература».

Вместе с тем намеченная Пьером Бурдье типология писательских стратегий как раз не специфична для собственно писательских карьер. Она равно применима и к литераторам, и к художникам, независимо от словесной или несловесной специфики их творчества, что и объяснимо: те и другие суть разные виды авторов. Более того, эта типология охватывает и прочих агентов поля, которые уже не являются авторами, – например, журнальных редакторов, издателей или, для художественного поля, галеристов, музейщиков, коллекционеров. Две стратегии писательского успеха ничем не отличаются от двух издательских стратегий: торопливо печатать сиюминутные бестселлеры или копить шедевры, которые еще нескоро окупятся. Модель литературного поля редуцирует творческую деятельность к экономической.

Из этой общей модели Бурдье делает некоторые конкретные выводы, которым посвящена вторая, методологическая часть его монографии «Правила искусства». Первый из них – гипотеза о «гомологии между пространством литературных произведений, определяемых в их собственно символическом содержании, а особенно в их форме, и пространством позиций, занимаемых в поле производства»[131]. Литературные формы определенного исторического момента распределяются так же, как и социальные позиции литераторов, – по категориям авангарда / традиции, высокой / массовой словесности. Это относится не только к произведениям типа «Воспитания чувств», где действие происходит в литературной среде, но и к литературе вообще. Например, формы французской поэзии конца ХIХ века располагаются между двумя полюсами – александрийским стихом и верлибром, то есть между полюсами консерватизма и авангарда, по отношению к которым ориентируются все остальные поэтические формы, соотносимые в плане литературы и политики. Бурдье делает шаг вперед по сравнению с традиционной филологической практикой: историки литературы часто объясняют художественные тексты литературной борьбой и полемикой, в ходе которой они создавались; но обычно речь идет об окказиональных воздействиях, причем односторонних («литературный быт» влияет на текстуальные факты), здесь же постулируется глобальное структурное соответствие двух аспектов или подсистем литературы – текстуальной и социальной, связанных не каузальным, а именно структурным отношением. Это сильная, нетривиальная гипотеза, доказательство которой у Бурдье не доведено до конца.

Гомология, о которой идет речь, затрагивает не только производство собственно литературных текстов, но и металитературный дискурс критики, включая деятельность теории литературы, которая отвечает общей тенденции автономного поля к рефлексивному самоочищению. Многие ее категории – это заново отрефлектированные термины литературной борьбы, изначально использовавшиеся одними школами и направлениями против других. Когда-то они могли служить обвинениями и презрительными кличками, но затем, по мере забвения своего генезиса, обретают нейтрально-академическое значение: таковы понятия «искусство для искусства», «декаданс», «реализм» (последний в пору возникновения термина мог служить мотивировкой судебного приговора – например, на процессе Флобера по делу о «Госпоже Бовари»). Эти пейоративы затем подхватываются самими осуждаемыми, превращающими оскорбление в самоназвание, а далее попадают в руки теоретиков, избавляясь от оценочных коннотаций и стабилизируясь в более или менее формализованных понятиях (но все же никогда не формализуясь до конца). Таким образом, теория литературы не свободна от соучастия в истории литературных репутаций, она более или менее сознательно оперирует категориями литературной борьбы, если не сегодняшней, то вчерашней. Оттого эти понятия так трудно свести в систему: их возникновение было обусловлено не только познавательными, но и конъюнктурно-конкурентными задачами, и их невозможно до конца «отмыть» от полемической ангажированности.

Второй вывод Бурдье возвращает нас к проблеме писательской биографии. Самый статус писателя (а стало быть, и «право» на литературную биографию) формируется работой литературного поля, как результат конкурентной борьбы:

Одной из главных ставок в литературном (и ином) соперничестве является монополия на литературную легитимность, то есть, в числе прочего, монопольное право авторитетно говорить, кому позволено называться писателем…[132]

Писателем является не каждый, кто пишет стихи или прозу: он становится таковым благодаря оценкам его деятельности. Общество решает, кто писатель, а кто нет. Это можно проиллюстрировать известным эпизодом из истории русской литературы. В 1964 году на процессе Иосифа Бродского, обвинявшегося в «тунеядстве», судья Савельева спрашивала подсудимого: «А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» – на что тот «растерянно» отвечал: «Я думаю, это… от Бога…»[133]. Со стороны судьи такие претензии к поэту были грубым произволом, превышением полномочий: не дело юстиции проверять «причисление» гражданина к творческим людям, а тем более наказывать того, кто не прошел эту проверку. Однако для социологии литературы подобные вопросы не лишены смысла, так как поэтами не рождаются «от Бога» и даже не становятся, а признаются. Другое дело, что это признание носит общественный, а не административный характер; оценки, которые «назначают» человека поэтом, могут быть противоположны решениям государственной власти и прямо от них отталкиваться. Так неправый советский суд, приговоривший Бродского к ссылке, невольно способствовал становлению его репутации в поле русской литературы (Анна Ахматова: «Какую биографию делают нашему рыжему!»)[134].

Формируемая не только личными инициативами, но и внешними оценками, литературная биография является обязательной принадлежностью писателя. В автономном литературном поле каждый писатель должен иметь биографию, историю своих позиций на поле; он не может быть никому не ведомым лицом, и если его биография неизвестна или незначительна, то ее выдумывают. Вымышленные писательские биографии, по замечанию Лотмана, характерны для XIX века:

Ярким свидетельством роста культурной значимости биографии писателя становится появление псевдобиографий. Создание личности писателя становится разновидностью литературы (Козьма Прутков). В XVIII в. существовали поэты без биографии. Теперь возникают биографии без поэтов[135].

В такой культурной ситуации появляется и феномен «наивного художника» или «писателя-самородка», который не совершает действий, позиционирующих его на соответствующем поле, и включается в его структуру задним числом, усилиями критиков или коллекционеров, словно ready-made, случайный внешний предмет, «причисляемый» к искусству волевым актом современного художника. Пьер Бурдье приводит в качестве примера французского живописца конца XIX века:

У таможенника Руссо нет «биографии», его жизнь лишена событий, достойных изложения или фиксации ‹…› в соответствии с логикой, которая позже найдет свое крайнее выражение в продукции, объединяемой под рубрикой «сырое искусство» [art brut], т. е. в своего рода естественном искусстве, существующем в этом качестве благодаря произвольному декрету самых рафинированных знатоков, таможенник Руссо ‹…› буквально сотворен полем[136].

Аналогичные примеры можно найти и в литературе: так, в России сходным механизмом был, по-видимому, выработан феномен Сергея Есенина, неотъемлемой частью которого является биографическая легенда о поэте, включая конспирологические версии его гибели. Писатель-«самородок», независимо от художественного достоинства его произведений, – это нулевой элемент структуры поля, осмысляемый через его позднейший статус в системе. Массовое появление таких «самородков» начиная с XIX века знаменует собой обособление поля, функционирующего как автономная машина по производству литературных репутаций.

Поскольку для биографии важны не только отношения писателя к своим текстам, но и, в еще большей мере, его отношения с литературным полем, то возможен и совсем парадоксальный персонаж – писатель, который ничего не пишет. Радикальный его вариант можно найти в новелле Андре Моруа «Карьера» (или «История одной карьеры»): ее герой, не создав ни одного произведения, но зато имея друзей в литературно-художественной среде, высказываясь о чужих книгах, периодически объявляя о собственных творческих замыслах, сумел составить себе репутацию значительного литератора – и загубил ее в одночасье, когда его все-таки заставили написать книгу и она оказалась провально плохой… Это, конечно, гротескное художественное преувеличение, но и в реальности бывает, что писатель по каким-либо причинам надолго или даже навсегда перестает писать, оставаясь при этом участником литературного процесса. Примером может служить «литературное отречение» Артюра Рембо, который еще совсем молодым человеком забросил поэзию, уехал из Франции и остаток жизни занимался торговлей в колониях, в то время как на родине росла его поэтическая слава. Он ничем больше не заявлял о себе в художественной словесности, но он в любой момент мог бы написать или сказать что-то новое, и, пока он был жив, это обеспечивало ему позицию на литературном поле. Такой биографический сценарий возможен опять-таки в эпоху автономизации поля; ранее прекращение писательской деятельности означало бы уход из литературы, теперь же оно позволяет сохранить место в ее структуре.

Глава 4

Читатель

§ 14. Свободный читатель

«Рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора»[137], – писал Ролан Барт в конце своей знаменитой статьи. Этот прагматический поворот к читателю, которым отмечено развитие литературной теории в XX веке, продолжает собой замену «писательской» риторики на «читательскую» историю литературы или «пристальное чтение» в школьном и университетском преподавании (см. § 4); еще одно проявление того же процесса – свобода сценических и кинематографических интерпретаций, «творческих прочтений» литературной классики, провозглашаемая в современной культуре. «Текст обретает единство не в происхождении своем, а в предназначении»[138], – поясняет Барт; вместо почтения к авторскому замыслу, который всегда скрыт где-то в прошлом и до которого нужно специально доискиваться, утверждается осмысление текста здесь и сейчас, его освобождение от императивной авторской власти. Демистификация Автора сопоставима с рационализацией бессознательного в психоанализе: перефразируя Фрейда («там, где было Оно, должно стать Я»)[139], можно сказать «там, где был Автор, должен стать Читатель». Автор таинственно отсутствует, читатель актуально присутствует, а поскольку читателем (и далеко не всегда – автором) художественных текстов изначально является любой их исследователь, то вопрос о читателе – это еще и саморефлексия тех, кто занят наукой о литературе[140].

Читательская публика играет решающую роль в функционировании литературы как социального института. Достоинство художественного произведения определяется в ходе оценочной работы, то есть все его оценки, независимо от их субъекта и формы (критика, канонизация, прославление, анализ, теоретизирование), включаются в его историю. История произведения – это кумулятивная история его рецепции и оценки. Она необратима: даже если новое поколение пересмотрит старые оценки (прославит «проклятого» поэта, дисквалифицирует модного или официального сочинителя), старые оценки останутся в произведении как отправная точка переоценок, то, с чем они спорят. По формулировке Пьера Бурдье, «наука о художественных произведениях имеет своим предметом не только материальное производство самого произведения, но и производство его ценности или, что то же самое, веры в его ценность»[141]. Многочисленные оценки произведений и авторов – публичные и приватные, письменные и устные – не менее важны для развития литературы, чем собственно творческая деятельность литераторов. Кроме написания текстов, в литературный процесс входят выступления критиков, отборочная деятельность издателей, присуждение премий, суды над писателями, всевозможные бытовые высказывания об их книгах. В отличие от самих произведений литературы, «вера в ценность» этих произведений не имеет текстуальной природы – она может выражаться, например, статистическими данными о числе купленных экземпляров книги или ее библиотечных выдач, она может даже иметь денежное выражение (издательскую прибыль). Бурдье склонен ограничивать участников этого процесса кругом агентов литературного поля, то есть профессиональных оценщиков; но фактически в нем принимают участие и бесчисленные рядовые читатели. Высказываясь о книге – или просто читая или не читая ее, – они выступают не только как пассивные потребители, но и как активные ценители. Их оценки сталкиваются и часто противоречат друг другу, но в сумме образуют результирующую – «веру в ценность произведения», которая не всегда фиксируется в документах и определяется историком лишь по косвенным данным: показателям тиражей и продаж, социологическим опросам и т. д. Процесс общественной оценки развивается центробежно – от узкой группы «первочитателей», читателей-экспертов к более широкому кругу непрофессиональных читателей, чья реакция может и пойти вразрез с суждениями знатоков. Соединенными усилиями всех этих людей формируется литературный канон, из числа писателей выделяются классики (изучаемые и комментируемые в учебных заведениях), модные авторы (первенствующие по тиражам), а в современной культуре еще и авторы культовые, чьи произведения дают повод для массовых подражаний, продолжений, создания фан-сообществ[142]. Все эти фигуры возникают не сами собой, а как продукты читательской оценочной активности.

Если от этой обобщенной социально-статистической перспективы обратиться к опыту индивидуального читателя, то его можно изучать с функциональной точки зрения, задаваясь вопросом «для чего служит чтение?».

Рита Фелски предлагает различать четыре прагматические функции литературного чтения. Во-первых, оно служит для узнавания (recognition) – позволяет читателю взглянуть на себя самого чужими глазами, а тем самым осознать себя как члена некоторой общности, особенно той или иной миноритарной, подчиненной социальной группы: все мы относимся к какому-нибудь из таких меньшинств или рискуем в него попасть. Во-вторых, оно дарит читателю очарование[143], когда вымышленный мир переживается как естественный и целостный, вне всякого критического анализа. Это очарование продолжает собой работу чтения: «Мы все время вовлечены в процесс перевода знаков в воображаемые сценарии, разгадывания текстуальных загадок, заполнения пробелов, разработки и распространения того, что дает нам текст»[144]. В-третьих, читатель художественной литературы приобретает особого рода знание – не о мире вообще, а о языке, о многообразии лингвистической культуры и о языковой освоенности мира. Это знание транслируется воссозданием прагматических ситуаций словесного общения (витгенштейновских «языковых игр»), имитацией внутренней речи людей, цитированием различных вариантов языка (диалектов, социолектов). Наконец, в-четвертых, литературные тексты нередко предназначены вызывать шок – нарушением культурных ожиданий и конвенций, обнажением «неприличных», вытесняемых проявлений телесности. Шоковая функция особенно характерна для нынешней культуры: «быть современным – значит ‹…› быть шокаголиком»[145], – однако ей все время грозят две нежелательные читательские реакции: безоговорочное отвержение текста или унизительное равнодушие пресыщенной публики.

Книга Р. Фелски по своему духу связана с течением так называемой «этической критики»[146] в современной американской эстетике (Марта Нуссбаум, Ноэл Кэрролл и др.), которая стремится уравновесить вариативность семантики текста однозначностью его прагматики: текст может много чего значить и толковаться на разных уровнях, но все читатели примерно одинаково ощущают, для чего он написан, какое непосредственное воздействие стремится произвести. Сводя вместе когнитивную психологию и психологию эмоций, познание и переживание, «этические» теоретики усматривают этот эффект не в прямых моральных поучениях, а в «настройке эмоций», своего рода «воспитании чувств» читателя.

Некоторые модальности этого воспитания выделяет Мариель Масе, опираясь на анализ книг, где сами писатели (Пруст, Сартр и др.) изображают процесс чтения художественной литературы. Она отмечает воздействие чтения на чувствительность читателя (стимулирование его мечтательности), на ритм его внутренней жизни (увлеченно-стремительный или, наоборот, медленно-вдумчивый), наконец, на выбор им образцов для подражания в жизни, что критически показал еще Флобер в «Госпоже Бовари»[147]. «Боваристское» поведение[148], следующее удаленным образцам, подражающее не окружающим людям, а вымышленным героям, – это одно из явлений, изучаемых также в «поэтике бытового поведения» Лотмана (см. § 10), однако у М. Масе оно рассматривается изнутри, а не извне, в феноменологической, а не семиотической перспективе.

Читательское воспитание – это воспитание свободы. «Современная субъективность развилась благодаря литературному опыту, и образцом свободного человека является читатель», – пишет Антуан Компаньон[149]. Ролан Барт еще в 1976 году в статье «О чтении» различал разные аспекты читательской свободы: свободу читать или не читать, вопреки обязательности чтения тех или иных книг (классических, модных); свободу выбирать один из аффективных способов чтения – фетишистский (упиваться отдельными местами текста), метонимический (увлеченно стремиться к концу, к развязке), творческий (сопереживать авторскому желанию, желанию письма); свободу понимать не понятное никому из героев, то есть не просто де-кодировать, а до-кодировать текст:

Это было показано на материале греческой трагедии: читатель является таким персонажем, который присутствует, пусть и скрытно, при сцене и один лишь понимает то, чего не понимает ни один из партнеров по диалогу; у него двойной (а значит, в потенции и множественный) слух[150].

Парадоксальная свобода не-чтения, которую упоминает Барт, широко реализуется в современной цивилизации: люди все чаще знакомятся с литературными произведениями не путем собственно чтения книг, а по косвенным источникам – через цитаты, фрагменты, экранизации, критические или рекламные отзывы. Популярные книги обрастают целой индустрией «производных продуктов», от телесериалов до нагрудных значков. Если вспомнить оппозицию двух способов означивания (см. § 8), то можно сказать, что при таком «чтении» литература потребляется в режиме узнавания, а не понимания, завершенный и целостный текст превращается в бесконечно фрагментарный дискурс. Насыщенность культурной среды производными текстами и продуктами позволяет нам «знать» и «узнавать» вообще не читанные книги, причем так бывает не только с рядовыми читателями, но и с профессиональными филологами: в древних литературах им приходится изучать отсутствующие тексты, дошедшие до нас лишь во фрагментах, чужих пересказах и цитатах, а в современной литературе текстов так много, что даже самый трудолюбивый исследователь не в состоянии освоить их все de visu и, работая над широкими по охвату темами, вынужден пользоваться вторичными источниками информации. Этот феномен непрямого чтения отмечал сам Барт в другом своем произведении:

Книга, которой я не читал и о которой мне часто говорят, еще прежде чем я успею ее прочесть (отчего, возможно, я ее и не читаю), существует наравне с другими: по-своему уясняется, запоминается, воздействует на меня. Разве мы не вольны воспринимать текст вне всякой буквы?[151]

Развивая ту же мысль, Пьер Байяр написал практическое наставление с провокативным заголовком «Как разговаривать о нечитанных книгах?»[152]. Такие разговоры, доказывает он, нечто большее, чем блеф, когда говорящий пытается блеснуть ложной эрудицией; в них отрабатывается важный навык образованного человека – умение локализовать текст в пространстве культуры (опознавать его жанр, направление и т. д.) и выделять в нем общую структурную схему, каковую можно усвоить и понаслышке, без чтения. В ходе обсуждения прочитанных, нечитанных, (полу)забытых и т. п. текстов наша работа с ними приобретает коллективный характер. В конечном счете мы все вместе читаем книги (включая те, которых кто-то из нас по отдельности не читал), совместными усилиями вычленяем в них то, что останется в нашей общей памяти. Читатель, который не читает, – это аналог писателя, который не пишет (см. § 13): свою литературную активность он осуществляет вчуже, посредством других людей, читающих за него.

§ 15. Имплицитный читатель

Функциональный взгляд на чтение позволяет предположить и другое – что функции чтения заложены в структуре самого текста. Как признавал Барт в «Смерти автора», «читатель – это человек без истории, без биографии, без психологии, он всего лишь некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст»[153]. Иными словами, это абстрактно-безответственная фигура, его свобода ограничена контролирующим его чтение текстом, является «поднадзорной» свободой[154]. В современной теории читатель, подобно автору, тоже «умаляется», вписывается в текст, становится «имплицитным». Соответственно он поддается изучению традиционными методами литературного анализа: его не обязательно хватать за руку на улице и снимать с него показания или портрет, его можно выслеживать в самом тексте. Эмпирических читателей изучают социологи, как и писателей в рамках литературного поля, выясняя эволюцию общественных настроений и вкусов. Напротив того, имплицитный читатель фокусирует в себе смыслы и языки текста, он имеет не социальную, а знаковую природу. Иногда автор даже открыто изображает, объективирует его, включая в свой текст более или менее комическую фигуру персонажа-интерпретатора, высказывающего очевидные и недалекие гипотезы о том, как устроена литература и как следует ее читать. Так делает, например, Чернышевский в романе «Что делать?»: эта книга не является художественным шедевром и не задумывалась в качестве такового, но она может служить отличной действующей моделью романа ХIХ века, со всеми его типичными приемами, и для их металитературного «обнажения» в него введен «проницательный читатель», носитель рутинной программы чтения данного жанра.

Промежуточный уровень между внешне-эмпирическим и внутритекстуальным читателем образует читательская аудитория текста, состоящая из реальных лиц, но в то же время формируемая и организуемая самим текстом. Юрий Лотман анализировал ее, исходя из оппозиции публичного и интимного. Публичные (обычно письменные) и интимные (часто устные) тексты по-разному моделируют объем памяти адресата: в первом случае это абстрактный собеседник, лишенный специальных знаний и владеющий лишь общеязыковой компетенцией, а во втором – человек близко знакомый говорящему, понимающий с полуслова, ему не нужно все объяснять, и в общении с ним можно использовать домашнюю лексику, намекать на малоизвестные публике обстоятельства. Структура текста показывает, к какому идеальному адресату он обращен; если он попадет к «неправильному» читателю, то покажется ему либо непонятным (когда человек «с улицы» пытается читать текст, полный кружковых намеков), либо скучно-тривиальным (когда текст, написанный «для всех», читают в кругу близких друзей). Таковы две крайние позиции, и на оси между ними размещаются все тексты культуры – не только художественные, но и научные, властные, бытовые: либо изложение идет конспективно, сокращая подробности, либо движется шаг за шагом, не опуская ни одного пояснения.

В художественной литературе отношения адресанта и адресата усложняются: они не заданы жестко, их можно варьировать и демонстративно нарушать. Объем памяти предполагаемого читателя становится переменным параметром текста. Скажем, автор стихотворного послания вводит в него подробности, заведомо известные формальному адресату (рассказывает его биографию и т. д.), фактически обращаясь к другой, более широкой и не столь осведомленной аудитории. В бытовой сфере сходным образом строятся заздравные речи и тосты: говорящий напоминает присутствующим вполне знакомые им факты биографии чествуемого лица, провозглашает их во всеуслышание, «городу и миру», чем подчеркивает высокое достоинство героя торжества.

Примером противоположной стратегии служит, по Лотману, структурирование аудитории у Пушкина, вводящего в текст «Евгения Онегина» кружковые намеки и цитаты из неопубликованных текстов своих друзей, которых не может знать массовый читатель. Последнему тем самым внушают, что он каким-то образом причастен к узкому кругу знакомых автора:

Таким образом, пушкинский текст, во-первых, рассекал аудиторию на две группы: крайне малочисленную, которой текст был понятен и интимно знаком, и основную массу читателей, которые чувствовали в нем намек, но расшифровать его не могли. Однако понимание того, что текст требует позиции интимного знакомства с поэтом, заставляло читателей вообразить себя именно в таком отношении к этим стихам. В результате вторым действием текста было то, что он переносил каждого читателя в позицию интимного друга автора, обладающего особой, уникальной общностью памяти с ним и способного поэтому изъясняться намеками[155].

Если от читательской аудитории (имплицитной, формируемой текстом) перейти к индивидуальному читателю (также имплицитному), то его деятельность можно моделировать согласно двум метафорам, которые могут встречаться и вместе у одних и тех же теоретиков. Первая из них сложилась в «континентальной» теории литературы – это метафора исполнения (exécution) или же восполнения, заполнения лакун; вторая возникла в англосаксонской теоретической традиции – это метафора читательского ответа (не вполне совпадающая с понятием «читательского желания» у Барта – см. § 14).

Подробнее. Метафора исполнения уподобляет деятельность читателя игре музыканта, интерпретирующего чужое произведение и восполняющего моменты неопределенности, которые имеются в нотной записи (они могут затрагивать скорость и громкость звучания, длительность некоторых нот и пауз и т. п.). Такая деятельность разворачивается во времени, но, вообще говоря, не предполагает необратимости, накопления опыта: от новой интерпретации всегда можно вернуться к старой. Напротив того, метафора читательского ответа делает акцент на необратимости читательского переживания, где загадки сменяются разгадками, а читатель проходит некоторый непредвиденный герменевтический путь; не просто с героями происходят какие-то события, но самому читателю приходится давать ответы на ряд вопросов, задаваемых ему произведением. Поскольку обратимость и необратимость – признаки соответственно пространства и времени, то теория читательского ответа противостоит теории исполнения / восполнения как временная модель – пространственной. Время читательского пути – это время не синтагматической развертки текста, не сюжетного действия и тем более не исторического движения литературы, а индивидуальное время интерпретации, знакомства с текстом, когда мы еще не знаем, «чем все кончится» (или, наоборот, уже знаем это, перечитывая текст).

Метафора чтения как исполнения текстуальной программы идет не от лингвистики или семиотики, а от феноменологической философии и эстетики, от отмеченной выше (§ 4) «немецкой» традиции исследования литературы, изучающей преимущественно процесс чтения, а не письма. Феноменологическая эстетика литературы разрабатывалась польским последователем Эдмунда Гуссерля – Романом Ингарденом, размышлявшим об онтологическом статусе художественного произведения как субъективного образа реальности. Ингарден выдвинул идею неполной определенности, схематичности художественного текста и вообще произведения искусства: они не могут полностью, во всех подробностях представить изображаемый объект, в его образе всегда остаются пропуски – невидимые стороны нарисованной фигуры, непрописанные мелкие детали, недосказанные подробности в словесном описании.

Схематичность каждого произведения художественной литературы (и литературы вообще) можно обосновать соображениями общего характера. Она проистекает, во-первых, из существенной диспропорции между языковыми средствами изображения и тем, что должно быть изображено в произведении, а во-вторых, из условий эстетического восприятия произведения художественной литературы…[156].

Диспропорция языковых средств и описываемой реальности объясняется дискретной структурой любого вербального языка в отличие от континуальности внешнего мира; или, иначе, конечной информационной емкостью любого текста в отличие от бесконечного множества элементов, образующих тот или иной реальный объект. А говоря об «условиях эстетического восприятия» литературы, Ингарден имеет в виду специфическую работу чтения – конкретизацию текста, восполнение содержащихся в нем «мест неполной определенности»[157], которая может различаться при разных прочтениях и потому привносит в текст специфическое качество вариативности, «переливчатости»[158]. Если, например, в портрете героини исторического романа ничего не сказано о цвете ее глаз, то читателю предлагается самому это додумать на свой вкус и представить себе ее «конкретизированный» облик. Конечно, свобода таких домыслов ограниченна («поднадзорна»), не все возможные конкретизации будут равно приемлемыми: романист может не описывать костюм героини, но было бы неправильно воображать ее одетой в платье нашего времени, а не той эпохи, когда она жила. Тем не менее места неполной определенности оставляют простор для воображения, заставляют заполнять лакуны предполагаемыми значениями, стимулируют творческую работу читателя. Литературное произведение – объект не материальный, а интенциональный, состоящий из схематичной структуры текста и восполняющей ее лакуны работы читателя. Последний вместе со своей работой сам включается в интенциональное целое произведения, так же как на коллективно-социальном уровне, согласно Бурдье, читатели включаются в «производство ценностей» литературы (см. § 14).

Подробнее. Читательская работа, как она мыслится у Ингардена, подобна одному из стандартных риторических приемов – амплификации, то есть усложнению и детализации упрощенной словесной схемы. Дополнительные подробности, додумываемые читателем, выполняют ту же функцию, что дополнительные эпитеты, придаточные предложения и т. п., которые вводятся во фразу при амплификации; разница лишь в том, что в одном случае эту операцию выполняет читатель, а в другом – автор, причем читатель амплифицирует не само словесное выражение, а подразумеваемый в нем фикциональный мир. В лингвистической поэтике зеркальным аналогом эстетики Ингардена можно считать созданную в 1960-х годах порождающую модель «тема – текст» Александра Жолковского и Юрия Щеглова[159], опиравшуюся на опыт генеративной лингвистики Хомского и описывавшую гипотетический процесс выработки текста путем последовательного обогащения исходной формулы-«темы». В обеих теориях текст разделяется на центр и периферию: в ходе чтения / написания его тематическое ядро последовательно обрастает более или менее факультативными подробностями.

Следует также отметить, что концепция Ингардена неявно ограничена по материалу: судя по разбираемым примерам, читатель заполняет лакуны текста только применительно к описанию пространственных объектов (лиц, вещей, пейзажей), но не к изложению временных процессов и событий. Теоретически можно, конечно, предполагать, что в повествовательном тексте читатель восстанавливает целостность и детальную полноту событий на основе неизбежно отрывочных сообщений рассказа. Однако ничто не подтверждает, что он действительно осуществляет такую воображаемую реконструкцию; часто ему просто некогда это делать, например при торопливом чтении приключенческого романа. Художественная феноменология Ингардена неявным образом связана с эстетикой прекрасного, завершенного и конечного объекта, тогда как феномен повествования отсылает скорее к эстетике возвышенного, необозримого и непредставимого (например, подвижного)[160]. Соответственно Ингарден учитывает длящийся характер читательского восприятия, но безразличен к временной развертке того, что образует тему воспринимаемого произведения.

Идеи Романа Ингардена были развиты в 1960–1970-е годы в Германии теоретиками Констанцской школы рецептивной эстетики – Вольфгангом Изером и Хансом Робертом Яуссом. Если Ингарден сосредоточивал внимание на индивидуальном опыте читателя, встречающегося с литературным текстом, то Изер (автор термина «имплицитный читатель», ставшего заглавием одной из его книг) стремится поставить этот опыт в культурный контекст, показать внешнюю обусловленность работы читателя, определяемой не только его личностью и не только структурой текста. В самом деле, заполнять лакуны в фикциональном мире можно по-разному, сообразуясь или не сообразуясь с культурным фоном, а этот фон не исчерпывается фактическим правдоподобием (историческими костюмами и т. п.), он включает в себя ценностные моменты. Если я воображаю героиню романа с глазами какого-то ценимого мною цвета (скажем, синего), то это характеризует не роман, а только мои личные вкусы. Если же я приписываю героине синие глаза потому, что этот цвет глаз особо ценится в данной культуре, – то это предположение включается в интенциональную структуру произведения, пусть даже в его тексте и нет прямых упоминаний о красоте синих глаз. Культурная традиция подсказывает читателю тот или иной способ восполнения лакун в фикциональном мире, то есть факторы, определяющие эту деятельность читателя, шире произведения как такового. Обычно мы легко читаем текст потому, что много читали до него, и этот культурный опыт позволяет нам составить себе представление о том, как читать и новые тексты:

Устранение элементов неопределенности, которым обязательно сопровождается любой акт понимания фикционального текста, может осуществляться только при помощи заранее установленных ориентиров. Необходимо поэтому выяснить подразумеваемый текстом код, который в качестве такого ориентира воплощает в себе смысл текста[161].

Упомянутый здесь «код» понимается в ином смысле, чем код в семиотике, хотя, употребляя это слово, Изер учитывал недавние на тот момент семиотические работы Юрия Лотмана. Набор культурно определенных читательских представлений и установок, задающих работу восполнения лакун, чаще называется у Изера репертуаром; используется также заимствованный из философской герменевтики Ханса Георга Гадамера термин «горизонт ожидания» (в большей степени Яуссом, чем Изером; см. ниже, § 38). Репертуар и горизонт ожидания имеют не знаковую, а интенциональную природу, то есть включают в себя воспринимающего субъекта (читателя) и его самопроекции на литературное произведение. Эти проекции бывают тематическими, задающими рамки того, «как это бывает в жизни», и формальными, указывающими на то, «как об этом следует писать». Поскольку они могут различаться, приходить в столкновение и сменять одна другую в ходе чтения, рецептивная структура произведения является динамической. Нередко читательские установки задаются произведением именно для того, чтобы быть опровергнутыми.

Подробнее. Судя опять-таки по конкретным примерам Изера, этот механизм текстуальной динамики работает преимущественно в нарративной или драматической литературе, где есть действующие лица и их личные перспективы, ценностные точки зрения; последние «могут взаимно компенсироваться, противопоставляться, выстраиваться в градацию или сменять одна другую»[162], образовывать иерархии, которые по ходу действия трансформируются и даже опрокидываются. Процесс чтения такого текста идет через идентификацию с персонажем, выбор которого может меняться по ходу чтения, из-за того что читатель по-новому представляет себе организацию репертуаров. Например, при одной перспективной структуре положительные социальные ценности связываются с главным героем, а второстепенные персонажи оцениваются как низкие и недостойные (ситуация «Дон Кихота»); при другой структуре дело обстоит наоборот – второстепенные персонажи несут положительные ценности, оспариваемые главным героем (романтическим, ироническим). Упрощенно говоря, нужно уметь понять, какой герой по-настоящему главный. В ходе чтения мы убеждаемся либо в обоснованности положительных ценностей, несмотря на неудачи героя, либо в их дискредитации, несмотря на множественность их носителей. Нам предлагается переходить с одной точки зрения на другую, с фоновых персонажей – к главному, выделять главную фигуру из фона; эта фокусировка внимания составляет одну из центральных проблем гештальтпсихологии, которую рецептивная эстетика Изера превращает в читательскую стратегию.

Некоторые аспекты рецептивной динамики можно описывать также с помощью теории речевых актов. Пример Изера: Гамлет оскорбляет Офелию, намекает на ее распутство – это его иллокутивное действие, но не реальное, а симулированное; в контексте пьесы Шекспира истинное намерение Гамлета не в том, чтобы унизить Офелию, и от компетентного читателя требуется понимать всю сложность ситуации – не только вымышленность самих Гамлета и Офелии, но и притворность, провокативность поведения Гамлета. Частные иллокутивные функции, выполняемые персонажами, подчинены главной иллокутивной функции, характеризующей то, что делает сам текст, а он может и разоблачать, опровергать притворные поступки и слова героев.

Итак, читатель вовлечен в процесс событий, происходящих в книге: он отождествляет себя с каким-то персонажем, сопереживает его репертуару и пытается уяснить себе его окончательную перспективу; она может быть спорной, противоречить общественным представлениям и личным убеждениям читателя, исподволь заставляя его мысленно разыгрывать чужое восприятие, чужое прочтение. В этом моменте ему может пригодиться критика – деятельность, дополняющая и проясняющая текст; по Изеру, критика – это не оценка, а экспликация текста для читателя, помогающая ему в движении через меняющиеся точки зрения. Она описывает примерно то же, что Бахтин называл «архитектоникой» произведения, – артикуляцию в нем разных личностных позиций и ценностных перспектив (у Бахтина – «голосов»; см. § 11); правда, в отличие от Бахтина Изер толкует главным образом о перспективах разных персонажей, не останавливаясь на их соотношении с завершающей перспективой автора. Как и Бахтин, он занимается не филологической теорией литературы, а рецептивной эстетикой; предлагаемые им понятия пригодны скорее для описания наиболее общих моментов, макроструктур читательского опыта, чем для точного анализа текстуальных микроструктур.

Подвижность рецептивной структуры текста заставляет мыслить чтение уже не как восполнение отдельных «мест неполной определенности», а в рамках другой модели чтения – как деятельность, где текст задает читателю вопросы и требует искать на них ответы. Так, при первом прочтении текста читатель еще не может охватить взглядом его целостное устройство и познает его изнутри, шаг за шагом, словно в лабиринте; этот процесс освоения незнакомого текста изучает сегодня когнитивная лингвистика. Иначе происходит процесс перечитывания уже известных в целом текстов; он особенно важен для канонических произведений, традиционно образующих главный материал науки о литературе.

Умберто Эко различает несколько типов литературных произведений в зависимости от их открытости для читательской интерпретации и повторного чтения. Закрытое произведение (например, в массовой культуре) диктует читателю одну-единственную, часто идеологически ангажированную интерпретацию, и оттого его не очень интересно перечитывать, много нового в нем уже не найдешь; потребитель массовой беллетристики склонен не перечитывать старые книги, а браться за новые, подобные им (серийные). Открытое произведение, или, по выражению Джеймса Джойса, «произведение в движении» (work in progress)[163], предлагает на выбор разные возможности прочтения, которые последовательно реализуются разными читателями и образуют кумулятивную структуру, прибавляясь одна к другой; некоторые из них можно заметить только при перечитывании. В книге «Открытое произведение» (1962) Эко прямо соотносит заглавное понятие с музыкой и, соответственно, с метафорой интерпретации как исполнения и восполнения лакун[164], однако в более поздней книге «Роль читателя» (1979) он использует уже скорее модель читательского ответа, обращая особое внимание на процесс повторного чтения, когда уже освоенный, разгаданный текст может оказаться новой загадкой для реципиента. Более того, среди открытых произведений выделяется особый подразряд, который можно обозначить введенным нами выше (§ 5) термином автометатексты. Так, Эко подробно разбирает новеллу Альфонса Алле «Вполне парижская драма», которую «следует читать дважды: она предполагает и наивное прочтение, и чтение критическое, причем второе – это интерпретация первого»[165], – интерпретация корректирующая, редуцирующая неувязки первого чтения, поскольку это первое «наивное прочтение» завело читателя в тупик, не позволив ему непротиворечивым способом истолковать фабулу. Такие автометатексты «принадлежат к третьей категории произведений, к клубу избранных, где председатель, наверное, – „Тристрам Шенди“. Подобные произведения повествуют о том, как устроены произведения»[166], то есть, в терминах Якобсона, их поэтическая функция совпадает с метаязыковой.

Модель читательского ответа применяется Стенли Фишем, который на ее основе создал понятие интерпретативных сообществ, объединенных общими установками понимания:

Именно интерпретативные сообщества, скорее чем текст или отдельный читатель, производят значения и ответственны за возникновение формальных характеристик текста. Интерпретативные сообщества образуются из тех, кто разделяет интерпретативные стратегии не для чтения, а для написания текстов, для создания их особенных характеристик. Иными словами, эти стратегии существуют до акта чтения и тем самым определяют форму читаемого, а не наоборот, как обычно предполагается[167].

Интерпретативные сообщества включают в себя читателей (включая и писателей, поскольку те тоже читают книги), но их стратегии предназначены «не для чтения, а для написания текстов», то есть их коллективные стратегии имеют творческий характер, они сами «определяют форму читаемого», форму литературного текста. «Тексты – это наши прочтения их; мы сами пишем поэмы, которые читаем», – скептически резюмирует мысль Фиша Антуан Компаньон[168]. Подобные декларации читательского всевластия могут использоваться в науке постольку, поскольку найдутся объективные методы для различения интерпретативных стратегий и формируемых или сообществ. Эмпирические исследования читательских реакций и вкусов (подобные опыты проводил еще в 1920-е годы Айвор Ричардс, опрашивая своих студентов) позволяют доказать существование таких сообществ, но не уточнить их специфику: разные группы читателей по-разному реагируют на одни и те же тексты, но как формируются эти группы? Ответ на этот вопрос может дать только история чтения, о которой пойдет речь в последней главе (§ 38).

Глава 5

Текст

§ 16. Текст – оценочное понятие

После автора и читателя, казалось бы, уместно рассмотреть третьего субъекта эстетического процесса в литературе – героя. Однако, в отличие от автора и читателя, герой имеется не во всех родах художественной литературы. Его нет в лирике (бывает только имплицитный «лирический герой», который не совершает поступков), почти никогда нет в эссеистике. Поэтому проблема героя – более частная, чем проблемы автора и читателя, к ней имеет смысл обратиться позднее, а сейчас на очереди стоит вопрос о тексте. Он уже затрагивался в § 9, в связи с разграничением текста и дискурса как двух аспектов словесной деятельности, в соответствии с которыми разделяется и вся продукция художественной словесности. Теперь предстоит вернуться к понятию текста как единичного объекта, изучаемого наукой о литературе, и границ, которыми он определяется.

Согласно самому широкому лингвистическому определению, текстом является любое связное (то есть не возникшее случайно) словесное выражение. Но теория литературы и семиотика культуры не могут удовольствоваться такой дефиницией. Они исходят из функционального представления о слове: слово не вещь, оно не существует отдельно от человека и его действий. Поэтому наука должна задаваться вопросом о том, какие действия со словом и над словом она изучает. Если же она пренебрегает этим вопросом – значит, она фактически изучает действие своей собственной интерпретации слова, то есть работает в автореференциальном режиме. Такая наука рискует оказаться безответственной игрой или идеологической манипуляцией: опасность, все время грозящая филологии.

Текст – не самодовлеющий объект, а средство для каких-то функций и действий. Так, в металингвистике Бахтина и членов его кружка функцией текста считается высказывание, а действием – диалогический обмен. Валентин Волошинов еще в 1920-е годы называл высказывание приоритетным объектом при исследовании словесной культуры:

Действительной реальностью языка-речи является не абстрактная система языковых форм и не изолированное монологическое высказывание и не психофизиологический акт его осуществления, а социальное событие речевого взаимодействия, осуществляемое высказыванием и высказываниями[169].

Спустя два десятилетия Михаил Бахтин, друг и возможный соавтор Волошинова, продолжил ту же мысль, подчеркивая, что «каждое отдельное высказывание – звено в цепи речевого общения. У него четкие границы, определяемые сменой речевых субъектов (говорящих)…»[170]. У высказывания, в отличие от текста, имеется прагматика, есть говорящий субъект и адресат – другой субъект, партнер по диалогу. Между высказываниями устанавливаются отношения вопроса / ответа, утверждения / возражения, приказания / исполнения – отношения, которых не может быть между текстами. Высказывание – это «событие жизни текста», которое «всегда разыгрывается на рубеже двух сознаний, двух субъектов»[171]; в силу этого вопрос о нем «в какой-то мере выходит за пределы лингвистики и филологии»[172].

Перефразируя Хосе Ортегу-и-Гассета, писавшего, что «я – это я и мои обстоятельства»[173], можно сказать, что высказывание – это текст плюс обстоятельства его производства, восприятия, передачи, хранения.

«Высказывание как единица речевого общения», по Бахтину, отличается «от единиц языка (слова и предложения)»[174]. Фактически оно отличается и от текста как инварианта многих возможных высказываний. Бахтин и Волошинов определяли высказывание, имея в виду «речевое взаимодействие», то есть непосредственный речевой диалог, и поэтому считали основными параметрами высказывания его конкретную социальную ситуацию, волю говорящего и его отношения с собеседником. Создание литературного произведения тоже можно считать высказыванием, но текст этого произведения обычно не предъявляется автором непосредственно читателю (кроме ситуаций публичного чтения вслух – например, чтения поэтом своих стихов) и предназначен для бесконечного, вообще говоря, воспроизведения в меняющихся ситуациях, разными публикаторами и читателями. Поэтому социальный контекст такого высказывания приходится описывать исходя из других обстоятельств, чаще всего не имеющих уникально-точечного характера.

Бахтинская теория текста фактически предполагает ситуацию прямой слышимости партнеров: они могут обмениваться устными или письменными репликами в режиме регулярного контакта (беседы, переписки). Напротив того, филология обычно изучает другие функции текста, дистантные и односторонние операции с ним: архивирование, публикацию, канонизацию, комментирование, интерпретацию памятника словесности. При всех этих действиях автор и читатель / филолог не слышат друг друга, а отношения между ними лишены взаимности: читатель может задавать вопросы тексту, но автор реально не может на них ответить, его ответы можно лишь воображать. Это не значит, что при таком отношении слово неизбежно превращается в «безгласную вещь»[175], – его можно мыслить и как динамический процесс, совершающийся вне сознания современного читателя, то есть уже совершившийся до него, при написании текста и его прочтении первыми, историческими читателями. Но это действительно изымает современного читателя / интерпретатора из живого контакта с автором изучаемого текста; читаемый нами старинный текст отрывается от своего автора, подобно тому как последствия человеческих поступков неподконтрольны тем, кто их совершает. Поль Рикёр резко выразил эту мысль в статье «Что такое текст?» (1970):

Иногда я люблю говорить, что читать книгу – значит рассматривать ее автора как уже мертвого, а книгу – как посмертную. Действительно, именно после смерти автора наше отношение к книге становится целостным и как бы неприкосновенным: автор больше не может ответить, нам остается только читать его произведение[176].

Соотношение двух ситуаций и функций слова можно определить через оппозицию жизни и культуры. Жизнь, о которой толкует Бахтин («событие жизни текста»), представляет собой непрерывный обменный процесс, а культура – накопительная деятельность, которая вырабатывает разрывы и дистанции. Жизнь слова – цепь подвижных, сменяющих друг друга в диалоге высказываний, а культура включает в себя перманентность текстов-памятников. Немецкий филолог Ян Ассман, изучая механизмы культурной памяти, особо выделяет среди них учреждение канона: культура подводит черту под списком священных или классических текстов (которые именно этим актом и делаются собственно текстами), запрещает их варьировать и исправлять и резко отделяет их от дальнейших высказываний на те же темы, которые отныне будут лишь комментариями к канону[177]. Рассматривая статичные словесные продукты, можно считать, что в каждом высказывании содержится некий текст (а также прагматические рамки, в которых он был произнесен / написан); если же исходить из динамического процесса действий, осуществляемых со словом, то в этом процессе жизнь производит высказывания, а культура извлекает из них тексты, создает тексты путем отбора и институционализации, назначает их. Мы уже видели, что квалификация текста как литературного определяется переменчивыми культурными конвенциями; но и сам статус словесного выражения как текста не является его естественным, изначально данным состоянием, а тоже формируется культурой. Текст – понятие ценностное, а не дескриптивное.

Об этом прагматическом механизме культуры писал в ряде своих работ Юрий Лотман. Он исходит из сформулированного им общего принципа, который уже упоминался выше, в § 9: культуре свойственно моделировать свое иное – соответствующую ей не-культуру. В своем собственном представлении она никогда не равна самой себе, всегда выделяет в себе «настоящую» и «ненастоящую» культуру. То, что считают культурой данного общества сами его члены, не совпадает с тем, что считают ею внешние наблюдатели.

В частности, с точки зрения культуры не всякое сообщение есть текст, многие сообщения расцениваются как бросовые и исключаются из корпуса «культуры». Мотивы такой квалификации и дисквалификации исторически изменчивы, это решение не вытекает из универсальных критериев, не для всех равно приемлемо. Культура предписывает некоторым текстам быть таковыми; качество «быть текстом» является привилегией, правом на сохранение, тиражирование, преподавание. Текст связан с понятием письменности, которая в древних культурах служила для фиксации не любых, а прежде всего важных, ценных сообщений. Именно потому, что тексты как категория ценностно отделены от не-текстов, для каждого индивидуального текста тоже важна его отдельность, изолированность в массиве культуры.

Подробнее. В монографии «Структура художественного текста» (1970) Лотман так определяет основные признаки текста (не обязательно литературного)[178]:

1) выраженность: текст зафиксирован во внешних знаках. Это может показаться самоочевидным, но на самом деле важно, ибо текст не абстрактная структура (она в нем содержится, но не исчерпывает его), а ее конкретизация, включающая не только системные, но и внесистемные элементы. В соссюровских терминах, текст есть факт речи, а не языка; он единичен как уникальная реализация общих структур, соединенных именно с такими, а не иными несистемными элементами, которые заполняют пробелы в абстрактной структуре языка;

2) отграниченность: текст отделен от других текстов; он всегда является представителем некоторого жанра (в терминах В. Изера, кроме внутренних частных смыслов у него есть некоторая завершающая, иллокутивная функция: «быть романом», «быть молитвой»); тем самым он отделяется от массы сообщений, принадлежащих к другим жанрам. В тексте обычно имеются элементы, подчеркивающие его отдельность, а поскольку вербальный текст имеет линейную структуру, то среди этих элементов особо значимы начало и конец – первые и последние слова текста, тогда как в обычной речи такие «ударные» эффекты либо вовсе отсутствуют, либо рассеяны в произвольных местах. В тексте еще и много внутренних границ – между частями, главами, строфами, стихотворными строчками, – которые его ритмизуют, делят на эквивалентные сегменты; эти границы ощутимы для читателя, а потому автор текста может их обыгрывать, напоказ нарушать, то есть текст в какой-то момент может не считаться с собственными границами. В стихах для этого служит перенос (enjambement), в повествовании – прерывание главы на полуслове, в самый интересный момент, или вообще оборванность концовки, как в «Сентиментальном путешествии» Стерна или «Евгении Онегине» Пушкина; отсюда соблазн дописывания такого текста другими авторами;

3) структурность: текст не случайная последовательность знаков (как документальная запись речи толпы или бытовых диалогов); обладая внешними и внутренними границами, он требует понимать себя как речевую актуализацию языковой структуры.

В других работах Лотмана свойства и функции текста определяются несколько иначе: 1) текст выражен вовне – внутренняя речь не может сама по себе образовывать текстов; 2) текст сохраняется – в форме письменной или устной (повторяющиеся в речи пословицы, условные формулы, молитвы и т. д.); 3) текст интерпретируется – он недостаточно понятен сам по себе: «Чтобы восприниматься как текст, сообщение должно быть не- или малопонятным и подлежащим дальнейшему переводу или истолкованию»[179]; 4) текст обладает множественной, как минимум двойной кодировкой:

…для того чтобы данное сообщение могло быть определено как «текст», оно должно быть как минимум дважды закодировано. Так, например, сообщение, определяемое как «закон», отличается от описания некоего криминального случая тем, что одновременно принадлежит и естественному, и юридическому языку…[180].

Таким образом, текст обладает особой системой смысла, отделяющей его от обычных языковых сообщений на данном языке; эта вторичная знаковая система накладывается на систему первичную, общеязыковую. Поскольку же тексты рассматриваются как особо ценное достояние культуры, то эта специфическая знаковая система оказывается более важной; общеязыковая семантика может подавляться и разрушаться в пользу собственно «текстуальной» семантики. Этот процесс связан с сакрализацией: некоторому факту культуры приписывается особенная, исключительная значимость – таковы, например, записи на устаревшем или исчезнувшем, непонятном сегодняшним людям языке, развалины здания, неизвестно для чего служившего, или даже речь какой-то особой социально-профессиональной группы, например речь врачей, воспринимаемая пациентом как тайный священный язык. Чтобы функционировать в качестве текста, сообщение должно звучать торжественно-архаично и подлежать истолкованию – как пророчества, законы и т. д.

Неполное совпадение этих определений текста объясняется, видимо, тем, что перечисленные Лотманом признаки текста являются необходимыми, но не достаточными, то есть обладающее ими словесное выражение культура может и не признать настоящим текстом: она как бы ратифицирует текстуальность текстов – например, многих устных высказываний (произведений фольклора, крылатых слов). Словесное искусство в принципе предназначено производить одни лишь тексты и поэтому окружено особой, священно-таинственной ценностной аурой, по-разному осмысляемой в обществе; однако это не значит, что тексты существуют только в искусстве.

§ 17. Парадигматические пределы текста

Из трех признаков текста, указанных Лотманом в «Структуре художественного текста», важнейшим (возможно, логически вбирающим в себя остальные) является отграниченность: текст не сливается ни с другими текстами, ни тем более с массой не-текстуальных сообщений. Пределы текста располагаются по двум осям – парадигматической и синтагматической: в первом случае они отграничивают его от виртуально сходных с ним словесных объектов, а во втором – от тех словесных объектов, которые с ним актуально соседствуют.

На парадигматической оси текст соотносится с рядом словесных комплексов, которые внешне сходны с текстом, но отличаются от него своим устройством и / или своей функцией в культуре.

Текст соотносится с фрагментом. Фрагменты могут возникать случайно (как остатки текстов, утерянных в целом), но могут и искусственно создаваться авторами, составляющими из них текст. Такое фрагментарное письмо дробит линейную структуру означающего: в тексте следуют друг за другом отрывки, не связанные друг с другом синтагматически (скажем, сюжетно), но эквивалентные парадигматически, схожие между собой именно своим общим качеством отрывочности; их варьирование проецирует принцип эквивалентности на ось комбинации, то есть осуществляет поэтическую функцию по Якобсону. В силу этого процесса фрагментарное письмо, даже лишенное признаков конститутивной литературности (например, эссеистическое), легко может приобретать литературность кондициональную, занимая промежуточное положение между изящной словесностью и, например, философией; таковы фрагментарно-афористические книги Ницше или Бланшо. Отдельно взятые фрагменты, публикуемые вместо целостного текста, активизируют его динамику. Соединяя в себе незавершенность мысли (отказ от строгих умозаключений) и незавершенность дискурса (отказ от последовательного повествования или лирической речи), они имитируют спонтанное движение творческого процесса: так это интерпретировали, в частности, немецкие романтики[181]. В ходе литературной эволюции фрагмент может служить для деавтоматизации жанра: писатель в порядке синекдохи предъявляет публике не целостную жанровую структуру, а только ее часть, которой, однако, довольно для опознания целого; ср. шутливую идею обмениваться в компании не старыми, всем известными анекдотами, а одними лишь их номерами по списку. В этом смысле Тынянов писал о стихотворном жанре «фрагмента» в поэзии XIX века – фрагмент воспринимался как осколок жанра и классической жанровой системы[182]. Наконец, раздробление текста на фрагменты, включая демонстративные пропуски некоторых из них (например, некоторых строф в «Евгении Онегине»), активизирует его внутренние границы, производит внутри него сдвиги наподобие стихотворного «переноса»; мы только что встречали эту мысль у Лотмана. Фрагментация, таким образом, может проблематизировать границы между закрытым текстом и открытым дискурсом, между разными типами дискурса, между текстом и контекстом.

Текст соотносится со своими вариантами, некоторые из которых могут представлять собой его фрагменты, неполные версии. Хотя, как указывалось выше, текст обязательно выражен вовне, он отличается от любого своего конкретно-материального выражения (книги и т. п.): он может переиздаваться, оцифровываться в Интернете, читаться вслух и разыгрываться на сцене разными исполнителями, не теряя своей идентичности. Определить конкретный текст, отделить его от другого, не совсем такого же текста – проблема, которая по-разному решается в разных отраслях науки о словесности. Мы легко различаем на книжной полке обложки разных изданий, но всегда ли под ними скрываются разные тексты? что, если, например, публикуемый текст несколько изменен по сравнению с текстом другого издания (самим автором или переписчиком, редактором, издателем, цензором)? если он переведен на другой язык, адаптирован для другой публики, скажем для детей? Фольклористы, медиевисты, вообще исследователи традиционных культур, где тексты подвижны и не имеют стандартной печатной формы, могут рассматривать все эти варианты как равноправные, выделяя из них более или менее абстрактный инвариант, но не пытаясь гипотетически реконструировать на их основе стандартный конкретный «текст» данного памятника. Специалисты по «текстологии» (эдиционному искусству) современной литературы обычно поступают иначе: выделяют среди имеющихся версий текста каноническую редакцию, отличая от нее варианты (публикуемые в дополнениях к академическому изданию) и другие версии (публикуемые иногда в отдельном издании); если они все же считают необходимым кое в чем поправлять каноническую редакцию, то лишь с целью освободить ее от тех изменений, которые считают случайными (например, цензурных), а не вытекающими из закономерной вариативности памятника. Вопросы об идентичности и вариантах текста на свой лад решают и юристы: в какой мере перевод является оригинальной авторской работой и насколько далеко может переводчик зайти в изменении оригинала? начиная с какого размера цитация, не требующая разрешения цитируемого автора, переходит в перепечатку, которая, не будучи должным образом согласована, является плагиатом? до какой степени правомерна редактура текста при его (пере)издании – всегда ли законно, например, исправлять опечатки или стандартизировать нормы орфографии, которые меняются в зависимости от времени и места? какие из этих операций требуют согласия правообладателей? и наоборот, допустимо ли противиться воле автора, желающего усовершенствовать (а по нашему мнению, испортить) свое произведение, запрещающего его переиздавать или даже вообще публиковать?

Так, с позиции автора текст может выступать как незаконченный, находящийся в динамическом состоянии, в то время как внешняя точка зрения (читателя, издателя, редактора) будет стремиться приписывать тексту законченность. На этой основе возникают многочисленные случаи конфликтов между автором и издателем[183].

Культура, как уже сказано выше, стремится подвести черту под каноном – не только ограничивая круг канонических текстов, но и пресекая попытки (даже авторские!) изменять такие тексты и устанавливая иерархию между собственно «текстом» и «вариантами». Вариативность текста, более или менее обузданная и регламентированная в новоевропейской культуре книгопечатания, вновь усиливается в наши дни при свободном воспроизведении текстов в Интернете.

Текст соотносится с внетекстовыми структурами. Это понятие разработано Лотманом в книге «Структура художественного текста». Одним из признаков текста он называет, как мы помним, структурную упорядоченность, то есть наличие кода, выходящего за рамки конкретного текста. Текст – не то же самое, что код, но, читая и дешифруя текст, мы все время имеем в виду его код. Собственно, именно наличие кода делает возможными варианты текста: если бы в тексте не было устойчивой структуры, то любое его мельчайшее изменение порождало бы новый текст. С другой стороны, раз один код может присутствовать в разных текстах, применяться в разных ситуациях, то эти разные тексты можно рассматривать как единый текст. Его образует, например, все творчество одного автора, написанное на личном художественном «идиолекте», охватывающем не только собственно языковые, но и сверхфразовые особенности (любимые сюжетные схемы, стихотворные размеры и т. п.). Ту же идею имел в виду Владимир Топоров, вводя понятие «петербургского текста русской литературы»[184]: им описывается структурно-тематическое единство разнообразных текстов, написанных в Петербурге и / или изображающих его. Единый текст составляют все произведения одной национальной литературы, все произведения одного жанра, произведения, собранные под обложкой журнала или сборника (даже если они и не были написаны специально для этого издания). Лотман приводит пример из истории русской литературы: «Надеждин в значительной мере истолковал «Графа Нулина» как ультраромантическое произведение потому, что поэма появилась в одной книжке c «Балом» Баратынского и обе поэмы были восприняты критиком как один текст»[185]; то есть соседство разных произведений в сборнике Пушкина и Баратынского «Две повести в стихах» (1828) заставило критика прочесть их как принадлежащие к одному (романтическому) направлению, к одному общему дискурсу. То, что у него было аберрацией, у современного теоретика может стать осознанной методологической практикой.

Теоретическое исследование литературы стремится выделять абстрактные структуры, реализуемые разными текстами. Жерар Женетт предложил называть такие повторяющиеся структуры, на основе которых образуются классы текстов, архитекстами. Это базовое понятие поэтики, «предметом которой ‹…› является не текст, а архитекст»[186]. Типичным примером архитекста, рассмотренным у Женетта, является жанровая структура, но архитексты формируются и на других структурных уровнях; на самом обобщенном уровне литературы в целом архитекст совпадает с литературностью.

Внетекстовые, или архитекстуальные, структуры, в которые включается текст, делают его неравным самому себе и отличают от целостного произведения. Литературное произведение, объясняет Лотман, не исчерпывается собственно «текстом как некоей реальностью»[187]; оно содержит в себе не только наличные, но и отсутствующие, невидимые элементы – код, с помощью которого оно написано, пресуппозиции нашего чтения, то есть «горизонт ожидания», в терминах рецептивной эстетики (см. § 15, 38). Коды и читательские ожидания исторически вариативны; для написания и понимания текста имелись разные возможности, и эта потенциальная множественность меняет его содержание:

Совершенно очевидно, что употребление некоторого ритма в системе, не допускающей других возможностей; допускающей выбор из альтернативы одной или дающей пять равновероятных способов построения стиха, из которых поэт употребляет один, – дает нам совершенно различные художественные конструкции, хотя материально зафиксированная сторона произведения – его текст – остается неизменной[188].

Подробнее. Противопоставляя тексту произведение, Лотман делает интеллектуальный жест, сходный с жестом Бахтина, представлявшего текст как составную часть высказывания. Оба автора стремятся контекстуализировать текст, ввести его в состав более широких культурных образований, включающих не только тексты, но и иные по природе объекты и факторы. Оба автора связывают эти факторы с участниками акта коммуникации: по словам Лотмана в его более поздней работе, «дело здесь не в том, что в понятие текста вводится возможность расширения ‹…›. В понятие текста вводится презумпция создателя и аудитории, причем эти последние могут не совпадать по своим объемам»[189]. Однако эти внетекстовые факторы высказывания / произведения по-разному концептуализируются двумя теоретиками. Бахтин, в духе феноменологической философии, рассматривает автора и адресата высказывания как сознательных субъектов со своими индивидуальными интенциями, тогда как Лотман, следуя теории коммуникации и соссюрианской лингвистике, сводит их к абстрактным смысловым структурам, которые вырабатываются всей культурой в целом. Здесь сталкиваются два принципиальных подхода к социальным и культурным институтам (в данном случае – высказываниям, произведениям): номиналистический, видящий в них не более чем функцию от конкретных взаимодействий между индивидами (как в социологии Макса Вебера), и реалистический, наделяющий их самостоятельным существованием, независимым от воли какого-либо из членов общества (как в социологии Эмиля Дюркгейма).

Оппозиция текста и произведения, лишь бегло намеченная Лотманом (чаще всего он пользуется этими терминами как взаимозаменимыми), была решительно утверждена Роланом Бартом, причем распределение признаков между этими двумя понятиями у него едва ли не обратное. В начале 1970-х годов, развивая идеи своей ученицы Юлии Кристевой, Барт сформулировал не столько дескриптивное, сколько проективное понятие Текста: в нем не описывается существующая культурная реальность, а выдвигается программа построения новой, невиданной литературы, которая лишь фрагментарно просматривается в литературе уже существующей. Традиционная литература создавала и до сих пор создает «произведения», «тексты для чтения» (textes lisibles), а для передовой литературы Барту требуются новые понятия: «Текст» с заглавной буквы, «текст для письма» (texte scriptible)[190] или просто «письмо» (последнее понятие само эволюционировало в его творчестве – см. ниже, в § 24). Разнобой терминов обусловлен именно зыбко-проективной, утопической природой того, что ими обозначается. Произведение представляет собой ограниченный объект, а текст – в принципе бесконечная деятельность письма и / или чтения: «Произведение может поместиться в руке, текст размещается в языке ‹…› ощущается только в процессе работы, производства»[191]. Текст по природе своей не может застыть и закрыться, то есть это скорее дискурс, который бесконечно развивается, проходя, например, через ряд произведений, временно стабилизируясь в них. Текст приводит в движение застывшее в своей данности произведение, открывает возможности новой интерпретации уже существующих произведений – даже классических – и создания новых, непонятных, трудноусваиваемых авангардных текстов (вспомним, что у Лотмана любой текст вообще определяется как не вполне понятный). Таким образом, у Барта текст не беднее произведения, как у Лотмана, а богаче его: произведение – это овеществленный текст, вырванный из деятельности письма и чтения и зафиксированный в состоянии памятника культуры или рыночного товара.

Итак, отношения между произведением и текстом могут мыслиться двумя противоположными способами, согласно двум аспектам литературного факта как такового: с одной стороны, это материально выраженный и если не однозначно понимаемый, то одинаково опознаваемый инвариант; а с другой стороны, деятельность варьирования, перечитывания и переписывания текстов в культуре. Эта двойственность впервые была отмечена Гумбольдтом, который разграничивал в самом языке два начала – ergon и energeia, ставшее и становление (см. § 9). Оппозиция текста / произведения близка к уже рассмотренной выше оппозиции текста / дискурса.

Выдвинутая Кристевой и Бартом идея Текста как открытой деятельности, превосходящей замкнутое «произведение», получила разработку в двух позднейших литературно-теоретических концепциях. Во-первых, это теория интертекстуальности, о которой будет сказано подробнее в § 39; она предполагает взаимодействие текста не просто с абстрактными внетекстовыми структурами, но и с бесконечным множеством других конкретных сообщений, между которыми нет иерархического соотношения: интертекстом является «вся языковая деятельность [langage], предшествующая и современная тексту, которая попадает в текст не путем поддающейся учету филиации, намеренного подражания, а путем рассеяния»[192].

Во-вторых, та же идея фактически послужила опорой для новой программы исследования писательских черновиков – генетической критики. Если задачей традиционного филолога было выделить или воссоздать из более или менее дефектных версий старинного памятника его канонический, «правильный» текст, то задача филолога-генетиста скорее обратная – от однозначности канонического текста (будь то печатное издание или авторская рукопись) вернуться к подвижности черновых вариантов, «оценить деятельность труженика, понять, сколько энергии он истратил для того, чтобы создать свое произведение»[193]. Процитированные слова принадлежат Жану Бельмен-Ноэлю, одному из основателей французской генетической критики в 1970-х годах; отсылки к бартовскому «производству» и гумбольдтовской «энергии» звучат и в словах другого теоретика школы, Альмут Грезийон:

…предпочтение отдается не конечному продукту, а процессу его производства, не написанному произведению, а процессу письма, не тексту, а текстуализации, не единичному, а множественному, не конечному, а возможному, не застывшему раз и навсегда, но виртуальному, не статичному, а динамичному, не структуре, а генезису, не высказыванию, а акту высказывания, не форме книги, а энергии письма[194].

Подвижный комплекс черновых вариантов, восстанавливаемый генетической критикой как самостоятельный факт культуры, а не как технический полуфабрикат для реконструкции канонического текста, Бельмен-Ноэль назвал авантекстом, пред-текстом. Современная компьютерная техника позволяет представлять авантекст в форме не линейной, а пространственной, где благодаря гиперссылкам разные варианты могут соприкасаться многими своими элементами одновременно. В число этих «вариантов» попадают и заметки для памяти, делаемые писателем в черновиках и образующие фрагменты авторского плана и самокритики, – то есть метатекстуальные элементы, внедренные непосредственно в процесс текстуального производства. Таким образом, идея авантекста не просто дает филологу новую эдиционную технику (хотя она может применяться и для подготовки обычных академических изданий классики), но и конституирует новый, сложный по составу словесный объект, соседствующий с собственно текстом и окружающий его как бы облаком его собственной предыстории.

Подробнее. Генетический метод неявно поддерживает традиционно-филологическую связь с литературным каноном: черновики обычно сохраняются от одних лишь признанных произведений литературы, они-то и попадают в поле зрения генетической критики. Он также ограничительно трактует литературную негативность: с одной стороны, наглядно демонстрирует разрушительные моменты творческой деятельности – множество вариантов отбрасывается авторами, писательские черновики часто испещрены вычерками, – а с другой стороны, подчиняет эту негативность позитивной задаче: авантекст при всей своей подвижности все-таки движется к окончательному, беловому тексту, иерархически господствующему над своими черновыми версиями. В этом смысле понятие авантекста можно считать смягченной, академически умеренной транскрипцией радикально-авангардистской идеи Текста, сформулированной у Кристевой и Барта.

§ 18. Синтагматические пределы текста

Словесный текст имеет линейную природу, у него есть начало и конец. Эти элементы часто подчеркиваются в нем специальными приемами, функция которых состоит в смене точки зрения – с внешней на внутреннюю (зачин) и наоборот (концовка). Борис Успенский в книге «Поэтика композиции» (1970) различает в этой смене точки зрения психологический, пространственно-временной и идеологический аспекты, из которых наиболее подробно разбирает второй: например, текст может открываться широкой пространственной панорамой (точка зрения «с птичьего полета»), а заканчиваться остановкой времени, вплоть до «превращения всех в позы», как в финальной «немой сцене» «Ревизора» Гоголя[195]. Поскольку различие внутренней и внешней точек зрения подразумевает наличие в тексте героя (персонажа), то подробнее оно будет рассмотрено ниже, в § 32 и 36.

Словесная культура в целом устроена иначе, чем отдельный текст, – ее элементы (высказывания, тексты) могут не только следовать друг за другом во времени, но и соседствовать в пространстве. Поэтому синтагматические границы текста, образующие его рамку, отделяющие его от других соприсутствующих с ним словесных объектов, не сводятся к одним лишь зачину и концовке. На этих границах помещаются особые элементы, которые одновременно принадлежат и не принадлежат собственно тексту; для визуального образа подобные элементы (рамку, подпись и т. п.) Жак Деррида назвал парэргональными[196], а для рамочных элементов литературного текста Жерар Женетт придумал термин паратекст, посвятив этой проблеме специальную монографию «Пороги» (1976)[197].

Паратекст – пограничная зона текста, и его образуют весьма разнородные элементы, одни из которых включаются в состав собственно текста, а другие публикуются отдельно от него. Таковы имя автора, заголовок и подзаголовок, эпиграф, посвящение, авторские после- и предисловия, интервью и критические статьи автора, посвященные объяснению своего произведения, а также и некоторые другие элементы. Паратекст создает плавный переход от текста к не-тексту (другому тексту), что отличает ситуацию художественного текста от резкой смены речевых субъектов, обозначающих границы высказываний в обычном речевом обмене, по Бахтину (см. § 16); его элементы могут принадлежать разным лицам – например, авторское предисловие и издательская аннотация, заголовки самой книги и книжной серии, где она печатается. Адресация этих элементов тоже вариативна: большинство из них предназначены равно всем читателям, но некоторые (посвящение, эпиграф) могут обращаться и к конкретным лицам (меценату, мэтру). В плане взаимодействия между автором и героем паратекст образует зону абсолютного господства автора, так же как и некоторые другие элементы текста; например, в заголовках отдельных глав герой, если он вообще есть, обычно фигурирует как чистый объект рассказа: ср. типичные резюмирующие заголовки в старинных романах – «Глава такая-то, в которой с нашими героями происходит то-то».

Определяющая функция паратекста – метатекстуальная, то есть он задает в кратком или развернутом виде программу чтения текста, его код. Это очевидно в авторских пояснениях, содержащихся в предисловии или в интервью; но так же работают и более мелкие элементы паратекста. Среди них особенно выделяются имя автора и заголовок.

Автор текста не обязательно обозначается его подлинным именем: вместо него может стоять псевдоним или криптоним, нередко наделенные коннотативным смыслом: они сообщают об ономастических модах, о воображаемой стратификации общества (псевдонимы «благородные» или, наоборот, подчеркнуто «демократические») и с самого начала заявляют о некоторой идеологической тенденции. Даже настоящее, «паспортное» имя автора оформляется по-разному в зависимости от рода текста / издания: так, в русском узусе XX века сочетание «имя и фамилия» при указании авторства является «литературным», «фамилия и инициал» – «журналистским», а «фамилия и два инициала» – «научным»; отчество автора почти никогда не указывается в полном виде, и тем более демонстративно выглядит отступление от этой традиции («Дмитрий Александрович Пригов»). Наконец, имя автора нередко дополняется или заменяется описательными характеристиками, указывающими на его общественную или литературную репутацию, – дворянскими титулами («граф Салиас»), почетными отличиями («Поль Клодель, член Французской академии»), ссылками на прежние сочинения («автор „Уэверли“» – то есть Вальтер Скотт, подписывавший таким образом все свои дальнейшие романы).

Заголовки текстов Женетт предлагает разделять на два типа – тематические и рематические. Тематический заголовок характеризует то, о чем говорится в тексте («Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо…»), рематический – то, чем является сам текст («Сказка о рыбаке и рыбке»). Рематический заголовок отсылает не только к содержанию истории, но и к определению текста, в данном случае жанровому – «сказка»; ср. заголовки «Роман о Розе», «Божественная Комедия», «Исповеди» разных авторов, от Августина до Толстого. Благодаря таким метатекстуальным характеристикам рематические заголовки более прескриптивны, они прямо задают нам определенный способ чтения текста, относят его к определенному архитексту (хотя могут и намеренно путать или усложнять термины, как в случае «Человеческой комедии» Бальзака). Зато тематические заголовки более суггестивны – скорее подсказывают, чем прямо предписывают; часто они ограничиваются одним лишь именем героя («Евгений Онегин», «Госпожа Бовари»), которое в свою очередь, как и авторское, служит носителем коннотативных значений, выражает социальный и литературный статус персонажа: например, Евгений Онегин – имя благородное, но вымышленное (русские дворянские фамилии никогда не образовывались от названий рек) и к тому же отсылавшее к именам отрицательных героев-выскочек в литературе XVIII века[198]. Тематический заголовок иллюзорно погружает читателя в вымышленный мир текста, тогда как рематический выводит за его пределы, в интертекстуальное пространство культуры, где разные тексты сопоставлены в рамках структурных классов (жанров и т. п.). Таким образом, эти элементы паратекста имеют векторную, динамическую природу: оба они действуют на границе текста, но один направлен внутрь, а другой – наружу.

Выше, в § 11, уже отмечалось, что авторское имя не может считаться жестким десигнатором: его десигнативная функция (выделение индивидуального объекта) отступает на второй план перед дескриптивной (характеристикой этого объекта через отношения с другими объектами и общими категориями). Две неэквивалентные номинации одного и того же лица – «сэр Вальтер» и «автор „Уэверли“»» – с давних времен приводятся аналитическими философами как пример различия этих двух функций имени. Та же функциональная двойственность имени присуща и всем элементам паратекста: они призваны, с одной стороны, заключить текст в динамическую рамку, выделить его как уникальный факт культуры, а с другой стороны – задать программу его чтения и понимания, а значит соотнести с рядом других, более или менее однородных культурных фактов.

Подробнее. Эта проблема – более общая, она выходит за рамки литературы и вообще словесной культуры. Юрий Лотман и Борис Успенский противопоставили два типа сознания и два способа функционирования знаков в культуре: дескриптивный и мифологический. В первом случае мир описывается через метаязык, состоящий из абстрактных категорий (например, «Мир есть материя»), во втором – через метатекст, сложенный из конкретных названий («Мир есть конь», фраза из «Упанишад»)[199]. Сходную оппозицию двух типов мышления ранее предлагал, тоже в связи с характеристикой «первобытных» культур, Клод Леви-Стросс в книге «Дикорастущая мысль» (La Pensée sauvage, 1962), противопоставляя «инженерное» мышление и «бриколяж», «самодельщину». В первом случае работник / мыслитель оперирует специализированными инструментами и материалами, применяемыми для осуществления абстрактно формулируемого проекта, а во втором – подручными средствами, которые могут служить и орудием, и сырьем; их круг замкнут, каждый предмет служит по многу раз для разных функций, и такое мышление привязано к этим своим конкретным предметам. «И с этой точки зрения мифологическая рефлексия выступает в качестве интеллектуальной формы бриколяжа»[200].

Дескриптивное сознание, согласно Лотману и Успенскому, тяготеет к структуре местоимений, имеющих крайне абстрактный смысл (скажем, «это» и «то»), а идеальным языковым выражением мифологического сознания выступает имя собственное, значение которого не может быть определено ссылкой на код и от которого не могут быть образованы общие понятия: «есть множество собак по имени Fido, но они не обладают никаким общим свойством Fidoness, „фидоизм“»[201] (в местоимении такие свойства предполагаются, правда очень обобщенные – ср. термин средневековой схоластики ecceitas, «этость»). В терминах семиотики, имя собственное соотносится напрямую с референтом (денотатом), минуя означаемое; так и мифологическое мышление обходится без общих категорий-означаемых и оперирует конкретными объектами-референтами («конь»). Ориентация «первобытного» мышления на имя собственное объясняет, как показал Леви-Стросс, странную на наш взгляд «логику тотемических классификаций», когда в один и тот же тотемный класс включаются разнородные, ничем не похожие друг на друга лица, животные и предметы: сходным образом одно и то же имя часто носят совершенно разные люди[202]. Мифологическое мышление придает огромное значение акту номинации; главные события человеческой жизни – рождение, переход в новое социальное качество (монашеский обет, замужество, восхождение на престол) – сопровождаются (пере)именованием.

Для теории литературы различение двух типов мышления интересно тем, что литературный текст – образцовый объект культуры, и он тоже может по-разному именоваться: либо в системе абстрактных понятий, либо в системе конкретных имен. Это равно касается трех его элементов: имени автора, названия собственно текста и имени главного героя, которое часто служит названием или входит в его состав. Повышенная значимость этих имен свидетельствует о связи художественного текста с мифологическим, традиционным мышлением. Известно, как интимно и порой даже болезненно воспринимают писатели проблему названия своих произведений. Однажды найденное название – даже самое внешне простое, имя героя – не поддается изменению, в нем заключается для автора вся сущность текста; так запоминают его и читатели.

Итак, теория паратекста затрагивает нечто большее, чем технику внешнего «оформления». Пространственно-временная граница текста своей структурой отражает его общую структуру, которая соотносится со стадиальным состоянием культуры. Разумеется, формы паратекста не связаны жестко с историческим развитием литературы и могут встречаться на разных его этапах, однако их статистическое распределение эволюционирует. Так, в литературе последних двух-трех веков становятся все более частыми авторские предисловия и интервью (иногда весьма многочисленные), зато названия текстов все больше тяготеют к тематическому типу; рематические названия встречаются редко и обычно читаются как стилизованные «под старину», а иногда и как пародийные. Уже Филдинг хоть и озаглавил свой роман рематической формулой «История Тома Джонса, найденыша», но ввел в его текст множество специальных металитературных глав, своего рода вставных предисловий, комментирующих действие; а Гоголь дал своему ироикомическому тексту, эпически излагающему мелкую провинциальную свару, пародийно серьезное рематическое название «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Современный литературный текст все больше развертывается вовне, вступает в игру перекодировок с другими текстами, и это делает его синтагматическую границу-рамку менее нормативной и более подвижной.

Глава 6

Жанр

§ 19. Таксономия и герменевтика жанров

В старинных поэтиках проблема литературных жанров обычно сводилась к их таксономии (классификации). Современная теория, однако, смотрит на дело иначе. «…Жанровая проблематика несводима к проблематике классификации»[203], – отмечает Жан-Мари Шеффер в своем критическом исследовании проблемы жанра. Он же цитирует слова Алистера Фаулера: «Нередко утверждают, что жанры дают нам средство классификации. Это почтенное заблуждение ‹…›. В действительности ‹…› теория жанров служит совсем для другого – помогает в процессе чтения и истолкования»[204]. Опознаваемый нами жанр текста служит для его понимания, «чтения и истолкования»; то есть это орудие в руках читателя, а не писателя, как в классической риторике и поэтике. Такие заявления современных теоретиков демонстрируют уже упомянутый ранее поворот к читателю, переориентацию с авторской точки зрения на читательскую.

Жанр служит для понимания – но вместе с тем это тот уровень организации литературы (наряду со стилем), где заканчивается осмысленность. За этим порогом вместо семантического объекта, подлежащего интерпретации, возможна уже не герменевтика, а лишь классификация, не понимание, а описание. Имея дело с жанром, мы интересуемся не тем, что он значит, а другими вопросами – как соотносятся жанры в литературе вообще и в ее конкретном историческом состоянии. В качестве читателей мы охотно размышляем и спорим о смысле отдельного слова, фразы, эпизода, литературного текста, авторского цикла – но о смысле целого жанра рассуждают только некоторые, все менее многочисленные теоретики. В соссюровских терминах жанр – двусмысленное понятие: как определенное множество текстов он относится к уровню речи, а как абстрактная структура (архитекст) – к уровню языка; категории языка хоть и служат пониманию, но сами ему не подлежат, с их помощью мы понимаем единицы речи – в данном случае литературные тексты.

Оппозиция таксономического и герменевтического определения жанров исходит не из предполагаемых внутренних параметров текста, а из реальных операций, которые мы с ним совершаем. Она представляется более точной, чем многозначная, склеивающая разные категории оппозиция «формального» и «содержательного» определения. Действительно, эти категории не эквивалентны. С одной стороны, «содержание» (например, тематика) текстов поддается классификации наряду с их внешними формами, а с другой стороны, некоторые их формально-лингвистические характеристики (например, речевой акт, осуществляемый с помощью текста) требуют понимания. Научные дискуссии вокруг понятия жанра с давних пор развиваются вокруг этого категориального различения.

В европейской традиции первые разработанные формулировки проблемы жанра появились в античности – у Платона и Аристотеля. Они представляют собой чистую таксономию без всяких претензий на герменевтику. Аристотелевская классификация жанров (или родов) поэзии основана на понятии мимесиса. «Все подражающие подражают лицам действующим»[205], и этот мимесис, поскольку он осуществляется словом, классифицируется по двум параметрам: предмету и способу подражания; эти два параметра внешне напоминают «содержание» и «форму» в новоевропейской эстетике, но определены точнее, не затемнены привходящими моментами.

Предметом подражания (по крайней мере в трагедии) Аристотель считает действия персонажей: «[Итак, трагедия] есть [прежде всего] подражание действию и главным образом через это – действующим лицам»[206]. Тем не менее для различения жанров он использует ценностную иерархию действующих лиц, каковые могут быть лучше и хуже нас: «Такова же разница и между трагедией и комедией: одна стремится подражать худшим, другая – лучшим людям, нежели нынешние»[207]. Что же касается способа подражания, то Аристотель вслед за Платоном различает два таких способа, собственно подражание и повествование: можно прямо изображать людей и их поступки, представляя их такими, как они были, а можно рассказывать о них «со стороны», пользуясь формами косвенной речи.

Подробнее. Терминология у двух греческих философов варьировалась. Платон разграничивает «простое повествование» и «подражание»[208]. Аристотель, называя «подражанием» любое художественное творчество, вынужден обозначать его разновидности как-то иначе, в основном описательно: «[автор] или то ведет повествование [со стороны], то становится в нем кем-то иным подобно Гомеру; или [все время остается] самим собой и не меняется; или [выводит] всех подражаемых [в виде лиц] действующих и деятельных»[209].

В ряде языков имеется специальная грамматическая форма глагола для изложения абсолютно прошлых событий – аорист, и текст, написанный в аористе, сразу заявляет о себе как о повествовании, а не рассказе об актуальных событиях, куда может вклиниться комментарий одного из участников. Об этой идее абсолютного прошлого будет сказано ниже, в § 28, в связи с концепцией эпоса, предложенной Михаилом Бахтиным.

Чистое подражание – это, собственно, драматическая игра, которая имеет разный характер в зависимости от того, подражают ли словам действующих лиц или их делам. Подражание делам – воспроизведение этих дел вживе – возможно только на сцене, через телесный мимесис актеров; подражание словам возможно как на сцене, так и вне ее – например, в письменном тексте. Именно подражание словам образует собственно литературную часть чистого подражания в смысле Аристотеля. Подражание и повествование могут сочетаться, образуя сложные формы, – когда, например, повествовательный текст включает в себя реплики действующих лиц, переданные в форме прямой речи (непосредственного подражания).

Два переменных параметра – предмет и способ подражания – дают простую таксономию жанров или родов поэзии, которую можно свести в таблицу. Этого не сделал сам Аристотель, который вообще не составлял таблиц, но это сделал более двух тысяч лет спустя Жерар Женетт, уточняя некоторые из терминов[210].

В таблице Аристотеля – Женетта четыре клетки, одна из которых фактически пуста: повествовательное подражание низким предметам («пародия») почти не имеет примеров в сохранившихся до нас древнегреческих текстах, кроме, возможно, «Войны мышей и лягушек», не упоминаемой Аристотелем. Зато эта клетка обладает предсказательной силой, словно незаполненные клетки таблицы Менделеева: с течением времени вместо «пародии» ее занял новоевропейский реалистический роман, для которого она как будто была зарезервирована заранее; Женетт напоминает авторское определение романа Филдинга «Джозеф Эндрус»: «комическая эпопея в прозе».

Система Аристотеля была усвоена и усложнена позднейшей риторикой; так, Лодовико Кастельветро в XVI веке, скрещивая не два, а больше параметров с разным числом значений, доходил до 94 теоретически возможных жанров. Если следовать такой традиции, то теория жанров сводится к чистой таксономии, не претендующей на какое-либо их истолкование и классифицирующей их наравне с обычными, лишенными смысла вещами.

Принципиально иную концепцию литературных жанров, подготовленную эволюцией эстетической мысли XVIII века, выдвинула в эпоху романтизма немецкая классическая эстетика: Фридрих Шлегель, Шеллинг, Гегель. Эта концепция носит герменевтический характер; построенная на ее основе система «родов и жанров» получила распространение в разных странах, и благодаря ей утвердилось разделение литературы на три рода: эпос, лирику и драму. Это разделение ныне кажется существующим от века: Жерар Женетт приводит примеры того, как современные теоретики приписывают его… Аристотелю, который вообще не упоминал лирику как особый род поэзии.

Герменевтическая система жанров структурируется не как свободное комбинирование двоичных оппозиций (у Аристотеля – высокое / низкое, подражание / повествование), а как развитие одной троичной диалектической оппозиции, каждый член которой обладает формальным и содержательным определением. Предполагается, что смыслу однозначно соответствует словесное выражение, то есть понятие литературного рода является двусторонним, обладает двойным солидарным определением: лирика, эпос и драма представляют собой не только формальные типы творчества, у каждого из них есть и своя специфическая тематика; как это часто выражают, «форма неразрывно связана с содержанием». Вопросом о том, какой предмет приличествует какому формальному жанру / роду поэзии, задавались еще авторы античных наставлений по поэтике, регламентируя, например, тематику и метрику стихотворных жанров (см. § 23). Немецкая классическая эстетика продвинулась дальше: форма должна соответствовать не конкретно-эмпирической теме, а обобщенному, идейно-смысловому «содержанию», выражающемуся через тему. Между формой и содержанием постулируется отношение не внешнего «приличествования», а внутреннего «единства», которое и должен герменевтически постигать исследователь литературы.

Подробнее. Романтики, и в частности немецкие философы романтической эпохи, интерпретировали содержание литературы в категориях объективного и субъективного (субъективное – это дух человека, нации, человечества, объективное – внешний мир), причем один из трех литературных родов должен диалектически синтезировать в себе эти два начала, представленные по отдельности в двух других. Распределение родов по категориям могло варьироваться: так, Фридрих Шлегель, признавая субъективным родом поэзии лирику, объективным родом объявлял то эпос, то драму, и соответственно синтетическим родом – то драму, то эпос; в эстетике утвердилось первое из этих определений, благодаря авторитету Гегеля[211]. Такие колебания говорят о том, что спекулятивное соотнесение формы и содержания было, при всей своей глубокомысленности, довольно произвольным, недостаточно подкрепляясь анализом конкретного текстуального материала. Единство формы и содержания, конструктивных и тематических характеристик в теории литературных родов лишь кажется таким естественным и сущностным, как его представляли его создатели.

В самой общей форме идею трех родов словесного творчества можно найти уже у Аристотеля, правда в ином смысле, чем деление на эпос, лирику и драму; позднейшая риторика (например, Диомед в IV веке н. э.) разработала ее как теорию трех видов письма – подражательного, излагательного (включая повествование) и смешанного. Но только в романтическую эпоху она была осмыслена в понятиях диалектики трех родов как последовательной дифференциации мирового духа (у Гегеля).

Герменевтическая система членит литературу «на роды и виды»[212]: первое членение родовое, второе – собственно жанровое; это инклюзивная, иерархическая система, низшие классы которой включаются в высшие. Ее схематическим выражением может служить не таблица, а ветвящийся граф – схема герменевтических путей, по которым идет толкователь, спускаясь от общих типов литературы к ее более частным разновидностям. Такая структура призвана конкретизировать жанровую систему, включить в нее мельчайшие эмпирические вариации письма, возведя их к общим родовым делениям. Однако на практике историческая эмпирика подрывает логическую строгость системы. Понятие формально-содержательного жанра сплетается с понятием стихотворной формы – «устойчивой», то есть фактически бес-содержательной, допускающей любое содержание (как, например, сонет). Некоторые жанры приходится разделять на поджанры: так, роман по тематике и структуре повествования может подразделяться на авантюрный, психологический, военный, эпистолярный и т. д. – причем эти категории, разумеется, не исключают одна другую. В современной литературе все чаще практикуются скрещения жанров, определения которых гибридно-двойственны: трагикомедия, лиро-эпическая поэма и т. д. В итоге диалектическая логика более или менее выдерживается лишь на верхнем уровне системы и исчезает на нижнем.

§ 20. Жанры дискурса и жанры текста

Наряду с вопросом о зависимости или независимости формальных и содержательных, тематических и конструктивных характеристик жанра, вторым проблемным узлом этого понятия является соотношение жанровых характеристик открытого и закрытого текста, которые уже рассматривались выше (§ 9). Жанры можно изучать как типы развертывания речи или как типы ее завершения, как бесконечную деятельность или как законченный объект, который она производит (как energeia или ergon, в терминах Гумбольдта). Старинные жанровые термины чаще определяют типы закрытого текста; иногда они даже описывают строго завершенную стихотворную форму, где точно исчислено количество строк (сонет, средневековая баллада) или сценических действий (классическая трагедия); а наряду с такими формами существуют модусы открытого, незавершенного текста.

В этом смысле полезно будет разграничивать жанры дискурса и жанры текста: есть романическое – а есть роман, есть трагическое – а есть трагедия, есть комическое – а есть комедия… Разумеется, не для каждого традиционного жанра найдутся такие удобные понятийные пары: есть баллада, но нет «балладного» (именно в силу полной определенности данной жанровой схемы); однако в целом это различение прослеживается достаточно последовательно. Оно до известной степени соотносится, хотя не совпадает полностью, с оппозицией тематического и конструктивного определения жанра.

В самом деле, тематическим определением жанра описывается открытое множество предметов, персонажей, происшествий, которые могут фигурировать в произведении; тематика жанра – это бесконечный материал, из которого можно черпать вновь и вновь. Напротив того, конструктивное определение жанра включает в себя признаки завершенности, длины, концовки. Например, нетрудно определить трагическое по тематическим признакам – это ужасные, часто кровавые события, постигающие благородных людей и включающие такие мотивы, как конфликт, роковая ошибка, невольная вина, постепенное обнаружение ее, расплата за нее. В принципе процесс развертывания трагического сюжета может быть очень длительным, растягиваться на множество актов или глав – а следовательно, воплощаться не только на сцене; возможен трагически устроенный роман – примерно таковы многие готические романы романтизма. Поэтому трагическое является необходимым, но не достаточным условием трагедии: это ее тематическое начало, характеризующее не текст, а бесконечный дискурс. Чтобы определить именно трагедию, к трагической тематике нужно прибавить некоторые характеристики завершенного сценического действия: ограниченный объем (обычно не более 5 актов), а в финале – почти обязательно катастрофа, гибель или ужасные страдания героя, которые в свою очередь производят эффект катарсиса в душе читателя / зрителя. В развитии трагедии трагическое доходит до конца, до своего предельного выражения; а, скажем, в развитии романа трагическое начало может и перейти в иное качество: трагический конфликт может завершиться счастливым или даже комическим примирением сторон, оказаться внутренне несостоятельным. Постольку, поскольку мы рассматриваем текст как незавершенный, он может быть и многожанровым, точнее мультидискурсивным; жанрово определенным он становится только по завершении, когда на вариативность частных, сменяющих друг друга тем и форм дискурса накладывается окончательность общей формы текста. На протяжении отдельного текста, принадлежащего к определенному жанру, могут чередоваться фрагменты, разные по степени своей литературности (см. § 9) и по своей принадлежности к тем или иным жанрам дискурса: в «Дон Кихоте» таковы комические приключения Дон Кихота и серьезные сюжеты вставных новелл, в драмах Шекспира – грозные события, переживаемые главным героем, и забавные выходки какого-нибудь Фальстафа или королевского шута.

Попытку систематизировать жанры дискурса – а не текста – предпринял Нортроп Фрай в своей «Анатомии критики».

Подробнее. Фрай начинает свою классификацию с модусов, аналогичных тематическому параметру поэзии у Аристотеля: он разделяет трагические и комические модусы, высокий и низкий мимесис. Затем вводится новая система категорий – архетипы: «апокалиптическая образность», «демоническая образность», «аналогическая образность». Это чисто тематические определения: так, «апокалиптическая образность» обозначает не сюжеты о конце света (логически предполагающие завершенность текста), а символически нагруженные мотивы художественного мира, в которых воплощается гуманизированная, цивилизованная человеком природа: «Например, формой, которую человеческий труд и желание придали растительному миру, является сад, ферма, плантация или парк»[213]. Следующую группу жанровых определений образуют мифы, обобщенные сюжеты литературы, соотносящиеся у Фрая с четырьмя временами года. Мифом весны является Комедия, изображающая восходящее молодое бытие (в комедиях Шекспира молодые пары соединяются наперекор силам старости и упадка); мифом лета – Роман (в специфическом смысле английского слова romance, например рыцарский роман), то есть приключенческие сюжеты, утверждающие зрелое, сильное, уравновешенное бытие; мифом осени – Трагедия, воплощающая нисходящее движение жизни, бурное разрушение ее сил вследствие внутренних конфликтов; мифом зимы – Ирония и Сатира, обличающие мертвое, закосневшее бытие. Традиционные жанровые определения – трагедия, комедия, роман, сатира – применяются для характеристики не текстов, а сюжетов, тематических типов дискурса. Когда же наконец Фрай обращается к классификации литературы собственно по жанрам, то они различаются чисто формально – не тем, о чем говорится, а тем, как говорится. Большинство выделяемых жанров определяются своим ритмом: повторяющимся (эпос), согласованным (драматические тексты), ассоциативным (лирика) и т. д.

Фрай стремится сочетать таксономический и герменевтический принцип в теории жанров. Вслед за Аристотелем он классифицирует литературные произведения по независимым, не соподчиненным между собой параметрам, без иерархического членения на роды и жанры. Вслед за теоретиками эпохи романтизма он приписывает каждому элементу своей системы обобщенно-символический смысл, а вместе с тем стремится учитывать множество жанров новоевропейской литературы. Тематическая сетка модусов, архетипов и мифов накладывается на формальную сетку жанровых категорий; при этом традиционно родственные жанровые понятия получают одни формальное определение (драма), другие тематическое (трагедия). Это неизбежно делает систему менее строгой, ее критерии различения с трудом сводятся к общим принципам, и их релевантность не всегда ясна; по шутливой оценке Цветана Тодорова, система Фрая напоминает «долиннеевские классификации живых существ, в которых без всяких колебаний выделялся класс всех царапающихся животных…»[214]

Еще более существенно другое обстоятельство: эта система жанров не основана на общем понятии литературы, ее критерии берутся из нелитературных областей. Нортроп Фрай не задается проблемой литературности – как уже сказано выше (§ 8), литература для него есть нечто самоочевидное, трудности вызывает лишь ее внутреннее деление. Между тем, по мысли Ж.-М. Шеффера, проблема литературных жанров как раз зависит от определения литературы, от ее специфики по сравнению с повседневной речью, и именно оттого эта проблема остро стоит в словесности, в противоположность другим видам искусства, которые очевидно отличаются от нехудожественной деятельности:

…вопрос «что такое литературный жанр?» ‹…› считают тождественным вопросу «что такое литература?» (или, до конца XVIII века, поэзия). В других же искусствах, например в музыке или живописи, проблема статуса жанров в общем и целом нейтральна по отношению к вопросу о природе этих искусств. Дело в том, что в этих искусствах нет необходимости проводить различие между художественной и нехудожественной деятельностью – по той простой причине, что это художественные виды деятельности по самой своей сути[215].

В терминах Женетта, на которого опирается здесь Шеффер, литературу, в отличие от живописи или музыки, приходится определять как архитекст, ее внешние границы (литературность) продолжаются границами внутренними (жанровыми). Но если составными частями этого архитекста считать формы открытого дискурса, а не завершенного текста, то их система окажется не только выходящей за рамки определенного текста (это от нее и требуется), но и лишенной собственно художественной специфики. В конечном итоге придется признать, что литературы вообще нет, а есть только множество дискурсов, некоторые проявления, некоторые продукты которых по тем или иным причинам признаются литературными. Именно такой скептический вывод делал Тодоров (см. § 8):

…встав на структурную точку зрения, можно утверждать, что каждый тип дискурса, определяемый обычно как литературный, имеет нелитературных «родственников», более близких ему, чем какой-либо иной тип «литературного дискурса». Так, некоторые типы лирических стихотворений и молитва подчиняются большему количеству общих для них правил, чем то же стихотворение и исторический роман типа «Войны и мира». Таким образом, оппозиция между литературой и нелитературой уступает место типологии дискурсов[216].

Трудности, возникающие при попытках составить обобщенную, синтетическую систему литературных жанров, побуждают современных теоретиков к аналитическим концепциям, описывающим, в духе критической философии Канта, лишь возможности построения жанровых систем. Так, Жерар Женетт, подробно раскритиковав во «Введении в архитекст» ранее предлагавшиеся модели жанровых систем и не выдвигая какой-либо собственной системы, предлагает вернуться к Аристотелю и разграничивать два не связанных между собой классификационных критерия: формально-лингвистический и тематический. Первый критерий позволяет различать модусы, или модальности: это примерно то же, что «способы подражания», о которых писал Аристотель, но Женетт не разделяет идею мимесиса и имеет в виду модусы не подражания, а скорее словесного изложения. Они определяются чисто формальными лингвистическими возможностями, никак не связанными с тематическим содержанием речи и лишенными какой-либо исторической эволюции: изложение от первого лица, изложение в третьем лице, смешанное изложение. На другом, независимом уровне помещается тематика текстов – «трагическое», «романическое» и т. д.; эти типы тематики, лишенные иерархической или какой-либо иной систематизации, в сочетании с тем или иным модусом образуют архижанры (например, трагическая тематика + драматический модус = трагедия), большинство из которых разделяются на ряд более конкретных исторических форм, то есть собственно жанров. Модусы и тематические типы – типологические категории, жанры – исторические; первые пребывают в неподвижности абсолютных форм, вторые по-разному эволюционируют, возникают, скрещиваются и исчезают в разных литературах. В целом Женетт возвращается к аристотелевской классификации, исключающей всякую герменевтику жанров, и специально подчеркивает самостоятельный лингвистический параметр модуса.

Его критику жанровых теорий продолжил Жан-Мари Шеффер, показавший, что эмпирически разграничиваемые в литературе жанры на самом деле определяются не по одной, а по четырем не сводимым одна к другой логикам: по языковому свойству (модусу) высказывания, по жанровому правилу, по генеалогии (исторической преемственности текстов, образующих данный жанр) и по аналогии (более или менее случайным сходствам, обнаруживаемым в текстах задним числом, например позднейшими критиками). Различные характеристики этих четырех жанровых логик сведены в таблицу, показывающую не сами жанры, а возможности их определения[217]:

Не комментируя здесь всех параметров таблицы, достаточно будет привести по одному примеру «жанровых имен», соответствующих каждому из четырех разрядов. К первому разряду относится надгробная речь, определяемая своим специфическим речевым актом – прощанием с умершим (Шеффер, как и многие современные теоретики, опирается на теорию Остина); ко второму разряду – сонет, правила которого четко кодифицированы; к третьему разряду – европейский роман, жанр без правил, образцы которого связаны между собой лишь процессом подражания и наследования, модулирующим зыбкий жанровый тип; к четвертому разряду – новелла, традиции которой развивались в разных, исторически не сообщавшихся между собой культурах (например, в древнем Китае и европейском Ренессансе) и были сведены в один жанр лишь современной критикой.

Первые три разряда включают в себя «авторские» жанры, тогда как четвертый – «читательские» жанры. Автор всегда знает, какой речевой акт он совершает, по каким правилам пишет (если таковые есть), на каких предшественников ориентируется, но он не может знать, к какому типу схожих текстов отнесут его произведение читатели / критики / историки литературы, способные задним числом переквалифицировать это произведение в какой-нибудь другой жанр четвертого разряда. Эволюция в строгом смысле слова возможна только для жанров второго и третьего разрядов (с точки зрения теоретиков русского формализма – даже для одного лишь третьего; см. § 37): языковые модусы у Шеффера, как и у Женетта, изъяты из эволюции, а аналогические классы вроде «новеллы» составляются по произволу потомков, без хронологической преемственности между их текстами. Последняя колонка таблицы, «отклонение», характеризует динамику жанра – то, что случается, если текст отступает от жанровой схемы; например, в жанре-модусе (первого разряда) результатом будет иллокутивная «неудача» высказывания в смысле Остина:

Если я напишу надгробную речь о человеке, которого считаю умершим, тогда как в действительности он еще жив, то я потерплю неудачу в осуществлении акта коммуникации под названием надгробная речь. Конечно, хотя мой текст неуспешно экземплифицирует данный жанр на уровне коммуникативных предпосылок (да и то ведь это ненадолго…), но тематически он все-таки связан с классом надгробных речей[218].

Таблица Шеффера охватывает определения как жанров дискурса (например, повествования), так и жанров текста (например, баллады); она соединяет таксономию с герменевтикой, поскольку выделяемые в ней четыре логики образуют стройную систему разрядов, а у каждой из них имеется свой смысл, своя семантическая форма; однако это смысл не самих текстов и не жанров как текстуальных классов, а знаков, которыми обозначаются последние. Эти знаки состоят из жанрового имени и жанрового понятия, по-разному формируемого в культуре в зависимости от той или иной жанровой логики; историческое переопределение жанра (перемена означающего или означаемого в его названии) ведет к эволюции такого знака, однако это эволюция не текстуальная, а метатекстуальная, в конечном счете эволюция не отдельных жанров, а жанровой системы, жанрового самосознания всей литературы.

§ 21. Внежанровое состояние литературы

В 1970-х годах стали появляться работы, констатирующие исчерпанность жанровых классификаций литературы и необходимость признать ее внежанровое состояние[219]. Такое состояние все отчетливее наблюдается ретроспективно, начиная с ХIХ века. Теория литературы изощряется в таксономии родов и жанров, в то время как сама литература склонна терять ощущение этих жанров. В ней действует принцип не столько следования образцам, сколько оригинального творчества – не «эстетика тождества», а «эстетика противопоставления», в терминах Юрия Лотмана[220]; современные писатели стараются писать уникальные произведения, каждое из которых «единственно в своем роде», само себе жанр. Одним из внешних признаков этого является уже отмеченное выше (§ 18) преобладание тематических заголовков над рематическими: так, современные поэтические сборники чаще бывают озаглавлены не названием жанровой формы («Сонеты», «Ямбы», «Оды и баллады»), а формулами, фигурально выражающими их смысл («Цветы Зла», «Сестра моя жизнь»). По той же причине современные тексты часто содержат развернутые автометатекстуальные элементы (см. § 5) – они эксплицируют программу чтения текста, его код, тогда как в жанрово организованной литературе этот код задавался кратким жанровым (под)заголовком и другими традиционными маркерами.

Современное литературное сознание пользуется сильно упрощенной системой жанровых классов. Почти все поэтические тексты, кроме больших повествовательных форм, обозначаются одним общим термином «стихотворение», большинство прозаических повествований – термином «роман» (во французской литературной традиции под эту общую категорию подводятся даже короткие рассказы – например, Мопассана или Чехова)[221]. Эволюция романа особенно показательна: в позднеантичной литературе то был маргинальный жанр, даже не имевший определенного названия, ныне же он захватил почти все поле художественной прозы и, как следствие, утратил жанровую определенность и ощутимость, его темы и формы могут быть самыми разнообразными – от классической биографии или описания путешествия до, скажем, словаря. Первый великий роман новоевропейской литературы – «Дон Кихот» – был книгой, пародирующей романы, то есть этот жанр хорошо опознавался как таковой и оттого поддавался пародированию; сегодня же трудно представить себе пародию на роман как жанр – разве что считать таковой французский «новый роман» 1950–1960-х годов, попытку оживить ощутимость жанровой формы путем ее аналитической схематизации, совершенно не комической, в отличие от традиционной пародии[222].

Жанровое сознание поддерживается не «высокой» литературой, а массовой беллетристикой: в наши дни «лишь массовая литература (детективы, романы с продолжением, научная фантастика) соответствует понятию жанра, но это понятие не применимо к собственно литературным текстам»[223]. В «Евгении Онегине» автор описывает читательские вкусы героини словами «ей рано нравились романы», – имея в виду жанр четко определенный как по своей форме (большое повествование в прозе), так и по своей тематике (любовные сюжеты, «опасные для сердца дев»). Напротив того, о нашем современнике мы вряд ли скажем, что он любит читать «романы», – это понятие ничего не скажет о его литературных пристрастиях; скорее мы выразимся шире, что этот человек просто «любит читать», «любит читать прозу»; или, наоборот, более узко – «любит читать детективы», «фэнтези», «дамские романы о любви» и т. д. Роман, став слишком всеохватывающей категорией, перестал служить для классификации литературы, зато эту функцию выполняют некоторые его разновидности, принадлежащие к массовой культуре. Жанровое мышление не исчезло, а сместилось с верхнего уровня словесности на нижний, где применяются четкие стереотипные формы, фиксирующие за каждым жанром устойчивые признаки тематики и конструкции. Точно так же в кинематографе понятием жанровое кино обозначают массовые, стереотипные разряды фильмов (триллер, боевик, фильм-катастрофу и т. д.); а то кино, которое не укладывается в эти схемы и стремится к оригинальности, называют авторским, то есть понятия «жанра» и «автора» оказываются во взаимно дополнительном распределении.

Жанровая и «авторская» словесность нужны друг другу, заимствуют формы друг у друга. Так, чтобы текст «высокой» литературы мог восприниматься как осмысленное образование, а не хаотичное мельтешение оригинальных, но незнакомых и непонятных элементов, необходимо, чтобы в сознании читателя имелся устойчивый репертуар жанровых форм, с которыми соотносились бы, как фигуры с фоном, формы индивидуального творчества. Для правильного понимания оригинальных произведений нужно опознавать стереотипы, которые в них нарушаются. Конечно, эти стереотипы сохранились в старых текстах, но современные читатели обычно мало читают старую литературу (разве что по обязанности в школе); им необходима особого рода современная словесность, широко оперирующая стереотипами и обычно заимствующая их из литературы «высокой», разменивающая ее уникальные находки в повторяющихся клише. Она выполняет педагогическую, обучающую функцию (см. § 9). Именно потому, что у каждого из нас, даже если мы очень культурные читатели, есть память о стереотипных жанрах, мы можем по достоинству оценивать смешение и нарушение этих стереотипов. Каждый образованный читатель иногда бывает или когда-то был (например, в детстве) читателем литературы массовой, что и обеспечивает ему доступ к литературе высокой и изощренной. Массовая словесность особенно естественно потребляется именно в детстве – как обучение чтению; разумеется, не вся она подходит всякому возрасту по тематике и по формальной сложности, но в ней важна сама повторяемость сюжетов и схем: ср. многократное перечитывание книг и пересматривание фильмов детьми и подростками.

В таком контексте, когда современная высокая литература все более освобождается от жанровых схем, следует понимать концепцию жанра, предложенную Михаилом Бахтиным. Бахтин придавал очень большое значение проблеме жанра, хотя так и не создал его систематической теории. В его ранней рефлексии, отразившейся в книге Павла Медведева «Формальный метод в литературоведении» (1928), постулировалось, что «исходить поэтика должна именно из жанра»[224]. В отличие от женеттовского архитекста, который тоже призван служить главным предметом поэтики и частным случаем которого является жанр, у Бахтина – Медведева жанр трактуется не в таксономическом, а в герменевтическом духе: сам Бахтин всегда занимался небольшой группой родственных жанров, генетически связанных с европейским романом, и искал в них смысловое, формально-тематическое единство, не пытаясь включать их в какую-либо общую классификацию; он заботился о судьбе отдельного значащего жанра. Не менее важно, что жанр мыслится как жанр текста, а не дискурса – не как свойство бесконечной языковой деятельности, в которой «где кончил один – продолжает другой», но как понятие, позволяющее охарактеризовать «типическое целое художественного высказывания ‹…› завершенное и разрешенное»[225]. Подчеркивание завершенности текста как эстетического объекта, характеризуемого понятием жанра, вообще характерно для русских теоретиков. Юрий Тынянов писал: «Жанр создается тогда, когда у стихового слова есть все качества, необходимые для того, чтобы, усилясь и доводясь до конца, дать замкнутый вид»[226]; он также отмечал, что некоторые жанры (поэма, роман) опознаются по величине текста, причем «пространственно „большая форма“ бывает результатом энергетической»[227], то есть внутренней полноты текста. Бахтин и Медведев критиковали формалистов за «материальное», несмысловое понимание художественной формы, но в идее жанровой завершенности текста они сходились с Тыняновым.

Подробнее. Понятие жанра, по Бахтину, должно относиться не к тексту, а к художественному высказыванию – отдельному и самодовлеющему, хотя эти его качества определяются внутренней завершенностью смысла, а не композиционной ограниченностью текста, имеющего начало и конец (см. также § 16). Смысловая и композиционная завершенность высказывания совпадают в послевоенной статье Бахтина «Проблема речевых жанров», которая отличается уже не спекулятивно-эстетическим, а позитивно-лингвистическим подходом. Раньше эстетическим понятием жанра описывался целостный акт репрезентации, а не сумма значений синтагматических элементов текста, например предложений, и это понятие соотносилось с репрезентируемой действительностью («жанр уясняет действительность; действительность проясняет жанр»)[228]; теперь ему дается прагматическое определение в рамках акта коммуникации: жанр характеризует высказывание, синтагматически соотнесенное с другими – предшествующими и следующими – высказываниями; соответственно важнейшим свойством любого речевого жанра является его диалогичность, содержащаяся в нем структура «стимул – ответ»: «Высказывание – это минимум того, на что можно ответить»[229]. Такая структура речи – вообще говоря, не художественная; художественные, «вторичные» жанры отличаются от «первичных» жанров практической речевой коммуникации своим производно-миметическим характером: они «разыгрывают различные формы первичного речевого общения»[230].

Попыткой синтетического определения литературного жанра стала бахтинская идея памяти жанра, которая содержится в дополнительной главе книги о Достоевском, написанной для переиздания в 1963 году:

Жанр живет настоящим, но всегда помнит свое прошлое, свое начало. Жанр – представитель творческой памяти в процессе литературного развития ‹…›.

Говоря несколько парадоксально, можно сказать, что не субъективная память Достоевского, а объективная память самого жанра, в котором он работал, сохранила особенности античной мениппеи[231].

На протяжении очень длительной истории новые произведения воспроизводят в себе некоторые черты старинных, казалось бы забытых жанров. Бахтин иллюстрирует это «карнавальным» романом, который возник еще в античности под названием «мениппея» и пронес свою специфику сквозь европейскую литературу вплоть до Достоевского и дальше, сохраняя как тематические, так и формальные свои признаки.

Заметим, что о памяти жанра можно говорить лишь постольку, поскольку он меняется, становится другим, но помнит себя прежнего; неподвижный, неразвивающийся предмет памяти не имеет, память подразумевает эволюцию. В то же время память жанра, как ее понимает Бахтин, отлична от традиции, непосредственной преемственности авторов и текстов, которую можно прослеживать историко-филологическими методами: в черновых заметках Бахтина она характеризуется как «культурно-историческая „телепатия“, т. е. передача и воспроизведение через пространства и времена очень сложных мыслительных и художественных комплексов ‹…› без всякого уследимого реального контакта»[232]. Память жанра имеет не системный, а индивидуальный, атомарный характер: ею обладает не жанровая система в целом, а лишь отдельный жанр (например, роман), который этим своим самодовлеющим характером аналогичен эстетически завершенному художественному тексту, а у Бахтина уподоблен живым организмам, наделенным генетической памятью и порой способным регенерировать свои утраченные органы: «кусочек гидры, из которого развивается целая гидра и др.»[233] Такие изолированные «памятливые» жанры, даже если они, подобно роману, склонны к экспансии («романизации»), вычленяются в современной литературе путем филологического поиска архетипов и представляют собой не члены современной жанровой системы, а жанры-реликты, архаические пережитки древних культурных форм, распознавать которые сознательно умеют лишь ученые вроде Бахтина, а интуитивно – гениальные художники вроде Достоевского. Косвенным образом это как раз и свидетельствует о том, что современная литература в целом – не считая массовой беллетристики, которой Бахтин никогда не занимался, – переходит во внежанровое состояние, а концепция «памяти жанра» противится этому переходу, стремится консервировать жанровые традиции, которым грозит забвение. Получается, что теория литературы, озабоченная проблемой жанра, отстает от развития самой литературы, изучает то, чего уже нет в реальности – по крайней мере, на уровне высокой «авторской» словесности. Теория оказывается историей: она ретроспективно обращена к ранее бывшему.

Таким образом, теория жанра – не то чтобы устаревшая проблема (мы все еще не до конца понимаем устройство жанров классической литературы), но это проблема прежде всего литературы и культуры прошлого; хотя, конечно, не исключено, что в будущем ситуация жанрового сознания вернется вновь и потребует новой рефлексии.

Глава 7

Стих

§ 22. Динамика стиха

Изучением стиха занимается особая филологическая дисциплина – стиховедение. Она широко пользуется точными методами, статистическими подсчетами, и значительная часть ее исследований посвящена звуковому устройству стихотворной, то есть ритмизированной, речи. Системы стихосложения сильно обусловлены структурой языков, поэтому и стиховедческие исследования в значительной степени привязаны к той или иной литературно-языковой традиции. Здесь мы не беремся излагать все проблемы стиховедения и лишь кратко изложим вопрос о динамике стиха и его смысловых структурах. Речь будет идти главным образом о русской теории стиха.

Стих и проза – одно из базовых членений художественной литературы, не совпадающее с жанровым (некоторые жанры бывают как прозаическими, так и стихотворными или же смешанными). Особенность этой оппозиции в том, что она асимметричная: стих выступает как маркированный член, поскольку составляет условие конститутивной литературности: все стихотворные тексты, даже самые нескладные, признаются художественными. Оттого оппозиция «стих / проза» легко склеивается с оппозицией «поэтический / бытовой язык». Но отношения стиха и прозы можно мыслить и сложнее, учитывая подразумеваемые внетекстовые структуры. Так трактовал генезис форм литературной речи Юрий Лотман, оспаривая представление о первичности прозы, усложнением которой является стих. «В иерархии движения от простоты к сложности расположение жанров другое: разговорная речь – песня (текст + мотив) – „классическая поэзия“ – художественная проза»[234]. Согласно такой зигзагообразной диалектической модели, художественная проза сложнее поэзии. Она ощущается как художественная, а это возможно только на фоне уже существующей, знакомой людям стихотворной речи. Язык поэзии образует внетекстовую структуру художественной прозы, давая возможность опознавать ее именно как литературную, а не утилитарную.

На синхроническом уровне художественная проза и поэзия различаются своей преимущественной ориентацией на смысловую или произносительную сторону речи. Например, в них обеих широко применяется прием повтора – в нем реализуется якобсоновский принцип проецирования принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации (см. § 7). Но в прозаической речи преобладают смысловые повторы: переформулировки одной и той же идеи (они могут служить для ее разъяснения, а могут выполнять и поэтическую функцию), повторы логических и синтаксических конструкций (вопрос и ответ, условие и вывод); они нередки и в поэзии риторического типа, имитирующей убедительно-доказательную речь в стихах. Звуковые же повторы в прозе чаще всего оцениваются отрицательно, как паразитарные эффекты или даже просто ошибки: человек, случайно в разговоре сказавший что-то в рифму, конфузится – он этого не хотел, в его глазах рифма лишь отвлекает от основной функции речи и подрывает ее ответственность. Запрет на звуковой повтор действует не только в бытовой речи, но и в художественной прозе: классическая риторика учила избегать в ней рифмы, ассонанса, аллитерации, и многие писатели (например, Флобер) делали специальные усилия, чтобы не допускать в своих текстах звуковых повторов; эффекты ритмической или рифмованной прозы возможны лишь как выделенный прием, значимое отступление от обычных конвенций прозаического письма. Таким образом, в истории словесности проза сознательно отказывается от тех средств, на которых строится поэзия.

В поэзии же, указывает Лотман, имеет место обратный процесс: чтец стихотворения склонен заменять забытое слово ритмически эквивалентным словом, мало заботясь о его смысловой адекватности. То же часто происходит в процессе работы поэта над текстом и фиксируется в его черновиках. Строки Пушкина из первой главы «Евгения Онегина»:

Любви нас не природа учит,

А Сталь или Шатобриан, –

в черновой версии выглядели иначе:

Любви нас не природа учит,

А первый пакостный роман.

Эти сильно несхожие по смыслу выражения удачно совпали по ритму и рифме, и их замена ни в коем случае не является синонимической; нет никаких оснований думать, чтобы Пушкин сознательно имел в виду бранить книги Шатобриана и г-жи де Сталь; и все же в составе его поэтического текста (или, как выразилась бы точнее современная генетическая критика, авантекста, включающего на равных правах черновик и окончательную версию) этот «резкий перелом в содержании ‹…› воспринимается лишь как уточнение»[235], как вариативный повтор, основанный на сходстве звучания.

Итак, разные типы повтора – смысловые и звуковые – распределяются по двум разным типам речи. Имеется в виду, однако, не абсолютное наличие / отсутствие и даже не количественная частотность, а динамическое взаимодействие двух факторов – их доминантная / подчиненная позиция по отношению друг к другу. Звуковые повторы в стихе являются релевантными и ценными на фоне смысловых различий, что Лотман показывает на примере рифмы. Рифма – не чисто звуковой эффект, а напряжение между сходством звучания и различием значения. Это видно в оппозиции богатой и бедной рифмы, которую нельзя определить чисто фонетически – тем, насколько глубоко рифма уходит в строку; богатство рифмы переживается лишь при условии семантического расподобления созвучных слов. Лотман предлагает сравнить две фонетически одинаковые рифмы, тавтологическую и омонимическую:

1

Ты белых лебедей кормила,

А после ты гусей кормила.

2

Ты белых лебедей кормила…

…Я рядом плыл – сошлись кормила.

Первый пример, искусственно придуманный в аналитических целях, рифмует одинаковые слова, что делает его пустым и художественно неинтересным (сказывается, правда, еще и пародийная снижающая замена «лебеди – гуси»: запрещенный прием со стороны аналитика); второй пример, из Брюсова, – неожиданное столкновение двух разных по смыслу и совпадающих по звучанию словесных форм, которое создает эффектную эротическую метонимию: вместо соприкосновения тел – соприкосновение весел. «Тавтологическая рифма, повторяющая и звучание, и смысл рифмующихся слов, звучит бедно. Звуковое совпадение при смысловом различии определяет богатое звучание»[236], – резюмирует Лотман.

Изучение стихотворной речи обычно делает упор на один из двух характерных для нее структурных факторов: во-первых, это деление на эквивалентные, вообще говоря не совпадающие с грамматическими синтагмами отрезки, – то есть на стихотворные строки, которые обозначаются сверхнормативными паузами при чтении и размещаются «в столбик» на письме; во-вторых, упорядоченное чередование сильных и слабых (для русского стиха – ударных и безударных) слогов внутри этих отрезков, то есть стихотворный метр. Вплоть до XX века в теории стихосложения господствовали нормативные поэтики, служившие для обучения стихотворству и отдававшие преимущество второму явлению: теория стиха опиралась на метрику. Русский формализм в 1920-е годы пересмотрел эту традицию, переориентировав поэтику на опыт читателя, а не стихотворца: в его исследованиях «открывалась перспектива некой высшей теории стиха, по отношению к которой метрика должна была занимать место элементарной пропедевтики»[237]. В рамках такой теории метрическая организация стиха рассматривается как его факультативное свойство (возможен стих без метра – например, верлибр), а определяющим свойством служит деление речи на отрезки и вытекающие из него динамические эффекты[238]. Членение на метрические стопы и на стихи различаются тем, что только при втором членении образуются замкнутые, сосредоточенные в себе сегменты с четко отмеченными началом и концом: они образуют микроаналог текста, тогда как метрические исследования (кроме описания устойчивых закрытых форм вроде сонета) имеют своим предметом скорее бесконечный поэтический дискурс.

Важным шагом к преодолению традиционной концепции стиха стали стиховедческие работы Виктора Жирмунского, который, углубляя изучение метрики, ограничил роль собственно метра, проведя различие между метром и ритмом. Метр (размер) – это «идеальный закон, управляющий чередованием сильных и слабых звуков в стихе», а ритм – «реальное чередование сильных и слабых звуков, возникающих в результате взаимодействия естественных свойств речевого материала и метрического закона»[239]. Это различение можно было бы сблизить с соссюровской оппозицией языка и речи, то есть абстрактной структуры и ее конкретной реализации (см. § 4); но Жирмунский скорее имел в виду понятие не структуры, а идеального типа, разрабатывавшееся в немецкой науке, в частности у Макса Вебера. Разница между ними в том, что структура по определению представляет собой схематическое образование, абстракцию, тогда как идеальный тип – целостный, конкретный объект, наделенный образцовым достоинством. Соответственно речь по Соссюру – это реализация структур языка, а ритм стиха по Жирмунскому – отклонения от идеальной метрической схемы, которая иногда может и воплощаться в чистом виде. Например, в «Евгении Онегине» можно найти строки полноударного четырехстопного ямба («Мой дядя самых честных правил…»), но в других строках эта метрическая схема нарушается, «встречаются пропуски метрических ударений то на одном из четных слогов, то на другом», причем «существует инерция ударности на четных местах, поэтому в нашем сознании воссоздается норма ямбического строя, метрическое задание, соотносительно с которым воспринимается и каждый отдельный стих»[240]. Именно эта «инерция» стихотворного строя, «понуждение относить известное чередование ударений к идеальной норме»[241] отличают стих от прозы: стихотворное качество речи заключается не в чувственно воспринимаемом чередовании сильных и слабых слогов, а в виртуальной соотнесенности стиха с метрическим образцом.

Реляционная, протоструктуралистская метрика Жирмунского описывает устройство стиха на чисто звуковом уровне, не касаясь его смысла. Она позволяет объяснить историческое развитие русского стиха, который последовательно переходит от регулярной силлаботоники XVIII века к все большей свободе отступлений от ее схем; при этом новые свободные формы сохраняют преемственную связь с силлабо-тонической моделью, подобно тому как отдельные строки в силлабо-тонической поэзии поддерживают виртуальную связь с метрическим идеальным типом, от которого они непрестанно отступают. Так, русский дольник сохраняет метрическую «оглядку» на регулярные размеры, стих здесь слагается не из однородных, а из разнородных, но при этом правильно чередующихся стоп. Следующей, более свободной формой является акцентный стих, где могут сочетаться любые по внутренней структуре стопы, лишь бы в строке было одинаковое число ударных слогов (фактически такой стих уже невозможно делить на «стопы»); а если еще и слагать стихи с произвольным числом ударений, то получится верлибр. Он отличается от прозы именно тем, что поддерживает связь, пусть и очень отдаленную, с «идеальной нормой» силлаботоники, то есть в нем улавливаются хаотично сочетающиеся стихотворные «стопы» – ямбы, хореи, дактили и т. д. Читая такой стих, мы переживаем его на фоне традиции, ищем и находим в нем остатки метрических структур, и весь в целом он предстает как сложная ритмическая структура со сбивчивым, часто нарушаемым метром. Это динамическая структура – структура колебательного, возвратно-поступательного движения, которое то нарушает, то восстанавливает равновесие метрической схемы. Эта структура реализуется в делении текста на отрезки-стихи: именно оно сигнализирует читателю, что перед ним поэзия, и заставляет угадывать в ней (по крайней мере, в случае русской поэзии) метрические схемы, хотя бы и беспрестанно нарушаемые.

В отличие от модели стиха как варьирования метрического инварианта, разработанной Жирмунским, модель, предложенная Юрием Тыняновым, описывает стих как деформацию или, еще точнее, интенсификацию обычного языка. Если первая модель позволяет восстановить техническую эволюцию поэзии, то вторая модель объясняет процесс восприятия конкретного поэтического текста; поскольку же читательское восприятие, в отличие от безличного процесса эволюции, нацелено на смысл, то Тынянов в своей теории формулирует «проблему стиховой семантики» (таков был первоначальный заголовок его книги «Проблема стихотворного языка»)[242].

Тынянов не занимается метрикой и не исследует регулярные формы стихосложения. Дело в том, что метрическая схема стиха видна при взгляде на него «сверху», когда он уже завершен, тогда как смысл стиха образуется в ходе его последовательного читательского восприятия; этот процесс нельзя обозревать извне, вне развернутой во времени смены элементов; то есть структура стиха по Тынянову, в отличие от его структуры по Жирмунскому, носит временной, а не пространственный характер. В стихотворном ритме важнее всего не метрическая структура (которой может и не быть), а деление текста на строки, в каждой из которых возникает особое состояние речи – «единство и теснота ряда», которые в свою очередь создают «динамизацию речевого материала»[243].

Подробнее. «Единство и теснота стихового ряда» – недостаточно определенная у Тынянова формула, долгое время считавшаяся загадочной по происхождению. Современные комментарии позволяют считать ее ближайшим источником ассоциативную психологию Вильгельма Вундта, содержавшую понятие «единства и тесноты апперцепции» (die Einheit und Enge der Apperception)[244]. Сходные факты описывались, более или менее независимо, и другими философами и психологами рубежа XIX–XX веков: Анри Бергсоном (интенсивная интеграция внутреннего времени), Зигмундом Фрейдом (сгущение и смещение смыслов в психической деятельности, например в сновидениях). В любом случае несомненной представляется психологическая природа словесного процесса, который имеет в виду Тынянов: в его ходе активизируется душевная деятельность читателя, он либо «вспоминает» (как внутреннюю форму слов)[245], либо обнаруживает заново такие элементы смысла, которые проходят незамеченными или вообще отсутствуют в обыденной речи.

Единство стихового ряда, то есть стихотворной строки, – это ее отграниченность от других строк, заставляющая переживать ее как целостность. А теснота этого ряда означает активизацию не только главных, но и побочных значений слов, реализацию заключенных в них стертых метафор; в словах поэтического текста «появляются колеблющиеся признаки значения»[246], разбивка текста на стихи позволяет акцентировать в них некоторые слова (особенно последние, нередко подчеркиваемые еще и рифмой), придает им большую значительность и смысловое богатство, чем они имели бы в общеязыковой синтаксической структуре. В предельном случае даже совсем лишенные смысла элементы приобретают зыбкий смысловой ореол – именно потому, что помещены в «тесный» стиховой ряд. Заумные (специально вымышленные), непрозрачные иноязычные слова, имена собственные, в принципе не имеющие понятийного значения, оказываются привилегированным материалом для поэтической речи: в силу своей непонятности и непонятийности они оставляют тем большую свободу для комбинирования и для создания импровизированных, окказиональных смыслов. Тынянов, как и его товарищи по формальной школе, охотно приводит примеры заумных или псевдозаумных стихов; таков «пересчет имен» в стихах пушкинской эпохи:

Бюффон, Руссо, Мабли, Корнелий,

Весь Шакеспир, весь Поп и Гюм,

Журналы Аддисона, Стиля

И все Дидота, Баскервиля

(Дмитриев, «Путешествие NN в Париж»).

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Staël, Биша, Тиссо…

(Пушкин, «Евгений Онегин», глава VIII).

Не обязательно точно вспоминать, какие именно произведения выпускал каждый из этих авторов и издателей и какой конкретно смысл они несут в данном перечислении; их нагнетанием создается особая «лексическая тональность произведения»[247].

§ 23. Семантика стиха

Поэтическая семантика, в трактовке Тынянова, остается неопределенной, ощущается читателем, но не поддается точной дешифровке. Формалистический анализ позволяет отмечать смысловые эффекты, но не дает инструментов для их систематического описания. За это Тынянова критиковал его современник Борис Ярхо: «когда Ю. Тынянов утверждает, что метрическое положение слова придает ему новое семантическое содержание, Ярхо скептически просит точно сформулировать: какое именно?»[248]

Исследование семантических структур стиха стало задачей позднейшей структуральной поэтики. Юрий Лотман вслед за Тыняновым подчеркивал динамический характер отношений между формой и смыслом: в поэзии работают как произносительные, так и смысловые факторы, но их соотношение представляет собой не устойчивое подчинение или мирное сосуществование, а противоборство и деформацию, динамическую форму. Значение слов в стихах деформируется под давлением их произносительной (а иногда и начертательной) формы, слова вступают в отношения несинонимической эквивалентности. В книге «Анализ поэтического текста»[249], содержащей разборы фонетических, семантических и грамматических микроструктур в стихотворениях, Лотман развивает метод «грамматики поэзии», разработанный Романом Якобсоном[250]: при анализе поэтического текста эффективным бывает подсчет распределения грамматических форм, которые неупорядоченно употребляются в прозе, но в поэзии вступают в корреляции, неосознанно для читателя воздействующие на смысл текста. Таков характерный эффект «тесноты стихового ряда»: в стихе семантизируются, получают самостоятельный смысл даже служебные элементы языка, в обычной речи служащие лишь для поддержки грамматических структур.

Однако теснота стихового ряда может иметь и противоположный результат: активизация неявных и побочных смыслов ведет не к усилению связей между словами, а, напротив, к освобождению слов от связей друг с другом. Ослабляя общеязыковые смыслы ради смыслов окказиональных, поэзия переориентируется с реляционного аспекта языка на его референциальный и исторический аспект. Основные, общеязыковые значения слов образуют структуру языка, они определяются в рамках этой структуры; напротив того, окказиональные ассоциации внеструктурны, и это делает их неисчерпаемо множественными, подобно тому как неисчерпаемо множественны реальные вещи (точнее, наши переживания вещей) и исторические прецеденты словоупотребления. Современная поэзия, начиная с символизма, сознательно стремится к такому эффекту:

Когда незыблемые связи [между словами. – С. З.] распадаются, в Слове остается одно лишь вертикальное измерение, оно уподобляется опоре, колонне, глубоко погруженной в нерасторжимую почву смыслов, смысловых рефлексов и отголосков: такое слово похоже на выпрямившийся во весь рост знак. Поэтическое слово превращается в акт, лишенный ближайшего прошлого и окружающего контекста, но зато в нем сгущена память обо всех породивших его корнях. Под каждым Словом современной поэзии залегают своего рода геологические пласты экзистенциальности, целиком содержащие все нерасторжимое богатство Имени…[251].

Такие вздыбленные слова не создают связной картины мира, она все время намечается и ускользает, и не образуют завершающего культурного смысла – «письма», как называет это Ролан Барт. Эффект поэзии сближается с эффектом номинации, не порождающим новых понятийных значений (см. § 18), и стихотворная речь определяется прорывом по ту сторону любых структур, включая и структуры ритмические.

Таким образом, у поэтического слова появляется, или обнаруживается, актуализируется, память символа. Попыткой свести эту темную, недоступную для науки память к объективно регистрируемым структурам, соединив метрику одновременно с семантикой и историей, стала разработанная в русской филологии XX века теория семантики стихотворного метра.

То, что некоторые схемы стихотворного ритма (метры) ассоциируются с определенной тематикой, не было чем-то неслыханным; так обстояло дело уже в античной поэзии, где метр жестко соответствовал определенному жанру, а жанр, помимо прочего, предполагал определенную тематику. Гекзаметр соотносился с эпосом (то есть с деяниями богов, героев), элегический дистих – с элегией (то есть с любовной и медитативной тематикой), ямб – с диатрибой (с обличением и посрамлением). В современной русской поэзии ямб – универсальный, самый распространенный метр, сочетающийся практически с любым сюжетом, и все же новоевропейские поэты помнят о его античной специфике и иногда дают своим сборникам стихов рематический заголовок «Ямбы» (Андре Шенье, Огюст Барбье, Александр Блок): дело не в том, что эти стихи написаны ямбами, которых во французском стихосложении вообще нет, а в их общественно-политической тематике, нередко диктующей поэту обличительный тон.

Итак, в древней поэзии связь метра и смысла (темы) была эксплицитной, ей учили в школе, а отступление от этой устойчивой связи воспринималось как ошибка стихотворца. В современной же поэзии семантический ореол метра сохраняется лишь имплицитно, часто неосознанно для автора и читателя. Между семантикой и метром нет больше жесткого соответствия, поэт волен сколь угодно далеко отходить от традиционной семантики данного размера, и его никто за это не упрекнет; связь метра и смысла носит теперь не императивный, а вероятностный характер, она выявляется лишь при статистическом обследовании большого количества текстов.

Подробнее. Одним из пионеров такого исследования стал Кирилл Тарановский, который, опираясь на замечания формалистов Осипа Брика и Романа Якобсона, систематически изучил семантику русского пятистопного хорея. Этот размер часто встречался в былинном стихе, где не было регулярной расстановки слогов и стоп, но все же многие отдельные строки по звучанию соответствовали данной модели и при этом часто сочетались с тематикой хождения, движения, дороги (богатырь отправляется в путь и т. п.). В новой, силлабо-тонической русской поэзии этот метр, генетически непосредственно восходивший не к былинной традиции, а скорее к западным, немецким образцам, широко разрабатывался начиная с романтизма – и сочетался с той же самой специфической тематикой. Особенно тесно связаны между собой тексты, которые образуют так называемый «лермонтовский цикл» русской поэзии, открытый стихотворением Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» и характеризующийся усложнением тематики: движение метафорически толкуется как судьба, «динамический мотив пути противопоставляется статическому мотиву жизни»[252]. Тарановский обнаруживает множество примеров такой корреляции пятистопного хорея с медитацией о жизни и судьбе; вот только некоторые самые знаменитые примеры: «Не жалею, не зову, не плачу…» (Есенин), «В этой жизни помереть не трудно…» (Маяковский, «Сергею Есенину»), «Выходила на берег Катюша…» (Исаковский), «Гул затих. Я вышел на подмостки…» (Пастернак).

Как объяснить такую корреляцию метра и смысла? Иногда она возникает вследствие сознательного подражания одного автора другому, как в вышеприведенном примере из Маяковского: поэт вводит в свой текст метрическую и отчасти смысловую цитату из предсмертных стихов Есенина («До свиданья, друг мой, до свиданья…»), которому и посвящен данный текст. Некоторые размеры до сих пор сохраняют четкую связь с определенной литературной традицией, а значит и с определенным кругом тем: гекзаметр отсылает к античности, терцины – к «Божественной комедии» Данте. Можно предполагать, что некоторые метры соотнесены с определенными настроениями и даже действиями посредством телесного мимесиса (см. об этом явлении в § 35); примерно в том же смысле многие поэты и критики вслед за Артюром Рембо (сонет «Гласные») пытались – не слишком успешно – определить «естественную» семантику некоторых звуков или фонем, и сам факт создания этих разных, противоречащих одна другой кодификаций свидетельствует о характерной для поэзии озабоченности сочетаниями звука и смысла, деформацией смысла под действием звука. Сам Тарановский допускал, что русский пятистопный хорей, по крайней мере в своей типичной неполноударной форме, сближается с ритмом человеческой ходьбы, откуда и «дорожные» ассоциации этого метра. Но такое физиологическое объяснение нельзя распространить на все разнообразные случаи семантической окраски метра.

Михаил Гаспаров, который вслед за Тарановским провел широкое исследование русских стихотворных размеров с точки зрения их семантической окраски, отдает предпочтение не «природному», а «историческому» объяснению, согласно которому художественный текст мыслится не как органическая целостность, а как исторически сложившаяся структура. Первое объяснение имеет в виду связи между элементами одного уровня, а второе, более широкое, добавляет к ним отношения между разноуровневыми элементами: «стихом и языком, стихом и образным строем»[253]. Поэты читают друг друга, читатели тоже воспринимают стихи на фоне читанных раньше, и те и другие разделяют презумпцию воздействия звука на смысл: так возникают устойчивые, хотя и не всегда эксплицитные связки «метр – тема», которые образуют традицию. Эту «память метра» Гаспаров сближает с бахтинской «памятью жанра»[254] – впрочем, лишь как эвристические метафоры, потому что на самом деле речь идет о разных понятиях. У Бахтина, как уже сказано в § 21, имелась в виду органическая устойчивость целостных, синтетических форм, воспроизводящихся самопроизвольно, даже «без всякого уследимого реального контакта» между их авторами; а исследователи семантики метра исходят из историко-аналитического представления об исторически непрерывном (традиционном, то есть передающемся при конкретных контактах) соотношении двух независимых факторов художественной конструкции, которые способны, в структуралистской трактовке, к структурной координации или, в формалистской трактовке, к динамическому взаимодействию. При образовании семантического ореола происходит семиотизация тематических и аффективных комплексов (мотивов, переживаний), их смысл становится повторяющимся и опознаваемым.

Глава 8

Стиль

§ 24. Монизм и плюрализм стиля

У термина стиль богатая история; это одна из самых многозначных категорий, какими пользуются литературная критика и наука о литературе; по словам Антуана Компаньона, она может означать «и норму, и украшение, и отклонение, и тип, и симптом, и культуру»[255]. Она описывает устройство дискурса независимо от жанрового деления, от различия поэзии и прозы и даже от литературности того или иного дискурса: она применяется и в лингвистике для характеристики бытовых высказываний. Понятие «стиль» широко используется при анализе искусств, включая искусства невербальные – живопись, архитектуру, дизайн, моду; как было показано в § 10, оно применимо для описания моделей поведения; в культурфилософии с его помощью пытались характеризовать ту или иную историческую культуру в целом, обнаруживая единый «стиль» в самых разных ее проявлениях, от математики и изящных искусств до технических решений и способов ведения войны[256]. Такое безгранично широкое значение порождает и метафорические употребления этого слова в повседневном языке: «стильно держать себя», «агрессивный стиль спортсмена» и т. д.

В применении к собственно словесному (но не обязательно художественному) стилю данное понятие неоднократно меняло свой смысл, опиралось на разные базовые критерии. Эти трансформации в европейской литературно-критической традиции растянулись более чем на две тысячи лет, и в них сложно взаимодействовали две концепции: монистическая и плюралистическая. Согласно первой концепции, существует единый «хороший» стиль – особый, ценностно выделенный вариант языка, например «поэтический язык», отличный от его обыденного «бесстильного» употребления; в этом смысле говорят, что у писателя или текста «есть стиль» или «нет стиля». Внутри этого стиля могут быть варианты, но все вместе они противопоставлены нехудожественному, нелитературному состоянию языка. Согласно второй концепции, стили множественны и равноправны, нет никакой нейтральной, не-стилистической версии языка, потому что любое его употребление будет каким-нибудь стилем, включая стиль «нейтральный». В рамках первой концепции понятие стиля является оценочным (подобно понятию текста – см. § 16), в рамках второй – дескриптивным. Первая концепция более характерна для собственно литературной трактовки стиля, тогда как вторая распространяет на словесное творчество представления, сложившиеся в других искусствах или в лингвистике.

В античной и средневековой риторике и поэтике эти две концепции стиля соединялись в компромиссной форме ограниченного плюрализма: стилей несколько, и они находятся в иерархическом соотношении. Начиная с «Комментариев к Вергилию» Доната (IV век) европейская риторика разрабатывала теорию трех стилей – высокого, среднего и низкого; эта типология относилась только к обработанному, изящному, литературному языку – то есть только к латыни, и исключала «испорченный» или «варварский» язык простонародья, к которому категория стиля вообще неприменима. Основным критерием для различения и оценки стилей был нормативный критерий приличия.

Подробнее. Образцом латинской речи считался Вергилий, и в качестве мнемонического инструмента для преподавания теории стиля была создана схема «Вергилиева колеса», элементы которой размещались по концентрическим кругам, разделенным на три сектора-стиля[257]. Последние соответствуют трем основным произведениям Вергилия и обозначают низкий стиль пастушеских эклог («Буколики»), средний стиль дидактической поэмы о земледелии («Георгики») и высокий стиль героического эпоса («Энеида»). Эти три стиля представляют собой три регистра топики – классы, включающие в себя не просто слова, например синонимы разной окраски, а сами предметы, которые приличествует упоминать в том или ином стиле: то есть стиль в этом традиционном понимании характеризует не только план выражения, но и план содержания речи, ее тематику; он служит для классификации не только языка, но и реального мира. В частности, по трем стилистическим секторам «Вергилиева колеса» распределяются три вида деревьев – бук, яблоня и лавр, три типа местностей – луг, поле и военный лагерь, три орудия – посох, плуг и меч, три вида домашних животных – баран, бык и конь, три занятия – «праздный пастух», землепашец и «повелевающий воин». Риторическая концепция стиля координируется с типологией жанров, у каждого из которых есть свои предметы и своя форма.

Новоевропейская критическая мысль пересмотрела риторическую концепцию стиля. Литературный стиль по-прежнему стараются трактовать как содержательный, смысловой фактор, а не просто внешнее украшение речи; но содержанием считают теперь уже не готовую, заранее данную тематику (предметы, сюжеты), а интеллектуальное познание мира – оно сделалось новым критерием стиля. Примером может служить получившая широкую известность «Речь о стиле» Бюффона (1753), определяющая стиль как инструмент для лучшего уяснения мысли. Познание трактуется здесь как дискурсивное, основанное на логическом рассуждении, а не на откровении и даже не на наблюдении природы (хотя сам Бюффон был знаменитым естествоиспытателем). «Стиль есть не что иное, как порядок и движение мыслей»[258], а всякое нарушение стиля обличает изъяны логики; у допускающих такое манерных авторов «стиля нет или, если угодно, у них есть всего лишь тень стиля»[259]. Таким образом, Бюффон в духе монистической концепции стиля различает собственно стиль, ясный язык мысли, и бесстильный, то есть путаный дискурс: их оппозиция не эстетическая, а гносеологическая.

В речи Бюффона новую трактовку получает и плюрализм стилей: он обусловлен уже не предметом, а личным творческим вкладом автора. Знаменитую фразу Бюффона «стиль ‹…› – это сам человек»[260] сегодня часто понимают в смысле разнообразия индивидов: «сколько людей – столько и стилей», «у каждого человека свой стиль». На самом деле логика Бюффона иная: конкретное содержание дискурса, например научные идеи, представляют собой безличный материал для творческой работы, они могут быть адекватно переняты одним автором у другого и даже более успешно развиты им; подобно поэтическим образам по позднейшему высказыванию Виктора Шкловского, они «ничьи», «божьи»[261]. Все это, продолжает Бюффон, не принадлежит самому пишущему человеку, а вот стиль – «это сам человек». Исторически такая идея отражала юридические «споры о копирайте», развернувшиеся в XVIII веке: их участники приходили к выводу, что право интеллектуальной собственности может распространяться не на содержание текста (идеи, высказанные одним автором, далее принадлежат всем, являются общественным достоянием), но лишь на его форму. А в терминах позднейшей философии и филологии можно заключить, что стиль в понимании Бюффона – это внутренняя форма мысли, способ ее построения и высказывания (см. ниже, § 26). В этом смысле стиль характеризует поэтическую функцию высказывания по теории Якобсона (см. § 7), он равен уникальной форме его «сообщения». Поскольку же истина едина, а стиль тесно связан с ее познанием, то в конечном счете он тоже един – много лишь подходов к нему, каждый автор по-своему вырабатывает в принципе один и тот же стиль.

В дальнейшем критика окончательно разделила монистическое и плюралистическое понимание стиля. Монистическую концепцию чаще высказывают писатели, рассуждающие о творчестве: для них стиль – это идеально совершенное состояние языка, которого они добиваются. Флобер в своих письмах не раз употреблял выражение «заниматься стилем» (faire du style) в смысле «заниматься литературным творчеством» и видел в стиле своего рода магическое средство для воссоздания реальных вещей. Гёте определял стиль (скорее, впрочем, в изобразительном искусстве, чем в литературе) как высшее познание действительности, диалектический синтез объективного «простого подражания» и субъективной «манеры»:

Если простое подражание зиждется на спокойном утверждении сущего, на любовном его созерцании, манера – на восприятии явлений подвижной и одаренной душой, то стиль покоится на глубочайших твердынях познания, на самом существе вещей, поскольку нам дано его распознавать в зримых и осязаемых образах[262].

В XX веке продолжением этой традиции выступают различные теории классического стиля, по отношению к которому все прочие стили расцениваются как отклонения, деформации или даже декадентское вырождение. При этом обычно предполагается, что классический стиль несет в себе высшую истину о мире, идеальное равновесие духа, гармонию субъекта и действительности. Поздним выражением такого воззрения можно считать амбициозный труд советских теоретиков «Теория литературных стилей»[263].

Стилистический плюрализм чаще разделяют критики, сравнивающие между собой «манеры» разных авторов. Именно в их практике фраза Бюффона «стиль – это сам человек» была переосмыслена в знакомом нам индивидуалистическом духе: «oratio vultus animi» (лат. «речь есть лицо души» – Абель Вильмен)[264]; «в принципе мы все думаем примерно одно и то же. Все различие заключается в выражении и стиле» (Антуан Альбала)[265]; «стиль так же неотделим от личности, как цвет глаз или звук голоса» (Реми де Гурмон)[266]. Уподобляемый цвету глаз или звуку голоса, стиль трактуется как выражение природно-телесной идентичности человека (установлением которой как раз в XIX веке начала систематически заниматься техника полицейского сыска), то есть если стилистический монизм дрейфует к сверхприродному магизму, то стилистический плюрализм – к натуралистическому позитивизму. Новым критерием определения стиля стало выражение – слово, содержащееся в заглавии труда Бенедетто Кроче[267]: согласно такой концепции, стиль абсолютно индивидуален, потому что каждый художник выражает свой неповторимый опыт; соответственно стилистика, по Кроче, невозможна, поскольку не бывает науки о неповторимо индивидуальном.

Подробнее. Оригинальную концепцию стиля – сначала плюралистическую, а затем монистическую – предложил в послевоенную эпоху Ролан Барт; термины у него сильно варьируются, а критерием для определения понятия служит ангажированность. В своей первой книге «Нулевая степень письма» (1953) Барт проводит различение «языка», «стиля» и «письма». Любой, не обязательно литературный дискурс содержит три уровня организации: правила национального языка (единые и равно императивные для всех: нарушающий их текст бракуется как неграмотный или просто невразумительный), индивидуальные особенности стиля (также неодолимо-императивные, обусловленные природой: это «феномен растительного развития, проявление вовне органических свойств личности»)[268] и промежуточный уровень социальной ответственности, который называется письмом; как мы видели выше, этот термин во французской критике используется в качестве синонима «стиля» еще с конца XIX века, со времен Реми де Гурмона. В отличие от языка и стиля, которые изначально даны человеку, письмо всегда нужно выбирать, и разные его виды конкурируют и даже враждуют между собой в обществе. Письмо – это такой способ использования языка, которым писатель «принимает на себя социальные обязательства, ангажируется»[269]. Барт различает разные по партийной тенденции виды политического письма, псевдонейтральное «артистическое» письмо (на самом деле соглашающееся с существующим общественным строем) и т. д. Письмо обозначается в дискурсе определенными сигналами: специальной терминологией научного языка, словами-лозунгами, по которым мы с первой фразы опознаем направленность той или иной политической риторики, подчеркнутой фигуративностью «искусства для искусства», иногда даже шоковыми эффектами – скажем, в текстах французского публициста-якобинца Ж.-Р. Эбера грубая брань служила знаком «революционного» письма.

Барт фактически «воскресил стиль в его риторическом смысле»[270], разделив его на две составляющие: индивидуальную (собственно «стиль») и социально-политическую («письмо»). Наиболее интересным, не изученным до тех пор был второй элемент, благодаря которому речь приобретает актуальное идеологическое содержание. Стиль и письмо оба плюралистичны, но их множественность имеет разный характер – у стиля природный, а у письма социокультурный. При этом плюрализм письма является ограниченным, так как определяется набором общественных позиций, которые та или иная историческая ситуация предоставляет людям для интеллектуального самоопределения.

Сам Барт сосредоточивается именно на анализе социально-дискурсивных вариантов речи, обозначающих социальную группу, профессию, идеологию и т. д. и выражающих те или иные отношения власти; в одной из позднейших статей он называет «эти групповые языки социолектами (по очевидной оппозиции с идиолектом, то есть языком отдельного индивида)»[271] или просто «дискурсами». Обозначавший их ранее термин «письмо» не исчезает в его текстах, но получает новое значение, едва ли не противоположное исходному: он теперь отсылает к монистическому пониманию стиля. В книгах «S / Z» (1970), «Удовольствие от текста» (1973) и других поздних работах Барта «письмом» называется то же самое, что «текст» (см. § 17), – интегральная деятельность, собирающая воедино разные социолекты, сталкивающая и обыгрывающая их, порождающая странные, непривычные тексты, неудобочитаемые в силу своей многокодовой структуры. Она позволяет бороться с властно-подавляющим действием отдельных социолектов и сулит возможность освободить язык от социально-политического отчуждения. В таком новом определении письма Барт воспроизводит уже не плюралистическую, а монистическую концепцию: имеется, с одной стороны, отчужденный и в этом смысле униженный обычный язык (хоть и разделенный на разные социолекты – городской, женский, студенческий, писательский, революционный и т. д.), а с другой стороны – письмо как преодоление этой принудительной ангажированности, как высший, желанный способ языковой деятельности. Цель такого интегрального письма иная, чем у стиля по Бюффону, – не достижение истины, а освобождение человека и общества; но сохраняется общая оппозиция нейтрального, бесстильного (негативно оцениваемого) языка и собственно стиля (который, правда, именуется здесь не стилем, а письмом). Итак, монистический и плюралистический подходы к стилю не только борются и соседствуют, но и могут сменять друг друга – даже у одного теоретика на протяжении одного-двух десятилетий.

§ 25. Лингвистическая концепция стиля

Как уже было сказано в § 19, стиль наряду с жанром представляет собой частично смысловой уровень организации художественной речи. Его можно рассматривать как особый семиотический код языка, несущий семантическое содержание, а можно как эстетический или риторический эффект, не сводимый ни к какому смыслу, возникающий по ту сторону семиотики и семантики.

«Стиль неизбежно имеет два аспекта – коллективный и индивидуальный; пользуясь современными терминами, одной своей стороной он обращен к социолекту, а другой – к идиолекту»[272]. В научном изучении стиля обнаруживается почти та же двойственность, что в изучении жанра: объективная классификация стилей противостоит их более субъективной герменевтике. Разница лишь в том, что жанры, подвергаемые герменевтическому изучению, сохраняют коллективный характер (это множества текстов разных авторов и разных эпох), а в смысловое содержание стиля можно вникать и у одного писателя, даже на материале одного текста.

Коллективные стили-социолекты носят социально-групповой и ситуативный характер, то есть употребляются в зависимости от обстоятельств, окружающей среды и речевого жанра; их изучали и изучают ученые разных стран (в русской лингвистике – Лев Якубинский, Виктор Виноградов и многие другие), которые не всегда различают их художественное и практическое применение. Той же проблеме посвящены некоторые работы Михаила Бахтина – «Слово в романе», «Проблема речевых жанров» (см. § 21). Бахтин особо сосредоточивается на устройстве завершенных языковых высказываний (а не бесконечных дискурсов) и на диалогическом взаимодействии между ними. Художественная литература, по его мысли, имитирует эти речевые жанры / стили – какой-то один или сразу несколько – для достижения собственно эстетических эффектов.

Для теоретического определения таких коллективных стилей часто применяется понятие коннотации.

Подробнее. Коннотация по-разному определяется в разных дисциплинах. Джон Стюарт Милль в своей логике предлагал различать коннотативные и неконнотативные имена: «Неконнотативный термин – это такой, который означает [signifies] только субъект или только атрибут. Коннотативный термин – это такой, который обозначает [denotes] субъект и предполагает [implies] атрибут»[273]. Слова «Джон» или «Лондон» означают только конкретный объект или лицо (логические субъекты); слова «белизна» или «длина» означают только логические атрибуты; а вот слово «белый», с одной стороны, обозначает (denotes) разнообразные предметы-субъекты соответствующего цвета (снег, бумагу и т. д.), а с другой стороны, «предполагает или, на языке ученых, коннотирует [connotes] атрибут „белизна“»[274]. Современные интерпретаторы обычно объясняют, что здесь противопоставляются денотация как объем (экстенсионал) и коннотация как содержание (интенсионал) понятия: с одной стороны, множество конкретных предметов, покрываемых понятием, а с другой стороны, комплекс абстрактных признаков, отличающих его от других понятий. Теория Милля была одной из ряда попыток науки XIX века сконструировать трехчленное определение знака или слова: ср. схему Гумбольдта – Потебни «внешняя форма – понятие – внутренняя форма слова» (§ 26) или схему Готлоба Фреге «знак – смысл – значение».

Логическое определение коннотации по Миллю приложимо лишь к отдельным словам («именам»), а не к целым текстам или дискурсам, поэтому его трудно использовать при анализе литературы. Более удобным может показаться другое понимание термина, часто встречающееся в лингвистике, а также и в расхожем, неакадемическом словоупотреблении: коннотация сводится к выразительности речи, речь денотирует свой объективный смысл и коннотирует субъективные, эмоционально-оценочные интенции говорящего. Поскольку же эмоциональную выразительность речи с давних пор считают предметом лингвистической стилистики[275], то такое определение коннотации как будто может пригодиться для изучения стиля. На самом деле эта понятийная редукция «стиль=выразительность» имеет изъяны. С одной стороны, не всякое выражение чувств в языке есть коннотация или факт стиля: например, фраза «Я рад вас видеть» очевидным образом выражает чувство (пусть и не всегда искреннее), но таков ее прямой, денотативный смысл, и стилистически она ничем не отличается от фразы «Я вас вижу», которая не выражает вообще никаких чувств. С другой стороны, отсутствие эмоциональной выразительности не мешает дискурсу или тексту быть стилистически окрашенным; примером может служить хотя бы текст настоящей книги – фигурирующие в нем многочисленные специальные термины, умозаключения, а кое-где и таблицы и формулы не «выражают» никаких эмоций или оценок, но благодаря им любой читатель, даже не вникая в содержание книги, легко определит, что она написана научным стилем. Эти элементы коннотируют идею «научности», и такое коннотативное значение мы обычно считываем, еще прежде чем разбираться в денотативном значении текста.

Для теории литературы наиболее перспективной оказалась не логическая и не лингвистическая («эмоционально-выразительная»), а семиотическая трактовка коннотации, которую предложил глава Копенгагенского лингвистического кружка Луи Ельмслев. По его определению, «существуют ‹…› семиотики, план выражения которых является семиотикой, и существуют семиотики, план содержания которых является семиотикой. Первую мы будем называть коннотативной семиотикой, вторую – метасемиотикой»[276]. Каждый элемент коннотативной языковой системы кроме своей обычной функции внутри системы еще и коннотирует всю эту систему в целом, служит ее вторичным знаком, надстраивающимся над знаками первичной системы. Ролан Барт записал схему коннотативного знака по Ельмслеву как (ERC)RC, где символы E, C и R означают соответственно выражение (expression) знака, его содержание (contenu) и отношение (relation) между ними[277]. В любом знаке есть план выражения и план содержания, образуемые означающим и означаемым, и в качестве объекта, образ которого служит означающим для знака, может выступать в числе прочего другой знак целиком – вместе со своим означающим и означаемым. (В обратном случае – когда первичный знак служит означаемым вторичного знака – имеет место метаязык.) В частности, у слова есть определенный предметный смысл, но кроме того с ним ассоциируется еще и обычай, узус его употребления – грубый или ласкательный, книжный или разговорный, поэтический или жаргонный и т. д., – который привносит в него дополнительные смыслы, причем их означающим служит не означающее слова (как в случае полисемии), а все слово как целостный комплекс «выражение+содержание»: в самом деле, именно целостное слово мы употребляем или не употребляем в том или ином языковом регистре. Поэтому отношение денотативного и коннотативного содержания произвольно, как всякое отношение между означающим и означаемым в соссюровском знаке, тогда как при полисемии разные значения слова мотивируют друг друга, связаны между собой семантическими ассоциациями. Любое выражение может служить для коннотации – не только отдельное слово, но и более крупные или супрасегментные единицы речи. Например, стихотворный ритм является коннотативным знаком поэзии, а литературность есть не что иное, как одно из коннотативных значений текста или дискурса; в этом смысле теоретики Тартуской семиотической школы причисляли литературу к числу вторичных знаковых систем. Коннотативные смыслы слабо кодифицированы, редко фиксируются в словарях, образуют сеть зыбких, окказиональных значений, без которой почти никогда не обходится смысл речи, как художественной, так и практической. Чтобы правильно понять текст, нужно уметь читать его не только первичные (собственно языковые), но и вторичные (идеологические, художественные и т. д.) значения.

Ельмслев приводит примеры коннотативных языковых систем: «Стилистическая форма, стиль, оценочный стиль, средство, тон, говор, национальный язык, региональный язык и индивидуальные особенности произношения»[278]. Таким образом, стиль рассматривается в теоретической лингвистике как коннотативная подсистема языка. Стиль по определению значим, он несет некоторое социально существенное «со-значение» (кон-нотацию), а поскольку социальные коннотации образуют семантическую парадигму, заставляя делать между ними выбор, то они с необходимостью множественны, то есть в коннотативной стилистике разрабатывается плюралистическое понимание стиля. Отсюда вытекают два следствия: во-первых, не существует «бесстильного» дискурса, в рамках стилистической парадигмы нейтральный стиль оказывается столь же коннотативно значимым, сколь и маркированный (Юрий Лотман называл это эффектом «минус-приема»); во-вторых, в силу того же парадигматического устройства стиль должен быть опознаваемым в своем отличии от других стилей, это отличие не может проходить мимо внимания читателя / слушателя. Одним из подтверждений этого закона служат нередкие в литературе эффекты парадигматического перебора разных стилей в одном и том же тексте и для выражения одного и того же тематического инварианта: так построена знаменитая «тирада о носах» в драме Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак», герой которой берет элементарную фразу «у вас длинный нос» и импровизирует целый ряд ее формулировок, «варьируя тон» (то есть, можно сказать, стиль – только не на письме, а в устной речи); так же построена и книга Раймона Кено «Упражнения в стиле» – около ста вариаций, излагающих один и тот же банальный бытовой микросюжет. В обоих случаях читателю или театральному зрителю наглядно демонстрируют разные способы сказать одно и то же, предлагая различать и опознавать коннотации, на которых они основаны.

Эти литературно-игровые опыты свидетельствуют, однако, о серьезной проблеме: при переносе семиотического понятия стиля, опирающегося на идею коннотации, в исследование художественной литературы это понятие делается шатким и едва ли не излишним. Если в практической, нехудожественной речи обычно имеется существенное денотативное сообщение, как минимум не уступающее по значимости коннотативному, то в художественном тексте денотативное сообщение может быть ничтожным, пустым, избыточным в силу многократного повторения (как в упомянутых выше стилистических вариациях), и весь смысл текста сосредоточивается в коннотативном сообщении. Но тогда это последнее перестает быть собственно коннотативным, то есть дополнительным; теперь это и есть основное значение, то есть оппозиция денотация / коннотация фактически перестает работать. Одновременно отменяется и другая оппозиция – стиля и темы (или «сюжета»): поскольку стиль значим и опознаваем, то он может вобрать в себя все смысловое содержание текста или, во всяком случае, стать его доминантным фактором, оттеснив на второй план то, «о чем» в нем говорится. Так действительно часто происходит в литературе, и не только в ее особых экспериментальных образцах: мы читаем многие тексты «ради их стиля», стиль является их специфическим сообщением, а тем самым утрачивает свою коллективную природу и предстает как индивидуальный стиль-идиолект.

Проблему идиолекта приходится исследовать не столько объективно-лингвистическим, сколько герменевтическим методом, пытаясь через углубленное описание стиля постичь мировоззрение писателя. Оно выражается не прямыми заявлениями, а содержательно нагруженными языковыми эффектами. В отличие от сверхиндивидуальных и легко опознаваемых черт коллективного стиля, эти эффекты обычно скрыты, рассеяны в тексте и отчетливо идентифицируются лишь внимательным аналитиком.

Классиком такой герменевтики стиля был австрийский (в дальнейшем работавший в США) филолог Лео Шпитцер. Принимая гумбольдтовское представление о языке как «внешней кристаллизации внутренней формы»[279] (см. § 26) и метод герменевтического круга (см. § 4), он в то же время стремился дать «более научно строгое определение индивидуального стиля – определение лингвиста, которое бы заменило случайные и импрессионистические замечания литературных критиков»[280]. Регистрируя языковые аномалии, характерные для стиля того или иного писателя, Шпитцер выводит из них определенное отношение автора к описываемому им миру; так, необычно частые каузальные союзы у французского прозаика начала XX века Шарля-Луи Филиппа свидетельствуют о его неявном сообщничестве с изображаемой им средой, чьи причинные объяснения событий он косвенно разделяет; а массированное применение причудливых неологизмов в прозе Рабле или Селина сигнализирует об особом состоянии культуры в эпохи преобразования французского языка, которое стимулирует словотворчество в литературе. Таким образом, индивидуальный стиль содержателен, как и стиль групповой: он может выражать эстетические отношения автора к его героям, а иногда и общие исторические перемены в культуре: «стилистическое отклонение индивида от общей нормы должно знаменовать исторический шаг в развитии письма, через него должна открываться перемена в душе эпохи»[281]. Прослеживая распределение мелких, нередко служебных элементов языка (тех же каузальных союзов), Шпитцер развивает в отношении прозы тот же метод, что разрабатывался другим европейским эмигрантом в Америке – Романом Якобсоном под названием «грамматики поэзии» (см. § 23); и, как и Якобсон, он не предполагает, что эти незаметные закономерности стиля опознаются писателем. Соответственно и содержащиеся в них симптомы глубинной психологии нередко не сознаются даже самим автором, так что изучение стиля, предлагаемое Шпитцером, идет по пути «творческого сближения феноменологии и психоанализа»[282]. Определяемый через коннотацию, литературный стиль индивидуализируется, теряет непосредственную опознаваемость, из знака превращается в симптом.

Чтобы все же сохранить идею коллективного стиля, теория вынуждена вновь пересматривать его определение и искать для него иное логическое основание, нежели коннотацию. Так поступает Жерар Женетт в книге «Вымысел и слог» (1991). Вместо коннотации он использует для определения стиля более общее понятие экземплификации, взятое из философской книги Нельсона Гудмена «Способы создания миров» (1978).

Подробнее. Слово или выражение, с одной стороны, отсылает к какому-то смыслу, к тому, чем оно само не является, – это его сигнификативная функция, значение; а с другой стороны, оно само входит в класс аналогичных слов или выражений, служит его примером – это его экземплификативная функция. Русские слова «глаза», «очи» и «буркала» обозначают один и тот же орган зрения, их звучание и написание никак не мотивированы его природой и связаны с ним дистантно, что и делает возможными разные обозначения одного и того же предмета; с другой стороны, каждое из этих трех слов представляет собой пример определенного класса слов – стилистически нейтральных, поэтических, просторечных, – и их отношение к этому классу носит близкий, недистантный характер, хотя принадлежность слова к тому или иному классу остается немотивированной.

По Женетту, «стиль – это экземплификативная функция дискурса в оппозиции его денотативной функции»[283]; его образуют все те приемы, эффекты, акты речи, в которых используется принадлежность слов к разным классам. Таким образом, экземплификация – более широкое понятие, чем коннотация, им охватываются не только факты вторичного значения, но и приемы буквально ничего не значащие. Например, иноязычное слово в тексте денотирует свой предмет, экземплифицирует иностранный язык и одновременно коннотирует его, заставляет читать в слове метаязыковое значение «иностранности»; употребление (или последовательный отказ от употребления) иноязычных слов – один из способов стилистической организации речи. А вот короткое слово, скажем односложное, денотирует свой предмет, экземплифицирует класс коротких слов, но не коннотирует его – краткость слов сама по себе ничего не значит, не является семиотическим фактом, это просто их физическое свойство; тем не менее скопление в тексте, например в стихе, кратких слов тоже производит особый стилистический эффект отрывистого ритма. Стиль имеет место всегда, когда мы обращаем внимание не только на удаленный смысл, но и на непосредственную данность речи, не только на то, что она значит, но и на то, чем она является; то есть стиль можно определять не через дополнительное значение (хотя во многих стилистических эффектах есть и оно), а, пользуясь термином русских формалистов, через остранение слов и выражений, делающее ощутимым их собственное бытие.

Концепция Женетта кое в чем уязвима: в критике уже указывалось, что его определение стиля как «экземплифицирующего аспекта языка»[284] слишком широко. Хотя все факты стиля подводятся под понятие экземплификации, обратное неверно – не всякий факт экземплификации является стилистическим: так, литературные тексты могут экземплифицировать свой жанр, свою идеологию[285]. Определение Женетта охватывает не только собственно стиль, но и такие факты, которые мы обычно не относим к этой категории. Кроме того, коннотативные системы (вторичные коды) и незнаковые экземплификативные классы нелегко различать на практике: достаточно тому или иному повторяющемуся факту экземплификации стать опознаваемым приемом, как он начинает коннотировать определенный стиль, который делается значимым элементом стилистической парадигмы; граница между значащим и незначащим легко смещается, подобно границе кондициональной литературности, не случайно упоминаемой тут же самим Женеттом[286]. Важно, однако, помнить, что понятие стиля образуется именно на этой границе смысла: его невозможно сконструировать, оставаясь внутри чисто знаковых процессов и категорий. В силу этого идея стиля плохо помещается в дисциплинарном поле лингвистики – отсюда ее кризис в пору торжества структурной лингвистики (1960-е годы), едва не завершившийся полным отказом от этого «ненаучного» понятия[287].

§ 26. Риторическая концепция стиля

Классическая риторика, расчленяя свой предмет, выделяла несколько его частей, из которых для теории литературы наиболее важны три: inventio, compositio, elocutio[288]. «Инвенция» могла пониматься либо как изобретение аргументов для убеждающей речи, либо как нахождение словесных ресурсов для речи хвалебной. «Диспозиция» – это примерно то же самое, что «композиция» текста, по современной терминологии; на ней, в частности, основана стилистическая концепция Бюффона (мысли сами по себе ничьи, а вот их «диспозиция» – персональная). «Элокуция» предполагает, что риторическое высказывание есть образец украшенной, искусственно обработанной речи, причем эта обработка касается только ее выражения: содержательная сторона текста относится к inventio и dispositio. Стиль, по риторическому учению, образуется именно на уровне «элокуции»; когда Бюффон переносил его на уровень «диспозиции», в его жесте читался кризис и скорый упадок классической риторики, который в дальнейшем пытались преодолеть неориторические теории XX века.

Если лингвосемиотическая концепция стиля опирается на понятие коннотации, то языковой предпосылкой риторической концепции стиля служит синонимия. Она вообще составляет необходимое условие словесного художественного творчества; Юрий Лотман обосновывал это формулой энтропии языка, выведенной математиком Андреем Колмогоровым:

…энтропия языка (H) складывается из определенной смысловой емкости (h_1) – способности языка в тексте определенной длины передать некоторую смысловую информацию, и гибкости языка (h_2) – возможности одно и то же содержание передать некоторыми равноценными способами. При этом именно h_2 является источником поэтической информации. Языки с h_2=0, например искусственные языки науки, исключающие возможность синонимии, материалом для поэзии быть не могут[289].

Для поэтического творчества язык должен быть гибким, то есть избыточным, неэкономным в своих знаковых ресурсах, что сильнее всего проявляется именно в синонимии. Вместе с тем, с точки зрения лингвистики, полная синонимия невозможна: элементы языка, различные по выражению, всегда хоть как-то да различаются и по смыслу, хотя бы своими вторичными коннотативными сообщениями; в знаменитом примере Готлоба Фреге, даже если немецкие слова Morgenstern и Abendstern в плане референции обозначают одно и то же небесное светило – планету Венеру, – в плане семантики их смысл различен: в одном случае это «утренняя звезда», в другом «вечерняя звезда». Напротив того, украшение речи по определению не должно менять ее смысл; соответственно в риторике стиль трактуется как «экспрессивное, аффективное или эстетическое подчеркивание (emphasis), которое прибавляется к информации, передаваемой языковой структурой, без изменения смысла»[290]. Автор этого определения, американский теоретик французского происхождения Майкл Риффатер тут же спешит уточнить его: речь идет о том, что в той или иной точке на синтагматической оси речи слово получает более или менее «сильный» показатель интенсивности, который откладывается на оси парадигматической[291]; а Антуан Компаньон, пересматривая рассуждения Риффатера и других авторов, предлагает более мягкий критерий гибкости языка, заимствованный у Нельсона Гудмена:

…для спасения стиля не обязательно верить в точную и абсолютную синонимию – достаточно признать, что можно очень по-разному говорить весьма сходные вещи и, наоборот, весьма сходным образом говорить вещи очень разные[292].

Согласно такой осторожной концепции, оппозиция между стилистически окрашенными и стилистически нейтральными элементами речи является не абсолютной, а градуальной: совсем нейтрального и бес-стильного языка, по-видимому, не бывает, есть лишь более или менее сильные, более или менее заметные отклонения от этого гипотетического нулевого уровня. В отличие от соссюровской лингвистики, риторика занимается речью, а не языком; вместо дискретного членения языка на отличные друг от друга стили в речи образуется плавный переход стилистических эффектов разной интенсивности. Факты коннотации, изучаемые в лингвосемиотических теориях стиля, должны быть опознаваемыми, а риторическая теория стиля выдвигает иной, хотя и близкий критерий ощутимости стилистических фактов. Восприятие стиля она рассматривает не как интеллектуальную операцию, а как душевный опыт.

Филология XIX века пыталась усвоить, вобрать в себя некоторые достижения угасающей риторики, и в частности выработать новую теорию стиля, или поэтического языка. Такова концепция образного языка, предложенная Александром Потебней и исходившая из гумбольдтовской идеи внутренней формы (см. § 3), причем не формы языка в целом, а формы отдельного слова. Слово, согласно Потебне, складывается из трех составляющих:

В слове мы различаем: внешнюю форму, то есть членораздельный звук, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание[293].

Внутренняя форма, объясняет Потебня, – это образ, например метафора, заложенная в этимологическом значении слова и забываемая при его обычном, нехудожественном употреблении. Поэтический эффект основан на «восстановлении для сознания внутренней формы»[294], на оживлении стертого образа. Потебнианская оппозиция содержания и внутренней формы походит на оппозицию денотации / коннотации, но если коннотативное сообщение присовокупляется извне к сообщению денотативному, то внутренняя форма, как ясно по ее названию, извлекается изнутри слова, из его этимологических недр. В принципе ее актуализация может случиться и в повседневно-практической речевой практике; такие факты, когда смысл фразы смещается, даже искажается непредвиденным оживлением этимологических смыслов слова, изучал позднее Бенджамин Ли Уорф[295]. Но для Потебни важна ее поэтическая, художественная функция, позволяющая различать два состояния языка: повседневный, не-образный язык, где внутренние формы проходят незамеченными, и язык поэтический, ценностное отличие которого определяется дополнительными эффектами внутренней формы. Потебня говорил не о «стиле», а о «поэтическом языке», но его теория фактически описывает стиль в его монистическом понимании – маркированный, специально обработанный язык, противопоставленный нейтральному.

Русские формалисты переняли и серьезно трансформировали потебнианскую концепцию поэтического языка. В одной из первых статей Виктора Шкловского содержалась критика Потебни:

Язык поэтический отличается от языка прозаического ощутимостью своего построения. Ощущаться может или акустическая, или произносительная, или же семасиологическая сторона слова. Иногда же ощутимо не строение, а построение слов, расположение их. Одним из средств создать ощутимое, переживаемое в самой своей ткани построение является поэтический образ, но только одним из средств[296].

Актуализация «строения» слова, того, что в нем содержалось раньше, – не единственное средство остранить его, сделать его ощутимым, стилистически окрашенным. Эффект деавтоматизации может исходить изнутри слова, из его внутренней формы, но может образовываться и снаружи, благодаря форме внешней – нестандартному употреблению, отклонению от языкового узуса, то есть фигуративностью в широком смысле. Шкловский не пользуется здесь понятием «стиль», но это понятие встречается в других его работах и обозначает именно остраненно-обработанный язык. В своей критике Потебни он решает ту же задачу, которую спустя несколько десятилетий будет решать, в иной концептуальной перспективе, Жерар Женетт: не сводить понятие стиля к чисто смысловым эффектам, включать в него и другие, несемантические факторы; у Шкловского для этого служит психоэнергетический фактор ощутимости, у Женетта – логическая функция экземплификации.

Ощутимость стиля является его определяющим критерием и в «структурной стилистике» Майкла Риффатера, которую он строил в полемике с французским структурализмом (называя его «французским формализмом», в противоположность формализму русскому). Структурализм изучает не только явные, но и латентные – незаметные читателю, нередко даже автору – структуры, а Риффатер бракует последние как нерелевантные:

…никакой элемент текста не может актуализировать структуру, если он не является предметом выборки, навязывающей его читательскому восприятию. Иными словами, никакая языковая единица не может обладать структурной функцией, если она не является также стилистической единицей[297].

С точки зрения Риффатера, стилистические приемы (а следовательно, и структурные единицы художественного текста) существуют лишь при том условии, что они заметны читателю; незаметный прием – значит неудачный, несостоявшийся прием. В своих собственных разборах текстов Риффатер даже идет на филологическое самоограничение, ставя жесткий критерий отбора и проверки фактов: чтобы зарегистрировать в тексте стилистический прием, необходимо иметь документальное подтверждение, что он уже кем-то ощущался в качестве такового. Филологу следует не полагаться на собственное восприятие текста, которое часто предвзято и обманчиво, но разыскивать факты чужой реакции на этот текст. Если, допустим, найдется письмо автора со словами «вот какую метафору я придумал», – значит, это в самом деле метафора; если какой-нибудь критик-зоил писал «это плохой, нескладный паратаксис» – значит, паратаксис действительно имел место как прием, а не просто как случайное скопление синтаксически не связанных слов, объективно регистрируемое лингвистом. Если иностранный переводчик приложил специальные усилия, чтобы найти в своем языке неочевидный эквивалент для некоторого выражения в оригинале, – значит, это выражение стилистически значимо. В поисках подобных выражений можно и опрашивать нынешних читателей (например, студентов) о том, какие элементы текста привлекают их внимание, но их восприятие требует критического отношения, так как может оказаться анахроническим. Если же никаких данных о рецепции того или иного элемента отыскать не удастся, то исследователь не вправе считать его фактом стиля: это просто обычное, не отклоняющееся от нормы языковое выражение.

Подробнее. Такая установка отчасти сближала Риффатера с другими критиками структуральной поэтики – например, с памфлетом Раймона Пикара «Новая критика или новый обман?» (1965), где Ролану Барту и другим французским «новым критикам» предъявлялся упрек в том, что они произвольно модернизируют содержание классических текстов, вычитывая в них такие смыслы, которых не мог иметь в виду автор, – например, забытые, уже неактуальные для его эпохи метафорические значения слов: эти «внутренние формы», в терминах Потебни, должны как-то специально актуализироваться в тексте, чтобы включаться в его структуру. Однако, в отличие от традиционной французской филологии, Риффатер не пытался восстанавливать исходный «авторский» смысл текста и опирался прежде всего на его читательскую рецепцию; критикуя структурализм, он тем не менее неявно разделял идею «смерти автора».

Знаменитый структурный анализ сонета Бодлера «Кошки», выполненный Клодом Леви-Строссом и Романом Якобсоном (1962) по методу «грамматики поэзии» и описывающий распределение реляционно-грамматических форм в тексте с целью вскрыть его латентную, не ощущаемую большинством читателей структуру, вызвал множество возражений и альтернативных разборов того же сонета. Одна из таких статей принадлежит Майклу Риффатеру. Для корректного отбора релевантных черт текста он конструирует воображаемого «среднего читателя» (average reader, во французской версии его статьи – «архичитателя»), образуемого рядом «информантов»: самим Бодлером (но не как автором, писавшим стихи, а лишь как читателем, возвращавшимся к ним в дальнейшем – вносившим в них поправки, включившим их в сборник «Цветы Зла») и другими поэтами, критиками, переводчиками и т. д., – чьи реакции на текст сонета прямо или косвенно зафиксированы[298]. Все эти факты читательской рецепции образуют корпус материала, с которым только и надлежит работать современному исследователю, не силясь воссоздать недостижимую авторскую интенцию: оригинальное следствие «поворота к читателю», осуществляемого современной наукой о литературе!

Стилистический прием – это отклонение от языкового правила или узуса при сохранении неизменного смысла; он придает тексту ощутимость и поэтическое качество, но не привносит в него нового содержания; он и может быть опознан именно потому, что имеются два относительно равнозначных выражения, различающихся лишь на уровне формы. Если бы они существенно различались еще и на уровне содержания, имел бы место уже не стилистический эффект, а семантическая трансформация – текст выражал бы другую мысль. Такие ощутимые, но более или менее синонимические отклонения в традиционной риторике назывались фигурами:

Дух риторики полностью заключен в этом сознании возможного зазора между языком реальным (языком поэта) и подразумеваемым (т. е. тем, где использовалось бы простое и обиходное выражение) языком, который достаточно мысленно восстановить, чтобы определить пространство фигуры[299].

Жерар Женетт, критик и воскреситель риторики в XX веке, оговаривается, что идею отклонения правильно определять как отступление от нормы, от обиходной речи, но в риторике встречалось и другое определение – отклонение от простой речи. На самом деле норма вариативна и не обязательно проста; возможны довольно сложные нормы, с высокой степенью языковой избыточности; исторически они обозначались, например, как азианский или барочный стили. В рамках такого пышно украшенного языка, господствующего в некотором тексте или культуре, фигурой может оказаться не усложнение выражения, а, наоборот, фрагмент простой, «нагой», буквальной речи. Женетт приводит в качестве примера простые и возвышенные реплики из классицистического французского театра («Qu’ il mourût!» старого Горация)[300]. Отсюда следуют два вывода: во-первых, риторические фигуры выделяются на фоне лингвистически определенной языковой нормы, то есть их исследование должно предваряться описанием исторических вариантов нормы, которым занимается лингвосемиотическая стилистика. Во-вторых, фигурой может служить не только прибавление к нейтральному высказыванию (скажем, его синтагматическая амплификация или парадигматическое обогащение переносными смыслами), но и, наоборот, вычитание, локальное упрощение на фоне общей сложности господствующего дискурса – «нулевая фигура», как называет это Женетт, или отрицательная «минус-фигура», как выразился бы Лотман.

В фигуральном языке преодолевается, по крайней мере иллюзорно, произвольность знаков, свойственная естественному языку; благодаря фигурам язык преодолевает собственную условность. Обычное отношение между означающим и означаемым в языке – произвольно (или, по более осторожной формулировке, немотивированно)[301], тогда как в риторике связь между первичными знаками текста и их вторичным фигуральным значением кажется аналогической. Уильям Уимсет характеризовал этот эффект, пользуясь терминами Чарльза Сандерса Пирса, как превращение условного знака-символа в изобразительный иконический знак[302]. Сходным образом и классическая риторика, отмечает Женетт, любила «постулировать согласие между духовным состоянием автора или персонажа и духовным состоянием читателя» и тем самым толковать «значения в терминах детерминизма, представляя смысл как причину и / или следствие»[303]: например, инверсия (гипербатон) якобы объясняется тем, что «сильное чувство нарушает порядок вещей, стало быть, и порядок слов»[304]. В такой интерпретации произвольный знак-символ заменяется даже не иконическим знаком, а каузально детерминированным знаком-индексом. Продолжая «иконическую» традицию в изучении фигур, Юрий Лотман отмечал, что «при любом логизировании тропа один из его элементов имеет словесную, а другой – зрительную природу, как бы замаскирован этот второй ни был»[305]. Примером могут служить условные символы абстрактных сущностей: правосудие – абстрактное понятие, включенное в дискретную систему языковых категорий и поддающееся логическому анализу, – символизируется целостным чувственным образом весов; разумеется, весы как реальная вещь разделяются на дискретные части, в них можно различать чашки и коромысло, однако это будет анализ не знака или образа, а именно вещи, внезнакового референта. Таким образом, Лотман сходится с Женеттом, но на более общем уровне, чем поэтика. При формировании фигуры происходит переход от дистантно-прерывных отношений семиозиса к близко-непрерывным отношениям мимесиса. Степень реальности или иллюзорности этого перехода – спорный вопрос, так как с когнитивистской точки зрения фигура (особенно метафора) действительно порождает знание о связях между вещами.

§ 27. Динамика фигур

Коль скоро фигуры по определению ощутимы, то, значит, их восприятие читателем носит динамический характер, переживается как затруднение, которое нужно преодолеть, редуцировать. В большой рецензии на книгу Жана Коэна «Структура поэтического языка» (1966) Жерар Женетт объяснял, что в поэтическом языке происходит не просто отклонение от нормы, а «редукция отклонения; это отклонение от отклонения, отрицание, неприятие, забвение, упразднение отклонения»[306]. Отклонение, осуществляемое фигурой, – мощный, стихийно-энергетический эффект речи, он сам по себе не упорядочен и подобен вспышке, взрыву. Задача художника – обуздать, рационализировать этот взрывной эффект, нормализовать его. Если, скажем, в тексте возникла метафора, то работа стиля состоит в том, чтобы включить ее в более или менее развернутую (не обязательно метафорическую) конструкцию, которая сделает ее мотивированной и тем самым восстановит смысловую связность текста. Что получается при отсутствии такой работы, показывает сюрреалистическая метафора – предельная форма (уже не) фигуральной речи: ее члены не связаны никакими последовательными ассоциациями, и слова в таком тексте, по метафорическому выражению Ролана Барта, стоят дыбом.

Редукция, нормализация аномалий, возникающих в фигуральной речи, является задачей не только автора, но и читателя. Примером может служить текстуальный эффект, который редко упоминают в числе фигур стиля: цитация. Всякая цитата прерывает линейность текста, вводит в него чужеродный сегмент, взятый из другого текста. Она требует от читателя мысленно преодолевать образовавшийся разрыв, а если источник цитаты не общеизвестен и не обозначен автором, то для этого приходится его разыскивать, и тем самым работа редукции выходит за рамки отдельного текста. Михаил Ямпольский описал этот процесс применительно к повествованию в кино, но все точно так же происходит и в литературе, включая неповествовательные тексты:

Возникающие в тексте аномалии, блокирующие его развитие, вынуждают к интертекстуальному чтению. Это связано с тем, что всякий «нормальный» нарративный текст обладает определенной внутренней логикой. Эта логика мотивирует наличие тех или иных фрагментов внутри текста. В том же случае, когда фрагмент не может получить достаточно весомой мотивировки из логики повествования, он и превращается в аномалию, которая для своей мотивировки вынуждает читателя искать иной логики, иного объяснения, чем то, что можно извлечь из самого текста. И поиск этой логики направляется вне текста, в интертекстуальное пространство[307].

Та же динамика действует не только на уровне отдельного текста (пусть даже рассматриваемого в интертекстуальном окружении), но и в диахронической перспективе эволюции поэтического языка. Чтобы фигура существовала как фигура, она должна быть ощутимой, а не просто мыслимой. Стоит забыть об этом критерии ощутимости, и мы рискуем впасть в самые фантастические заблуждения: в любом тексте найдется множество псевдофигуральных выражений. Автор одного современного учебника теории литературы (увы) привела слово «амазонка» у Лермонтова как пример историзма – фигуры, состоящей в применении устаревших, вышедших из употребления слов и выражений; на самом же деле для XIX века это слово вовсе не было «историческим», обозначаемый им предмет одежды – женская юбка для верховой езды – существовал в быту и назывался именно так. С таким же успехом можно было бы взять «Слово о полку Игореве» и утверждать, будто господствующей фигурой стиля в нем является архаизм; впрочем, если считать этот текст (согласно одной из гипотез) позднейшей имитацией древнего эпоса, то получится именно так!

Эти примеры говорят еще и о другом: в ходе развития языка и культуры то, что не было фигурой, может ею стать (если ту же «амазонку» упомянет в своих стихах современный поэт, это слово уже будет стилистически окрашено); и наоборот, новая, свежая фигура может со временем стереться от частого употребления, утратить ощутимость и сделаться стандартным выражением, фиксируемым в словарях. Этот последний процесс называют лексикализацией фигуры, ее переходом из речи в язык.

Фигуры находятся в процессе становления и старения, и он развивается на разных уровнях культуры – не только в высокой литературе, но и в повседневном разговорном языке. Мы не можем сказать двух-трех фраз, не употребив ни одной фигуры, и известны слова французского ритора XVIII века Дюмарсе: «Базарный день богаче риторическими фигурами, чем несколько дней академических заседаний»[308]. Другое дело, что эти фигуры имеют свойство лексикализоваться, фигуральное значение слова становится одним из его обычных значений. Такие значения, вытекающие одно из другого путем метафорического или метонимического сдвига, перечисляются одно за другим в словарной статье; они больше не являются фигуральными, именно потому, что попали в словарь, не ощущаются как новации. В противоположность лексикализации идет обратный процесс обновления и остранения фигур в поэзии – путем оживления внутренней формы слова по Потебне или композиционной сшибки внешних форм по Шкловскому; в обоих случаях фигуральному значению стремятся вернуть ощутимость.

Итак, синтагматическое развитие фигуры внутри текста и ее диахроническое развитие от текста к тексту регулируются одной и той же логикой «взрыва / структуры»[309]: энергетическая вспышка фигуры постепенно редуцируется и нормализуется игрой структур, которая затем сменяется новой обновляющей вспышкой фигуральности.

Подробнее. Эти два процесса – внутритекстовой и историко-эволюционный – легко совмещаются в одном произведении, например в хрестоматийном стихотворении Лермонтова «Парус». Заглавное существительное (и замещающее его местоимение «он») последовательно меняет свой смысл в ходе развития текста, этот смысл делается все более фигуральным. В первых строках никаких смысловых фигур вообще нет, здесь в буквальных терминах описывается картина, созерцаемая поэтом: далекий корабль не виден, в тумане лишь белеет его парус. В последующих строках («что ищет он в стране далекой…» и т. д.) словом «парус / он» обозначается уже весь корабль, а далее и мореплаватель, который им управляет; первый сдвиг значения – синекдоха (от части к целому), второй – метонимия (по пространственной смежности); впрочем, синекдоху тоже нередко считают видом метонимии – действительно, парус одновременно и составляет часть корабля и располагается рядом с ним, натянут на его мачте. В последней же строфе («а он, мятежный, просит бури…») речь идет уже не о мореплавателе – ни один реальный моряк не станет сам на себя накликивать шторм; слово «он» относится к «мятежной» душе поэта-романтика, к лирическому герою, который просит бури и ищет в ней покой. Этот последний сдвиг значения – уже не метонимический, а метафорический: корабль с парусом в море и поэт на берегу разделены большой дистанцией и лишь уподоблены по некоторым признакам. Так развивается синтагматика фигур; в историко-эволюционном же плане эти фигуры неравноценны: метонимическая замена «корабля» на «парус» воспринимается как слабая, избитая фигура и проходит почти незамеченной при чтении, потому что она была лексикализована еще в классической поэзии. Развивая эту метонимию, вводя в нее новые детали (подразумеваемый персонаж мореплавателя, который служит посредующим, промежуточным звеном в переносе значения), поэт обновляет ее переживание в финале стихотворения, построив на ее основе романтическую метафору «смелый мореплаватель – бурная, мятежная душа», – и вместе с тем с ее же помощью нормализует, литературно мотивирует эту метафору. Процесс редукции фигур не обязательно совпадает по направлению с линейным развитием текста: нормализация новой фигуры может предварять самое фигуру, скрещиваясь «на встречных курсах» с актуализацией фигуры старой.

Динамика развертывания / редукции прослеживается и в истории самой риторики, в ее классификации фигур. Современная классификация предложена в книге «Общая риторика», выпущенной группой бельгийских ученых из Льежа, которые объединились под названием «Группа μ» (от греч. μεταϕορά). Все виды метабол (фигур) сводятся в таблицу из четырех клеток; они различаются по своей протяженности, или амплитуде (затрагивают либо одно слово, либо более длинный сегмент речи), и по соотнесенности с означающим или означаемым (затрагивают либо форму, либо смысл текста)[310].

Метаплазм – это чисто формальное изменение одного слова, например поэтическая вольность в его произношении или написании. Метатаксис – это чисто формальное изменение, охватывающее несколько слов, например синтаксическая инверсия. Метасемема – это изменение одного слова, затрагивающее смысл, например метафора. Металогизм – это изменение смысла, охватывающее несколько слов или даже фраз, например ирония. Метасемема – то же самое, что в классической риторике называлось тропом, то есть троп является частным случаем фигуры, когда отдельное слово значит не то, что положено по словарю.

Классификация «Группы μ» экономна, так как исходит из дескриптивной лингвистики, то есть из читательского восприятия текста. Так же и в истории культуры собственно риторической, «авторской» установке на усложнение каталога фигур (он мог насчитывать многие десятки диковинных для сегодняшнего слуха названий) противостояла герменевтическая, «читательская» тенденция к упрощению. В средние века она сводила все переносные значения текста к одной общей фигуре аллегории, подразделяя ее смыслы на четыре вида: буквальный, аллегорический, моральный, анагогический. Средневековые богословы аллегорически толковали Священное писание, трактуя события Ветхого завета как предзнаменования новозаветных; начиная с эпохи Возрождения аллегореза широко применялась и в светской культуре – так, древние литературные тексты толковались в переносном смысле, чтобы сгладить неприемлемые для новоевропейской культуры моменты (скажем, жестокость языческих жертвоприношений). Аллегорический анализ текста дополнителен по отношению к риторическому, так как оба они исследуют случаи замены нормального выражения или смысла аномальным, но в риторических фигурах эту замену осуществляет автор, а в аллегории – читатель-интерпретатор; в одном случае письмо, в другом – толкование.

Подъем риторики в XVII–XVIII веках проявился в том, что аллегория была «лексикализована», кодифицирована в условном мифологическом языке барокко и классицизма и фактически сама сделалась одной из риторических фигур. В современной же культуре идет, по выражению Женетта, последовательное «сокращение риторики»[311]: ее сводят сначала к теории фигуральной речи (то есть к elocutio – оставляя в стороне другие ее части, inventio и dispositio); последнюю в свою очередь ограничивают тропологией (теорией «однословных» смысловых фигур – метасемем, по терминологии «Группы μ», – оставляя в стороне метаплазмы, метатаксис и металогизмы); а далее из всего множества тропов выделяют два базовых – метафору и метонимию.

Подробнее. Различие метафоры и метонимии в традиционной риторике определялось через внеязыковые референты слов: метафора заменяет одно слово другим по сходству обозначаемых ими предметов, а метонимия – по смежному положению этих предметов. Современная наука считает такое определение слишком грубым и стремится очистить его от всяких ссылок на внеязыковую действительность, свести его к чисто логическим или семиотическим категориям. Теоретики XX века – Жерар Женетт, Поль де Ман, Умберто Эко и другие – соотносили его с оппозицией экстенсионального объема и интенсионального содержания в понятии, с соссюровской оппозицией языка и речи[312].

Одной из наиболее влиятельных является лингвистическая теория Романа Якобсона, изложенная им в статье «Два аспекта языка и два типа афазии»[313]. Она основана на данных психопатологии, которые касаются не только клинических пациентов, но и каждого из нас: всем нам случается в процессе речи или письма забыть нужное слово – это и есть элементарный случай афазии, нарушения речи. В такой ситуации мы можем вести себя по-разному, в зависимости от того, какая из двух функций языка – селекция или комбинация – у нас в данный момент более активна. В первом случае мы пытаемся ввести забытое слово в ряд эквивалентных (либо приискиваем ему синоним, либо заменяем его общеродовым термином, пусть даже самым неопределенным типа «эта штука»), а во втором случае ищем ассоциации с другими словами и понятиями, сочетающимися с забытым (вместо «черное» афазик говорит: «тот цвет, в который одеваются на похороны»). Замена членов по оси селекции (один синоним вместо другого) является метафорической, а замена по оси комбинации (в якобсоновском примере – исходя из подразумеваемой полной синтагмы «на похороны полагается одеваться в черное») – метонимической. Селекция и комбинация образуют «метафорический и метонимический полюсы»[314] языка; их оппозиция соотносится с двумя типами ассоциации идей, которые с давних пор изучаются в логике, с известным в антропологии различением симпатической и контагиозной магии, а в литературном творчестве – с оппозицией романтической или символистской поэзии и реалистической прозы (сходную мысль высказывал Борис Эйхенбаум еще в 1923 году)[315].

Между тем «сокращение» риторики, как отметил Женетт, идет еще дальше: в повседневной критической практике метафора выдвигается на более важное место по сравнению с метонимией, а последнюю даже пытаются представить как частный случай метафоры; Джонатан Каллер констатировал в 1981 году, что «сегодня метафора – уже не фигура среди других фигур, а фигура фигур, фигура самой фигуральности»[316]. Такое привилегированное положение метафоры объясняется тем, что она не просто дает нам (как и все фигуры) иллюзию мотивированности знака, но исходит из предполагаемой необходимой сущности сравниваемых предметов, а не из их случайного соположения, как в метонимии. Метафора – сакральная фигура, а метонимия – профанная: одно дело, когда вещи походят друг на друга, заставляя нас угадывать их тайное родство, другое дело, когда они просто находятся рядом. Этим объясняется превознесение метафоры у многих поэтов и критиков; однако в реальном художественном тексте метафора часто производится метонимической работой и не существует без нее. Мы видели это в «Парусе» Лермонтова, а Женетт подробно показывает, что даже такой метафоричный писатель, как Пруст, на самом деле широко применяет «метафоры с метонимической основой»[317], где «вертикальное» уподобление предметов поддерживается сетью «горизонтальных» ассоциаций, образующих целый мир соположенных вещей. Так, например, в знаменитом эпизоде с пирожным-мадленкой, напоминающим прустовскому рассказчику о его детстве, метафорическое сходство двух вкусовых ощущений дает толчок для метонимического расширения воспоминаний:

…истинное прустовское чудо состоит не в том, что пирожное, смоченное в чае, имеет тот же вкус, что и другое пирожное, смоченное в чае, и пробуждает воспоминание о нем; чудо скорее в том, что это второе пирожное воскрешает собой комнату, дом, целый город…[318]

Метафора (иногда называемая «образом») с давних пор считается фундаментальным познавательным приемом нашего мышления. Еще Джамбаттиста Вико и Жан-Жак Руссо гадали об образно-метафорическом характере первобытного языка, с помощью которого древние люди осваивали мир. Ольга Фрейденберг писала, что в архаической метафоре ее два члена расценивались не как «подобные», а как идентичные друг другу:

Современная метафора может создаваться по перенесению признака с любого явления на любое другое («железная воля»). Наша метафора выпускает компаративное «как», которое всегда в ней присутствует («воля тверда, как железо»). ‹…› Но античная метафора могла бы сказать «железная воля» ‹…› только в том случае, если бы «воля» и «железо» ‹…› были синонимами ‹…›.

В контексте образного мышления метафора исторически выполняла функцию понятия[319].

Познавательная функция метафоры активно изучается и сегодня, главным образом в рамках когнитивных исследований. Лингвист Джордж Лакофф и логик Марк Джонсон в книге «Метафоры, которыми мы живем»[320] показали, что наше повседневное мышление основано на плохо осознаваемых метафорах: это принципиально иное понимание метафоры, чем в риторике, где любые фигуры по определению ощутимы. С точки зрения когнитивистов, метафоры регулируют нашу мысль подспудно, их не требуется оживлять, «остранять» усилиями художника. Лакофф и Джонсон обращают особенное внимание на ценностно значимые метафоры, связанные с пространственной ориентацией. Такая концепция метафоры интересна тем, что связывает мысль с телом. Наше тело занимает некоторое место в пространстве, поэтому нам приходится оперировать мотивами внешнего и внутреннего (вместо «ум» мы можем сказать «голова» – впрочем, это не метафора, а метонимия); наше тело вертикально ориентировано, поэтому нам важно любое противопоставление верха и низа – верх считается лучше низа, и отсюда, например, метафора «провала»; тело движется по нашей воле, поэтому для нас ценностно значимо движение вперед или назад («наступление» / «отступление»). В таких фигурах мысли происходит вторжение телесного опыта в дискурсивную деятельность – то есть не столько семиозис, сколько телесный мимесис, непосредственное формирование дискурса опытом тела (см. о нем ниже, § 35). Когнитивная теория метафоры противостоит структурной семиотике, так как телесный мимесис имеет неструктурную природу; не случайно эта теория сложилась в момент упадка структурализма. Она выходит и за рамки теории литературы: художественное применение метафоры является лишь частным случаем ее функций.

Приходится различать, как это предлагал Джонатан Каллер, два вида метафор или два способа понимания метафоры – via philosophica и via rhetorica[321], то есть метафора бывает когнитивной и риторической. В когнитивной метафоре акт замены происходит в пространстве между знаком и референтом (вещью), поэтому он является актом познания – новый предмет именуется уже известным словом, и так мы вырабатываем новые понятия. В риторической метафоре акт замены происходит между разными значениями одного слова или выражения, в отсутствие реальных вещей, поэтому здесь не образуется нового знания, а лишь обогащается и украшается язык. Для художественной литературы специфично скорее использование риторических метафор.

Если в современной теории литературы метафоре, фактически поглотившей прочие традиционные фигуры, все же противостоит что-то иное, то это не столько метонимия, сколько другой дискурсивный эффект, который, как и упомянутая выше цитация, редко причисляется к фигурам: это топос, то есть «общее место», клише, стереотип. Собственно, топос – это и есть цитата с утерянным, забытым источником, ставшая «ничьей», «общественным достоянием» и функционирующая как плотный, неразложимый сгусток языковой памяти. Эта словесная единица определяется скорее функционально, чем структурно. Иногда она представляет собой короткое устойчивое речение, подобное языковым фразеологизмам, а иногда – довольно обширный комплекс абстрактных, чисто семантических инвариантов, конкретизируемых разнообразным лексическим материалом; примером может служить locus amœnus – стандартное описание «благоприятного места», «прелестного уголка» природы, часто упоминаемое исследователями, вероятно потому, что в его названии сходятся два значения латинского слова locus: языковое («место» как часть пространства) и метаязыковое («место» как сегмент риторической речи). Подобно метафоре, топос может использоваться «риторически», для амплификации и украшения стандартных поэтических тем, а может и «философски» – если не для выработки новых знаний, то для систематизации и хранения уже существующих. В старинной мнемонике существовал термин «места памяти», то есть условные рубрики, служащие для структурирования и запоминания массы сведений[322]; современные филологи тоже признают за риторикой функцию сохранения знаний (см. ниже о понятии «готового слова»).

Пограничное положение топоса среди фигур стиля связано с тем, что он опознается, но не ощущается читателем / слушателем (ср. с неощутимостью когнитивных метафор), то есть представляет собой лексикализованную фигуру, факт скорее языка, чем речи. С этой проблемой столкнулся Майкл Риффатер, занимаясь вопросом об ощутимости стилистических приемов. В строке из сонета Бодлера «Кошки» – «ils cherchent le silence et l’ horreur des ténèbres» («они [кошки] ищут тишину и ужас мрака») – он отмечает глагол chercher («искать») как отклонение от узуса, поскольку обычным выражением был бы глагол aimer («любить»); однако «в этом нет ничего кроме обыкновенной трансформации прозы в стихи»[323], это условная, неощутимая замена нейтрального термина более поэтичным. А вот «ужас мрака» отмечается опрашиваемыми информантами как ощутимый прием – несмотря на то, что во французской поэзии это устойчивое клише: «Если ваш читатель необразован, это клише поразит его своей внутренней выразительной силой; если же он начитан, он опознает здесь литературную аллюзию или, во всяком случае, литературную форму»[324]. Получается, что эффект «поразительности» или же «опознаваемости» топоса зависит от эрудиции читателя и не может считаться объективным различительным критерием для определения этой фигуры. В современной литературе топос, обычно именуемый клише или стереотипом (оба слова этимологически отсылают к технике книгопечатания), остается опознаваемым, но получает двойственную функцию: с одной стороны, он расценивается как банальность, которой писателю следует избегать, но с другой стороны, его можно и нужно иронически воспроизводить при имитации чужой речи и мысли.

Современная наука рассматривает топику исторически – не только как вневременную традицию, но и как принадлежность определенной, ушедшей в прошлое культурной формации. В наши дни «говорить общими местами» – это уничижительная характеристика чьего-либо дискурса; в старину же такой была нормальная риторическая практика. Это продемонстрировал на богатом материале Эрнст Роберт Курциус в монографии «Европейская литература и латинское средневековье»[325]; опираясь на нее, Сергей Аверинцев и Александр Михайлов в 1980-х годах сформулировали концепцию «риторической эпохи», которая в западноевропейских литературах продлилась вплоть до романтической революции[326] и характеризовалась законом «готового слова».

В эту эпоху топика задавала устойчивый фонд эпитетов, формул, мотивов, и черпавший из него поэт стремился не «правдиво изображать» реальность, а следовать традиции. «Готовое слово» – это малореферентное или слабореферентное слово, оно не зависело от конкретного содержания – наоборот, старое слово формировало себе новое содержание. В такой культуре были невозможны ни радикальное стилистическое отклонение (отклонения по большей части кодифицировались, лексикализовались как стандартные риторические фигуры), ни неограниченный плюрализм стилей (все стили были заданы раз и навсегда). Такая культура не считалась с существующим в обществе реальным разноречием и стремилась поддерживать неизменные нормы, выработанные еще в древности. В период ее господства проблема определения и трансформации стилей не могла быть актуальной. Лишь в современную эпоху, когда литература начала ставить себе задачей оригинальное и точное выражение – реалистическую иллюзию объективного мира или искреннюю передачу субъективных переживаний, – понятие стиля вышло на первый план и возникло напряжение между его монистической и плюралистической, риторической и лингвистической концепциями, а вместе с тем и разнообразные попытки «сокращения риторики» и сведения всех ее фигур к одному или двум основным типам. Таким образом, постановка проблемы стиля в современной теории отчасти обусловлена задачами самой литературы, которая в последние два столетия на практике переосмыслила свое представление о художественности.

Глава 9

Рассказ

§ 28. Проблема «чистого рассказа»

При слове «литература» нам приходит в голову прежде всего повествовательная проза, хотя на самом деле повествовательность (а тем более прозаичность) не является ни необходимым, ни достаточным конститутивным условием литературности: не все литературные тексты нарративны, и есть много нехудожественных нарративных текстов. Чтобы стать литературным, повествованию даже не обязательно быть вымышленным: существуют художественно-документальные повествования, основанные на реальных фактах. Тем не менее теоретики нередко рассматривают феномен рассказа (повествования)[327] как художественный по своей сущности, от которой отпадают и отдаляются реальные повествовательные тексты наших дней. За этим стоит романтическая философия языка и культуры: первичным и идеальным состоянием языка считается поэтическое (художественное) состояние, которое в истории затемняется, разменивается на прозаические и практические применения, так что художественными остаются лишь некоторые привилегированные случаи словесного творчества.

Этим объясняются попытки реконструировать идеальный, очищенный от позднейших наслоений архетип рассказа (понятие «простого повествования» встречалось, как мы видели, уже у Платона – см. § 19). Такие синтетические, умозрительные определения рассказа имеет смысл рассмотреть в первую очередь, прежде чем обращаться к его аналитическим теориям.

В книге филолога и переводчика Бориса Грифцова «Психология писателя», напечатанной через много лет после смерти автора и соединяющей немецкую философскую традицию с идеями русского формализма, проблеме повествования посвящены две главы – «Новелла» и «О старинном веселом ремесле». Новелла, по Грифцову, достигла настоящего художественного состояния в Италии эпохи Возрождения, после чего утратила свою жанровую самостоятельность и творческую свободу. Дело тут в особом, уникальном душевном состоянии людей Ренессанса – «счастливом расположении духа ‹…› ясном сознании своих целей, соответствии замысла и средств к его осуществлению»[328]. Поэтому в ренессансной новелле «нет ничего исключительного, особо глубокого и даже специально писательского. Наоборот, такой именно вид искусства может принять обыватель, в хорошем смысле этого слова, испокон веков живущий обыкновенный человек, если только он откажется от суеты и злобствования, от преувеличений и теоретизации»[329]. По сравнению с этим простым рассказом сегодня перед нами его усложненные и искаженные формы. В более общем плане Грифцов противопоставляет два разных отношения художника к творчеству, классическое и романтическое, – стремление оставаться вне своего произведения или же сливаться с ним. Первая установка была особенно присуща «старинным» писателям: они «готовы были скромно считать себя лишь рассказчиком материала, вовне данного, который нужно только возможно складнее расположить, возможно явственнее показать»[330]. Новые же, романтические рассказчики не доверяют материалу, нарушают его естественное развитие, забегают вперед и т. д.

Сходную модель исторической судьбы повествования предлагал Вальтер Беньямин. Его статья «Рассказчик» очень богата идеями; здесь нас интересует только проводимое в ней различие между чистым рассказом и современным нарративным сообщением, которое Беньямин называет информацией (в газетно-журналистском смысле слова). Историческая эволюция ведет прочь от чистого рассказа: раньше истории рассказывались сами собой, сегодня же это стало трудным делом, и с ним мало кто справляется. «Мы все реже встречаемся с людьми, которые в состоянии что-то толком рассказывать»[331]. Фронтовики Первой мировой войны были неспособны поведать о своем военном опыте; и вообще сегодня мы редко оказываемся в житейской ситуации, где рассказывается история в чистом виде – отрешенно, без заботы об убедительности, о самовыражении и т. д. Чистый рассказ обычно сообщает о событиях, происходивших далеко и / или давно, обладающих авторитетом независимо от возможности их проверить; напротив, в информации важны источники фактов и оценка их достоверности. В чистом рассказе события довлеют себе, мы усваиваем их не только без проверки, но и без интерпретации, не пытаемся искать за ними что-то иное – систему документальных источников или систему морально-психологических представлений, обеспечивающих правдоподобие истории. Оттого в таких повествованиях легко переплетаются «реальные» и «чудесные» происшествия, самые невероятные истории рассказываются так же, как и заурядные бытовые анекдоты. Рассказчик не выражает собственных эмоций и не анализирует чужих, а герои совершают непредсказуемые, парадоксальные поступки.

Непредсказуемость поступка, не соответствующего своим мотивам и обстоятельствам, составляет характерный признак психологического повествования[332]. Психологизм в рассказе возникает не тогда, когда переживающий горе персонаж плачет, а когда от горя он начинает, например, хохотать; и психологический анализ как раз призван объяснить, редуцировать парадоксальность такой реакции (в § 27 мы встречали сходный процесс в жизни риторических фигур). Напротив того, Вальтер Беньямин выделяет такой рассказ, где нет психологической редукции. Психологическая проза и чистое повествование различаются как нарративные режимы с объяснениями и без объяснений.

Подробнее. У Геродота («История», III, 14) египетский царь Псамменит, побежденный и плененный Камбисом, молча глядит на позор и гибель своих детей, но неожиданно начинает плакать при виде «одного из старых застольных друзей», оказавшегося в нищете. «Геродот ничего не объясняет, – комментирует Беньямин. – Его сообщение очень скупо. Поэтому данная история из времен Древнего Египта способна спустя тысячелетия вызывать у нас удивление и размышление»[333]. Доказательством тому «Опыты» Монтеня (I, II), который, приведя рассказ Геродота, начинает гадать, почему пленный царь реагировал столь странным образом. Беньямин излагает обоих авторов по памяти: на самом деле Геродот тоже объяснял поведение Псамменита (приводя его же собственные слова), и именно это объяснение повторил за ним Монтень, далеко не столь подробно, как изложено в статье Беньямина. Ненамеренно искажая тексты, последний стремится резче противопоставить два идеальных типа повествования – простое сообщение фактов без всяких комментариев и психологизирующий рассказ, где одно объяснение громоздится на другое.

Важным свойством чистого рассказа является его устная воспроизводимость, то есть такое повествование функционально сближается с фольклорным, слушатель которого в дальнейшем сам становится рассказчиком:

И чем естественней рассказчик удерживается от психологической детализации, тем выше их [рассказываемых им историй] шансы на место в памяти слушающего, тем совершеннее они связываются с его собственным опытом, тем с большим желанием он рано или поздно перескажет их другим[334].

Исследователи интертекстуальности и бродячих сюжетов знают, что чаще всего мигрируют самые простые, «голые» сюжеты, которые легко вписываются в новые структуры, становятся предметом новых художественных обработок, профессиональных и любительских. Иначе обстоит дело с сюжетами современной литературы: они почти никогда не заимствуются целиком, только отдельными эпизодами. Прочитав современный роман, мы не станем пересказывать его друзьям и знакомым, скорее мы посоветуем им прочесть его самим; так поступает и газетная критика, рекомендуя публике новую книгу, но избегая излагать ее сюжет (применительно к кинофильмам это называется «спойлерами»). Пересказать роман было бы слишком трудно – пришлось бы, не путаясь, изложить все сложные мотивировки фабулы, – а главное, неловко и неуместно: эта история уже однажды зафиксирована в печати, и ее незачем возвращать в оборот вариативных пересказов. Пережитком старинного чистого рассказа в наши дни, по-видимому, является комический анекдот, который тоже охотно повторяют (нередко с вариациями) и из которого тоже исключены объяснения: растолковывать анекдот значит загубить его.

Таким образом, старинный рассказ функционально отличен от современного. Типичная его функция – давать жизненные советы (сказка как урок), тогда как сегодня даже анекдоты выполняют иные функции – чаще всего провокативные (в сексуальном, политическом плане и т. д.). Старинный рассказ обращен к памяти, служит для запоминания; для нас же эта мнемоническая функция затемняется массовой практикой современного повествования, которое не требуется запоминать: при необходимости книгу всегда можно перечитать. Чистый рассказ – механизм увековечения событий, заслуживающих памяти сами по себе, в силу внутренней ценности; а увековечить – значит спасти от забвения, от смерти. Такой рассказ ведется не о чем угодно, а о смерти или по крайней мере ввиду смерти, перед лицом смерти, убивающей людей и стирающей память; акт повествования служит именно для сопротивления смерти (Шехерезада). Подобно романтической теории жанра (см. § 19), беньяминовская теория повествования исходит из принципа солидарности темы и конструкции; чем свободнее повествование от внешних мотивировок, тем четче проступает в нем экзистенциальное содержание – близость человека к смерти.

Наконец, старинный рассказ и современный роман задают разный статус героя, о котором идет речь: в первом случае он лишь иллюстрация некоторой типичной истории, во втором – носитель уникальной и весомой судьбы, единственно интересующей читателя: «Здесь – „смысл жизни“, там – „мораль истории“; роман и рассказывание стоят друг напротив друга, держа свои лозунги…»[335] Мораль, например басенная, внеположна собственно рассказу, не требует читательской вовлеченности и сопереживания. Напротив того, судьба современного литературного героя волнует и «благодаря пламени, ее поглощающему, сообщает нам некое тепло, которое нам никогда не добыть из нашей собственной судьбы»[336]. Романное повествование о ней не поучает, а согревает нас; нам холодно в своей жизни, и мы греемся от чужой смерти, чужой судьбы.

Оппозицию, намеченную Вальтером Беньямином, спустя несколько лет разрабатывал и Михаил Бахтин, формулируя ее как жанровую оппозицию эпоса и романа. Эти два нарративных жанра различаются, по его мысли, отдаленным или, наоборот, близким положением рассказчика по отношению к излагаемым событиям: «эпический мир отделен от современности, т. е. от времени певца (автора) и его слушателей, абсолютной эпической дистанцией»[337]; напротив того, «роман с самого начала строился не в далевом образе абсолютного прошлого, а в зоне непосредственного контакта с ‹…› неготовой действительностью»[338]. Об эпических событиях повествуют издалека, о романных – вблизи, как будто они произошли только сейчас; одним из следствий такого «непосредственного контакта» может быть и отмеченная Беньямином возможность для читателя «согреться» от сопереживания героям. Оппозиция эпоса и романа опирается на грамматику: в ряде языков имеется специальное грамматическое время (например, греческий аорист) для рассказывания историй, не связанных с моментом повествования, о событиях, которые не затрагивают нас напрямую; в противном случае используются другие глагольные времена, например перфект. Понятие рассказа по Беньямину шире, чем понятие эпоса по Бахтину: оно может включать в себя даже сказовые повести современного писателя Лескова. Кроме того, Беньямин, в отличие от русского теоретика, не связывает такой рассказ с изложением основополагающих событий и утверждением вневременных ценностей, а переход от старинного рассказа к роману неявно оценивает как упадок, тогда как Бахтин видит в этом прогресс, развитие диалогических отношений между героями событий и рассказчиком / слушателем. Диалогические отношения, собственно, и проявляются в психологических и иных мотивировках фабулы: художественная коммуникация строится как неявный обмен вопросами и ответами, и разные участники могут давать разные ответы на один вопрос, по-разному объяснять одни и те же факты.

Проблемой происхождения наррации и первозданной формы рассказа занималась также Ольга Фрейденберг. Подобно Беньямину (их тексты появились независимо друг от друга в одном и том же 1936 году), она отмечает магическую функцию древнего рассказа, служившего оберегом от смерти: «акт рассказывания, акт произношения слов осмыслялся как новое сияние света и преодоление мрака, позднее смерти»[339], что проявлялось в обычаях вечерних посиделок со «страшными рассказами», а также в легендах о рассказах, которыми задерживают, предотвращают смерть (сказки Шехерезады). Для первобытного сознания рассказ подобен жертвенному животному, его можно принести на алтарь божества, как поступает в конце своих приключений герой апулеевского «Золотого осла». Таким функциональным статусом древнего рассказа определяется его место в тексте:

В противоположность нашему рассказу античный рассказ имел в композиции произведения свое определенное структурное место. Он никогда не начинал произведения, никогда не стоял в его конце. Место его – в середине общей повествовательной композиции, внутри анарративной части[340].

Если в современном романе повествование самостоятельно, служит общей рамкой, в которую включаются отдельные ненарративные сегменты (описания, лирические отступления и т. д.), то в древнейшей словесности, утверждает Фрейденберг, дело обстояло наоборот: наррация образует частный, подчиненный момент более общего ненарративного словесного комплекса; такая структура была затем кодифицирована в структуре риторической речи, где термином narratio обозначалось изложение событий дела (например, судебного), в отличие от обсуждения доказательств и оценки действий участников. Сходным образом функционируют и мифы, время от времени излагаемые Сократом в диалогах Платона: они образуют инородную вставку в развитии рассуждений, знаменующую пределы логоса. Когда философ не может больше философствовать, он начинает рассказывать.

Помещенные в плотную рамку слов и ритуальных действий, древний рассказ, его события и герои овеществляются, становятся пассивными объектами деятельности рассказчика. Грамматической моделью такого отношения может служить конструкция accusativus cum infinitivo, буквально говорящая что-то вроде «я вижу тебя делать нечто». Овеществление влечет за собой и онтологическое умаление: то, о чем рассказывают, принижено в бытийном плане, это некоторая фикция, существенная лишь своей «моралью», или же вещее (сно)видение, проекция будущих или былых реальных событий.

Нарративная модель, предложенная Ольгой Фрейденберг, может показаться странной, ею, например, явно не описывается античный эпос: в самом деле, гомеровские поэмы никому не преподносятся и не посвящаются, начинаются in medias res и не занимают срединного композиционного положения в каком-то более обширном тексте. Действительно, Фрейденберг неявно выводит эпос за рамки «наррации», так как в нем нет рассказчика. Эпос не повествуется никем, в нем бывают только вторичные рассказчики вставных историй, например Одиссей, излагающий свои приключения на пиру у феакийцев. Напротив того, для Фрейденберг, как и для Беньямина, наррация всегда исходит от кого-то. Для нее это принципиально зависимый, подчиненный вид словесности, который лишь в позднюю эпоху, начиная с эллинизма, обособляется, порождая «античный роман», события которого связаны между собой каузальными мотивировками, как и в современной нарративной литературе.

Четыре рассмотренных выше теоретика, один немецкий и три русских, расходятся в частных моментах, но сходятся в общей установке на историко-типологическое определение рассказа, стремятся реконструировать его средствами исторической поэтики. Предлагаемая ими историко-эстетическая оппозиция «чистого» и «мотивированного» рассказа коррелирует с концептуальными построениями, выработанными в формалистической и структуральной поэтике, прежде всего с оппозицией сюжета и фабулы (см. о ней ниже, в § 30). Концепции «чистого рассказа» фактически направлены на то, чтобы очистить фабулу от сюжетных деформаций и выделить ее как самостоятельную инстанцию в процессе художественного творчества. Когда Грифцов и Беньямин реконструируют скромную позицию рассказчика, доверяющего своему материалу и не пытающегося его искусственно трансформировать, они имеют в виду фабулу (даже в буквальном смысле этого слова, связанного с латинским глаголом fabulare, «рассказывать»). Фрейденберг тоже сохраняет общую логику этого концептуального противопоставления, только называет «фабулой», наоборот, усложненное и снабженное объяснениями литературное повествование; такие странные взаимообращения терминов «сюжет» и «фабула» не раз встречались в советской критике 1920–1930-х годов. Дальше всех отстоит от концепции сюжета и фабулы Бахтин; критика этих категорий формализма была еще ранее изложена в книге Павла Медведева «Формальный метод в литературоведении», где эти категории были отнесены не к акту повествования как таковому, а к ментальному акту осмысления реальности; в результате они сливаются в единый «конструктивный элемент»:

Как фабула этот элемент определяется в направлении к полюсу тематического единства завершаемой действительности, как сюжет – в направлении к полюсу завершающей реальной действительности произведения[341].

Тем любопытнее, что позднее, разграничивая эпос и роман, Бахтин по крайней мере частично возвращается к оппозиции эпического чистого рассказа, опирающегося прежде всего на фабульный материал, и романического повествования, акцентирующего диалогическое взаимодействие современного автора с героями былых событий, то есть сюжетную обработку фабулы.

Эти корреляции говорят о том, что перед нами фундаментальная проблема теории, к которой с разных сторон подступаются теоретики различного толка. Можно еще напомнить, что, по мысли Пьера Бурдье, поиски «чистых» типов художественного творчества, освобожденных от внешних, в частности идеологических, мотивировок, характерны для эпохи автономизации литературного поля (см. § 13); то есть развитие теории литературы в очередной раз оказывается откликом на новые исторические запросы самой литературы.

§ 29. Действие и смысл

Если от историко-типологических построений обратиться к анализу общих, вневременных форм, то рассмотренная выше оппозиция имеет своим соответствием различение двух компонентов повествования, которое наметил еще Аристотель. С одной стороны, рассказ излагает события, с другой стороны – сообщает знания; в терминах Аристотеля эти его составляющие называются mythos и dianoia, в переводе М. Л. Гаспарова – «сказание» и «мысль». В принципе это можно было бы понимать как разграничение актуально наличествующего «слова» и виртуально подразумеваемой «идеи», но Аристотель в сохранившейся части его «Поэтики» конкретно рассматривает преимущественно драматическую, а не собственно нарративную литературу, и mythos обозначает у него «сочетание событий» или «склад событий»[342], а dianoia – речи действующих лиц, каковые должны соответствовать их характерам[343]. В этом смысле его понятийная оппозиция лучше всего иллюстрируется современной практикой кинопроизводства, особенно голливудского, когда два разных человека могут сочинять один – «сценарий» фильма, а другой – его «диалоги».

В XX веке аристотелевские термины получили расширительный смысл: так, Нортроп Фрай объясняет понятие dianoia как «вдохновляющую мысль» художественного произведения и далее уточняет, что mythos и dianoiaпредставляют собой ответы на вопросы «Что произойдет в это истории?» и «Что значит эта история?»[344]. Фактически он перетолковывает термины Аристотеля согласно двум параметрам понятия, различающимся в логике, – объему и содержанию. Любое понятие определяется, с одной стороны, набором фактов, которые им покрываются, а с другой стороны, смыслом, который оно несет; объем понятия – это его горизонтальное измерение, описание вширь, а содержание понятия – вертикальное измерение, описание вглубь. Так и mythos, по Фраю, – это экстенсиональный объем повествовательных событий, а dianoia – их интенсиональное содержание. Конечно, события в нарративном тексте – не совсем то же самое, что факты, охватываемые понятием: они образуют не просто множество, но и связную последовательность во времени – «историю»; зато смысл понятия и смысл текста мало чем различаются по природе.

Возможно еще более современное толкование аристотелевских категорий, опирающееся на теорию речевых актов (см. § 12): mythos характеризует повествовательный текст в его констативном аспекте (изложение событий, которое может быть более или менее верным), а dianoia – его перформативную, иллокутивную функцию, то есть действие, которое он осуществляет и которое может быть только успешным или неуспешным. Его содержание, вообще говоря, не исчерпывается одним лишь действием «повествовать» – оно может также «убеждать», «поучать», «разоблачать» и т. д.

Наконец – и это, пожалуй, перспективное понимание проблемы, – можно полагать, что и mythos и dianoia каждый по-своему осмыслены – но в разных значениях слова «смысл», которые проявляются в выражениях «смысл поступка» и «смысл знака / текста» (ср. полисемию английского и французского слова sense / sens). В одном случае смысл понимается как векторная величина, включающая необратимое направление излагаемых событий – их цели, последствия и т. д.; в другом случае – как скалярная характеристика, приписываемая им во вневременном, обратимом пространстве эйдосов.

Подробнее. Подобно тексту, действие или поступок обладают осмысленностью, и в обоих случаях смысл отделен от непосредственно совершающегося события, может сообщаться ему задним числом, в ходе текстуальной интерпретации и / или практического развития. Поль Рикёр выделил несколько структурных сходств между ними: текст и действие всегда материально выражены, не могут оставаться чисто ментальными фактами; они автономны от собственного автора (мы не знаем, «как слово наше отзовется» и какие отдаленные последствия будет иметь наш поступок); они преодолевают непосредственную ситуацию, в которой были высказаны / осуществлены (их смысл может жить своей жизнью в дальнейшем); они адресованы бесконечному числу потенциальных «читателей» (интерпретаторов, продолжателей)[345]. История человеческих действий представляет собой историю «практического понимания»[346], практического осмысления совершившихся ранее событий посредством новых поступков. В монографии «Время и рассказ» (1983) Рикёр обосновывает внутреннюю осмысленность событий, излагаемых в повествовании: они взаимно «интерпретируют» друг друга еще до акта повествования о них и независимо от него. Смысловой обмен между текстами и поступками не отменяет, однако, различия между ними; это особенно относится к художественным текстам, которые, в отличие от поступков, не направлены ни к какой внешней цели, соответственно и смысл их имеет иную природу.

Для теории литературы особенно любопытны некоторые элементарные жанры – их можно назвать парадиегетическими, не-совсем-повествовательными, – где эти два аспекта или компонента повествования отчетливо разделены. Одну группу таких текстов образуют гномические, поучительные жанры. Так, классическая басня разделяется на два синтагматических отрезка: историю и мораль. Мораль басни – это ее dianoia, вынесенная за рамки собственно рассказа; в большинстве других жанров она коэкстенсивна рассказу, здесь же изолирована от него. Правда, именно поэтому басенная мораль, с одной стороны, часто выглядит произвольной (из одной истории можно вывести разные морали), а с другой стороны, в ее собственной формулировке обнаруживается скрытая повествовательность, то есть басня фактически составляется из двух повествований – развернутого (истории) и редуцированного (морали). Например, мораль басни Крылова «Волк и ягненок» – «У сильного всегда бессильный виноват» – на первый взгляд, носит абстрактно-логический характер, формулирует некое общее правило; но на самом деле в ней (как и в морали исходной басни Лафонтена – «La raison du plus fort est toujours la meilleure») спрятано сообщение об имплицитном речевом акте, и она расшифровывается не как «если есть сильный и бессильный, то второй всегда виноват перед первым», а как «если есть сильный и бессильный, то сильный всегда объявляет бессильного виноватым». Текст морали нарративизируется, расслаивается по субъектам высказывания и фактически представляет собой зачаток словопрения сильного с бессильным, спора о том, является ли бессильный виноватым, – то есть ровно того самого, что и излагается в басенной истории. Получается, что мораль басни – это не более или менее адекватный логический вывод из истории, но ее квазинарративное резюме.

Другим примером могут служить пословицы, функционально и генетически сближающиеся с баснями в общем ряду гномических форм. Многие из них по отдельности содержат в себе имплицитные микроистории («Не рой другому яму – сам в нее попадешь»), но все вместе они образуют корпус сентенций, систематизирующих моральные качества и типы правильного и неправильного поведения.

Подробнее. Возможны еще и другие, порой весьма парадоксальные примеры такого рода из числа систематических нормативных жанров. Карлхайнц Штирле показал нарративную подкладку в таком тексте, как статья уголовного кодекса: в ней сначала дается описание преступного деяния с определением его квалифицирующих признаков, а затем указывается мера наказания. Тем самым в минимальном и обобщенном виде излагается целая история, чуть ли не «Преступление и наказание» в миниатюре, причем в ней содержится еще и имплицитная третья часть между двумя частями статьи – судебный процесс, для которого и написан кодекс[347].

В таких микронарративах редуцирован, угнетен mythos, и все видимое содержание текста представляет собой dianoia. Их можно обозначить общим термином exempla: так в средневековой риторике назывались поучительные «примеры», которые оратору, скажем проповеднику, следовало вставлять в свою речь для иллюстрации общих тезисов; сходную по устройству вставную форму «наррации» исследовала Ольга Фрейденберг, и эта форма весьма распространена в традиционной словесности. По словам К. Штирле, «еxemplum является формой экспансии и редукции одновременно»[348], он развертывает сентенцию в историю и свертывает историю до сентенции (кстати, одно из значений слова sententia – судебный приговор). С одной стороны, он повествователен, а с другой стороны, абстрактен: в басне, не говоря уже о статье уголовного кодекса, может не быть имен собственных, в них излагаются не столько имевшие место, сколько возможные события. Exempla представляют собой промежуточную форму между двумя типами текстов – нарративным и систематическим, между рассказом о событиях и таксономией вещей, между повествованием и описью. Уголовный кодекс соединяет в себе эти два признака: взятый в целом, он классифицирует уголовно наказуемые деяния, а отдельные его статьи излагают их вкратце как квазиистории.

Семиотический механизм, сходный с exempla, работает и в крупных текстах – таких, как старинная историография. Средневековый хронист или ранненовоевропейский историк отбирают события по их нравственной значимости, сообщают о них постольку, поскольку они иллюстрируют те или иные моральные категории (чудесное избавление, преступление, наказание, бедствие по воле божьей и т. д.). Все прочее отбрасывается как несущественное – отчего летописец и может написать, что в некотором году вообще «не было никаких событий», то есть не случилось ничего поучительного, отсылающего к вечным ценностям морали. В результате исторические события, хоть и точно датированные, на самом деле повторяются, воспроизводя один и тот же набор протособытий: все преступления повторяют преступление Каина и т. д. Именно такая до-современная «история», функционально сходная с баснями как наставница жизни, magistra vitae, как корпус поучительных примеров, подразумевается в строках из уже цитированной выше басни Крылова: «Тому в Истории мы тьму примеров слышим ‹…› а вот о том как в Баснях говорят». Напротив того, современная историография, сделавшись научной, отказывается от дидактической апелляции к предзаданным смыслам (это в ней осуждается как идеологическая предвзятость); вместо парадигматики вечных образцов она развертывает синтагматику бес-примерных, беспрецедентных, ничего не повторяющих исторических перемен[349].

§ 30. История и сюжет

Итак, в повествовании есть две составные части – собственно событийная последовательность и осмысляющее ее нарративное знание. Их двойственность затрудняет формальную дефиницию повествования. В самом деле, что это такое – повествование, рассказ?

Вольф Шмид различает два исторически сменяющих друг друга определения – «классическое» и «структуралистское». Согласно первому из них, «основным признаком повествовательного произведения является присутствие ‹…› посредника между автором и повествуемым миром» (мы уже встречали такое определение в § 19, в аристотелевской классификации видов мимесиса); согласно второму, повествовательные тексты «излагают, обладая на уровне изображения мира темпоральной структурой, некую историю». Для первого определения «решающим в повествовании является ‹…› признак структуры коммуникации», для второго – «признак структуры самого повествуемого»[350].

Ни одно из этих двух определений не описывает точно множество текстов, которые мы на практике признаем повествовательными. Центральным элементом первого определения является рассказчик – лицо, которое стоит между изображаемым миром и слушателями / читателями. Но его присутствия еще недостаточно, чтобы текст был повествовательным: рассказчик не всегда излагает события, он может также описывать внешность людей, пейзажи, может высказывать общие соображения. Что же касается «структуралистского» определения – «изложение истории», – то оно тоже, по-видимому, подходит не обязательно к нарративным текстам: еще Аристотель различал повествовательную и подражательную репрезентацию событий (диегезис и мимесис); последняя может осуществляться не только в форме речи (как происходит при подражании событиям-словам – высказываниям, речевым актам, в нашей современной терминологии), но и в форме театральной игры, киносъемки или даже неподвижных визуальных изображений: рисунка, скульптуры и т. д. Она совпадает с повествованием по своему материалу, сообщая нам некоторую «историю» (в таком смысле теория кино пользуется понятием «диегезис» – буквально «повествование», – обозначающим сюжет фильма и изображаемый в нем материальный мир), но форма ее не диегетическая, а миметическая. Для более точного определения повествования следует как-то отличить просто «репрезентацию» от «изложения» – для чего, скорее всего, придется-таки вернуться к определению через структуру коммуникации и толковать «изложение» как речь, которую ведет рассказчик.

Таким образом, два определения повествования приходится не разделять, а соединять; заключенные в них условия нарративности – событийность (образующая mythos) и акт рассказа (в ходе которого рассказчик осмысляет события, сообщает им dianoia) – должны находиться в отношении не дизъюнкции, а конъюнкции.

Для лучшего понимания этой проблемы следует вникнуть в понятие история, содержащееся в одном из двух определений.

Слово «история» обладает характерной двузначностью: это и ряд особым образом упорядоченных событий («случилась такая история»), и особый вид знания и сообщения о событиях («войти в историю»); по-латыни эти значения различаются как res gestae и historia rerum gestarum. Предполагается, что в самой структуре реальных или вымышленных событий «истории» должно содержаться организующее, осмысляющее начало, которое определяет их нарративную природу. События в «истории» примыкают друг к другу во времени, иногда даже включаются одно в другое (одно действие может быть частью другого: битва – часть войны), но они соотносятся не только хронологически, а еще и как-то иначе.

Специфику этого их соотношения выясняет Артур Данто, исследуя исторический (а не литературный) нарративный дискурс в его отличии от хроникального, летописного – то есть одного из видов парадиегетического дискурса, о котором уже говорилось выше. Если представить себе «идеального хрониста», абсолютно достоверно знающего все совершающиеся события и немедленно и точно фиксирующего их в своей летописи, то он отличается от историка тем, что не знает будущего, того, что случится дальше. Историк может написать «в 1618 году началась Тридцатилетняя война», а хронист не может, так как еще не знает, сколько продлится война и как ее назовут потомки. Отсюда Данто делает вывод, что историк повествует, а хронист нет. Оба они рассказывают о событиях, часто об одних и тех же, оба служат посредниками между миром этих событий и миром своих читателей, оба излагают происходящее в хронологической последовательности – но один лишь историк является повествователем, потому что может мысленно забегать вперед, потому что для него на всех событиях как бы навешены таблички «продолжение следует». И Данто так определяет «нарративные предложения» (предложения в смысле логических пропозиций, каждая из которых может выражаться несколькими или даже многими грамматическими фразами): «Наиболее общая их особенность состоит в том, что они содержат ссылку по крайней мере на два разделенных во времени события, хотя описывают только более раннее из этих двух событий»[351]. Два события, о которых здесь идет речь, – это не повествуемое событие в прошлом и акт рассказа о нем в настоящем, а два разных события в прошлом, отсылающих друг к другу. Говоря о «начале Тридцатилетней войны», историк фактически имеет в виду сразу и начало войны и ее конец, что и позволяет ему называть ее «Тридцатилетней»; но конец войны лишь подразумевается, остается имплицитным в высказывании о ее начале. Текст, составленный из таких предложений, определяется как повествовательный текст.

Критерий Данто позволяет отделить повествование не только от хроники – изложения реальных событий публичной жизни; он работает и на уровне событий частных и / или вымышленных. В бытовой словесной культуре есть жанры, аналогичные исторической хронике: дневники и письма. Различаясь лишь своей адресацией (обращением к самому себе или к другому человеку), они пишутся непосредственно в момент событий или по свежим воспоминаниям, привязаны к хронологии событий и складываются в кумулятивную цепь, не образуя непрерывного динамического процесса. Как и повествовательные тексты, они излагают события через посредство вполне определенного рассказчика, однако в них не соблюдается условие Данто: одно событие не отсылает к другим, будущим событиям. Эта группа хроникальных парадиегетических текстов устроена иначе, чем тексты гномического типа: если последние принципиально изъяты из хронологии, то здесь, напротив, очень важна датировка, привязка к календарю. Морис Бланшо истолковывает форму календарных констатаций в литературном дневнике как якорь, которым пишущий цепляется за надежную, позитивную повседневность, не решаясь пуститься в опасный путь собственно художественного, повествовательного письма – письма, которое «имеет дело с тем, что нельзя констатировать, что не может быть предметом констатации или отчета» и представляет собой «место намагниченности»[352]. В отличие от Данто, Бланшо исследует повествовательность с точки зрения не аналитической, а экзистенциальной философии, но его метафора «намагниченности» повествовательного текста выражает примерно ту же идею, что и критерий Данто: имплицитную отсылку предложения сразу к нескольким событиям прошлого.

Подробнее. Парадиегетические жанры тем важнее отличать от собственно повествовательных, что последние нередко маскируются под них – в формах романа-хроники, эпистолярного романа или романа-дневника, имитирующих записи, которые ведутся изо дня в день. Иногда такая имитация применяется не в художественных, а в философских текстах – например, в «Столпе и утверждении истины» Флоренского, тексте, построенном как письма безымянному другу, точные датировки которых связывают это философско-теологическое сочинение с литургическим календарем. Автору было важно – вероятно, в целях благочестивого самоумаления, христианской аскезы – представить свою теодицею в форме духовно-бытового, а не институционального текста, на полпути между настоящим трактатом и романом, не навязывая читателю ни дискурсивную, ни даже повествовательную логику.

Итак, излагаемые в повествовательном тексте события специфически интегрированы, «намагничены», связаны не простым хронологическим соположением, а имплицитными взаимными отсылками. Но природу этой связи определить нелегко, и поэтому Бланшо пользуется интуитивной метафорой «намагниченности», а Данто абстрактно постулирует двойную референцию «нарративных предложений», которая далеко не всегда так заметна в тексте, как во фразе о начале Тридцатилетней войны. Можно предположить, что такая двойная референция объективно содержится лишь в некоторых нарративных предложениях, которые подают читателю метаязыковой сигнал о необходимости читать весь текст как повествовательный (а не парадиегетический) и предполагать двойную референцию во всех остальных его сегментах.

Часто думают, что повествовательные события связаны между собой причинно-следственными отношениями; но фактически эти отношения в значительной мере иллюзорны. Причинность в повествовании – слабая, искусственно наведенная, текст не столько убеждает нас в ней, сколько внушает ее нам. Эту иллюзию отмечал Ролан Барт:

…есть все основания считать, что механизм сюжета приходит в движение именно за счет смешения временной последовательности и логического следования фактов, когда то, что случается после некоторого события, начинает восприниматься как случившееся вследствие него; в таком случае можно предположить, что сюжетные тексты возникают в результате систематически допускаемой логической ошибки, обнаруженной еще средневековыми схоластами и воплощенной в формуле post hoc, ergo propter hoc [после этого – значит, вследствие этого]; эта формула могла бы стать девизом самой Судьбы, заговорившей на языке повествовательных текстов…[353]

Функция «романического тона», то есть повествовательности, писал Барт в другом тексте, – «маскировать структуру под внешностью события»[354]. Согласно научной картине мира, каждый факт сверхдетерминирован, обусловлен целым рядом одновременно действующих причин, а в повествовании ему обычно приписывается одна-единственная, то есть многомерная каузальность подменяется однолинейной; той же иллюзией, кстати, объясняется и исторический фатализм («история не имеет сослагательного наклонения»), внушаемый чтением повествовательных сочинений на исторические темы. Нарративная логика оперирует не силлогизмами, а энтимемами – неполными силлогизмами, в которых систематически опускается бóльшая посылка: есть событие и его последствие, но недостает надежного общего правила, регулирующего их взаимосвязь. Если такие правила все-таки намечаются рассказчиком, то они смутны, часто противоречат друг другу, имеют множество исключений и вообще плохо подтверждаются ходом рассказа: «Все счастливые семьи похожи друг на друга…» – нельзя сказать, чтобы такой закон отчетливо реализовывался в «Анне Карениной». Получается квазикаузальная цепь событий, где dianoia лишь иллюзорно объясняет mythos. Опыт гадательной дешифровки таких неполных, неопределенных цепочек составляет часть нашей антропологической памяти, восходящей к самым далеким доисторическим временам; по остроумной гипотезе Карло Гинзбурга, «возможно, сама идея рассказа (как чего-то отличного от заговора, заклинания или молитвы) впервые возникла в обществе охотников, из опыта дешифровки следов»[355]. Нарративное знание – это знание предположительное, постоянно корректируемое, образующееся методом проб и ошибок без устойчивых правил и опирающееся на толкование ненадежных, неоднозначных следов, улик и симптомов; таким знанием оперируют охотник-следопыт, детектив, врач-диагност.

Подробнее. Современная теория культуры серьезно относится к такому несистематическому знанию, порождающему, например, мифические представления о судьбе того или иного народа – его происхождении, перипетиях истории, роковом предназначении. Они особенно распространены с эпохи романтизма, когда сложилась идея нации как коллективного исторического субъекта, и включаются в более общую идеологию, представляющую историю в виде борьбы добрых и злых сил (бога и дьявола, прогресса и реакции, своих и чужих, угнетенных и господствующих классов, коренного населения и инородцев и т. д.): все это смутные образы, определяемые не точным содержанием понятий, а их местом в нарративной конструкции. Такое иллюзорное знание не поддается рационализации, его можно критиковать, но не вести с ним диалог; образцом его разоблачительной критики является книга Р. Барта «Мифологии» (1957). Согласно популярной концепции «постмодерна», сегодня такие «большие нарративы» приходят в упадок и сменяются разнообразием мелких, не связанных между собой идеологических «рассказов»[356].

В русской нарратологии вместо термина «история» часто употребляется слово «сюжет», трудно переводимое на иностранные языки, хоть и заимствованное из французского. По-французски sujet – это просто тема, то, что излагается в повествовании, в неповествовательном тексте или даже изображается в невербальном произведении. Сюжет есть у картины, у трактата, а также и у романа или поэмы. Эти значения возможны и у русского слова, но в терминологическом употреблении оно получило более узкий смысл повествовательной структуры; отсюда выражение «бессюжетный (=неповествовательный) текст». Не всякие следующие одно за другим события образуют сюжет, они должны вытекать одно из другого как следствия из причин и / или оцениваться как проявления общих противоборствующих начал (например, деяния положительного героя и происки отрицательного).

В фольклористике различают кумулятивные и циклические сюжеты. Кумулятивный сюжет – это нанизывание однородных приключений без связывающего их закономерного развития, как в бытовой комической сказке, а циклический сюжет (не путать с циклизацией ряда текстов) – это связная история нарушения и восстановления равновесия, как в волшебной сказке. Структура литературного сюжета тоже может моделировать повторяющуюся ситуацию, где персонажи постоянно, в принципе бесконечно разыгрывают одни и те же роли, а может – конечную последовательность событий, вытекающих одно из другого и приводящих к финалу, иногда катастрофическому. Леонид Пинский называл первый тип сюжетом-ситуацией (пример – «Дон Кихот»), а второй – сюжетом-фабулой (пример – «Гамлет»)[357]. Они соответствуют двум измерениям повествовательной конструкции: структуре событий и структуре персонажей и их функций. Сюжет-фабула интегрирован горизонтально, переживается как «биография» или «судьба» героев, а сюжет-ситуация – вертикально, как варьирование одной парадигмы, которую часто можно резюмировать каким-нибудь поучительным изречением наподобие пословицы или басенной морали; например, большинство приключений Дон Кихота иллюстрируют фольклорную по происхождению максиму, увековеченную в стихах Маршака: «Что ни делает дурак, все он делает не так».

Эти два измерения повествовательной конструкции породили два конкурирующих подхода к описанию сюжета – риторический и реалистический[358]. Риторическое описание дедуктивно, идет от повествования как целого к отдельным событиям, а реалистическое индуктивно – от отдельных событий к повествованию как целому. В первом случае исходным является понятие о языке, во втором – понятие события как факта человеческого опыта. Основателем реалистической нарратологии в России был Александр Веселовский, который рассматривал сюжет как «комплекс мотивов», а мотив определял как «простейшую повествовательную единицу, образно ответившую на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения»[359]; это значит, что мотив-событие первичнее сюжета-структуры. Такая концепция, предполагающая внешнюю (хотя бы вымышленную) «реальность», которая отражается в искусстве, до сих пор влиятельна в русской теории литературы, в отличие от других научных традиций.

Риторическая нарратология получила сильный импульс благодаря теориям русской формальной школы, особенно благодаря введенному ею различению в повествовательных текстах фабулы и сюжета. Фабула определялась формалистами либо в общеэстетическом духе, как «материал для сюжетного оформления»[360], либо в узкотехническом, как хронологический порядок излагаемых событий (фабула), в отличие от порядка их изложения в рассказе (сюжета): «Кратко выражаясь – фабула это то, „что было на самом деле“, сюжет – то, „как узнал об этом читатель“»[361]. Работая с фабулой как материалом, писатель может сильно деформировать ее строй в сюжетной конструкции: начинать рассказ с конца, скрывать важные звенья событийной цепи и т. д. Эта концепция сильна тем, что деформация или трансформация фабулы сюжетом включается в общую динамическую модель творчества как свободной перекомбинации, которой писатель подвергает материал; последним могут служить не обязательно реальные события (для документально-исторических повествований), но и прежние текстуальные шаблоны (например, мифы или литературные «бродячие сюжеты»).

В современной теории термины «сюжет» и «фабула» редко употребляются в строгой концептуальной оппозиции, но идея их разграничения была усвоена и обогащена структуральной поэтикой 1960-х годов. Ролан Барт, опираясь на идеи Ц. Тодорова и Э. Бенвениста, разграничил в повествовательных предложениях уровни истории и дискурса (речи)[362]. Тем самым два определения повествования – через структуру повествуемого (историю) и акт повествования (дискурс) оказались включены в структуру повествовательного текста как две его неотъемлемые одна от другой взаимодействующие инстанции, соотносимые с аристотелевским различением mythos и dianoia.

§ 31. Открытый и закрытый рассказ

Согласно Аристотелю, сказание (mythos, сюжет) должно обладать известной целостностью, «а целое есть то, что имеет начало, середину и конец ‹…›. Итак, нужно, чтобы хорошо сложенные сказания не начинались откуда попало и не кончались где попало, а соответствовали бы сказанным понятиям»[363]. Сказание должно также иметь достаточный объем, «внутри которого при непрерывном следовании [событий] по вероятности или необходимости происходит перелом от несчастья к счастью или от счастья к несчастью»[364].

Здесь поставлен вопрос о синтагматической структуре повествовательного или драматического сюжета. Аристотелю важна ограниченность его объема – именно поэтому он дает специальные дефиниции очевидным, казалось бы, понятиям начала и конца: «Начало есть то, что само не следует необходимо за чем-то другим, а, [напротив], за ним естественно существует или возникает что-то другое. Конец, наоборот, есть то, что само естественно следует за чем-то по необходимости или по большей части, а за ним не следует ничего другого»[365]. Эта озабоченность конечным, ограниченным характером сюжета могла объясняться тем, что Аристотель стремился отделить литературное сказание (mythos) от мифа (mythos), который как раз не имел настоящего начала и конца. Он описывает не стихийно сложившиеся древние предания, а новое, окультуренное состояние мифа, нарезанного на сегменты конечной протяженности. Современные теоретики полагают, что первообразный миф вообще недоступен нам как таковой, мы имеем к нему доступ лишь через вторичные переработки, переводы на неадекватные ему языки, через культурную «работу с мифом»[366].

Проблема мифа чрезвычайно сложна и выходит за пределы наших задач, даже если иметь в виду только использование мифа в литературе, или даже только в литературе Нового времени[367]. Здесь мы ограничимся вопросом о повествовательных возможностях и функциях мифа.

Юрий Лотман попытался реконструировать гипотетический генезис литературного сюжета, выделив в исходной досюжетной ситуации культуры два типа текстов. «В центре культурного массива располагается мифопорождающее текстовое устройство»[368], создающее тексты без начала и конца, которые синхронизированы с циклическими процессами смены сезонов, времени суток и т. д. и не сообщают ничего неизвестного, зато обеспечивают непрерывность течения этих процессов через безличный ритуал. Они устанавливают норму, служат для классификации, упорядочения мира; говоря о бесконечно повторяющихся явлениях, они лишены сюжета, время в них стоит или вращается на одном месте. В них действует тенденция к отождествлению различных персонажей: ночь, смерть, зима отождествляются не как условные фигуры, а как разные ипостаси, разные имена для одного и того же (ср. концепцию древней метафоры у О. Фрейденберг, § 27); поэтому фактически не бывает и конфликта – разные персонажи сливаются воедино и не могут конфликтовать друг с другом. Входя в состав синкретического, вербально-акционального знакового комплекса, такие тексты неразрывно связаны с ритуальным действом, и их можно рассказывать лишь в ходе обряда – вне обряда это будет профанацией мифа, который при таком «неправильном» рассказе как раз и превращается в десакрализованный сюжет.

На профанной периферии культуры (обычное для Лотмана членение культуры на центр и периферию, развивающее тыняновскую концепцию литературного факта; см. § 10) располагается второе «текстопорождающее устройство, организованное в соответствии с линейным временным движением и фиксирующее не закономерности, а аномалии»[369]. Оно порождает сообщения о новостях и случайных эксцессах, добавляющие интересные подробности к общему принципу; Лотман обозначает их термином анекдоты. В отличие от мифа, анекдот не бывает рассказом о жизни богов – если такие анекдоты появляются, то это знак расстройства и упадка религиозности. Анекдотическое повествование изолированно, не повторяется даже при сходстве событий, всегда единично. Его события отделены от аудитории, к которой обращается рассказ: если в мифе микрокосм и макрокосм отождествляются и потому миф всегда говорит «обо мне», то анекдот толкует «о другом».

Подробнее. Слово «анекдот» употребляется у Лотмана не в смысле комического рассказа в современном фольклоре, а в более старинном значении – любопытной «историйки». Анекдот – минимально краткое повествование, в нем нет «объема», которого требовал Аристотель от сюжетных сказаний. Он образует третий вид парадиегетических жанров, наряду с гномическими и хроникальными, – именно анекдотические. Сегодня он представлен некоторыми жанрами журналистики, например короткими заметками под рубрикой «происшествия». Ролан Барт выделял в таких текстах мотивы странных совпадений, повторений, сближения далеких друг от друга элементов (грабители перепугались, внезапно встретившись с другим грабителем; одну и ту же драгоценность украли три раза; исландские рыбаки выловили в море корову), которые обычно выносятся в заголовок заметки, резюмирующий ее содержание; собственно, и сам Барт анализирует не столько тексты заметок, сколько эти заголовки-резюме. Такие «курьезные» случаи оторваны от какого-либо широкого контекста (моралистического, социально-политического), который помогал бы их осмыслить; их парадоксальный mythos смутно намекает на некий высший промысел – «за хроникой происшествий бродит тень божества»[370], – но эта божественная dianoia непостижима и лишь волнует читателя своим отсутствием, чем, собственно, лотмановский «анекдот» и отличается от «мифа».

Миф и анекдот, по Лотману, – это два досюжетных элемента словесной культуры. Для появления сюжетного повествования необходимо было снять, нейтрализовать их оппозицию. Сюжетное повествование представляет собой синтез повторяющего сам себя мифа и уникально-точечного анекдота. Для синтагматики повествовательного сюжета особенно важна развертка и дифференциация изначально единых мифических персонажей, например их удвоение – в фигурах близнецов, двойников и т. д., которые в мифе были бы разными ипостасями одного лица.

Подробнее. В своей концепции сюжета Лотман опирался на антропологическую теорию мифа, предложенную Клодом Леви-Строссом:

Мы будем рассматривать миф так, как если бы он представлял собой оркестровую партитуру, переписанную несведущим любителем, линейка за линейкой, в виде непрерывной мелодической последовательности; мы же постараемся восстановить его первоначальную аранжировку[371].

При нормальной записи ноты партитуры фиксируют одну и ту же музыкальную мелодию, разложенную по разным инструментальным партиям «в столбик», одна под другой, то есть у этой записи двумерная, линейно-многослойная структура; как музыкальные ноты на одной вертикальной линии в этой записи образуют один аккорд, так и сходные мифологические мотивы составляют один обобщенный мотив, но его элементы развернуты по горизонтали, в синтагме сказания. Сопоставляя обработанные, литературно зафиксированные мифы и мифы бесписьменных первобытных народов, Леви-Стросс показывает, что их эпизоды повторяют друг друга как вариации одной той же синтагмы и разрабатывают одну и ту же семантическую оппозицию. Так, в фиванском цикле греческих мифов это вопрос о происхождении человека: возникает ли человек хтонически, из земли, или же рождается подобно животным? По ходу развертывания мифологического предания то один, то другой член этой оппозиции усиливается или ослабляется: из посеянных Кадмом зубов дракона вырастают из земли вооруженные воины; люди то чудовищно гипертрофируют свои родственные связи, то преступно отрицают их (Эдип убивает отца и женится на матери, раздор и война братьев сменяются сестринским подвигом Антигоны, которая в конце концов гибнет, заживо похороненная в земле); ту же семантику заключают некоторые имена персонажей («Эдип» значит «пухлоногий», прикованный к земле хромец). Семантический анализ Леви-Стросса позволяет распознать не только формальное сходство разных преданий, которое замечали и до него, но также базовую семантическую оппозицию, которая в них варьируется и развивается по пути последовательной медиации – ослабления остроты противоречия. В первоначальных эпизодах мифа два члена оппозиции непримиримы, а затем через преступления, искупления и подвиги их противоречие постепенно сглаживается, происходит обмен признаками. Таким образом, миф по Леви-Строссу – не статичный механизм самоповторения, твердящий одно и то же, но необратимое движение вперед по пути медиации.

Понимаемый в таком динамическом смысле, миф движется к самопреодолению – его разные «музыкальные партии» развертываются в цепочку, структурируемую процессом медиации, и в итоге образуют замкнутый литературный сюжет. В этой точке и берет его Лотман. Центральное «мифопорождающее устройство» культуры было целостным пространственным образованием, которое теперь преобразуется в дискретную линейную структуру и тем самым сближается с дискретными периферийными текстами культуры – анекдотами. «…Центральная сфера культуры строится по принципу интегрированного структурного целого – фразы, периферийная организуется как кумулятивная цепочка, образуемая простым присоединением структурно самостоятельных единиц»[372]. На литературной стадии культуры происходит «перевод мифологического текста в линейное повествование»[373] и возникает сюжет как закрытая, неповторяющаяся синтагма. Определяющим фактором этого преобразования является возникновение в тексте начала и конца (ср. различение закрытого и открытого текста в статье Лотмана «Риторика» и его значение для теории жанра – § 9, 20).

Говоря о «фразовом» и «кумулятивном» построении сюжета, Лотман пользуется уже указанной выше оппозицией «циклических» и «кумулятивных» сюжетов в фольклоре (§ 30), но логические атрибуты этих понятий у него иные. За профанно-кумулятивным сюжетом можно лишь следить, тогда как сакрально-фразовый следует понимать. Понимание текста – это снятие, преодоление его повествовательности; поняв текст как фразу, мы оставляем позади его временное развитие, в том числе временное развитие его событий (если это повествование). Иными словами, при образовании сюжета dianoia в нем преодолевает mythos.

В современной литературе эта двойственная природа сюжета проявляется в ценностной иерархии повествовательных произведений. Дидактическая литература, включая, например, соцреализм, требует от читателя извлекать из рассказа «идейное содержание» – «мораль» в широком смысле слова; развлекательная литература предлагает лишь следить за развитием интриги (таков ее mythos, который в данном случае далеко расходится со значением нашего современного слова «миф»); наконец, наиболее высокие образцы нарративной литературы сохраняют колебание между этими двумя способами организации. Из бесконечного текста-мифа невозможно делать завершенные выводы, dianoia образуется лишь в тексте, имеющем начало и конец, но внутри него некоторые приемы позволяют сохранить сходство с циклическим текстом мифологического типа. Таков, например, личностный параллелизм героев при их идеологической противопоставленности: они непохожи друг на друга, но движутся параллельными курсами, решают сходные проблемы. Например, в романах Достоевского вокруг Раскольникова роится несколько персонажей-спутников, а одна «гамлетовская» фигура проблемного героя-наследника разделяется на четырех братьев Карамазовых. В современном повествовательном тексте создается смешанная структура – не чисто кумулятивная, но и не собственно мифическая, в ней есть открытая цикличность и взаимоналожение действующих лиц, но также и завершенное развитие событий, стремящихся к финалу.

§ 32. Нарративные структуры и фигуры

Разным аспектам повествования соответствуют разные методы его технического анализа.

Нарратология сложилась как специальная дисциплина в 1970–1980-е годы. Она повела углубленное исследование повествовательных текстов, принимая во внимание семантику, а не только форму текста, но при этом воспроизвела двойственность исследовательской программы, сложившейся в России еще в 1920-х годах, когда в качестве моделей повествования конкурировали формалистская теория сюжета / фабулы и морфология волшебной сказки Владимира Проппа. Первая концепция возникла в ходе теоретической рефлексии над литературой, вторая – в результате эмпирического описания большого, но сознательно ограниченного корпуса однородных фольклорных текстов (русских волшебных сказок). Теория сюжета / фабулы в принципе описывает бесконечный текст: главная работа сюжета по отношению к фабуле – перестановка эпизодов, не зависящая от того, есть ли у текста начало и конец. Это чисто формальная работа, которая сама по себе не требует от читателя понимать общий смысл текста. Напротив того, теория Проппа относится к конечным текстам – закрыт не только их корпус, но и каждый из текстов в отдельности. Сюжеты всех русских волшебных сказок сводятся к 7 обобщенным действующим лицам (вредитель, даритель, помощник и т. д.) и к 31 повествовательной «функции» – обобщенным событиям, определяемым через их отношение к другим событиям (испытание героя дарителем, получение им волшебного средства или помощника, его борьба с вредителем-антагонистом и т. д.) и независимым от природы и характера конкретных действующих лиц: «Постоянными, устойчивыми элементами сказки служат функции действующих лиц, независимо от того, кем и как они выполняются»[374]. Парадигматически сказочный сюжет описывается как набор абстрактных dramatis personae, а синтагматически – как закрытая фраза с фиксированным порядком членов: возможны пропуски и повторы функций (например, три испытания героя), но не их перестановки. Строя свою грамматику сказочного сюжета, Пропп не задавался вопросом о его семантике; лишь много позже, в книге «Исторические корни волшебной сказки» (1946), он дал этому сюжету антропологическое объяснение, связав его с обрядом инициации.

Подробнее. В 1950-е годы книга Проппа стала известной на Западе и получила большой отклик в науке; ее автора задним числом «кооптировали» в русскую формальную школу, к которой он не принадлежал. Клод Леви-Стросс написал об этой книге большую статью[375], где, при сугубом уважении к заслугам русского ученого, предложил расширить материал исследования с «грамматики» на «лексику» фольклора, рассмотреть сказку в контексте общих семантических структур традиционной культуры и тем самым выйти за рамки чисто формального описания, подвергнув неповествовательные элементы сказки такому же дистрибутивному анализу, как и нарративную структуру: мы видели выше (§ 31), как он сам, анализируя миф об Эдипе, выделял одну и ту же структуру и в событиях, и в несобытийных элементах вроде имени героя. Пропп ответил Леви-Строссу «обиженной статьей»[376], где открещивался как от «формализма», пренебрегающего историческим содержанием текстов, так и от «структурализма», якобы рассматривающего тексты в умозрительно-философской перспективе: «Проф. Леви-Стросс имеет предо мной одно весьма существенное преимущество: он философ. Я же эмпирик, притом эмпирик неподкупный…»[377]. Это методологическое недоразумение продолжало собой двойственность подходов к повествованию, сложившихся в русской теории 1920-х годов и обусловленных двойственностью самого повествовательного текста: он может пониматься как открытый (у Леви-Стросса) или закрытый (у Проппа).

Структуральная нарратология 1960-х годов воспроизвела эту двойственность методов на новом историческом витке. Устройство открытого рассказа стало предметом изучения у Альгирдаса Греймаса и Клода Бремона, причем каждый из них взял один из двух аспектов пропповской схемы, рассчитанной на закрытые тексты, – действующих лиц или события-функции, – и распространил эту схему с одного фольклорного жанра на все многообразие повествовательных текстов, включая открытые дискурсы.

Литовский лингвист Греймас, ставший лидером Парижской семиотической школы, в книге «Структурная семантика» (1966) предложил рассматривать повествование как большую, сверхфразовую структуру; то есть в его лице лингвистика осуществила экспансию на такой уровень речевой деятельности, который обычно ею не изучается. Говоря о повествовании, Греймас сосредоточил внимание на парадигматике действующих лиц – актантов; это обобщенные единицы нарративного «языка», которые в различных текстах, на уровне «речи», воплощаются в различных конкретных действующих лицах – актерах. Такое деление отчасти сходно с театральным делением на «действующих лиц и исполнителей», когда на афише или в программе спектакля выставляют две колонки имен, не связанные взаимно однозначным соответствием: один актер может играть несколько ролей, а одна роль распределяться между несколькими исполнителями, сменяющими друг друга либо в разных спектаклях, либо даже на протяжении одного представления (например, один изображает героя в юности, другой – в зрелом возрасте). Но эту театральную метафору следует уточнить: актанты, по Греймасу, соответствуют не столько ролям в конкретной пьесе, сколько обобщенным актерским амплуа, переходящим из одной пьесы в другую; это абстрактные агенты сюжета, условные позиции, занимаемые различными лицами, коллективами, животными, сверхъестественными существами, неодушевленными предметами. Таких позиций Греймас насчитывает шесть – всего на одну меньше, чем Пропп, зато они лучше структурированы, так как вытекают не из эмпирического описания материала, а из теоретической рефлексии. Их соотношение, а отчасти и названия соответствуют шести факторам языковой коммуникации по Якобсону (см. § 7), и они распределены тремя парами по трем осям – поиска, коммуникации и борьбы. Первая пара актантов – субъект и объект; вторая – отправитель и получатель (как у Якобсона); третья – помощник и противник (как у Проппа). В конкретных повествовательных текстах те или иные актантные позиции могут оставаться незаполненными или же «слипаться», воплощаться одним актером, и такие вариации общей схемы помогают распознавать нарративные жанры: «распределение актеров создает конкретную сказку, а распределение актантов – жанр»[378].

Подробнее. Например, в актантной структуре Евангелия четко различаются отправитель – Бог-отец; получатель – народ иудейский или же все человечество в целом (актант один – актеров много); помощники – апостолы, Иоанн Креститель, Мария Магдалина и т. д.; противники – фарисеи, книжники, судьи; субъектом сюжета является, конечно, Иисус, а вот объекту не соответствует ни одного актера. Такая неполнота структуры говорит о специфике данного повествования и данного героя: Иисус существо совершенное и не имеющее потребностей, желаний и стремлений, у которых был бы объект. Иную актантную схему являет рыцарский роман, генетически связанный с волшебной сказкой: здесь налицо ось поиска (рыцарь ищет Грааль, то есть Христа, чья кровь была собрана в эту чашу), ось коммуникации (отправитель – Бог / король / дама, получатель – король / дама), ось борьбы (помощники и противники, по-разному оформляемые в разных текстах). Однако дама является не только отправителем, но и объектом желания рыцаря: один актер занимает сразу две актантных позиции.

Актантная схема Греймаса – это машина для выработки бесконечных текстов. Однажды запущенная в ход, она может работать сколь угодно долго, варьируя отношения актеров и актантов по ходу действия (противники примиряются, становятся помощниками, объект любовного влечения превращается во врага или наоборот и т. д.). В современной массовой культуре образцом такого бесконечного рассказа является телевизионная «мыльная опера». Схема Греймаса описывает не только собственно повествовательные, но и неповествовательные, нехудожественные и невербальные тексты. Историк Мишель Леруа применил ее для анализа обличительной литературы XIX века, направленной против иезуитов[379]; она приложима и к внеязыковому опыту людей: все мы в повседневном сознании мыслим себя «субъектами» некоего стремления, «отправителями» или «получателями» некоторой информации или благ, участниками борьбы, где у нас есть «помощники» и «противники».

Если Греймас анализировал повествовательную парадигму, то синтагматическую развертку нарративного текста изучал Клод Бремон[380], выделяя в ней типичные секвенции – последовательности обобщенных событий (функций, как называл их Пропп). Минимальная такая секвенция включает три элемента: возможность совершения действия, совершаемое действие, последствия совершенного действия; то есть намерение героя нечто сделать, само действие, результат. Далее секвенции могут складываться одна с другой: результат первого действия станет возможностью для второго и т. д.; они могут быть полными и неполными (намерение реализуется или нет), в последнем случае это вырожденные одно- или двучленные секвенции; внутри каждого члена могут содержаться секвенции второго уровня (действие разлагается на составные части). Трехчленная схема Бремона, по-видимому, восходит к стандартным трехчастным конструкциям в диалектике (тезис – антитезис – синтез) и риторике (вступление – основная часть – заключение). Все события оцениваются по отношению к главному герою-бенефициарию как улучшение или ухудшение его положения, как восходящее или нисходящее движение; конфигурациями секвенций являются задача, ошибка, ловушка и т. д. Бремон строит свою логику повествования как частный случай практической логики, логики внеязыкового опыта; это логика поведения, а не текста. Как и схема Греймаса, его теория охватывает потенциально гораздо более широкий материал, чем повествовательные тексты; таким образом, стоит лингвистике перейти на анализ сверхфразовых единиц, как при следующем шаге она преодолевает сама себя, выходя вообще за рамки языкового материала.

Попытку выработать синтетическую теорию повествования, объединяющую оба его аспекта, выделенные Проппом, и вместе с тем специфичную именно для вербальных повествовательных текстов, предпринял Ролан Барт в уже упоминавшейся выше статье «Введение в структурный анализ повествовательных текстов» (1966). Следуя пожеланиям Леви-Стросса, высказанным в его статье о «Морфологии сказки» Проппа, Барт связывает нарратологию с семантикой текста и с теорией «письма». Для этого он разграничивает в синтагматической протяженности текста два рода сегментов – функции и индексы, первые из которых значимы для хода повествования, а вторые нет и потому обычно отбрасываются при резюмировании «истории» (фабулы)[381]. Функциями являются сообщения о событиях, а индексы – это описания персонажей, пейзажей, рассуждения автора и т. п., которые лишь помогают понимать события, но сами говорят не о них. В свою очередь, функции разделяются на два вида – кардинальные, или ядерные, функции и функции-катализы, то есть промежуточные, прокладочные (термин Л. Ельмслева): первыми описывается решительный шаг героя, меняющий сюжетную ситуацию (убийство старухи Раскольниковым), вторыми – подготовка к нему, подробности действия (добывание топора, хождение на «пробу» и т. д.). Функции образуют «сюжетную канву» текста (от фр. trame narrative), что-то вроде беньяминовского чистого рассказа, но в отсутствие собственно рассказчика; напротив, в индексах содержатся разного рода мотивировки и интерпретации событий. Эти два класса элементов тяготеют к уже знакомым нам двум осям повествования, горизонтальной и вертикальной: «Функции предполагают наличие метонимических, а Индексы – метафорических отношений; первые охватывают функциональный класс, определяемый понятием „делать“, а вторые – понятием „быть“»[382]. На деле, однако, нарезать текст на сегменты разной природы не так-то легко: сообщение о мотивах и обстоятельствах действия может совмещаться с сообщением о самом действии, например скрываться в коннотациях глагола. Жерар Женетт приводит две фразы: «Человек подошел к столу и взял нож» и «Человек подошел к столу и схватил нож»[383]. Замененное слово обозначает нарративную функцию, рассказывает о действии (в более точных терминах Барта, это катализ: следствие какого-то события или же подступ к нему), но кроме того оно еще и описывает жест персонажа, то есть служит знаком-индексом, характеризующим его душевное состояние; а последнее, в свою очередь, предвосхищает дальнейший ход событий – если нож просто «взяли», то скорее всего будут использовать, скажем, за едой, а если «схватили», то можно уже ожидать поножовщины. Два измерения повествовательной конструкции – действие и смысл – часто накладываются друг на друга, между ними нельзя провести точные синтагматические границы, и данное затруднение встречается постоянно.

Это заставило Барта пересмотреть свою теорию в книге «S / Z» (1970). В классическом «тексте для чтения» (о значении термина см. § 17) он выделяет пять кодов, элементы которых накладываются друг на друга и образуют контрапункт; в отличие от бахтинской «полифонии», здесь нет лично определенных голосов, а лишь обобщенные «партии». Только один из этих кодов является собственно нарративным – это «голос Эмпирии» (акциональный, проэретический), сообщающий о действиях. Второй код – «голос Личности» (семический), с помощью которого обозначаются человеческие характеры и состояния. Третий код – «голос Истины» (герменевтический): читателю, а иногда и герою, задается некоторая загадка – например, заголовком произведения, – которая постепенно находит себе разгадку. Четвертый код – «голос Знания» (гномический, культурный), он соотносит текст с общепринятым, диффузным и непроверяемым знанием, которое служит предметом веры и которое должны разделять все участники сообщества. Последний, пятый код – «голос Символа», символический код в лакановском значении термина «символическое»[384]; реально он отсылает к мотивам экзистенциального порядка, знаменующим незавершенность и неполноту человеческой личности: человек смертен, ограничен своим полом и вынужден искать свою другую «половину», его в ущербном, неадекватном виде заменяет образная репрезентация и т. п. Все эти коды связаны между собой отношением коннотации: единицы одного кода коннотируют единицы других; при этом снимается жесткое деление на функции (элементы акционального кода) и индексы (распределяющиеся по четырем остальным кодам), а формы их взаимодействия нестабильны, текст развивается как неупорядоченный процесс «письма».

В отличие от Греймаса, Бремона и Барта, Жерар Женетт в «Повествовательном дискурсе» (1972) берет предметом своего исследования не бесконечный дискурс (название его книги «Discours du récit» в оригинале звучит двусмысленнее, чем в русском переводе), а завершенный нарративный текст, с началом и концом. Такой текст, сколь бы длинным он ни был, структурно изоморфен фразе, сводится к ней, резюмируется ею: резюме гомеровской поэмы – «Одиссей возвращается на Итаку», резюме романа Пруста – «Марсель становится писателем». Конечно, резюмированию поддаются и бесконечные кумулятивные сюжеты, но тогда резюмирующая фраза описывает не столько фабулу, сколько ситуацию: «Шерлок Холмс раскрывает преступление» – здесь, вообще говоря, нет идеи окончания (за одной криминальной загадкой следует другая), зато ясна повторяющаяся из эпизода в эпизод расстановка актантов.

Сюжет-фразу можно понимать, а не только прослеживать ее развитие, и это понимание предполагает анализ отступлений от нейтрального, «простого» способа рассказать ту же историю, – то есть анализ нарративных фигур. Нарратология Женетта – это риторика повествования, она допускает возможность нулевого отклонения, точного совпадения сюжета и фабулы, событийной истории и рассказа о ней, а затем измеряет величину действительных расхождений между ними в тексте. О возможности перенести приемы стилистического (риторического) анализа на анализ сюжета писал еще Шкловский; по его мысли, чем поэтический язык является по отношению к языку обыденному, тем сюжет является по отношению к фабуле:

Сказка, новелла, роман – комбинация мотивов; песня – комбинация стилистических мотивов; поэтому сюжет и сюжетность являются такой же формой, как рифма[385].

Инструментарием для нарративного анализа служит Женетту, как и другим структуралистам, лингвистика – а именно грамматика французского глагола, с категориями времени, модальности, залога. Выбор части речи закономерен, так как события обозначаются прежде всего именно глаголами. Напротив того, выбор французского языка произволен: в разных языках грамматическая система глагола не совпадает (так, у русского глагола имеется категория вида, отсутствующая во многих других языках), но как Аристотель выводил универсальные категории логики из категорий греческой грамматики, так и Женетт счел возможным взять базовую грамматическую схему нарратологии из своего родного языка.

Подробнее. Повествовательные фигуры времени, выделяемые Женеттом, ближе всего к теории сюжета у русских формалистов: время повествования (сюжета) не совпадает со временем истории (фабулы), они различаются 1) последовательностью событий, 2) длительностью, темпом повествования (различные соотношения по темпу между временем повествования и временем истории называются резюме, сцена, пауза, эллипсис), 3) повторяемостью (об одном событии можно рассказать несколько раз, а ряд сходных событий обозначить однажды как многократные).

Модальность повествования Женетт понимает как степень достоверности информации. События можно излагать более или менее отстраненно и более или менее односторонне – это разные способы фильтрации нарративной информации, соответственно модальность повествования включает в себя факторы дистанции и фокализации. Дистанция характеризует различие между резюмированием и подробным изложением; применительно к изложению действий оно обозначается английскими терминами telling и showing, «рассказ» и «показ», а в случае изложения не действий, а слов дистанция имеет три градации – резюмирование речи своими словами, ее грамматическое транспонирование (в формах косвенной речи) и прямое цитирование, вплоть до сплошного «потока сознания» героя без авторских пояснений. Подробности рассказа (в терминах Барта, индексы и катализы) указывают на приближенность рассказчика к ходу событий, а его изгнание из рассказа снижает достоверность информации, делает ее односторонней.

Заслугой Женетта стало четкое выделение второго аспекта модальности – фокализации. Еще начиная с Генри Джеймса, писатели и теоретики литературы – Клинт Брукс, Роберт Пенн Уоррен, Франц Штанцель, Уэйн Бут и другие – размышляли о «точках зрения», игра которыми составляет важнейший прием современной повествовательной прозы. Уточнение, внесенное Женеттом, позволяет очистить эту категорию от антропоморфизма (анализа гипотетических личностей персонажей, рассказчика, автора) и свести ее к формальной системе повествовательных режимов. Женетт предложил различать в «точке зрения» источник информации и источник речи:

…то, что я здесь называю модальность и залог, то есть вопрос каков тот персонаж, чья точка зрения направляет нарративную перспективу? и совершенно другой вопрос: кто повествователь? – или, говоря короче ‹…› вопрос кто видит? и вопрос кто говорит?[386]

Современная литература часто играет на несовпадении этих двух аспектов: излагает факты, известные одному из персонажей, но от лица не самого этого персонажа, а автора / рассказчика; или, наоборот, от лица персонажа сообщает больше, чем он мог знать по обстоятельствам фабулы. Такую повествовательную фигуру – зазор между формально обозначенным источником речи и объемом сообщаемой информации – Женетт и называет фокализацией. Она может быть нулевой (события вполне и равномерно охватываются взором всеведущего автора-бога: таков преимущественный режим классического повествования) или положительной, где различаются три варианта: фокализация на герое (события излагаются постольку, поскольку о них знает и узнает некоторый персонаж: так построен роман тайн, детектив), фокализация на авторе (но на не-всезнающем авторе: ему не известна, например, внутренняя жизнь персонажей, он описывает только их внешние жесты; такое повествование называется бихевиористским, оно часто встречается, например, у Хемингуэя) и смешанная фокализация (смены «точки зрения» при неизменной персоне рассказчика). Развивая идеи Женетта, но и возвращаясь к антропоморфному пониманию «точки зрения», Мике Бал предложила ввести дополнительную категорию фокализаторов[387], то есть эксплицитных или имплицитных «лиц», которые не обязательно являются актантами и персонажами рассказа, но модулируют каждый по-своему перспективу его повествовательных сообщений, круг сообщаемой информации. По-видимому, фокализатор – его еще можно назвать «имплицитным персонажем», по аналогии с «имплицитным автором» (см. § 11), – определяется уже не только своей информированностью о событиях, но и своими ценностными установками, неявными оценками этих событий; здесь нарратология смыкается с теорией диалогического дискурса (как ее строил, например, Бахтин), в котором взаимодействуют разные личностные сознания.

Залог, по Женетту, – категория, характеризующая вовлеченность субъекта высказывания (а не субъекта действия) в его содержание. В зависимости от того, участвовал или нет рассказчик в излагаемых делах, различаются гомодиегетическое и гетеродиегетическое повествование. Событием одного рассказа может быть рассказ о других событиях, и эти встроенные друг в друга рассказы образуют (как в «Тысяче и одной ночи») ряд метадиегетических уровней. Согласно М. Бал, вставное повествование может рассматриваться даже как актант в структуре обрамляющего рассказа: так, рассказ Шехерезады, препятствуя ее казни, является актантом – помощником героини – в рассказе о ней и ее муже-султане[388]. Наконец, различие гомодиегетического и гетеродиегетического рассказа может эффектно нарушаться (рассказчик вторгается в собственный вымысел, или же герой этого вымысла начинает взаимодействовать с рассказчиком): такая фигура, нередко применяемая в литературе, называется металепсисом (см. подробнее ниже, § 36).

Нарратология Женетта, как и структуральная поэтика в целом, стремится редуцировать темпоральность рассказа, даже когда трактует о фигурах повествовательного времени. Она фактически вырабатывает пространственные схемы, позволяющие заменить необратимость переживаемого времени обратимостью времени внешнего, объективированного (Анри Бергсон называл его собственно «временем», в отличие от переживаемой «длительности»), допускающего пермутацию прошлого и будущего. Линейное «человеческое время» экзистенциального опыта[389] перекомпоновывается фигурами времени, разбивается на перспективы разных фокализаторов фигурами модальности, выстраивается в многоуровневую пространственную конструкцию фигурами залога. Разумеется, все эти фигуры придуманы не теоретиками, их изобрели и применяют сами писатели, но структуральная поэтика сделала их своей методологической основой. Переживаемое время образует слепую точку структуральной нарратологии: дело не в том, что Пропп, Греймас или Женетт сводят многообразные повествования к общему инварианту, – такой генерализацией занимается любая наука, – а в том, что эти повествования, по определению передающие опыт развития событий, рассматриваются только как тексты, неподвижные словесные комплексы, извлеченные из событийной цепи и расположенные между событием сюжетного действия и событием читательского восприятия.

Философско-эстетическую критику такого подхода предложил Поль Рикёр в большом труде «Время и рассказ»[390]. Во втором томе он трактует о художественном повествовании и ставит ту самую задачу, которой избегает структуральная нарратология: описать повествование как переживаемый опыт. Рикёр разграничивает три уровня такого опыта, называя их не диегезисом, а мимесисом: мимесис I, мимесис II и мимесис III. Мимесис I – это события, которые происходили в истории и интегрированы своей внутренней логикой; мимесис II – собственно рассказ, более или менее символический текст; мимесис III – процесс читательского восприятия рассказа (то, что Вольфганг Изер исследовал в любых, не обязательно нарративных текстах – см. § 15). Повествовательный характер носит не только словесное оформление рассказа – оно образует лишь промежуточное звено в цепи обменов слов на события и наоборот, – но и рассказываемая история и процесс усвоения рассказа о ней; в частности, сюжетные события, коль скоро они отобраны и мыслятся как связная история, заслуживающая рассказа, уже по этой причине являются нарративными. Итак, Рикёр расширяет предмет нарратологии, распространяя его на субъективный опыт, не обязательно выраженный словами или какими-либо иными знаками: действительно, бывают ведь переживаемые нами истории, вообще не имеющие внешнего выражения, – например, сновидения, где есть достаточно ощутимая временная и смысловая форма, но лишенная кода и потому трудно рационализируемая при пересказе и истолковании; в этом смысле Юрий Лотман называл сон «семиотическим окном» и «отцом семиотических процессов»[391]. Художественный аналог такого опыта дает кино; правда, в нем диегезис (в смысле «изображаемых событий») еще при своем возникновении проходит через промежуточный вербальный уровень сценария. Изначально осмысленную еще до рассказа фабулу-«историю» Рикёр называет «интригой», а ее создание – «сложением интриги», mise en intrigue (французский перевод английского термина emplotment, введенного Хейденом Уайтом)[392]. Охватываемый интригой временной опыт переживания событий может вступать в конфликт с опытом их текстуального оформления и читательского восприятия: например, рассказ нередко включает в себя затемнение изначального смысла истории, который затем выявляется уже в ходе герменевтической работы читателя над текстом.

В качестве примеров Рикёр разбирает романы «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф, «В поисках утраченного времени» Пруста и «Волшебная гора» Томаса Манна. Два последних произведения – романы воспитания, то есть принадлежат к особому литературному жанру, воспроизводящему процесс постепенного самопознания, становления личности героя; этим и задается структура временного опыта, осмысляемого в истории самого персонажа и в дискурсе рассказчика; например, у Томаса Манна они различаются как серьезная история героя и иронический дискурс рассказчика, который более устойчив, менее ответствен перед ходом времени. В отличие от модели Женетта, у Рикёра рассказываемая история сопротивляется повествовательной деформации; это не пластичный материал для нарративных фигур, а экзистенциальный опыт, обладающий собственной плотностью и проступающий сквозь сколь угодно искусственную конструкцию рассказа. Надо признать, что и структуральная нарратология в своих конкретных разборах подходит к этой проблеме: тот же Женетт показывает, как в первом томе романа Пруста нарушения временного порядка массивны и требуют от читателя больших усилий для их дешифровки, но затем эти колебания постепенно затухают, словно повествовательный дискурс нашел устойчивую точку опоры и перестал раскачиваться взад и вперед[393]; здесь как раз и сказывается темпоральный и жизненный опыт героя-рассказчика – он нашел устойчивое направление рассказа и более не должен лихорадочно метаться между разными событиями своей биографии. Его опыт миметически воспроизводится в прихотливом развитии повествовательного дискурса, в трансформациях нарративного времени.

Итак, обзор различных теорий рассказа показывает, что ключевой проблемой этих теорий является взаимная артикуляция двух осей повествовательного текста – горизонтальной и вертикальной; эти оси могут получать различное содержательное толкование – в виде оппозиций чистый / мотивированный рассказ, mythos / dianoia, фабула / сюжет, фигуры / временной опыт. Углубленный анализ повествовательного текста подводит к проблеме мимесиса.

Глава 10

Референция

§ 33. Вымысел

Референция – буквально «соотнесенность», связь текста с внешним миром; Роман Якобсон называл референциальной функцию высказывания, направленную на его контекст, то есть на его внеязыковое окружение (см. § 7). Проблема отношения литературы с внешней реальностью – древняя (ее ставили еще Платон и Аристотель как проблему мимесиса) и исторически чрезвычайно запутанная. Посвященные ей многочисленные, часто добросовестные и интеллектуально насыщенные труды не столько проясняли ее, сколько затемняли. Ее подчиняли идеологическим догматам классицизма или соцреализма (изображение «должного» вместо «реального»), а в качестве операциональной единицы для ее анализа пытались использовать заимствованное из эстетики Гегеля и переосмысленное в психологии XIX века понятие «художественного образа», которое от широкого и безответственного употребления в критике утратило всякую определенность. Кроме того, в большинстве теорий XIX–XX веков взаимодействие литературы и вообще искусства с внешним миром сводили к одной из форм познания, хотя такая редукция недоказуема. Новейшие теоретические течения, особенно связанные с «поворотом к читателю», отказываются от такого представления, трактуя литературу скорее как форму коммуникации: если она и познает мир, то это не единственная и, возможно, не главная ее задача.

Чтобы распутать проблему референции, следует разделить три традиционных понятия, часто ошибочно отождествляемые: вымысел, правдоподобие и мимесис. Вымысел – онтологическая и семиотическая категория, она характеризует условный денотат литературных высказываний, отличный от реального мира. Правдоподобие – понятие риторики и повествовательной техники, оно относится не к настоящей реальности в литературе, а к способам создать иллюзию ее присутствия (как уже сказано в § 4, риторика – это искусство убеждать, и не обязательно в истине). Что касается мимесиса, то эту категорию полезнее понимать не как вообще соотнесенность литературы с реальностью (ср. название книги Э. Ауэрбаха «Мимесис»), а в узком, специфическом смысле – в связи с вопросом о том, как возможны в литературе процессы подражания, независимые от семиотических процессов сигнификации.

Вымысел является одним из признаков литературности текста, хотя, как было показано в § 7, не составляет ни необходимого, ни достаточного ее условия. В частности, вымысла лишена значительная часть современной поэзии, отказывающейся от дескриптивных и нарративных задач. Референция в ней приобретает парадоксальный негативный вид: будучи упомянуты в поэтическом тексте, факты реального мира утрачивают свою реальность.

Подробнее. Поэты и критики, особенно французские, еще с конца XIX века размышляли о том, что поэтическое слово может не вызывать к жизни свой предмет (согласно распространенному магическому представлению), а, наоборот, отрицать, отменять его. Так, Стефан Малларме объяснял, что поэзия растворяет реальный предмет в идее:

Я говорю: цветок! и, вне забвенья, куда относит голос мой любые очертания вещей, поднимается, благовонная, силою музыки, сама идея, незнакомые доселе лепестки, но та, какой ни в одном нет букете[394].

Полвека спустя Морис Бланшо распространил эффект дереализации на любое, не только поэтическое слово. Обозначить кого-либо или что-либо словом – значит в потенции его уничтожить:

Конечно, мой язык никого не убивает. И все же, когда я говорю «эта женщина», в моем языке возвещается и уже присутствует реальная смерть; мой язык хочет сказать, что вот этот человек, находящийся здесь, может быть отделен от себя самого, исторгнут из своего существования и присутствия и внезапно погружен в небытие, где ни существования, ни присутствия нет; в моем языке по самой его сути выражается возможность такого уничтожения; он в каждый момент недвусмысленно намекает на подобного рода событие. Мой язык никого не убивает. Но если бы эта женщина не могла в действительности умереть, если бы ей в жизни ежеминутно не грозила смерть, связанная и соединенная с нею сущностной связью, – тогда бы и я не смог осуществить то идеальное отрицание, то отсроченное убийство, каким является мой язык[395].

Наконец, сходную интуицию развивал и Ролан Барт в уже цитировавшейся выше (§ 23) главе из книги «Нулевая степень письма», имея в виду поэзию сюрреалистического типа:

Ослепительная вспышка поэтического слова утверждает объект как абсолют; Природа превращается в последовательность вертикальных линий, а предметы со всеми своими возможностями вдруг поднимаются в рост: как одинокие вехи высятся они в опустошенном и потому жутком мире. Эти слова-объекты, лишенные всяких связей, но наделенные неистовой взрывчатой силой, слова, сотрясаемые чисто механической дрожью, которая таинственным образом передается соседнему слову, но тут же и глохнет, – эти поэтические слова не признают человека: наша современность не знает понятия поэтического гуманизма – эта вздыбившаяся речь способна наводить только ужас, ибо ее цель не в том, чтобы связать человека с другими людьми, а в том, чтобы явить ему самые обесчеловеченные образы Природы – в виде небес, ада, святости, детства, безумия, наготы материального мира и т. п.[396]

Приведенный выше пассаж из Барта, при всей метафоричности используемых в нем выражений, показывает, что есть и чего нет в современном поэтическом языке. Этот язык не игнорирует отдельные «предметы» реального мира, но он лишает их «связей» друг с другом, отрывает от синтаксиса и представляет обозначающие их слова «вздыбившимися», «как одинокие вехи». Такой мир утрачивает связность – а следовательно, как раз и перестает быть целостным миром, данным сознанию субъекта; поэтому и сам человек утрачивает в нем связи с другими людьми и одиноко встречается с «обесчеловеченными образами Природы». Отрицанию подвергается не предметность мира, а его структурность и очеловеченность. Реальность в таком языке может переживаться только как бесконечное отсрочивание встречи с нею; Жак Деррида называл это différance – различение-отсрочивание; словно в апофатической теологии, нам намекают на присутствие чего-то такого, что никогда не бывает явлено. Пользуясь (в измененном смысле) заглавным термином книги Барта, это можно назвать «нулевой степенью» референции: она присутствует лишь в форме собственного значимого отсутствия, ускользания.

Такая негативная поэтическая референция помогает определить «от противного» специфику художественного вымысла: он представляет собой особый способ гипотетического мышления «как если бы», предполагающего упорядоченность объектов мира, в отличие от «вздыбленной» референции современного поэтического дискурса. Его противоположностью является не «документальность» – она как раз легко сочетается с вымыслом, чему примером множество романических повествований «на основе реальных фактов», – а дезинтеграция целостного мира, к которому могла отсылать еще даже поэзия классического типа. Дезинтеграция носит глобальный характер, она затрагивает не отдельный «цветок» или «эту женщину», но мир как целое и, соответственно, человеческого субъекта, который должен его представлять и мысленно интегрировать.

В отличие от современной лирики, «сюжетная» литература (повествовательная и драматическая) по сей день создает тексты, представляющие связную картину мира. Эта картина или «состояние мира» могут быть более или менее подробными в зависимости от рода / жанра. В этом смысле венгерский философ Дьёрдь (Георг) Лукач, опираясь на замечания Гегеля[397], предлагал различать эпос и драму по степени подробности их референции: первый изображает «полноту объектов», вторая – «полноту движения»[398], то есть эпос дает более насыщенную картину мира, а драма – более схематичную; целостному воссозданию мира противопоставляется воссоздание существенных черт действия:

Движущие силы жизни изображаются в драме лишь постольку, поскольку они ведут к центральным конфликтам и являются движущими силами данной коллизии. В эпопее, напротив, жизнь является в ее широчайшей полноте[399].

Степень подробности референции может зависеть не только от жанра, но и от исторического типа культуры. Эрих Ауэрбах сравнивал в этом отношении (следуя романтической традиции, идущей от Шатобриана) две древние культуры – греческую и еврейскую, различая полноту, самодовлеющую непрерывность мира в «Одиссее» и разреженность, дискретную функциональность диегезиса в Ветхом завете:

В одном [тексте] законченный и наглядный облик ровным светом освещенных, определенных во времени и пространстве, без зияний и пробелов соединенных между собой явлений, существующих на переднем плане: мысли и чувства высказаны; события совершаются неторопливо, с расстановкой, без большого напряжения. В другом – из явлений выхватывается только то, что важно для конечных целей действия, все находящееся между ними лишено существенности; время и пространство оставлены без определения и нуждаются в особом истолковании; мысли и чувства не высказаны, их лишь подсказывают нам молчание и отрывочные слова…[400].

Литература библейского типа если что и «изображает», то не мир в целом, а обобщенные схемы мышления о нем, воспроизводит в повествовании абстрактные идеи «тварности», «историчности» и т. п. Такой схематичностью произведения обусловлена его интерпретируемость. В аристотелевских терминах, эпическое повествование представляет собой чистый mythos и не подлежит экзегезе («можно анализировать Гомера ‹…›, но нельзя его толковать», пишет Ауэрбах)[401], а сказания Ветхого завета именно этой операции и требуют – толкователи ищут в них новую и новую dianoia; они заполняют оставленные в этих сказаниях пробелы, тогда как в мире Гомера пробелов нет, аллегорическое иносказание невозможно, и остается лишь комментировать историко-бытовой контекст, имманентное устройство изображаемого мира. Референциальное богатство эпического текста проявляется в горизонтальных (предметных) связях текста, тогда как референциально скудное ветхозаветное повествование обладает зато вертикальным (смысловым) богатством. Эрих Ауэрбах даже полагает, что истинность или вымышленность повествования можно определить по его внутреннему строю, без сопоставления с реальными фактами; текст самим своим обликом указывает на то, излагает ли он правду или выдумку. Вымышленное повествование отличается гладкостью, в нем нет «реальных» непоследовательностей и противоречий; легенда прозрачна, а правдивая история шероховата:

Даже если сказание не сразу выдает себя элементами чудесного, повторами, беззаботным обращением со временем и пространством и т. д., оно все равно быстро распознается по своему строю. Действие легенды протекает гладко. Все, что противоречит развитию, мешает и вызывает трение, все лишнее ‹…› обычно оказывается стертым. История, которую мы пережили сами или о которой узнали от ее участников, протекает несравненно менее последовательно, противоречивее, запутаннее[402].

В современных терминах, во всех этих случаях речь идет о «полноте» или «связности» возможного мира, образуемого фикциональными высказываниями, которые аналитическая философия и основанная на ней эстетика полагают одним из определяющих признаков художественной литературы (см. выше, § 8). Понятие возможного мира дает шанс создать теорию литературной референции, не привязанную к нагруженным идеологическими пресуппозициями идеям «отражения» и «реализма». Она предполагает идею целостного мира, который содержит в себе вымышленные, несуществующие объекты, но обладает достаточной связностью наподобие нашего; в каждом отдельном произведении литературы образуется такой особый мир. Специфическим свойством таких миров является неполнота – они всегда менее богаты, чем действительный мир, хотя степень их относительной скудости может, как мы видели, варьироваться в силу разных причин.

Подробнее. В принципе скудость деталей свойственна любым воображаемым объектам по сравнению с действительными. В феноменологии нередко цитируют замечание французского философа и эссеиста Алена о том, что на фасаде воображаемого здания нельзя сосчитать колонны:

Многие, по их словам, хранят в памяти образ Пантеона и, как им кажется, могут легко представить его себе. Тогда я прошу их об одной любезности: сосчитать колонны, поддерживающие фронтон; и они не только не могут их сосчитать, но даже не могут и попытаться это сделать. Между тем нет ничего проще этой операции, если только перед глазами у них реальный Пантеон. Что же такое они видят, когда воображают его себе? Видят ли они вообще что-нибудь?[403]

Мысленный опыт Алена упоминался его учеником Жан-Полем Сартром в качестве иллюстрации тезиса о негативности психических образов: «…важнейшая характеристика психического образа – то, что объект особым способом отсутствует в самом своем присутствии»[404]. Теория литературы уточняет: в возможном мире художественного вымысла происходит не отрицание объектов (как в современной поэзии), а их обеднение; их становится невозможно анализировать, перечислять их детали, ослабляются логические связи между ними, включая связи каузальные.

Онтологическая неполнота вымышленного мира проявляется в повествовательной литературе, вопреки нарративной иллюзии, будто этот мир слагается из причинно-следственных цепочек (см. § 30). На самом деле, как показал Томас Павел, здесь не действует закон логического следствия, то есть импликации вымышленного факта не принадлежат миру, где фигурирует сам этот факт. Известно, что Бальзак сознательно ставил себе задачу создать в своих романах целостный мир, аналогичный реальному; и вот, например, в этом мире есть вымышленный персонаж Вотрен – но нет и никогда не было его предков, хотя по идее их существование вытекает из его собственного[405]. Это можно объяснить так: при попытке проследить родословную Вотрена она рано или поздно неизбежно пришла бы в конфликт с реальным устройством мира: скажем, выяснилось бы, что на месте и во время предполагаемого предка Вотрена жил какой-то другой человек, у которого были другие потомки. Возможный мир бальзаковских романов непротиворечив лишь постольку, поскольку никто не пытается проделывать такие разыскания. Указанный Павелом фикциональный парадокс оставался неявным у Бальзака, но он обнажен и усугублен в распространенных сегодня контрфактических (или контрафактуальных) литературных повествованиях, где в более или менее игровых целях излагаются события, открыто противоречащие известным историческим данным, – причем противоречащие сами по себе, а не только по своим отдаленным импликациям. У Бальзака бывший каторжник Вотрен дослужился до начальника полиции, что уже само по себе было контрфактическим сообщением, но проверить его могли не все, да и сам автор упомянул его лишь кратко в самом конце романа «Блеск и нищета куртизанок»; в современном же «альтернативно-историческом» романе Вотрен мог бы сделаться хоть императором вместо или под именем Наполеона III (причем уже после смерти придумавшего его Бальзака)…

Итак, в отличие от повествовательной dianoia, которая включает в себя множество подразумеваемых смыслов, фикциональный mythos содержит только то, о чем прямо сказано в тексте, никакие домыслы и имплицитные выводы здесь неуместны. В этом отношении теория фикционального мира противоречит теории фикционального объекта, который, согласно Роману Ингардену (см. § 15), восстанавливается в воображении читателя из схематических черт, упомянутых в тексте. Разные авторы и культурные эпохи по-разному относятся к неполноте вымышленного мира:

В периоды, мирно наслаждающиеся стабильной картиной мира, его неполноту, разумеется, сводят к минимуму ‹…›. Зато переходные и конфликтные эпохи стремятся, напротив, максимизировать неполноту фикциональных текстов, которые теперь считаются отражающими черты разорванного мира[406].

Возможный мир художественного вымысла должен быть, с одной стороны, относительно абстрактным, прореженным по сравнению с миром реальным; с другой стороны, он должен сообщаться с этим реальным миром – иначе он просто не будет осознаваться в качестве мира, подобно тому как заумную фразу, составленную из одних лишь новых слов, невозможно понять. У двух миров должны быть общие элементы: персонажи (например, некоторые герои в историческом романе – хотя обычно не все), вещи (бытовая обстановка), места (например, парижские улицы в романах Бальзака), обычаи и типичные поступки и т. д. Мир какого-нибудь фэнтези будет сообщаться с реальным миром хотя бы тем, что в нем сражаются на таких же мечах, какие хранятся в наших реальных музеях. Таким образом, фикциональный мир, исследуемый средствами логики и аналитической философии, – не то же самое, что модель действительного мира, как иногда определяют его в семиотике. Он не метафорически «отражает» или «отображает» реальный мир, а метонимически смежен с ним; два мира связаны между собой отношением не сходства, а соположения, точнее говоря, частичного взаимоналожения; множества их элементов пересекаются.

Анализ возможных миров литературы продолжил Вольфганг Изер в книге «Вымышленное и воображаемое». Из двух категорий, вынесенных в ее заголовок, вымышленное логически ỳже воображаемого, так как оно предполагает «интенциональный акт» вымысла[407]; оно целенаправленно «измышляется» посредством двух операций: селекции элементов реального мира, которые будут из него перенесены в мир вымышленный, и комбинации этих элементов, которые в вымысле могут принимать необычную конфигурацию, отличную от реальной. Очевидно сходство этих операций с двумя базовыми операциями, производимыми в языковой деятельности и определяющими, по Соссюру и Якобсону, две оси языка (см. § 7); правда, в отличие от языкового высказывания, вымышленный мир сам по себе лишен линейной развертки, хотя он и конструируется во временном процессе творчества / восприятия и представляется в линейно организованном словесном тексте; его собственная синтагматика – четырехмерная, включающая три пространственных и одно временное измерения. Изер специально подчеркивает, что обе операции вымысла носят трансгрессивный характер: «Общим свойством актов вымысла, заключенных в художественном тексте, является то, что все они одновременно являются и актами нарушения границ»[408]. Селекция нарушает внешние границы реального мира, через которые словно контрабандой выносятся отдельные элементы; а комбинация нарушает его внутренние границы, структуры его «внутритекстуально созданных семантических пространств»[409], по которым распределялись эти элементы. Дальнейшее развитие этой идеи приводит Изера к пониманию художественного вымысла как «текстуальной игры»[410] с границами реальности.

Предложенное Изером понятие о вымысле как методической деятельности развито в монографии Анке Хенниг и Армена Аванесяна, посвященной частному, казалось бы, вопросу – функциям глагольного презенса в современной литературе. Авторы книги поставили в оппозицию две традиционные категории, которые на протяжении веков казались едва ли не солидарными, – повествование и вымысел. При классическом режиме повествования рассказываемые события считаются предшествующими рассказу; сегодня же нередко бывает, что они открыто формируются в ходе самого рассказа, измышляются по мере их изложения; тем самым происходит «исторический сдвиг доминанты»[411] (в значении термина, идущем от русского формализма), когда вымысел перестает подчиняться повествованию и сам вбирает в себя акт рассказывания.

Рассказывание и вымысел идут не изолированно друг от друга, они могут находиться в различных отношениях доминирования. В классическом повествовательном вымысле рассказывание преобладает над вымыслом, в (имплицитно) фактическом сюжете рассказывается вымышленная фабула, для чего применяется прежде всего претерит. Смена глагольных времен с претерита на презенс отражает происходящий в течение XX века сдвиг доминанты – от повествовательного вымысла к вымышленному повествованию[412].

Предельным случаем такого сдвига доминанты являются встречающиеся в современных текстах (у Клода Симона, Освальда Эггера и других писателей) эффекты, которые позволяют представить вымышленным самого автора текста, причем именно в момент своего письма. Ненормативное употребление презенса как раз и обозначает такую специфическую форму «смерти автора», когда последний не исчезает, но фикционализируется: «Спустя еще одну неделю слышно, как я говорю» (Эггер). В теории речевых актов настоящее время глагола первого лица служило необходимым условием перформативного высказывания, этой грамматической формой утверждалась абсолютная, здесь и сейчас, реальность говорящего и совершаемого им речевого акта («Объявляю вас мужем и женой» – см. § 12); литература, однако, может подрывать эту конвенцию и делает самый акт художественной речи актом вымысла. В результате художественная онтология становится важнее нарратологии; позиция читателя, переживающего акт рассказывания, преобладает над позицией автора / рассказчика, создающего нарративные конструкции.

§ 34. Правдоподобие

Как уже сказано, возможный мир литературного вымысла метонимически сополагается с реальным миром, заимствуя из него некоторые элементы – местности, вещи, персонажей, события. Этим может объясняться нередкая путаница двух проблем – вымысла и правдоподобия: последнее тоже создается преимущественно приемами метонимического типа, о чем писал Роман Якобсон. Одним из факторов реалистического правдоподобия, отмечал он, является «характеристика по несущественным признакам» и «уплотнение повествования образами, привлеченными по смежности, т. е. путь от собственного термина к метонимии и синекдохе»[413]. Этим реализм отличается от символистской поэзии, где преобладают метафорические «соответствия» и иные ассоциации по сходству. В символическом творчестве господствует вертикальный смысл, а в реалистическом – горизонтальное повествование, то есть реалистическое творчество не только эмпирически, но и по сущности является повествовательным, в нем на первый план выступает mythos, а не dianoia – которая, впрочем, тем эффективнее внушается читателю исподтишка, средствами коннотации.

Однако, подобно тому как контрфактические элементы вымышленного мира могут противоречить миру реальному иногда явно, а иногда лишь имплицитно, – так и разные элементы текстуальной референции, включая «привлеченные по смежности» и заимствованные из мира реального, различаются мерой и формой своего правдоподобия. Вымышленный мир, а соответственно и описывающий его текст неоднородны, правдоподобие текста всегда колеблется и «плавает». Более того, сама идея правдоподобия может пониматься двумя разными способами, которые исторически сменяют друг друга.

Традиционное понятие правдоподобия было сформулировано еще Аристотелем: «говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости»[414], – то есть правдоподобное произведение следует принятым мнениям (доксе) о вероятности и необходимости. О том, что эти мнения условны, свидетельствует их жанровая вариативность: никто, например, никогда не усматривал «неправдоподобия» в говорящих животных из басен, тогда как в других старинных жанрах – скажем, в рыцарском романе – говорящие звери уже нарушали норму правдоподобия, образуя выделенные точки аномалий, которые в классической поэтике носили название «чудесного».

Для новоевропейской литературы, создававшейся в «риторическую эпоху» XVII–XVIII веков, специфическим фактором правдоподобия стала служить связность и последовательность характеров и страстей в нарративном или драматическом сюжете, в изображении человеческих типов. Таксономию таких типов содержала еще «Риторика» Аристотеля, а в художественной словесности ее иллюстрировали, например, «Характеры» Феофраста и позднее одноименная книга Лабрюйера. Каждый конкретный персонаж романа или драмы должен был служить конкретизацией сущностного вечного типа[415].

Культурный перелом, происшедший в романтическую эпоху, привел к тому, что классическое (риторическое) правдоподобие уступило место иному, которое как раз и описывал Якобсон, говоря о «реализме»; в отличие от эссенциалистского принципа, действовавшего в классической словесности, современная литература отдает предпочтение «несущественным признакам» и свободным, не отсылающим ни к какому типу персонажам и поступкам. Результат такой техники обычно даже называют другим термином – не «правдоподобием», а референциальной иллюзией, хотя традиционное правдоподобие тоже должно было создавать иллюзию, только иными средствами. Раньше в реальности изображаемого убеждала структурная последовательность изображения, теперь же, напротив, нарушение этой последовательности; сегодня для нас реальное – это то, что выламывается из структур. С точки зрения классической поэтики, такое правдоподобие – это не-правдоподобие, непредсказуемость текста, противоречащая его структурной предсказуемости. Неоднородность текста сохраняется и при таком режиме, но в роли выделенных аномальных сегментов выступают происшествия не «чудесные» (не путать их с фантастическими, о которых будет речь ниже, в § 36), а, напротив, предельно «реальные» – более реальные, чем условные человеческие типы и ситуации, с которыми они соотнесены по сюжету. Перспектива правдоподобия переворачивается: на фоне традиционного правдоподобия выделяются уже не «невероятные», а, наоборот, в высшей степени реальные фигуры.

Современная литература отходит от правдоподобия «типов»; референциальная иллюзия в ней переживается не тогда, когда мы можем предсказать поведение персонажа по его «характеру», а, наоборот, когда эта схема характера бывает резко нарушена. Выше (§ 28) уже говорилось о том, как Вальтер Беньямин ретроспективно распространял на Геродота и Монтеня современную поэтику психологически необъяснимых реакций; а Лео Берсани подчеркивает в читательском переживании текста моменты непредсказуемых эмоций («желаний»), индуцируемых инородными телами в его структуре:

В формальных терминах, [читательское] желание есть своего рода опухоль структуры; это болезнь отъединения, которая развивается в некоторой части структуры, не поддается определению через другие ее части и скандальным образом заявляет о своем родстве с другими, внеструктурными элементами[416].

В некоторых своих точках структурно упорядоченное повествование аномально «вспухает», утрачивает функциональную прозрачность: герой обретает свободу от собственного характера, поступает «нетипично». Возникающую при этом иллюзию его реальности может переживать не только читатель, но даже и автор, чей структурный замысел внезапно нарушается «самовольством» персонажа: отсюда не раз выражавшееся писателями удивление по поводу неожиданных поступков их вымышленных героев (Пушкин о замужестве Татьяны Лариной и т. п.). На самом деле такой непредвиденный поворот сюжета нужен самому автору для создания «реалистического» эффекта.

В современной литературе правдоподобие связано с эстетикой оригинальности, с интересом к уникальной историчности человека, к неповторимости его лица и судьбы. Иен Уотт показал, как становление европейского реалистического романа уже с XVII века сказывается в повышенном внимании к частным, конкретным фактам: место действия, среда, внешность героя и т. п. больше не обозначаются родовыми терминами, а описываются как нечто уникальное, независимое от общих понятий и традиционных риторических фигур. Так, у литературных героев появляются «реальные» фамилии – то есть не «значащие» (морально-оценочные), не условно-жанровые (например, комедийные или идиллические), не социально-типичные (скажем, аристократические, преобладавшие еще во французском романе XVIII века), а уникально-случайные, ничего не значащие, нередко странные именно своей несоотнесенностью ни с каким кодом: как известно, Бальзак, а за ним и другие писатели искали такие фамилии для своих персонажей на городских вывесках. И. Уотт указывает, что в английской литературе XVIII века еще уживались два разных рода фамилий – с одной стороны, отрицательного персонажа могли звать «мистер Бэдмен», а с другой стороны, Даниэль Дефо нарекает своего героя «Робинзон Крузо» и дает специальное этимологическое пояснение: «Фамилия отца была Крейцнер, но, по обычаю англичан коверкать иностранные слова, нас стали называть Крузо». В первом случае имя метафорически отсылает своей внутренней формой к сущностному типу «дурного человека», а во втором – вырабатывается в силу случайного, внешне-метонимического взаимодействия немецкой фамилии с традициями английского языка[417].

Имена собственные – одна из категорий языка, которые получают свое точное значение (не понятийное, а предметно-референциальное) лишь в рамках конкретного коммуникативного акта. Называя кого-то по имени, которое может быть весьма распространенным, мы всякий раз подразумеваем то лицо, о котором идет речь в данном разговоре; так же функционируют личные местоимения и другие дейктические элементы языка, значение которых привязано к акту высказывания. Дейксис – это элементарная техника референциальной иллюзии, заложенная в самом устройстве языка, и художественная литература ее искусственно развивает и усиливает. Одним из специфических средств для этого служит повествовательная фокализация (см. § 32), соотносящая рассказ с пространственно-временными координатами конкретного персонажа, с той точкой «здесь и сейчас», где он находится, воспринимая (а иногда и излагая в качестве рассказчика) происходящие события. Развитие этой повествовательной техники в XIX веке закономерно совпало со становлением нового «реалистического» правдоподобия, которому она именно и служит.

Таким образом, неожиданные, «нетипичные» поступки героев – это лишь одно, собственно нарративное проявление нового, «реалистического» правдоподобия, знаками которого часто служат также неповествовательные детали (по терминологии Барта – индексы; см. § 32). Вспоминая анализ гомеровского текста у Эриха Ауэрбаха (см. § 33), можно сказать, что в повествовании иллюзию непосредственного присутствия реального мира создают «излишние» подробности. Такие сегменты текста функционирует как имена собственные (хотя и необязательно являются ими грамматически), как самодостаточные сгустки знаковой материи, не растворимые до конца никакими общими понятиями и контрастирующие с системной упорядоченностью «типов».

Подробнее. В Советском Союзе все гуманитарии обязаны были знать определение художественного реализма, сформулированное Фридрихом Энгельсом в письме английской писательнице Маргарет Гаркнесс (1888): «На мой взгляд, реализм предполагает, кроме правдивости деталей, правдивое изображение типичных характеров в типичных обстоятельствах»[418]. В этой дефиниции сталкиваются две исторически сменяющие друг друга идеи правдоподобия, причем автор явно отдает предпочтение не новой поэтике «правдивых деталей», а старому, классическому правдоподобию «типов». Высказывание Энгельса предвосхищает эстетический консерватизм марксистской ортодоксии, которая противилась многим литературным новациям XX столетия, даже у левых и коммунистических писателей.

Семиотическое функционирование «правдивых деталей» объяснил Ролан Барт, противопоставив этот эффект реальности классическому правдоподобию связных описательных «картин». Возникающая в тексте «случайная», внесистемная деталь упрощает, сплющивает структуру знака: словно в имени собственном, исчезает понятийное означаемое, и остается только означающее, непосредственно отсылающее к «реальному» факту-референту. В повести Флобера «Простая душа» Барт выделяет фразу: «На стареньком фортепьяно, под барометром, высилась пирамида из коробок и картонок». Здесь есть несколько отчетливых социально-характерологических знаков: фортепьяно обозначает культурные претензии хозяев, а груда коробок на нем тут же опровергает эти претензии (на инструменте никто не играет) и символизирует «безалаберную и словно выморочную атмосферу дома»[419]. Напротив того, значение барометра не столь очевидно: этот предмет обстановки мог бы присутствовать в разных интерьерах, он не сообщает ничего об условиях жизни хозяев или их интересах, а потому «сопротивляется смыслу»[420], кажется «лишней», ничего не значащей подробностью описания. На самом деле, продолжает Барт, в тексте нет ничего незначащего, так что «неделимые остатки, образующиеся при функциональном анализе повествования», которые «отсылают всякий раз к тому, что обычно называют „конкретной реальностью“»[421], – все равно обладают значением, только коннотативным: они «говорят в конечном счете только одно: мы – реальность; они означают „реальность“ как общую категорию, а не особенные ее проявления»[422]. Они служат знаками реальности именно потому, что мы не можем приписать им никакого социального, морального, характерологического смысла.

Чтобы восприниматься как аномалии на фоне других, системно-функциональных нарративных сегментов, такие «незначащие» подробности не должны быть слишком частыми; если перенасытить ими текст, это ослабит повествование, которое будет спотыкаться на каждом шагу о собственные детали. Иногда, впрочем, писатель намеренно добивается такого эффекта, увеличивая в тексте долю индексов и катализов за счет кардинальных повествовательных функций и заменяя связно развивающийся сюжет чередой микрособытий, «тропизмов» (Натали Саррот).

В качестве локального, точечного отступления от нормы условности, принятой в тексте, «эффект реальности» представляет собой одну из фигур современного литературного письма; и, подобно любой фигуре, он подлежит редукции (см. § 27) – читатель ищет ему функциональное объяснение, которое подчинило бы «дикую», неосмысленную реальность какому-нибудь удобопонятному культурному коду. Например, по замечанию А. Компаньона, флоберовский «барометр» можно было бы истолковать как метонимический знак переменчивого климата Нормандии, жители которой беспокоятся о том, какая погода будет завтра: «Во всяком случае, в Нормандии барометр обладает большей осмысленностью, чем в Провансе; возможно, он был бы незначительным у Доде или Паньоля, но вряд ли у Флобера»[423]. Майкл Риффатер, выдвинувший общую теорию редукции стилистических фигур, объясняет и фигуру референциальной иллюзии: она порождается столкновением в тексте нескольких независимых структур: некоторые элементы текста сверхдетерминированы, зависят сразу от нескольких языков интерпретации. Оттого они кажутся непрозрачными при первом, «эвристическом» чтении, когда мы пользуемся лишь одним кодом интерпретации и знаем не весь текст, а только то, что успели дочитать к данному моменту. Если этот код дает сбой, если в какой-то точке текста мы не находим понятного смысла, то наша первая реакция – предположить, что в соответствующем сегменте вообще нет никакого кода, а только отсылка к голой реальности. Однако при повторном, «герменевтическом» чтении мы возвращаемся назад, принимаем во внимание дополнительные, не учтенные прежде коды текста – например, интертекстуальные[424]. Непонятный сегмент может оказаться просто неопознанной цитатой из другого текста, и работа повторного чтения (которую изучал и Умберто Эко в книге «Роль читателя» – см. § 15) позволяет нам разглядеть смысл там, где мы в первый раз наталкивались на «реальность». В любом случае правдоподобие в тексте носит динамический характер: оно неравномерно распределено между сегментами текста, возникает в ходе их взаимодействия (как перепад меры условности) и переживается в усилиях читателя редуцировать фигуру неподатливой реальности.

§ 35. Мимесис слова и тела

Вымысел и правдоподобие – такие формы референции, где нет настоящего подражания реальности. Художественный вымысел, вообще говоря, не предполагает уподобления вымышленного мира миру реальному: их взаимоотношение представляет собой не сходство, а смежность. Традиционное правдоподобие воспроизводило не внешнюю реальность, а лишь условные схемы и мнения; современная же референциальная иллюзия, основанная на демонстративном сломе структур, тоже не подражает «реальному» элементу, а лишь указывает на него или именует его. Все это не миметические, а семиотические факты. Если исключить их, то для процессов собственно мимесиса в литературе остается значительно более узкое поле, чем то, что традиционно называют «мимесисом».

Прежде всего, литературное произведение, как и любое другое словесное высказывание, представляет собой речевой акт, который может имитировать другой речевой акт. Эту идею высказал философ Джон Серль, предложивший рассматривать литературный вымысел как «притворные иллокуции», симулированные речевые акты[425]. Так, в драматическом тексте актер симулирует реальные высказывания своего персонажа (напротив того, драматург в своих ремарках дает подлинные, непритворные инструкции для этого подражания), а повествователь в романе притворяется, будто сообщает о тех или иных событиях в мире, на самом деле не неся ответственности за истинность своих сообщений. Сходный процесс может происходить, по-видимому, и в лирической поэзии (см. § 33): поэт симулирует сообщение о чьих-то чувствах – например, сочиняет признание в любви от лица другого человека (мужчина – от лица женщины и т. п.); или даже от своего собственного лица, поскольку это признание отрывается от биографического контекста отношений двух людей и циркулирует в культуре как самодостаточный художественный текст. Существенно, что миметический характер носит не само по себе выражение чувств – выражение не есть подражание, иначе пришлось бы признать все наше поведение и речь «мимесисом» наших мыслей и эмоций, – а именно его симуляция, которая, вообще говоря, может не соответствовать никаким реальным переживаниям поэта или артиста; на это указывал еще Дени Дидро в «Парадоксе об актере».

Далее, если от акта высказывания обратиться к самому высказыванию (точнее, тексту), то в нем может быть воспроизведен другой текст – буквально процитирован (вплоть до плагиата), изложен с теми или иными изменениями, переведен на другой язык и т. д. Слова могут подражать словам; текст может отсылать не только к своим реальным или вымышленным денотатам, но и к другим фактам вербальной культуры, то есть у него есть два вида референции: описание объектов внетекстуального мира и имитация других текстов, например классических образцов. «…В обыденном языке сигнификация носит вертикальный характер, в литературе же – горизонтальный»[426], – пишет А. Компаньон, излагая и усиливая мысль М. Риффатера, который, как мы помним (§ 34), указывал на возможность свести «вертикальный» эффект реальности к «горизонтальной» интертекстуальной отсылке. Если второй вид референции выходит за рамки отдельного текста и принимает форму подражания другому тексту, то его следует считать уже не сигнификацией, а мимесисом.

Подробнее. Мимесис отличается от семиозиса (сигнификации, знаковой коммуникации) своим континуальным характером. Между подражателем и подражаемым нет разделяющей их инстанции кода, а продукты мимесиса не разделяются на дискретные единицы, но имеют непрерывно-целостную природу. В кибернетике различают аналоговое (континуальное) и цифровое (дискретное) моделирование; при цифровом моделировании объект разбивают на единицы, из которых составляют дискретную модель. Элементарный пример: чтобы скопировать рисунок, можно либо водить карандашом по бумаге, воспроизводя жест рисовавшей руки, либо разбить рисунок на клетки и переносить его отдельными штрихами в произвольном порядке; первый способ – аналоговый, второй – цифровой. В современной электронной технике цифровое моделирование считается более прогрессивной технологией, но в художественной культуре по-прежнему прочны позиции аналоговых моделей. Юрий Лотман усматривал в этих двух способах моделирования глубинную двойственность человеческого мышления и перечислял ряд вытекающих из нее базовых оппозиций культуры, «в которых на одном полюсе будет преобладать дискретно-линейное, а на другом – гомеоморфно-континуальное начало организации»[427]. Одна из таких оппозиций – различие континуальных визуальных изображений и дискретных словесных текстов. Тексты членораздельны, а зрительные образы непрерывны – во всяком случае, воспринимаются нами как непрерывные, хотя физиологически интегрируются из множества точечных сигналов, получаемых мозгом от сетчатки глаз.

Литературное произведение можно было бы мыслить как синтез этих двух начал культуры – семиотического и миметического, в том смысле что оно с помощью дискретных единиц языка создает континуальное подобие реального мира, его «словесный образ», со всеми субстанциально-«иконическими» коннотациями последнего слова[428]. Реально, однако, филология не пытается разработать такую концепцию глобального произведения-образа, предпочитая описывать отдельные, произвольно вычлененные из него «художественные образы» людей, вещей, событий и т. п. Их природа не поддается точному определению, а в текущей критической практике обычно толкуют не о собственно визуальных образах, а об образных психических представлениях, иногда еще и смешивая их с фигуральными (то есть «образными») значениями слов.

Наряду с визуальным образом, нам знаком по опыту еще один континуальный по природе объект – наше собственное тело. Оно состоит из частей, которые мы умеем называть, но не можем провести точных границ между ними (в каком месте кончается голова и начинается шея?), в нем происходят непрерывные биохимические процессы, и воспринимаем мы его не как внешний, отдельный объект, а как неотрывную часть нашего существа. В силу этого тело изначально предрасположено к мимесису, который оно постоянно осуществляет в жизни (в подражательном поведении), на сцене, а также и в литературе. Это не тот мимесис, о котором говорила классическая теория; он служит фактором не репрезентации объектов, а коммуникации между подражающим и подражаемым. Теория такого мимесиса до сих пор разработана лишь отрывочно.

Одной из его форм является рефлекторный мимесис, бессознательно-телесное взаимоподражание, свойственное различным живым существам, включая людей; всем известна, например, физиологическая заразительность чихания или зевания, когда тело конвульсивно, вне контроля со стороны субъекта отзывается на реакции других тел. Литература использует такой мимесис в эффектах комизма, когда текст сам по себе может и не иметь конвульсивной природы, но в него встроен механизм, стимулирующий смеховые конвульсии у читателя. Сюда же относятся различные формы речевого подражания, связанные с дыханием, мимикой и другими телесными процессами и служащие не для выражения смысла, а, наоборот, для его торможения и подавления. Классический анализ такого текстуально-миметического эффекта дал Борис Эйхенбаум в статье «Как сделана „Шинель“ Гоголя»: гоголевский сказ заставляет читателя физически пережить неловкую, запинающуюся речь рассказчика, побуждающую внутренне имитировать себя, вызывающую аналогичные артикуляционные процессы. Нам предлагается не понимать, но проговаривать такой сказ, воспроизводить его «систему разнообразных мимико-артикуляционных жестов»[429].

В современной науке опыты анализа такого конвульсивно-телесного мимесиса предпринимал Михаил Ямпольский[430]; а Валерий Подорога расширил его исследование в двухтомной книге о художественной литературе, которая так и называется «Мимесис»[431]. Он различает несколько видов мимесиса, один из которых («внешний» мимесис) покрывается нашими категориями вымысла и правдоподобия, а другой («межпроизведенческий» мимесис) соответствует рассмотренному выше мимесису слов. Наиболее оригинален мимесис «внутрипроизведенческий», под которым понимается формотворческая деятельность, осуществляемая в литературном произведении и, как показывают конкретные разборы Подороги, моделируемая по образцу того или иного телесного, психофизиологического опыта. Это особенно сказывается на перцептивной структуре произведения – на том, как моделируется в нем восприятие вещей, пространства и времени. Например, в описаниях Гоголя имитируется опыт скошенного, нестереоскопического зрения, в повествовательном ритме романов Достоевского – темпоральный опыт эпилептических припадков, с их напряженным ожиданием и страхом утратить память, связное переживание времени. От такого психомимемиса можно перейти и к текстуальному моделированию экзистенциальных ситуаций (например, двойничества), где нет собственно физиологического опыта, но также ставится под вопрос единичность и целостность субъекта, дестабилизируются его отношения с объективным миром. Сходные миметические процессы встречаются не только в русской «экспериментальной» литературе, к которой В. Подорога относит Гоголя, Достоевского и некоторых писателей-модернистов XX века, но и у многих других авторов – например, в текстуальной имитации оргазма и агонии (Флобер), обморока (Батай).

Исследования телесного мимесиса в литературе заставляют поставить вопрос о том, кому, собственно, идет здесь подражание, кому принадлежит то тело, чьи перцептивные, моторные, нервные и прочие процессы имитируются структурой текста. Оно не совпадает с «клиническим» телом писателя (хотя некоторые черты последнего, например болезни, могут проецироваться на текст), но оно и не обязательно принадлежит тому или иному сюжетно определенному персонажу; это «ничье», виртуальное тело, образуемое разрозненными текстуальными элементами, которые могут отсылать к разным лицам (автору, рассказчикам, персонажам); такие не привязанные к конкретному объекту фигуры художественного восприятия Жиль Делёз назвал перцептами[432]. В конечном счете текст в целом подобен живому, подвижному телу, и в возможности такого мимесиса заключена многообещающая проблема, к которой еще только подступается наука о литературе.

§ 36. Герой как миметическая фигура

В связи с проблемой мимесиса, а не ранее, уместно рассмотреть и проблему героя. Литературный герой по природе своей отличен от автора и читателя, так как существует только в тексте, а не в реальности (у него могут быть реальные прототипы, но не обязательно). Не менее важно, что он отличается от персонажа: герой – миметический элемент произведения, тогда как персонаж – структурно-семиотический элемент. Персонаж составляет часть художественного построения, которую можно «читать» отстраненно, аналитически разлагать как знаковый объект; например, в нарратологии актанты и актеры суть разные аспекты персонажа. Если же некоторый персонаж является героем, это предполагает другой режим восприятия, заставляющий нас соотносить с ним самих себя, требующий положительной или отрицательной самоидентификации; герои вызывают сочувствие, восхищение или отвращение – иногда даже все эти чувства сразу. Идентификация читателя с литературным героем может доходить до обратного мимесиса – подражания герою в жизни (этот феномен исследуется в поэтике бытового поведения – см. § 10). Миметический потенциал героя косвенно подтверждается традицией русской критики, согласно которой именно литературный герой считается привилегированным примером «художественного образа», а цель искусства видят в исследовании его «характера».

Отношения автора / читателя с персонажем и героем опосредованы словами, оформлены языком, на котором написан текст, но способ этого опосредования различен; его можно описывать либо через игру знаковых кодов (в перспективе персонажа), либо через диалогические конструкции (в перспективе героя).

Подробнее. Эти две перспективы скрещиваются в феномене фантастики. На первый взгляд, проблема фантастики относится к онтологическому аспекту литературной референции, к вопросу о художественном вымысле; действительно, современную научную фантастику можно трактовать как создание вымышленных, иногда даже прямо контрфактических миров, однако в большинстве языков этот род литературы не называется словом «фантастика»: по-английски, например, это science fiction, «научный вымысел». Здесь же мы имеем в виду более узко определенное литературное явление, возникшее в эпоху романтизма, одновременно с переходом от классического правдоподобия к современной поэтике референциальной иллюзии.

В отличие от обычного языка, в литературной терминологии фантастика определяется как противоположность не реальности, а условности; по словам Юрия Лотмана, она «реализуется в тексте как нарушение принятой в нем меры условности»[433], то есть фантастика в таком значении – это особый знаковый эффект, или нарративная фигура. Таким определением хорошо описываются «чудесные» события, образующие выделенные аномальные точки в правдоподобии текста (см. § 34); но оно будет недостаточным для описания романтической фантастики – в романах ужасов, в новеллах о необычайных происшествиях, где реализуется более сложный эффект: не просто чудо, но в мире, где чудес быть не должно. Эту невозможность чуда нельзя обосновать семиотически или риторически: в самом деле, любую риторическую фигуру можно (и нужно) редуцировать, а в сложной семиотической структуре текста всегда найдется какой-нибудь код (например, мифологический), которым будет объяснено самое невероятное происшествие.

Именно коллизией разных семиотических систем объясняет этот эффект фантастики Цветан Тодоров. Фантастика романтического типа, по его определению, характеризуется «двойственным восприятием событий со стороны читателя»[434], которое запрограммировано структурой текста. Читатель получает от текста двусмысленную информацию: ему дают понять, что перед ним правдивое (а не условно-аллегорическое) повествование, подчиненное данным житейского опыта, но по некоторым указаниям ему приходится сделать вывод, что в этом мире случаются противоречащие этому опыту сверхъестественные происшествия. Тодоров отмечает, что «такие же колебания может испытывать и персонаж», однако это последнее условие «может оказаться невыполненным»[435]. Действительно, герой фантастического рассказа иногда напряженно гадает, имеет ли он дело с чудом или же со случайным стечением обстоятельств, иллюзией и т. д.; но он может и не переживать никаких сомнений, быть непреклонным рационалистом или, наоборот, безоглядным визионером.

На самом деле, о чем не упомянул Тодоров, личность героя все же принципиально важна для фантастического рассказа, но в другом отношении. Фантастика – это семиотический перепад в мере условности, но кроме того это и чей-то экзистенциальный опыт. Невероятное происшествие не просто происходит само по себе, но и кем-то переживается. Даже если герой не испытывает колебаний в его объяснении, он служит источником информации и инстанцией опыта; он не просто играет ту или иную роль в событиях (например, гибнет от нечистой силы, как в гоголевском «Вие»), но еще и воспринимает их, и читателю сообщается о них с его точки зрения. Фантастическое повествование всегда фокализовано на герое, в нем не может быть нулевой фокализации: если бы оно велось от лица всезнающего рассказчика, он вынужден был бы сразу дать событиям однозначное объяснение, читателю не пришлось бы колебаться в их истолковании, а значит, и не состоялся бы эффект фантастики. Именно потому, что события доносятся до нас через частные, неполные восприятия героев (а иногда и через их опыт сомнения), мы сами переживаем их в процессе сомнений и колебаний. Не так важен призрак, как свидетель, который его встретил.

Фантастика требует не только нарратологического, но и феноменологического объяснения: ее эффект потому оказывает на нас столь сильное воздействие, что заставляет ощутить инаковость и одновременно существенность другого человека: мы миметически сопереживаем опыту героя именно как чужому опыту, переживаемому в ином мире, чем наш собственный. Романтическая фантастика стала одним из проявлений исторической трансформации, изменившей форму литературного мимесиса: читатель всегда сопереживал герою, но теперь это мысленное подражание чужому опыту, динамическое взаимодействие двух сознаний становится главным событием в процессе чтения.

Другими проявлениями той же трансформации стали новые приемы мимесиса слов – передачи речи и мысли героя в литературном тексте. Таковы несобственно прямая речь, где «мы узнаем чужое слово не столько по смыслу, отвлеченно взятому, но прежде всего по акцентуации и интонированию героя, по ценностному направлению его речи»[436]; такова повествовательная фокализация, изложение от лица «ненадежного рассказчика» (unreliable narrator), который не просто «рассказывает неправду», но, по определению Уэйна Бута, расходится в этом с нормами имплицитного автора, превосходит его в неправдивости[437]; наконец, таков полифонический роман – новая повествовательная форма, где, согласно концепции Михаила Бахтина, «появляется герой, голос которого построен так, как строится голос самого автора в романе обычного типа»[438]. Закономерно, что эта жанровая форма могла взаимодействовать с фантастикой: так, Достоевский – по Бахтину, создатель полифонического романа – в молодости писал фантастические произведения (например, «Двойника»), а в его последнем романе «Братья Карамазовы» есть фантастический эпизод с чертом.

Итак, герой образует средоточие миметических процессов литературного произведения, выделенную «фигуру мимесиса» в его структуре. Автор / читатель находится с ним не в отношении репрезентации (субъект – объект) и не в отношении сигнификации (означающее – означаемое), а в интерсубъективных отношениях – в отношении предстояния, которое Эмманюэль Левинас обозначал формулой «лицом к лицу»[439], а нередко и в отношении миметической коммуникации, сравнимой с одержимостью одного субъекта сознанием (а иногда и телесными жестами) другого[440]. Общеэстетические формы таких отношений были обрисованы Бахтиным в одной из его ранних работ[441], а современная теория изучает ряд более конкретных форм, относящихся к собственно литературной технике.

Прежде всего, литературные герои, как и реальные люди в жизни, могут имитировать один другого, брать друг друга за образец. Тем самым они вступают в миметические отношения, в частности начинают желать чего-то или кого-то в подражание друг другу. Рене Жирар, описавший этот феномен миметического желания в литературе, а затем обобщивший свои наблюдения в виде универсальной антропологической теории, выделяет треугольную структуру «субъект желания – объект желания – посредник» и различает два варианта этого треугольника: в одном случае посредник (то есть носитель «образцового» желания) недоступен, удален от субъекта – это внешнее посредничество, как при подражании божеству, идеальному герою и т. п.; в другом случае он находится рядом с субъектом, и тогда подражающий и подражаемый, желая одного и того же объекта, оказываются еще и соперниками – это внутреннее посредничество[442]. Мимесис, о котором толкует Жирар, разворачивается внутри произведения, но он способствует интенсивному читательскому сопереживанию (нам легче идентифицироваться с человеком, который сам себя с кем-то идентифицирует) и часто изображается романистами XIX–XX веков. Иногда они окружают главного героя целой группой подражателей, спутников и двойников; например, у Достоевского все четыре брата Карамазовы – двойники друг друга и, в известном смысле, своего отца.

Другое возможное поле исследований открывается при изучении особой нарративной фигуры, кратко упомянутой выше при изложении нарратологической теории Ж. Женетта (§ 32), – металепсиса. В классической риторике этим термином обозначались синтагматические перестановки в тексте (работа сюжета над фабулой, в терминах русского формализма), а Женетт переопределил его как аномальное пересечение истории и рассказа, излагаемых событий и акта их изложения. При металепсисе либо повествователь вторгается – прямо в момент своего рассказа – в повествуемый мир, либо, наоборот, герой выходит в мир, где происходит повествование о нем. Пример первого, риторического металепсиса – роман Дидро «Жак-фаталист», где автор время от времени начинает игриво рассуждать примерно так: «А не женить ли мне моего героя, а потом наставить ему рога?» – как будто он сам является действующим лицом романа, способным наставить рога другому его персонажу. Пример второго, онтологического металепсиса – новелла Кортасара «Непрерывность парков», герой которой читает книгу об убийстве, а в финале сам становится его жертвой[443]. Металепсис применяют не только в литературе, но и в других искусствах – в кино, даже в живописи и графике, – и он связан с проблемой возможных миров, которые при риторическом металепсисе парадигматически варьируются (в другом возможном мире автор «Жака-фаталиста» действительно возьмет и женит своего героя), а при онтологическом – синтагматически сталкиваются друг с другом (то, что казалось частью вымышленного мира, попадает в мир реальный). Существенно, однако, что при онтологическом металепсисе герой пересекает границу двух миров не как формальная фигура рассказа, набор условных признаков, а как полноценная личность, равная автору и читателю и способная даже вступать с ними в борьбу или словопрение, которые можно трактовать как форму миметической коммуникации: действительно, любое подражание включает в себя моменты как уподобления образцу, так и сознательного расподобления с ним, вплоть до противоречия. В этом смысле металепсис может принимать форму восстания героя против автора. Герой спорит со своей историей, опровергает собственный «образ», пытается корректировать текстуальное подражание самому себе; Дон Кихот осуждает подложное продолжение романа о своих приключениях, а один из героев Достоевского возмущен своим «клеветническим» портретом, обнаруженным в повести Гоголя:

Недаром Достоевский заставляет Макара Девушкина читать гоголевскую «Шинель» и воспринимать ее как повесть о себе самом, как «пашквиль» на себя; этим он буквально вводит автора в кругозор героя[444].

Еще одним новым подступом к проблеме мимесиса является популярная в последние годы теория фикционального погружения, описывающая динамическую рецептивную структуру произведения. Эта структура также не специфична для литературы и искусства, и теория фикционального погружения была в значительной мере выработана на материале видеоигр[445], но она применима и к художественному вымыслу. Сэмюэлю Тейлору Кольриджу принадлежит формула «добровольный отказ от недоверия» (willing suspension of disbelief), совершаемый при чтении вымышленных, порой даже фантастических рассказов; у Кольриджа непосредственно имелись в виду романтические баллады[446]. Как показывают новейшие исследования, такое погружение реципиента в вымысел имеет сложную парадигматику и синтагматику. Ему способствуют, одновременно или по отдельности, различные миметические факторы: эмоциональное сопереживание герою вымысла (например, его желаниям, действиям, успехам и неудачам), принятие его ценностной перспективы (идентификация «друзей» и «врагов»), но также и независимый от героя пространственно-временной опыт свидетеля, переживаемый читателем или зрителем, который постепенно осваивает вымышленный мир произведения, словно реально попавший в него чужак или новичок. Ж.-М. Шеффер предлагает пересмотреть кольриджевское отождествление «добровольного отказа от недоверия» с «поэтической верой»: фикциональное погружение «доходит до представлений, прежде чем они превращаются в верования», их превращение в верования «блокируется на более высоком познавательном уровне, на уровне сознательного внимания, учитывающего, что эти стимулы возникают из миметической аутостимуляции и совместного игрового притворства»[447]. Это значит, что читатель или зритель «погружается» в вымышленный мир не посредством «веры», хотя бы игровой, в существование героев, а в силу занимаемой им позиции свидетеля, всегда уже вовлеченного в историю этих героев. Его миметическое сопереживание героям предопределяется другим миметическим процессом – воображаемым внедрением в мир, где эти герои живут. Для литературного анализа особенно важно, что текст неравномерно стимулирует читателя к фикциональному погружению. Читая его, мы как бы чередуем «погружение» и «выныривание»: то фокусируем внимание на героях как на реальных лицах (даем себя обмануть), то выходим из этой иллюзии и боковым зрением отмечаем слова и коды, с помощью которых об этих героях рассказано; как пишет Жан-Мари Шеффер в другой своей работе, «неотъемлемым элементом временной динамики любого опыта фикционального погружения являются повторяющиеся моменты входа в вымысел и выхода из него»[448]. Текст, например повествовательный, приходится изучать как неоднородное образование, работающее в переменном миметическом режиме: в нем соседствуют иммерсивные и неиммерсивные сегменты – первые стимулируют фикциональное погружение, а вторые нарушают его эффектами металепсиса.

Пространственно-временной опыт героя (а косвенно и читателя) исследовался уже задолго до того, как сложилось понятие фикционального погружения. В частности, мировую известность получил термин хронотоп, созданный в 1930-е годы Бахтиным. Учитывая постоянное внимание этого ученого к проблеме героя, есть основания понимать хронотоп как внешнюю проекцию героя, результат экспансии его личного бытия в окружающий вымышленный мир. Фактически, говоря о хронотопе, Бахтин описывает формы освоения героем мира, которые лишь отчасти подчиняются собственно пространственным и временным категориям. Так, нулевой степенью освоенности отличается специфический хронотоп греческого романа – «чужой мир в авантюрном времени»[449], где события не оказывают никакого влияния на героев; те выходят из своих многолетних приключений неизменными, не развращенными, не умудренными, даже не сделавшись старше. В качестве контрастного примера можно вспомнить историю вольтеровского Кандида, чья обретенная в финале возлюбленная оказывается постаревшей и непривлекательной, или же «Снежную королеву» Андерсена, герои которой – двое детей – в конце сказки обнаруживают, что выросли. Время, исследуемое Бахтиным, – это феноменологическое, «человеческое время», как называл его Жорж Пуле (см. § 32). Философия со времен Канта определяет пространство и время как априорные формы чувственности, и, переживая их в литературе, читатель воспроизводит опыт героя, осваивает тот же, что и он, специфический мир. Что касается пространственной составляющей хронотопа, то в ней исследователи – как правило, независимо от Бахтина – также выделяли две формы, противопоставленные по своему отношению к личности переживающего их человека: абсолютно свое пространство дома[450], главная характеристика которого – уют, то есть миметическое сходство с телом обитателя; и абсолютно чужое, неприютное пространство лабиринта[451], где тело человека затеряно и дезориентировано, отчего такое пространство, строго говоря, не поддается описанию, словесному или визуальному моделированию.

Подробнее. До тех пор, пока мы не выбрались из лабиринта, мы не можем составить себе представление о его форме, он блокирует наши языковые и мыслительные способности; в классической эстетике так определяли опыт возвышенного, а в терминах русского формализма это можно назвать остраненным пространством. Литература не просто использует лабиринтную тематику (скажем, в одном из эпизодов «Отверженных» Гюго герой бродит по лабиринту парижской клоаки), но воспроизводит, с различными тематическими мотивировками, сам опыт блуждания в непросвеченном пространстве; на этом построен не только готический роман с его темными и опасными коридорами и казематами, но и такие жанры современной литературы, как детектив или роман тайн.

Наконец, если обобщить последние замечания, то выделяется еще один тип миметических отношений в литературе – мимесис познания, который Антуан Компаньон, развивая некоторые идеи Нортропа Фрая и Поля Рикёра, называет анагнорисисом. У Аристотеля это слово означало перипетию драматического «узнавания» (например, Эдип узнает о невольно совершенных им преступлениях)[452], но его можно понимать и шире, как вообще процесс познания, имитируемый в литературе:

В нем, стало быть, нет ничего от копии. Он образует особую форму познания человеческого мира, описываемую уже не анализом повествовательного синтаксиса, который стремились выработать противники мимесиса, а совсем иным типом повествовательного анализа, включающим фактор времени познания[453].

Есть ряд жанров, открыто указывающих на то, что в них речь идет о познании, – детектив, роман воспитания. Их текст изоморфен собственному объекту: читая роман, читатель повторяет тот самый процесс познания, в котором участвует его герой; он настраивается на тот же ритм, чередующий загадки и разгадки, затруднения и их разрешения; в терминах Барта (§ 32), в таких текстах доминирует герменевтический код. Вообще, как уже сказано, нет оснований сводить задачи литературы к познанию мира – это лишь одна и, возможно, не главная ее функция, – но несомненно, что литература воспроизводит процесс познания, его динамическую форму, а не конкретное, завершенное содержание.

Подробнее. С помощью категории анагнорисиса можно объяснить другую нарратологическую идею – различение сюжета-фабулы и сюжета-ситуации (§ 30). Эти два вида сюжета взаимодействуют между собой, и отдать предпочтение тому или другому можно лишь в рамках законченного текста. Например, Дон Кихот, словно фольклорный дурак, ничему не научается при каждой своей новой неудаче, он живет в бесконечно повторяющемся сюжете-ситуации. Сюжет «Гамлета» тоже отчасти образует рекуррентную ситуацию «помех к осуществлению мести», которая в принципе могла бы повторяться бесконечно; стремления героя и его отношения с другими персонажами не меняются, он лишь снова и снова возвращается в одну и ту же позицию. Однако в такую схему не вписывается исходное событие пьесы: Гамлет узнает от призрака, что должен отомстить за отца. Однажды узнанное (не только героем, но и зрителями) уже не может снова стать неизвестным, и такая необратимость определяет сюжет-фабулу. Трагедия о Гамлете – не просто история мести, но и история расследования, убеждающего героя в необходимости мести, история постепенного раскрытия и подтверждения истины (этому служит, например, затея со спектаклем-«мышеловкой»). История развивается не только на уровне событий, но и на уровне их понимания: события могут повторяться, но неуклонно развивается во времени процесс познания.

Такой сюжет побуждает читателя отождествиться с героем повествования как субъектом познания, и этот мимесис не имеет ничего общего с изображением «типов». Типичный герой узнаваем, но никогда не будет желанным, вызывающим сочувствие. Напротив того, узнающий герой принципиально нетипичен, так как не завершен, нам никогда не известно, что мы еще узнаем о нем и вместе с ним. Нас сближает с ним не общий характер (наши характеры могут быть очень разными), не общая ситуация (она зачастую противоположна: герой переживает опасные приключения, а мы читаем о них, удобно сидя в кресле), не общая социально-культурная обстановка (он может жить в другую эпоху, в баснословно далекой стране) – нас сближает с ним процесс узнавания нового.

Возвращаясь вновь к вопросу о возможности чистого рассказа (см. § 28), мы обнаруживаем, что такой рассказ подрывают не столько психологические мотивировки и оценки, сколько заложенная в его структуре возможность рассказа о познании. Поскольку герой может набираться опыта, менять свое поведение на основе этого опыта, постигать инициатические тайны, выяснять свои истинные отношения с другими персонажами, все это осложняет чистую событийность повествования. Повторение варьирующихся событий уступает место более ответственному однократному опыту героя; именно тогда, по словам Вальтера Беньямина, «мораль истории» уступает место «смыслу жизни». Из приключений Дон Кихота, несколько огрубляя дело, можно вывести общую практическую мораль – «в жизни следует сообразовываться с реальными обстоятельствами», – а в случае с Гамлетом приходится думать об уникальном смысле его жизни: сумел ли Гамлет реализовать полученное им знание, восстановить справедливость в мире, и какой ценой? Впрочем, даже и сюжеты, по ходу которых герой не приобретает никаких знаний, можно трактовать как минус-прием, «нулевую степень анагнорисиса»: мы можем и «Дон Кихота» читать как роман воспитания, видя в злоключениях героя систематически неудачное познание мира и с надеждой ожидая новой, более удачной попытки.

Миметическое желание, металепсис, фикциональное погружение, хронотоп, анагнорисис – все эти категории, до сих пор еще недостаточно систематизированные, характеризуют с разных сторон новое понимание мимесиса, которое сильно расходится с принятым в классической эстетике. Как это вообще свойственно современной теории, они переносят внимание с творческой деятельности автора, «изображающего» некоторый предмет, на герменевтический опыт читателя, постепенно уясняющего смысл произведения, разбирающегося в его соотнесенности с реальным миром и нередко вступающего в отношения личностной коммуникации с литературным героем. Современный литературный мимесис – читательский, а не авторский. Эта трансформация очевидна в развитии теоретической мысли, но и в эволюции самой западной литературы заметна все большая ориентация мимесиса на активного, свободного и индивидуализированного читателя. Коммуникативные структуры мимесиса всегда присутствовали в художественной словесности наряду с репрезентативными (например, уже в фольклорной сказке воспроизводился обрядовый процесс инициации, приобщения к знанию), но в новоевропейскую эпоху они делаются более явными и массовыми, институционально закрепляются в новых жанрах, особенно в новых формах романа, в устойчиво повторяющихся повествовательных структурах, например лабиринтных.

Современная наука о литературе исследует не только наследие древних классиков, как веками поступали классическая риторика и поэтика, но и опыт литературы последних столетий, что заставляет ее вырабатывать новые идеи и категории и наполнять новым смыслом старые, такие как категория мимесиса. Вместе с тем временная подвижность изучаемого материала настоятельно требует от нее теоретически осмыслить историю литературы.

Глава 11

История

§ 37. Эволюция

Литературные произведения создаются и циркулируют в культуре на протяжении времени; но само по себе это еще не дает оснований называть такой процесс историей. Можно, например, предположить, что разные национальные и / или жанровые традиции образуют не одну, а несколько разных историй, не соприкасающихся между собой. Как мы видели (см. § 20), такую возможность учитывает Жан-Мари Шеффер, выделяя особый разряд жанров – «аналогических классов», объединяющих post factum генетически не связанные между собой группы текстов: так, средневековая китайская новелла и новелла европейского Ренессанса имели каждая свою независимую историю, общей стала лишь история их читательской рецепции в XIX–XX веках. Другим способом трактовать диахроническое движение литературы, не признавая за ним историчности, является радикальный социально-экономический детерминизм, который объявляет культуру частью идеологии; а идеология по природе своей гетерономна, определяется внешними по отношению к ней потребностями классовой борьбы, то есть лишена собственной исторической динамики и лишь отражает чужую историю. Такую идею можно встретить у Маркса (см. цитату из «Немецкой идеологии», приведенную в § 3).

Подробнее. В Советском Союзе, с одной стороны, возводили в догмат марксистский социально-экономический детерминизм, а с другой стороны, пытались вопреки дроблению на национальные традиции обосновать понятие всемирной литературы, впервые сформулированное в устном замечании Гёте[454]; этим понятием предполагалось охватить не только литературу современной эпохи, которую имел в виду сам Гёте и которая действительно характеризуется усиленным взаимодействием разных национальных культур, но и ретроспективно – все прежнее литературное наследие человечества, в развитии которого казалось возможным выделить общие стадии и закономерности, независимые от межкультурных контактов. Вдохновляясь такой идеей, Максим Горький сразу после революции 1917 года создал издательство «Всемирная литература», а много позднее, в 1980-е годы, большая группа ученых подготовила многотомный академический труд «История всемирной литературы»[455], призванный представить развитие словесной культуры всего человечества от древнейших времен до наших дней как единый стадиальный процесс, более или менее определяемый сменой общественно-экономических формаций, установленных марксистской ортодоксией. Несмотря на знания и научное мастерство многих авторов, это издание не было доведено до конца, и его идеи не получили дальнейшей разработки.

Современная компаративная литература (как называется эта дисциплина в большинстве стран) редко притязает на глобальные и особенно стадиально-исторические обобщения и сосредоточивается на эмпирическом изучении более частных контактов и корреляций между разными литературными традициями. Что же касается гетерономного объяснения литературных перемен, то выше (§ 10) уже была рассмотрена социология литературного поля П. Бурдье, которая включает в себя фактор исторического изменения, но он находится вне литературы как системы текстов, в нетекстуальной сфере писательского «быта». Исторически развиваются эти внешние рамки литературы, а художественные тексты лишь фиксируют и отражают их развитие.

Чаще всего историческое изучение литературы как текстов ведется в рамках одной национальной, региональной или языковой традиции, где уже существует литературный канон, сложившийся по историческим, то есть случайным, причинам. Рационализировать, оправдать этот канон – задача научно невыполнимая, но государство и общество нередко ставят ее перед наукой, что тоже искажает ее историческую перспективу, заставляя уделять преимущественное внимание каноническим (классическим) текстам (см. выше, § 2, 3).

Начиная с XIX столетия основной объяснительной моделью истории литературы служила эволюция. Это понятие было заимствовано из биологии, и по естественной метафорической ассоциации единицами эволюции оказывались не тексты, а писатели – живые индивиды, способные наследовать друг другу, подобно биологическим особям; поэтому во многих случаях теоретической рефлексии и в большинстве случаев критической практики отношения между текстами подменялись отношениями между их авторами. В массовом сознании литература до сих пор состоит из писателей, а не из текстов, жанров или дискурсов; и точно так же автор – главное действующее лицо в традиционном историческом исследовании литературы.

Эволюционные отношения могут мыслиться по-разному: как собственно наследование и как борьба за выживание.

Филиационную модель эволюции как наследования трудно датировать в истории: скорее всего, ее истоки лежат еще в традиционном преподавании риторики, откуда она и перешла в историю литературы. Согласно ей, новые авторы получают наследие, традицию от старых и развивают ее далее («передача лиры», передача первенства и т. д.); акцент делается на преемственности и непрерывности отношений между старыми и новыми писателями. Однако эта мирная картина осложняется конфликтами, которые признают даже критики, приверженные идеям традиции и классики. Так, Томас Стернз Элиот хоть и отстаивал классицизм и утверждал необходимость традиции для нового творчества, но отмечал, что эта традиция принуждает писателя-неофита отрекаться от себя: «Движение художника – это постепенное и непрерывное самопожертвование, постепенное и непрерывное исчезновение его индивидуальности»[456]. Наследие прошлого не только питает, но и подавляет художника; в то же время с каждым новым художественным свершением само это наследие делается иным: прибавление новых текстов меняет не только объем, но и состав традиции, и в этом смысле «прошлое точно так же видоизменяется под воздействием настоящего, как настоящее испытывает направляющее воздействие прошлого»[457].

Конфликтность отношений между писателем и традицией еще более заостряет Харольд Блум. В основе его концепции – психоанализ, и автор не просто выделяет абстрактные схемы отношений между старым и новым писателем, но и показывает, как они проявляются непосредственно в текстах. Поэмы, утверждает он, пишутся не о внешних предметах и не о себе самих – они пишутся о других поэмах: «Значением стихотворения может быть только другое стихотворение»[458]. В тексте мы прочитываем сложные отношения автора с теми, кому он наследует. Эти отношения толкуются, вслед за Фрейдом, по схеме эдиповского конфликта: отец-предшественник является для сына-последователя идеалом для подражания, но одновременно и соперником; он дает новому поэту сразу два противоречивых указания: «Делай как я» (пиши, следуя моему примеру) и «Не смей делать как я» (подражание тебя погубит). Психолог и антрополог Грегори Бейтсон в работах 1950–1960-х годов назвал такую ситуацию «двойным принуждением» или «двойным посланием» (double bind)[459]. Новый поэт восхищается творчеством предшественника, но понимает, что должен найти способ не поддаться влиянию, для чего служат приемы продуктивных творческих ошибок (misreading, misprision). Блум классифицирует такие жесты сближения / отмежевания, уподобляя их фигурам речи, то есть поэтический текст оформляет экзистенциальный опыт автора в виде тропов: иронии, синекдохи, метонимии, гиперболы, метафоры, металепсиса (не путать с женеттовским, нарратологическим пониманием этого термина!).

Подробнее. В одном тексте, образуя «карту превратного чтения», могут последовательно сменять друг друга все шесть фигур: синтагматика текста воспроизводит этапы отношений писателя со своим предшественником. Поэт одновременно и осуществляет эти отношения в жизни, и рефлектирует их в содержании текста, превращая текст в автометатекст, самоописание авторского творчества (см. § 5); по Блуму, это происходит прежде всего на уровне тематики, а не формы, и анализ стихов сводится у него к толкованию тематических мотивов. Так, в начале поэмы Роберта Браунинга «Чайльд Роланд» (или «Роланд до Замка Черного дошел») рыцарь направлен по ложному пути неким стариком: это фигура иронии – отступление от верного пути; дальнейший путь рыцаря представляет собой поиск замка, то есть его синекдоху, фрагментарно обрисованный пейзаж – метонимию, взгляд героя на возвышенный горный ландшафт – гиперболу, искомый Черный Замок – метафору единения с идеалом, а воспоминания героя о других рыцарях, стремившихся к той же цели, – металептическое возвращение предшественников поэта. Все эти фигуры, объясняет Блум, выражают разные модальности отношения Браунинга к своему великому предшественнику Шелли, и со всеми ними ассоциируется мотив неудачи, выражающий неспособность поэта окончательно преодолеть «страх влияния» с его стороны[460].

Таким образом, текст интересует Харольда Блума как арена противоборства не двух традиций или систем, а двух лиц; для каждого текста можно установить если не одного, то нескольких авторов, от влияния которых отбивается поэт. В принципе эта модель эволюции не специфична для литературы и даже для искусства в целом: так развиваются отношения предшественников и преемников на любом поприще, и оригинальность теории Блума лишь в использовании поэтического текста как особого тематического материала для психоанализа.

Филиационную модель можно прилагать к преемственности не только писателей, но и текстов, образующих эволюционные линии; чаще всего при этом речь идет о наследовании сюжетов, жанров, стихотворных форм, а в последнее время также их семантических ореолов (см. § 23). В XIX веке были попытки описать эту эволюцию в биологических терминах; так, французский критик Фердинанд Брюнетьер писал, что литературный жанр «рождается, растет, достигает совершенства, приходит в упадок и наконец умирает»[461], – то есть уподоблял жанр отдельному живому организму, который, однако, не может в строгом смысле слова «эволюционировать», эволюционируют лишь биологические виды. Вообще, филиационная модель эволюции была рыхлой и содержала много противоречий; попытки обосновать ее данными других дисциплин (биологии, психоанализа) чреваты либо искажением заимствуемых концепций (Брюнетьер подменяет филогенез онтогенезом), либо редукцией литературы к этим неспецифическим концепциям (Блум сводит литературную эволюцию к эдиповской схеме Фрейда).

Новую, системно-динамическую модель литературной эволюции предложили русские формалисты. Эволюция в ней затрагивает тексты, а не их авторов; тем самым данная концепция следовала методологическому лозунгу немецкого формалистического искусствознания начала XX века: «история искусства без имен» (Генрих Вёльфлин)[462]. В истории развиваются и сменяют друг друга безличные формы творчества, индивидуальность поэта служит им не более чем случайным носителем. Осипу Брику принадлежит парадоксальное заявление:

Социальная роль поэта не может быть понята из анализа его индивидуальных качеств и навыков ‹…›. Пушкин не создатель школы, а только ее глава. Не будь Пушкина, «Евгений Онегин» все равно был бы написан. Америка была бы открыта и без Колумба[463].

В формалистической теории эволюция трактуется динамически, подчеркивается момент разрыва между старым и новым, новое отмежевывается от старого даже радикальнее, чем впоследствии у Блума, так как новизна носит безличный характер и потому исключает почтение последователя к предшественнику. Движущей силой эволюции служат не содержательные факторы (экзистенциальный или исторический опыт), а факторы формальные: «Новая форма является не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старую форму, уже потерявшую свою художественность»[464]; то есть на место вертикального отношения между формой и инородным ей содержанием выдвигаются горизонтальные отношения между однородными объектами – сменяющими друг друга формами. Эволюция носит системный характер – в ней участвуют не отдельные тексты или авторы, а целостные художественные системы. «История системы есть в свою очередь система»[465]. В этом смысле Тынянов различал «генезис литературных явлений» и «эволюцию литературного ряда»[466]: настоящая эволюция бывает только у системы, индивидуальные влияния и заимствования не имеют эволюционного характера, их можно определить скорее как беспорядочную миграцию. Например, эволюция реорганизует целостную систему жанров: не просто один из них начинает выглядеть по-другому, но меняются их отношения между собой, сами принципы их разделения. Поэтому эволюция литературы включает в себя изменение не только литературной практики, но и литературного сознания, не только новое творчество, но и новую критическую рефлексию. Последняя отражается в устройстве художественных текстов, которые становятся автометатекстами: они сами себя описывают и указывают, что их следует читать по-новому, не так, как тексты старой системы.

Диахронический механизм наследования при системно-динамической модели литературной эволюции называется канонизацией младшей линии, и его нарративную схему описал Виктор Шкловский с помощью генеалогических и сельскохозяйственных метафор:

…Наследование при смене литературных школ идет не от отца к сыну, а от дяди к племяннику. ‹…› В каждую литературную эпоху существует не одна, а несколько литературных школ. Они существуют в литературе одновременно, причем одна из них представляет ее канонизированный гребень. Другие существуют неканонизированно, глухо ‹…›. Но в это время в нижнем слое создаются новые формы взамен форм старого искусства, ощутимых уже не больше, чем грамматические формы в речи, ставшие из элементов художественной установки явлением служебным, неощутимым. Младшая линия врывается на место старшей ‹…›. Каждая новая литературная школа – это революция, нечто вроде появления нового класса ‹…›. Побежденная «линия» не уничтожается, не перестает существовать. Она только сбивается с гребня, уходит вниз гулять под паром и снова может воскреснуть, являясь вечным претендентом на престол[467].

Подробнее. Идея канонизации младшей линии в литературе является вариантом более общей объяснительной схемы, утвердившейся с романтической эпохи и распространенной в современной культуре. Согласно этой схеме иерархического переворота, при развитии различных систем две разноуровневые инстанции – господствующая и угнетенная – меняются местами. Согласно гегелевской диалектике Господина и Раба[468], в ходе своего труда Раб развивается и постепенно пересиливает Господина. Теория классовой борьбы по Марксу подставляет вместо абстрактных Господина и Раба конкретные социальные классы, и смена общественной формации выражается в том, что ранее угнетенный класс вырывается на главенствующее место. Психоанализ Фрейда переносит ту же схему внутрь человеческой души: в ней выделяются сознание и бессознательное, первое подвергает второе контролю и цензуре, но в некоторых критических ситуациях (душевных расстройствах, сновидениях, оплошных жестах, художественном творчестве) подавленное бессознательное выходит на первый план. Так же взаимодействуют и две культуры, содержавшиеся в средневековой культуре, по Бахтину: «официальная» культура подавляет «народную», но иногда, например во время карнавала, последняя прорывается наверх, добиваясь временного господства[469].

Системно-динамическая модель объясняет изменение литературы, но не ее развитие; из нее нельзя вывести идею прогресса. В пределе ее механизм представляет собой «perpetuum mobile, состоящее из двух направлений»[470]: можно вообразить литературу, где бесконечно соперничают две «линии», периодически сменяющие одна другую в доминантной позиции, на «канонизированном гребне» словесности, и не приносящие никаких необратимых перемен и новых приобретений. По такой циклической схеме движется не столько эволюция, сколько мода, включая моду художественную. При этом из движения культуры фактически исключается переживаемое время: все происходит в беспамятном настоящем, забывшем прошлое (кроме самой последней, непосредственно предшествующей формы, которую нужно деканонизировать) и мало озабоченном будущим; время топчется на месте, несмотря на шумные перемены.

Две модели литературной эволюции соответствуют разным эпохам исторического развития литературы. Филиационная модель более подходит для традиционной и «риторической» словесности, которая, подобно фольклору, воспроизводит одни и те же признанные формы и общие места (пусть и с отдельными конфликтами между писателями-соперниками), а системно-динамическая модель выработана на материале современной литературы, где идет стремительная смена направлений и школ, стремящихся максимально различиться, расподобиться между собой.

§ 38. История чтения

Как уже говорилось в § 9–10, литература не сводится к производству текстов. Она включает в себя также их потребление (чтение), и этот процесс тоже обладает историческим измерением.

Индивидуальный читатель обычно не переживает в собственном опыте историю чтения: можно говорить об «истории» восприятия им отдельных произведений, но не закономерной смены его форм. Зато исторический характер носят формы читательского поведения, не являющиеся собственно чтением: акты чествования или, наоборот, посрамления писателей (они, правда, более характерны не для литературы, а для зрелищных искусств – например, в театре автора пьесы могут встретить овацией, а могут и освистать), деятельность читательских клубов, фан-сообществ и т. д. На формы и навыки восприятия художественной словесности влияет историческая эволюция ее материальных носителей: слушание устных текстов отличается от собственно чтения текстов письменных, рукописный свиток или кодекс читаются иначе, чем печатная книга, журнал или газета с романом-фельетоном; сегодня мы присутствуем при массовой замене бумажных изданий электронными. Существенны и другие исторические перемены в техническом обращении с текстами: например, переход от чтения вслух к «глазному» чтению (по сообщению блаженного Августина, первым человеком, начавшим читать книги «про себя», не проговаривая вслух, был в IV веке его наставник Амвросий Медиоланский) или возникновение и эволюция публичных библиотек, позволяющих не приобретать книги, а брать их на время. Все это ценный материал для внешней, не-текстуальной истории чтения[471].

Но историю чтения можно изучать и во внутреннем аспекте, как умственную работу читателей над текстами. Такую программу исследований выдвинул один из лидеров Констанцской школы Ханс Роберт Яусс в программной статье «История литературы как вызов литературной науке» (1967). Под «историей литературы» подразумевается здесь не эмпирическая «литературная история», а целостный исторический нарратив, который пытались строить ученые XIX века (см. § 3). Создаваемая Яуссом рецептивная эстетика позволяет вернуться к такой задаче, очистив ее от идеологических догматов вроде «национального духа» и сберегая ее от редукции, которой подвергают литературу марксизм и формализм. Эти две теории, пишет Яусс, фактически подставляют на место реального читателя ученого – либо социолога, историка общества, либо филолога, знатока литературных приемов; но литература пишется не для филологов и не для социологов, и восстановить ее подлинную историю можно только через непосредственное читательское восприятие.

Основным операциональным понятием для решения этой проблемы служит горизонт ожидания[472]. Этим термином обозначается усвоенное читателем культурное наследие, на фоне которого воспринимается каждое новое произведение, изменяя его своим появлением. Горизонт ожидания – динамическая категория, он оспаривается и тем самым обновляется. История литературы, по мысли Яусса, представляет собой не хронологический ряд произведений, а смену читательских горизонтов ожидания; и художественное достоинство произведения определяется именно его способностью изменять ожидания читателей.

…Расстояние между заданным горизонтом ожидания и появлением нового произведения можно определить как эстетическую дистанцию. Исторически она объективируется в спектре реакций публики и суждений критики: внезапного успеха, непризнания, шока или признания лишь единицами, медленного или запоздалого понимания[473].

По замечанию А. Компаньона, такая схема характеризует главным образом современную, модернистскую парадигму литературного развития, определяемую негативностью и разрывом с прошлым[474]; то есть метод Яусса обладает ограниченной применимостью: он хуже работал бы в отношении классицистической литературы и совсем плохо – в отношении фольклора. Однако он позволяет по-новому читать современные литературные тексты, выслеживая в них те моменты, которые должны были согласовываться или же расходиться (изменяя его) с горизонтом ожидания их первых читателей. История литературных текстов вписывается в историю литературной (и не только литературной) культуры, которая как раз и образуется этими ожиданиями.

Подробнее. Будучи филологом, Яусс ищет нарушения горизонта ожидания не через социологический анализ культуры того или иного времени, а через внутренний анализ самих литературных произведений, подкрепляя его анализом реакций публики. Он сравнивает, например, интерпретацию мифа в трагедиях французского классицизма XVII века и немецкого неоклассицизма XVIII века – в «Ифигениях» Расина и Гёте. Именно миф, в его античных и новоевропейских трактовках, образует последовательные горизонты ожидания, с которыми работают драматурги. В греческом мифе заключены ужас и несправедливость – невинную дочь царя Агамемнона приносят в жертву ради успеха его похода на Трою; чтобы сгладить этот эффект, Расин заменяет архаический горизонт ожидания гуманистическим, вводя этическую мотивировку – идею верности дочери отцу: Ифигения не гибнет пассивной жертвой, но проявляет высшее человеческое достоинство, добровольно идя на смерть. Происходит ценностный сдвиг: древний читатель ужасался произволу богов, современный же должен, в результате богословской казуистики Расина, оправдывать этот произвол, реализующийся через свободные моральные отношения между людьми. В свою очередь Гёте, показывая Ифигению уже спасенной от гибели (чудесно перенесенной в Тавриду), делает следующий шаг в демифологизации и гуманизации мифа: речь теперь идет уже не об оправдании воли богов, а о том, что человек, достигший ясности отношений с другими людьми, может и с богами говорить на равных. Ради утверждения такого гуманизма осуществляется вторичная мифологизация, формируется новый горизонт ожидания: на место богов ставится идеальная женственность – миф, которым будет определяться один из важнейших горизонтов ожидания в культуре XIX века. Зачатки этого мифа Яусс ищет в дошедших до нас отзывах современников на трагедию Гёте; немецкая публика усвоила миф об идеальной женственности, а тем самым и редуцировала, сделала мало ощутимым для нас содержавшийся в этой трагедии исторический эффект новизны: «Когда история рецепции «Ифигении» достигла стадии эстетики неоклассицизма, это историческое содержание «Ифигении» полностью развеялось и свелось к внутренней жизни: оно сделалось теперь „душевной драмой“»[475].

Итак, история литературы – это история смены и борьбы горизонтов ожидания; одной из ее форм может быть возвращение к прежнему, забытому горизонту – так, писатель романтической эпохи Гёте реактивизирует мифологию в сюжете, который предшествующая классическая традиция (Расин) уже научилась демифологизировать. Через голову классицистического аллегоризма культура романтической эпохи оживляет мифологическое сознание в древних преданиях и даже умеет создавать новые мифы вместо древних.

Произведения содержат в себе собственный горизонт ожидания, программу своего прочтения, но она может согласовываться, а может и приходить в конфликт с существующими ожиданиями публики. Произведение либо подтверждает уже знакомые публике ценности, схемы, идеи, либо критикует и ставит их под вопрос. Первый случай – это тривиальная массовая словесность, а также учительная, доктринальная литература (соцреализм и т. д.), где повторяются одни и те же схемы. Второй случай – высокая литература модерна, которая нередко ставит читателя в тупик и заставляет пересматривать свои ожидания. Эта тенденция усиливается в современной культуре в связи с распадом жанрового сознания (см. § 21). Классическому читателю достаточно было коротко обозначить стандартный жанр текста, например в подзаголовке, современному же читателю приходится сообщать развернутый алгоритм чтения уникального текста, который в свою очередь может вступать в игру схождения-расхождения с реальным текстом, как в случае с «проницательным читателем» Чернышевского (см. § 15). Опознаваемая структура жанра делает опознаваемой и систему ценностей, актуализуемых при чтении текста; но произведение может и нарушать эти схемы, а читатель – перечитывать по-новому старое произведение. В ходе этих перечитываний репутация старых книг эволюционирует: меняется горизонт ожидания, с которым они соотносятся.

Подробнее. Яусс разбирает в качестве примера читательскую судьбу двух французских романов, вышедших в свет почти одновременно, – «Госпожи Бовари» Гюстава Флобера (1856) и «Фанни» Эрнеста Фейдо (1858). Сюжетом обоих романов был адюльтер, но если «Фанни» была встречена благосклонно, то «Госпожа Бовари» вызвала шок, и писателя привлекли к суду, обвиняя в «реализме», то есть эстетизации нравственного порока. Обвинение фактически строилось на том, что автору приписывали высказывания, представлявшие собой несобственно прямую речь персонажей, – в них-то и искали безнравственную тенденцию. Произошел сбой в горизонте ожидания: публика (включая судей и чиновников прокуратуры) привыкла читать романы, где автор сам раздает оценки персонажам, а французское общество тех лет требовало от литературы, изображая порок, осуждать его. Флобер, передоверив все оценочные высказывания своим героям, заставил публику самостоятельно определять свое отношение не только к технике романного повествования, но и к проблемам семьи и брака; неумение публики распознавать и интерпретировать новые нарративные приемы дестабилизировало ее формальный горизонт ожидания, а тем самым ставило под вопрос и ее моральные привычки – содержательный горизонт ожидания. Таким образом, художественный прием писателя, сбивший с толку его первых читателей, стал фактором не только литературной, но и социально-нравственной истории. В дальнейшем, по мере его освоения публикой, книга Флобера получила признание, тогда как роман Фейдо, осуждавший героиню-прелюбодейку и ничем не нарушавший читательских ожиданий, был скоро забыт.

Метод Яусса исходит из того, что проблемы, поднимаемые литературой, исторически контекстуализированы: это всегда те проблемы, которые могли переживать и формулировать в своих реакциях читатели соответствующей эпохи. Поэтому в своем рецептивном анализе «Госпожи Бовари» Яусс касается вопросов семейной морали, но не затрагивает метафизические мотивы пустоты, безмолвия и т. д., потому что современники не замечали их в романе. Онтологическая проблематика была вписана или «вчитана» во флоберовский текст лишь при дальнейшей его рецепции, в частности при его прочтениях теоретиками «нового романа» XX века. У Флобера она присутствовала разве что потенциально, и для ее актуализации требовались новые толкователи. Итак, читательская рецепция развивается как подтверждение или опровержение горизонтов ожидания, а смена читательских поколений позволяет выделять в произведении новые (или хорошо забытые старые) горизонты ожидания.

Вольфганг Изер также пытался ввести историческое измерение в свою теорию чтения: «Отношение между текстом и читателем устанавливается весьма различными способами в разные эпохи»[476]. В частности, европейская литература последовательно освобождает читателя от предзаданных установок восприятия – или, что то же самое, все более усложняет эти установки, предоставляя читателю все большую свободу в выборе и интерпретации[477]. Роман XVII–XVIII веков использовал устойчивую систему моральных ценностей и ролей: однозначно различались положительные и отрицательные герои, и читателю оставалось лишь распознать, кто есть кто; в «хорошо закрученном сюжете» это не всегда бывает ясно сразу, но в итоге читатель справляется с такой задачей. Роман ХIХ века сделал возможными произведения без положительного или вообще без главного героя (Теккерей), где «правильная» моральная позиция не выражена никем из персонажей и лишь реконструируется из их сравнения; на общем фоне не выделяется отчетливо никакая центральная фигура, и читатель должен не просто расставлять героев по местам в готовой структуре, но самостоятельно ее формировать, определяя, какие ценности вовлечены в данное произведение. Соответственно и взгляд на эти ценности тоже становится критическим, без положительной авторской позиции: в самом деле, какова эта позиция в «Госпоже Бовари» или «Мертвых душах»? Модернизм XX века делает следующий шаг к структурной неопределенности: ставит под вопрос реальность изображаемого мира, как в «Улиссе» Джойса. Вместо авторского дискурса, воплощающего объективную точку зрения, развертывается ряд условных дискурсов, смешивающих реальное и вымышленное. Модернистская литература (Хорхе Луис Борхес, французский «новый роман» и т. д.) систематически подрывает референциальную иллюзию, смешивает разные вымыслы и «реальности», и читателю приходится решать не только моральные, но и онтологические проблемы. В своем вековом развитии европейская повествовательная литература последовательно повышает меру неопределенности своих текстов; выделить главное из второстепенного, фигуру из фона становится все более головоломной проблемой, но зато тем более свободной и ответственной делается работа читателя, его «ответ» на задаваемые ему задачи.

Таким образом, не только эволюционная теория Яусса, рассматривающая коллективные горизонты ожидания, но и теория Изера, описывающая феноменологию индивидуального чтения, имеет свое историко-эволюционное измерение: ею предполагается освободительный нарратив, процесс последовательного выдвижения читателя на центральное место в работе литературы. Правда, это весьма абстрактная эволюция; она реконструируется скорее спекулятивно, чем позитивно, и с трудом поддается конкретизации. История эмансипации читателя оказывается самопроизвольной сменой эпох, а не динамическим процессом конкуренции и столкновения конкурирующих начал, называть ли их «школами», «направлениями», «культурными кодами» или «горизонтами ожидания».

Как и все современные теории чтения, немецкая рецептивная эстетика демократична: она показывает, что литературный процесс не направляется узкой элитой писателей и критиков, но решающим образом зависит от работы читателей, реагирующих на тексты. Историческое измерение литературы заключается не в процессе ее производства, а в процессе ее восприятия, и потому в литературе в буквальном смысле правит народ, читательская публика (ср. позднейшую идею Бурдье о «производстве ценностей» в литературе – § 14). Впрочем, одной из форм такой читательской работы является творческое «перечитывание» текста другими писателями, которые в собственных произведениях переосмысляют классику, подражают ей или критически отталкиваются от нее. Как отметил А. Компаньон[478], уже позитивистская история литературы охотно изучала этот специфический, профессиональный вариант читательской рецепции – «творческий отклик», «влияние» и «литературную судьбу» того или иного произведения или писателя. В этом особом случае чтение оказывается равно письму, а рецептивная эстетика смыкается с традиционной историей авторов и текстов.

§ 39. Интертекстуальность

Наряду с собственно историческими аспектами диахронического изменения литературы, выделяемыми либо в производстве текстов (эволюции), либо в их потреблении (чтении), современная теория изучает и другой тип диахронических отношений в литературе, который не имеет систематического характера (Тынянов назвал бы его не эволюционным, а генетическим) и практически исключает необратимое, то есть историческое, развитие. Его называют термином интертекстуальность, которое употребляется в различных, более или менее широких значениях.

Подробнее. Аналитическое определение этого понятия предложил Жерар Женетт[479]. Все разнообразные отношения текста с другим текстом он обозначает общим термином – не «интертекстуальность», а транстекстуальность, – и выделяет пять видов последней: 1) архитекстуальность, то есть отношение текста со своим архитекстом, например жанром (строго говоря, это не совсем отношение между текстами, так как второй его член представляет собой не конкретный текст, а абстрактную схему – см. § 17), 2) паратекстуальность, то есть отношение текста со своим ближайшим околотекстуальным окружением (см. женеттовское определение паратекста в § 18), 3) метатекстуальность, то есть отношение текста с высказываниями о нем других лиц (прежде всего с критическими откликами на него), 4) гипертекстуальность, то есть отношение текста с другим целостным текстом литературы (не путать с «гипертекстом» на электронных носителях, которого еще не существовало в 1980-е годы, когда Женетт строил свою классификацию), 5) интертекстуальность, то есть отношение текста с другими фрагментированными текстами (таким образом, объем понятия «интертекстуальность» существенно ограничен). Сегодня терминология Женетта употребляется редко, но она полезна своим системным характером. Для исследования литературной диахронии наибольший интерес представляют два последних вида транстекстуальности, где речь идет о взаимодействии однородных, художественных текстов.

Среди отношений между двумя целостными текстами (Женетт называл это гипертекстуальностью) выделяются два особых случая – пародия и геральдическая конструкция.

Пародия предполагает комически демонстративный перенос в новое произведение структур какого-то старого произведения – или целого ряда старых, ведь структура легко абстрагируется от единичного воплощения; в этом смысле пародийный текст, в терминах Женетта, может быть нацелен не на другой текст, а на архитекст, только это не его собственный, а чужой архитекст, к которому он сам отказывается относиться. Функции такого иронического перепева предшественников могут быть разными, и насмешка не обязательно направляется на пародируемый текст как таковой: например, раннее стихотворение Некрасова «Колыбельная песня (Подражание Лермонтову)» метит не в недавно погибшего Лермонтова, а в другую, внелитературную мишень – коррумпированное чиновничество, объект некрасовской сатиры. Юрий Тынянов специально выделял такое «применение пародических форм к непародийной функции» и различал две функции одного и того же приема, пародийную (литературно-полемическую) и пародическую (не связанную с литературной полемикой)[480]. Пародийная функция включает текст в системную динамику литературной эволюции – пародия остраняет устаревшую, потерявшую ощутимость художественную форму и позволяет автору-пародисту отталкиваться от нее. Пародическая же функция лишена эволюционного смысла, хотя тоже включает в себя остранение литературного образца, заставляет ощутить условность пародируемой формы.

Геральдическая конструкция – это условный русский перевод французского выражения mise en abyme, взятого из геральдической терминологии: так называется воспроизведение геральдического щита на маленьком щитке поверх него, так что весь герб отражается сам в себе. В литературную критику этот термин ввел Андре Жид, сам применявший соответствующий прием в своем романе «Фальшивомонетчики» и повести «Топь»: в сюжете обоих произведений фигурирует некий текст под таким же заголовком, сочиняемый одним из героев и по некоторым признакам изоморфный тексту обрамляющему. Вообще, при внимательном прочтении почти любой вставной текст обнаруживает структурные аналогии с обрамляющим, и критики оправданно ищут в нем ключ к последнему: например, у Пушкина «татарская сказочка» Пугачева служит уменьшенной моделью, mise en abyme всей «Капитанской дочки». Геральдическая конструкция образует частный случай «текста в тексте», двухуровневой структуры, где вставной текст отличается большей мерой условности, чем обрамляющий[481]. Например, в «Дон Кихоте» «реалистическое» повествование о главном герое кажется менее условным, чем стилизованные вставные новеллы, и между этими внешним и внутренними текстами образуется семиотическое напряжение. Поскольку же они четко отделены друг от друга не только нарративными рамками, но и различиями в жанре, стиле и т. п., то зеркальное самоотражение целого текста в своей собственной части становится, в терминах Женетта, фактом своего рода внутренней гипертекстуальности: одна из частей текста выступает как самостоятельный текст, который может даже оторваться от целого и начать функционировать в культуре отдельно от рамочного текста; до тех пор, пока их связь вообще не забылась, они обладают значимыми перекличками.

В конце XX века для теоретической мысли наиболее важным оказался феномен не гипертекстуальности (внешней или внутренней), а интертекстуальности – то есть точечное, неупорядоченное взаимодействие текстов через отдельные цитаты, реминисценции, отсылки. Радикальную теорию такого процесса предложила, еще до Женетта, Юлия Кристева, и обычно именно ее понимание интертекстуальности имеют в виду, когда употребляют это слово.

Подробнее. Кристева опиралась на бахтинскую идею диалогического слова и полифонического романа (в 1960-е годы, переехав из Болгарии во Францию, она стала там первым пропагандистом и интерпретатором Бахтина) и на рукописи Фердинанда де Соссюра об анаграммах, как раз тогда же введенных в научный оборот. Бахтин в своих книгах о Достоевском и Рабле предложил интерсубъективную концепцию слова: в слове звучит не один, а по крайней мере два разных голоса, принадлежащих разным собеседникам, и его смысл складывается из разных сознаний и из гетерогенных смыслов. Что же касается Соссюра, то, будучи специалистом по индоевропейскому языкознанию, он долгое время искал в древних санскритских стихах анаграмматические структуры, подозревая, что в них могут быть зашифрованы имена богов. Историческим образцом такой комбинаторной герменевтики была Каббала. Соссюр собрал много материала, но при жизни так и не предал печати свои изыскания[482]; это не решились сделать даже его ученики, издавшие по студенческим конспектам главный теоретический труд учителя – «Курс общей лингвистики». Действительно, филологическое открытие Соссюра, связанное с древними анаграммами, выглядело парадоксально и нарушало логику языка: анаграмматические перестановки букв или фонем не подчиняются никаким законам, поэтому наличие или отсутствие анаграмм в тексте невозможно строго доказать, они могут оказаться иллюзией филолога. Хуже того, анаграммы разрушают смысловое единство текста: у него есть нормальный, сколь угодно сложный смысл, образуемый его элементами и структурными связями, но оказывается, что есть и второй смысл, возникающий при смене мест элементов и в принципе никак не связанный с первым.

Идея интертекстуальности у Кристевой предполагает, что в любом тексте культуры прочитываются следы, отражения, более или менее точные цитаты из бесконечного числа других текстов. Каждое слово много раз употреблялось раньше, а равно и многие словесные конструкции, приемы, формулы. Текст включает в себя все эти свои интертекстуальные связи, независимо от сознательных намерений автора, – даже если тот не собирался никого цитировать и никому подражать:

…любой текст строится как мозаика цитаций, любой текст – это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуальности, и оказывается, что поэтический язык поддается как минимум двойному прочтению[483].

Радикальный шаг, сделанный Кристевой по сравнению с вековой филологической традицией (к которой принадлежали и Бахтин, и Соссюр), заключался именно в отрицании авторской ответственности за интертекстуальные эффекты. По ее мысли, намеренное цитирование и даже знание старого автора новым не является необходимым условием интертекстуальной переклички. Такие переклички выходят за рамки не только эволюционной, но и исторической модели, так как определяющий для истории уникальный временной опыт человеческой жизни заменяется здесь спонтанной игрой в принципе бессмертных слов. Вместо модели развития получается комбинаторная модель, где все тексты соседствуют и потенциально сочетаются друг с другом в общем пространстве мировой библиотеки (иллюстрацией может служить рассказ Борхеса «Вавилонская библиотека»); они соединены неупорядоченными, ризоматическими связями, как назвали это Жиль Делёз и Феликс Гваттари[484]. В таком пространстве хронологически более поздний текст может ретроактивно «влиять» на более ранний, как в рассказе того же Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“». Иными словами, концепция интегральной интертекстуальности приводит к тому же результату, что и системно-динамическая модель эволюции у русских формалистов: в ней фактически отменяется время, делается обратимым, превращается в пространство. Принцип интертекстуальности усложняет наше чтение текстов, требует искать в них все новых и новых отсылок к другим текстам, но эта сложность покупается ценой отказа от идеи истории: интертекстуальная теория литературы перестает быть теорией истории литературы, картина изменений литературы перестает быть историческим повествованием.

§ 40. От истории к географии

Современная наука о литературе сравнительно мало использует идею эволюции – во всяком случае, не пытается больше строить на ней какие-либо «большие рассказы». Обобщающие истории национальных литератур пишутся главным образом как учебники для студентов и школьников, их ценность – нормативно-педагогическая, а не научно-исследовательская. Вместе с тем концепция ризоматической интертекстуальности, хоть и применяется во многих эмпирических работах, тоже вызывает сопротивление своим отказом от установления каких-либо законов литературного развития; от нее фактически давно отошла даже ее создательница Ю. Кристева. Наука ищет если не новых форм историзма, то новых способов объяснять диахронические изменения в текстуальных практиках литературы.

Сравнительно консервативным способом такого объяснения была трансисторическая идея «большого времени», которую высказывал в последние годы жизни Михаил Бахтин[485]. Он имел в виду, что значительное произведение литературы раскрывает себя на протяжении многих веков, постепенно развертывая заложенные в нем сложные культурные смыслы. Одним из проявлений такого процесса следует, видимо, считать «память жанра», о которой уже говорилось выше (§ 21) и которая, по мысли Бахтина, транслирует сквозь века устойчивые жанровые структуры. Исторические перемены жанра воспроизводят одни и те же конфигурации тематики и конструкции, одни и те же связки «формы» и «содержания». Эти два аспекта текста не вполне независимы: жанр может до неузнаваемости менять их соотношение, но на каком-то новом этапе, в новом произведении восстанавливаются старые архетипические структуры. В качестве примера Бахтин приводил реконструированный им гипотетический жанр античной литературы – мениппею, которая, как он показывает, в видоизмененных формах присутствует в некоторых типах современного романа; интересно, что этот жанр отличается и повышенной цитатностью, ассимилирует всевозможный литературный материал из других жанров, и именно из его анализа Кристева, радикализируя Бахтина, выводила свою теорию интертекстуальности.

Другой возможный способ разрешить противоречие между интертекстуальностью и историей – изучение проблем перевода, то есть создания эквивалентных текстов в иной языковой культуре. Такой подход включает в поле исследования лингвогеографическое многообразие литературы и неизбежность перекодировки текста при любом его переносе в другую культуру, даже при стремлении к максимальной адекватности (как у только что упомянутого выше борхесовского Пьера Менара); перевод – один из частных случаев гипертекстуальности по Женетту. Через взаимодействие текстов – оригинала и перевода – осуществляется историческое взаимодействие целых культур, и в такой перспективе перевод можно мыслить как усовершенствованную, идеализированную трансформацию оригинала – по словам Новалиса, он «претворяет произведение в миф», передает «чистую идеальную сущность индивидуального художественного произведения»[486]. В том же духе и Вальтер Беньямин считал «задачей переводчика» не просто создать эквивалент чужого текста, но помочь этому тексту «дозреть» до такого состояния, какого он не имел в родной культуре, и одновременно дать толчок развитию своего собственного языка, своей собственной культуры:

Итак, перевод помещает оригинал в некую, по крайней мере до определенной степени, – иронически выражаясь, – более завершенную сферу языка, из которой его уже не переместить с помощью какой-либо передачи и до которой он, напротив, способен возвышаться все вновь и вновь в разных своих аспектах[487].

Примеры такого возвышающего перевода, когда переводчик творит новое качество переводимого текста и новое состояние своего языка, известны: Лютер – переводчик Библии; Жуковский – переводчик европейской поэзии. Работа такого переводчика неизбежно представляет собой misreading, «превратное» чтение оригинала, почти по Харольду Блуму; но в данном случае агентами этого процесса являются не частные индивиды, а стоящие за ними целые культуры.

Еще один возможный метод: перенести процессы исторической эволюции и интертекстуальности в предысторию литературного текста – в авантекст, как это называет уже рассмотренная выше (§ 17) генетическая критика. Черновики и промежуточные редакции произведения (а в дальнейшем и его эдиционная история – превращение рукописи в книгу и институционализация текста при выпуске стандартизированного тиража)[488] демонстрируют процесс его становления, часто происходящий независимо от сознательной воли автора, как спонтанное саморазвитие. Перекликаясь между собой и с другими, внешними текстами, элементы авантекста образуют неупорядоченную, ризоматическую структуру, которая, однако, подчинена эволюционному процессу выработки окончательного текста. Историческое движение литературы здесь сохраняет свою динамику, но уменьшается в масштабе, заключается в узкие, привычные филологам рамки писательского архива.

Наконец, новейшую программу изучения отношений между текстами выдвинули активно развивающиеся в последние годы цифровые гуманитарные науки (digital humanities). Это метод обследования больших текстуальных масс – по многу тысяч памятников, – ставший возможным благодаря современным информационным технологиям и быстро осуществляющемуся переводу документов прошлого (в частности, книжных фондов библиотек) в электронную форму. «Через несколько лет мы сможем совершать поиск практически по всем когда-либо напечатанным романам и выявлять закономерности в миллиардах предложений», – пишет итало-американский теоретик этого метода Франко Моретти[489]. Возможности такого «квантитативного формализма» определяются теми вопросами, которые наука сумеет задать поисковой машине, а также программными возможностями самой машины. Сравнительно легко получить электронную статистику длинных и коротких фраз или типичных грамматических структур, и при вдумчивом анализе она может быть вполне поучительной; ее уже изучал на материале небольших текстов Роман Якобсон в своей «грамматике поэзии» (см. § 23). Труднее создать программу, распознающую, скажем, сюжетные конфигурации, различные сети отношений между персонажами; сталкиваясь с такими проблемами, сам Ф. Моретти вынужден работать «вручную». В любом случае данный метод предполагает описание обширного материала по немногим стандартным параметрам и, как следствие, отказ от «пристального чтения» целостных текстов. Говорят, что книгой, лишенной указателя (индекса), невозможно пользоваться – ее приходится читать…; и наоборот, результатом цифровых гуманитарных штудий должно стать создание все более универсальных индексов художественной (и не только) литературы, дающих исследователю надежную и разнообразную информацию о множестве старых текстов без необходимости читать эти тексты. Мы уже видели на примере П. Байяра (§ 14), что такой технике умного не-чтения всерьез учат сегодня обычных читателей – или, скорее, все-таки пользователей – литературы; ее начинают осваивать в своей работе и профессионалы-филологи.

Применение количественно-статистических методов сближает историю литературы с новой формой историографии, выработанной французскими историками XX века из школы «Анналов»[490]: речь идет об исследовании так называемой долгой временной протяженности (la longue durée). Охватываемые этим понятием исторические процессы отличаются медленным и незаметным течением: в литературе это постепенная смена вкусов и традиций, которая редко выливается в открытые конфликты «старого» и «нового» и поэтому обычно проходит мимо внимания современников; ее может обнаружить только позднейший исследователь, обрабатывая свои big data и исходя из предположения о глобальной интертекстуальности, в которую они включены. В квантитативной литературной истории вновь выдвигается лозунг «истории без имен», она не обращает внимания на авторские интенции, уникальные факты диалога и полемики между текстами и писателями; их заменяют, словно в экономической истории, обезличенные и обычно не осознаваемые агентами обобщенные показатели литературного рынка.

Как и концепция «памяти жанра», такой метод признает исторически релевантными структурные сходства текстов, между которыми невозможно проследить генетические связи; как и теория перевода, он включает тексты в широкий контекст языковых культур, описывает массовый экспорт текстов и текстуальных структур из одной культуры в другую; как и генетическая критика, он учитывает огромный процент отбраковки литературы в ходе ее создания и распространения – на один окончательный текст произведения часто приходится множество отброшенных черновиков, а на одного признанного писателя-классика – множество его неудачливых, забытых соперников.

Большой объем обследуемого материала побуждает изучать его не только временное, но и пространственное распределение – строить статистические модели распространения литературных фактов по территории стран, регионов, континентов. Эти модели не обязательно привязаны к государственным границам – создателями и носителями той или иной «национальной» литературы могут оказаться иммигранты, «субальтерны» из нынешних или бывших колоний, представители различных языковых и культурных диаспор. Сделавшись историей диффузных миграций и мутаций, а не каузально связанных событий, история литературы отказывается от одномерной темпоральной формы (будь то однолинейная филиация или соперничество нескольких «линий» в теории эволюции) и развертывается в мировую пространственную картину. В движении литературы различаются два процесса, отчасти соответствующие традиционной и современной культурным эпохам: с одной стороны, собственно эволюция, характеризующаяся дивергенцией, разветвлением и усложнением традиций, а с другой стороны, миросистема (термин, взятый Ф. Моретти у Иммануила Валлерстайна), характеризующаяся гомогенизацией разных национальных литератур под воздействием ведущих культурных метрополий; метафорой первого процесса служит растущее и ветвящееся дерево, метафорой второго – волна, прокатывающаяся по всему миру, от центра к периферии.

Таким образом, новые методы исторического исследования сулят в перспективе географическую универсализацию литературных штудий и, быть может, создание объективно обоснованной и не ограниченной каким-либо каноном истории всемирной литературы.

Заключение

Теория литературы в современном понимании термина развивается уже около ста лет. В ней успели смениться несколько значимых школ, в разное время занимавших лидирующее место: русский формализм 1920-х годов, американская «новая критика» 1930–1950-х, французский и советский структурализм 1960-х, а затем немецкая рецептивная эстетика, международный постструктурализм и т. д., вплоть до новейших «цифровых гуманитарных наук». Это развитие не обходится без конфликтов: полемика между школами, порождающая альтернативные, не согласующиеся друг с другом подходы ко многим проблемам, сопровождается и общим недоверием к теоретизированию со стороны многих филологов, историков литературы. О «сопротивлении», которое встречает теория, отрывающаяся от эмпирической практики, толкуют уже давно[491], а в последнее время звучат суждения и о «конце» и «смерти» теории, об исчерпанности ее познавательных перспектив.

Теория литературы действительно подошла к некоторому рубежу, где пора подводить итоги ее развития; на это указывают по крайней мере два факта.

Во-первых, начиная с постструктуралистской эпохи происходит расползание, неудержимое расширение предмета теории, особенно в ее англо-американском варианте. Теория литературы превратилась в литературную теорию, которая структурирует свой предмет не столько по литературно-художественным, сколько по социальным параметрам: «гендерные», «постколониальные», «культурные» и т. д. исследования. Теория оперирует большими историко-культурными формациями – такими как «классика», «современность», «постсовременность», – не имеющими языковой специфики; они охватывают не только изящную словесность, но и весь строй общественного мышления, включая политическое сознание и действие. Расширение предмета связано также с тем, что наука о литературе все плотнее взаимодействует с «культурологией» (cultural studies), которая принципиально отказывается от понятия канона и во множестве изучает маргинальные, серийные, массовые тексты. Говорят, что традиционная литературная наука соотносится с культурологией как изучение «шедевров» и «мусора», но это разграничение постепенно размывается, хотя, скажем, российская наука о литературе до сих пор прочно и чаще всего неотрефлектированно держится принципов канона и эстетической специфики литературы. Что же касается мировой теории, то, начавшись со спецификаторства русских формалистов, она в 1980-е годы обратилась к безудержной тематической экспансии, а структуралистский императив научной точности и основательности уступил место лихорадочной смене недолговечных исследовательских программ – ярмарке методов, каждый из которых ориентирован не столько на референциальную связь с изучаемым предметом (например, литературой), сколько на реляционные отношения с другими методами: неважно, хорошо ли работает модель, главное, чтобы она отличалась от предшествующих, тогда на нее будут давать гранты… Этот процесс кажется неостановимым, идущим вразнос: «Одно из самых шокирующих свойств современной теории состоит в том, что она бесконечна. Ею невозможно овладеть»[492]. Такая ускоренная трансформация свойственна скорее литературным, чем научным школам.

Во-вторых (это обстоятельство связано с первым), поворот науки о литературе от автора к читателю, о котором не раз говорилось выше, парадоксальным образом ведет к отказу от герменевтических методов, составлявших непременное достояние традиционного филолога. Хотя герменевт – это просто особо внимательный, методологически сознательный читатель, но для того, чтобы он мог применять свою технику толкования, необходимо понятие об авторе и авторской интенции, которую он пытается понять. Когда же литературный текст рассматривается независимо от авторских намерений, как результат действия безличных социокультурных сил и реализация надындивидуальных структур, то на место почтительного читателя-толкователя заступает либо субъект вольной культурной игры, не связанный никакими обязательствами перед интерпретируемыми текстами (в таком бесшабашном образе нередко представляют себе теоретиков «деконструктивизма»), либо внешний наблюдатель массовых культурных процессов, который описывает литературу «с чужих слов», сам не читая ее текстов.

В условиях такого дисциплинарного передела, когда филологическая наука о литературе рискует раствориться в составе иной, по-другому устроенной и даже, возможно, не совсем научной науки, а теория литературы XX века стала если не причиной, то проводником процесса, приведшего ее к этому состоянию, – одной из стратегий ее сохранения становится критическое и историческое самоосмысление. Этим объясняется значительный рост исследований по интеллектуальной истории, написанных, как правило, филологами и посвященных истории самой теории литературы, ее происхождению и контекстам, в которые вписывались ее свершения. Отчасти такая задача стояла и перед настоящей книгой, хоть она и не является историческим повествованием.

В исторической и метатеоретической рефлексии о теории литературы можно выделить три подхода: литературный, идеологический и культурологический.

Объяснять развитие теории литературы через развитие самой литературы – естественный и широко практикуемый метод. Так поступают, например, многие историки русского формализма, соотносящие эту научную школу с русским футуризмом (с которым у нее действительно было много связей – и личных, и идейных) и, шире, с русской литературой революционной эпохи[493]. Так поступает, уже применительно ко всей международной теории, Антуан Компаньон, считая ее главным интеллектуальным актом авангардистскую радикализацию идей и критику «здравого смысла». Теория видится ему как оппонент истории литературы, адвокат творческих возможностей самой литературы и в конечном счете «последний европейский интеллектуальный авангард»[494], продукт встречи структурной лингвистики и семиотики с марксистской критикой культуры в 1950–1960-х годах. Действительно, некоторые видные теоретики тех лет, особенно французские (образцовым примером является Ролан Барт), были одновременно активными литературными критиками, поддерживавшими эксперименты «нового романа» и других авангардных направлений. При таком истолковании теории ее научные претензии не опровергаются, но релятивизируются, ее концепции редуцируются до художественных жестов.

Теорию литературы пытаются объяснять также внелитературными и вненаучными факторами, прежде всего социальным и идейным развитием XX века. Терри Иглтон в своем уже упоминавшемся (см. Введение) учебнике ищет для каждой из сменяющихся теоретических школ, по выражению марксистской критики, идеологический эквивалент. Так, становление в XIX веке университетской дисциплины под названием «английская литература» связывается у него с утверждением либерально-демократического национального государства, которому требовалась светская моральная доктрина, основанная на литературе и искусстве; «новая критика» в Америке и европейская герменевтика объясняются через уход критика от социальной реальности и неявное признание им частной собственности на смысл (его дело не прибавлять к произведению новые смыслы, а доискиваться до тех, которые вложил туда автор-хозяин); структурализм борется против буржуазного здравомыслия и постулирует абсолютного читателя, не связанного никакой социокультурной идентичностью и способного улавливать сразу все смыслы и все черты текста (утопия неотчужденной личности). Идеологическая критика формализма и структурализма была и остается излюбленным занятием теоретиков-марксистов, от Павла Медведева в 1920-е годы до Фредрика Джеймисона в 1970-е[495]. При такой критике претензии теории на научную объективность опять-таки ставятся под вопрос, но под ними обнаруживаются не литературно-художественные, а социально-политические интенции.

Наконец, рождение и развитие теории можно объяснять исходя из специфической языковой и культурной ситуации. Англо-болгарский историк идей Галин Тиханов отмечает в этой связи, что многие выдающиеся теоретики XX века – Виктор Шкловский, Борис Эйхенбаум, Юрий Тынянов, Михаил Бахтин, Роман Ингарден, Дьёрдь Лукач, Альгирдас Греймас, члены Пражского лингвистического кружка, болгарские структуралисты-эмигранты Цветан Тодоров и Юлия Кристева и другие – были выходцами из восточноевропейского региона, претерпевшего сильные политические и культурные преобразования после Первой мировой войны. Многие из этих ученых были евреями, людьми двойной, а то и тройной культурной идентичности; многие вынуждены были покинуть родину, порой даже неоднократно менять страну; образцовыми (и очень крупными) фигурами такого типа являлись космополит Роман Якобсон или беженец из нацистской Германии Вальтер Беньямин. Подъем теории между двумя мировыми войнами мог быть обусловлен распадом империй и становлением новых государств – иногда национальных, иногда неоимперских, но все равно беспримерно новых, как СССР, – что стимулировало в одних случаях межкультурный диалог (например, между чешской и немецкой культурами в межвоенной Праге), а в других случаях просто резкий культурный слом, приводивший к «остранению» сложившихся традиций, заставлявший читать одну традицию глазами другой и потому задумываться об общих законах творчества, выступающих при этом сломе[496]. Как известно, Юрий Лотман считал дуализм, наличие минимум двух разных кодов вообще необходимым условием культуры[497], а Михаил Бахтин выводил из ситуации «многоязычия» возникновение романа – эпохального жанра европейской литературы. Возможно, новым ответом на сходный культурный вызов стал и невиданный прежде род интеллектуальной деятельности – теория литературы.

При любом объяснении очевидно, что литературная, идеологическая или культурная ситуация, породившая «теорию», вряд ли может повториться; косвенно об этом свидетельствует именно то, что эта дисциплина столь активно изучается ныне историками идей. Сам факт исторического осознания какого-то явления предполагает завершенность этого явления в прошлом и сам способствует его исчезновению, переходу из разряда живых процессов в разряд мертвых и покорных объектов ума; это имел в виду Гегель, говоря, что «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»[498]. Но если теория литературы завершила некий цикл своего развития, то выработанные ею идеи продолжают эффективно применяться даже за ее пределами (идеи Лотмана – в культурологии, идеи Изера – в философии и т. д.), в то время как процесс формирования этих идей стал заманчивым предметом исследования в интеллектуальной истории. Это исследование подводит к более ясному пониманию того, какие факты сознательной жизни людей не поддаются до конца литературно-теоретическому анализу, частично или полностью выходят за рамки компетенции данной науки и должны стать предметом новых, еще не существующих дисциплин; некоторые из таких пограничных объектов познания кратко упоминались в нашей книге – это визуальный образ, телесный мимесис, осмысленное действие. Процесс переработки идей, выработанных мировой рефлексией о литературе, идет интенсивно и продуктивно, его результатом, вероятно, станет новое изменение карты интеллектуальных дискурсов, и если такова «смерть» теории, то ей могут позавидовать многие живые.

Библиография[499]

Работы по теории литературы

Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., Языки русской культуры, 1996.

Аверинцев С. С. Филология // Большая советская энциклопедия. 3-е изд. Т. 27. М., 1977.

Аристотель. Поэтика [IV в. до н. э.] // Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М., Мысль, 1984.

Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе. М., Прогресс, 1976 [1946].

Байяр П. Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали. М., Текст, 2012 [2007].

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., Прогресс, 1989.

Ролан Барт о Ролане Барте. М., Ад Маргинем пресс, 2012 [1975].

Барт Р. Система Моды. Статьи по семиотике культуры. М., Изд-во им. Сабашниковых, 2003.

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М., Ad Marginem, 1999 [1977].

Барт Р. S / Z. М., РИК «Культура» – Ad Marginem, 1993 [1970].

Бахтин М. М. Собр. соч.: В 6 т. М., Русские словари; Языки славянской культуры, 1997–2012.

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 5. М.; Л., АН СССР, 1954.

Беньямин В. Маски времени: Эссе о культуре и литературе. СПб., Symposium, 2004.

Бланшо М. Литература и право на смерть [1949] // Новое литературное обозрение. № 7. 1994.

Блум Х. Страх влияния. Карта перечитывания. Екатеринбург, Издательство Уральского университета, 1998.

Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., Искусство, 1971.

Бурдье П. Поле литературы [1982] // Новое литературное обозрение. № 45. 2000.

Бурдье П. Практический смысл. М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 2001 [1980].

Бюффон Ж.-Л. Леклерк де. Речь при вступлении во Французскую академию [1753] // Новое литературное обозрение. № 13. 1995.

Веселовский А. Н. Избранное: Историческая поэтика. М., РОССПЭН, 2006.

Веселовский А. Н. Неизданная глава из «Исторической поэтики» // Русская литература. 1959. № 2.

Гаспаров М. Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., РГГУ, 1999.

Гаспаров М. Л. Работы Б. И. Ярхо по теории литературы // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 236. Труды по знаковым системам IV. Тарту, 1969.

Генетическая критика во Франции: Антология. М., ОГИ, 1999.

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Ленинград, Советский писатель, 1971.

Гоготишвили Л. А. Непрямое говорение. М., Языки славянских культур, 2006.

Греймас А.-Ж., Фонтаний Ж. Семиотика страстей: От состояния вещей к состоянию души. М., ЛКИ, 2007 [1991].

Грифцов Б. А. Психология писателя. М., Художественная литература, 1988 [1924].

Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: Введение в социологию литературы. М., Изд-во РГГУ, 1998.

Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Раздвоение ножа в ножницы, или Диалектика желания // Новое литературное обозрение. 2001. № 47.

Гурмон Р. де. О стиле, или о письме [1900] // Вопросы литературы. 1990. № 4.

Дубин Б. В. Слово – письмо – литература. М., Новое литературное обозрение, 2001.

Дюбуа Ж., Эделин Ф., Клинкенберг Ж.-М., Мэнге Ф., Пир Ф., Тринон А. Общая риторика. М., Прогресс, 1986.

Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. М., Intrada, 2010.

Зенкин С. Н. Введение в литературоведение (Теория литературы). М., Институт европейских культур; Изд-во РГГУ, 2000.

Зенкин С. Н. Работы о теории. М., Новое литературное обозрение, 2012.

Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1–2. М., Изд-во им. Сабашниковых, 1998.

Жирмунский В. М. Теория стиха. Ленинград, Советский писатель, 1975.

Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., Прогресс, 1996.

Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., Изд-во иностранной литературы, 1961.

История всемирной литературы: В 8 т. М., Наука, 1983–1994.

Каллер Дж. Теория литературы: Краткое введение. М., Астрель; АСТ, 2006 [1997].

Кольхауэр М. С двух сторон литературы: Fabula gallica et germanica // Республика словесности: Франция в мировой интеллектуальной культуре. М., Новое литературное обозрение, 2005.

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. М., Изд-во им. Сабашниковых, 2001 [1998].

Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. М., РОССПЭН, 2004.

Культ как феномен литературного процесса: Автор, текст, читатель / Отв. ред. М. Ф. Надъярных, А. П. Уракова. М., ИМЛИ РАН, 2011.

Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб., Академический проект, 2001 [1994].

Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М., Республика, 1994 [1962].

Леви-Строс К. Структурная антропология. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1983.

Левченко Я. С. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М., Издательский дом Высшей школы экономики, 2012.

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста: Структура стиха. Ленинград, Просвещение, 1972.

Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1–3. Таллин, Александра, 1992–1993.

Лотман Ю. М. История и типология русской культуры. СПб., Искусство – СПб., 2002.

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., Гнозис, 1992.

Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб., Искусство – СПб., 1998.

Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., Искусство – СПб., 1995.

Лукач Г. Исторический роман // Литературный критик. 1937. № 7–1938. № 12.

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику. М., Лабиринт, 2003 [1928].

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1976.

Мешонник А. Рифма и жизнь. М., ОГИ, 2014 [1989].

Михайлов А. В. Языки культуры. М., Языки русской культуры, 1997.

Моретти Ф. Дальнее чтение. М., Изд-во Института Гайдара, 2016 [2013].

Немецкое философское литературоведение наших дней. Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета, 2001.

Пинский Л. М. Ренессанс. Барокко. Просвещение. М., Изд-во РГГУ, 2002.

Подорога В. А. Мимесис: Материалы по аналитической антропологии литературы. Т. 1. М., Культурная революция; Логос, Logos-altera, 2006; Т. 2 (1). М., Культурная революция, 2011.

Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., Искусство, 1976.

Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. I-II. Петроград, 18 гос. типография, 1919.

Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье / Отв. редактор М. Л. Гаспаров. М., Наука, 1986.

Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. М., Лабиринт, 2001 [1928].

Пропп В. Я. Фольклор и действительность: Избранные статьи. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1976.

Проскурин О. А. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М., ОГИ, 2000.

Светликова И. Ю. Истоки русского формализма. М., Новое литературное обозрение, 2005.

Семиотика. Т. 1–2. Благовещенский гуманитарный колледж, 1998 [М., Радуга, 1983].

Cемиотика и искусствометрия. М., Искусство, 1972.

Серль Дж. Логический статус художественного дискурса [1975] // Логос. 1999. № 3 (13).

Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры. Т. 1–2. М., Языки славянской культуры, 2002.

Структурализм: «за» и «против». М., Прогресс, 1975.

Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике. М., Языки русской культуры, 2000.

Теория литературных стилей: Типология стилевого развития Нового времени. М., Наука, 1975.

Теория литературных стилей: Типология стилевого развития XIX века. М., Наука, 1977.

Теория литературных стилей: Современные аспекты изучения. М., Наука, 1982.

Теория метафоры. М., Прогресс, 1990.

Тиханов Г. Почему теория литературы возникла в Центральной и Восточной Европе? // Новое литературное обозрение. № 53. 2002.

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. М., Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество, 1997.

Томашевский Б. В. Теория литературы (Поэтика). Ленинград, Госиздат, 1925.

Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., Прогресс, 1995.

Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция. М., Аграф, 2002.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., Наука, 1977.

Успенский Б. А. Семиотика искусства. М., Языки русской культуры, 1995.

Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М., Прогресс, 2000.

Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1978.

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра: Период античной литературы. Ленинград, Гослитиздат, 1936.

Ханзен-Лёве О. Русский формализм. М.: Языки русской культуры, 2001 [1978].

Хенниг А., Аванесян А. Поэтика настоящего времени. М., РГГУ, 2014 [2012].

Хрестоматия по теоретическому литературоведению / Издание подготовил Игорь Чернов. Тарту, Издательство ТГУ, 1976.

Шартье Р. Письменная культура и общество. М., Новое издательство, 2006.

Шеффер Ж.-М. Что такое литературный жанр? М., Едиториал УРСС, 2010 [1989].

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., Советский писатель, 1990.

Шкловский В. Б. О теории прозы. М., Федерация, 1929 [1925].

Шмид В. Нарратология. М., Языки славянской культуры, 2003.

Эйхенбаум Б. М. «Мой временник». СПб., Инапресс, 2001 [1929].

Эйхенбаум Б. М. О литературе. М., Советский писатель, 1987.

Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Ленинград, Советский писатель, 1969.

Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии. Ленинград, Художественная литература, 1986.

Эко У. Открытое произведение: Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., Академический проект, 2004 [1962].

Эко У. Роль читателя: Исследования по семиотике текста. СПб., Симпозиум; М., Издательство РГГУ, 2005.

Эко У. Сказать почти то же самое: Опыты о переводе. СПб., Симпозиум, 2006 [2003].

Элиот Т. С. Назначение поэзии. Статьи о литературе. Киев, AirLand,1996.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., Академический проект, 1996 [1955].

Эткинд А. Новый историзм, русская версия // Новое литературное обозрение. № 47. 2001.

Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., Прогресс, 1987.

Якобсон Р. О. Язык и бессознательное. М., Гнозис, 1996.

Ямпольский М. Б. Демон и лабиринт: Диаграммы, деформации, мимесис. М., Новое литературное обозрение, 1996.

Ямпольский М. Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и кинематограф. М., РИК «Культура», 1993.

Ямпольский М. Б. «Сквозь тусклое стекло»: Двадцать глав о неопределенности. М., Новое литературное обозрение, 2010.

Яусс Х.-Р. История литературы как провокация литературоведения [1967] // Новое литературное обозрение. № 12. 1995.

Albalat A. L’ Art d’ écrire, enseigné en vingt leçons. Paris, A. Colin, 1992 [1899].

Art and Ethical Criticism / Edited by Garry L. Hagberg. Malden (MA) & Oxford, Blackwell Publishing, 2008.

Bal M. Narratologie: Les instances du récit. Paris, Klincksieck, 1977.

Bally Ch. Traité de stylistique française. Stuttgart, Winter, 1909.

Barthes R., Bersani L., Hamon Ph., Riffaterre M., Watt I. Littérature et réalité. Paris, Seuil, 1982.

Barthes R. Œuvres complètes. T. I-III. Paris, Le Seuil, 1993–1995.

Barthes R. La Préparation du roman I et II: Cours et séminaires au Collège de France (1978–1979 et 1979–1980). Paris, Seuil / IMEC, 2003.

Blanchot M. Lautréamont et Sade. Paris, UGE, 1967.

Blanchot M. Le Livre à venir. Paris, Gallimard, Folio Essais, 2003 [1959].

Booth W. C. The Rhetoric of Fiction. The University of Chicago Press, 1967 [1961].

Bourdieu P. Les Règles de l’ art. Paris, Seuil, 1992.

Bremond C. Logique du récit. Paris, Seuil, 1973.

Brunetière F. L’ Évolution des genres dans l’ histoire de la littérature. Paris, Hachette, 1914 [1890].

Les chemins actuels de la critique. Paris, UGE, 1968.

Culler J. The Pursuit of Signs. Ithaca, Cornell UP, 1981.

Curtius E. R. Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter. Bern, A. Francke, 1948.

Detienne M. L’ Invention de la mythologie. Paris, Gallimard, 1981.

Eagleton T. Literary Theory: An Introduction. Oxford, Blackwell, 1983, 1996.

Eco U. Les Limites de l’ interprétation. Paris, Bernard Grasset, 1992 [1990].

Felski R. Uses of Literature. Malden (MA) & Oxford, Blackwell Publishing, 2008.

Fish S. Is There a Text in This Class? The Authority of Interpretive Communities. Cambridge, Mass., Harvard UP, 1980.

Foucault M. Dits et écrits I. 1954–1969. Paris, Gallimard, 1994.

Fowler A. Kinds of Literature: An Introduction to the Theory of Genres and Modes. Oxford University Press, 1982.

Frye N. Anatomie de la critique. Paris, Gallimard, 1969 [1957].

Genette G. Palimpsestes: La littérature au second degré. Paris, Seuil, 1982.

Genette G. Seuils. Paris, Seuil, 1976.

Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris, Grasset, 1961.

Hernadi P. Beyond Genre: New Directions in Literary Classification. Ithaca and London, Cornell University Press, 1972.

Iser W. L’ Acte de lecture: Théorie de l’ effet esthétique. Bruxelles, Mardaga, 1997 [1976].

Iser W. The Fictive and the Imaginary: Charting Literary Anthropology. Baltimore and London, Johns Hopkins UP, 1993.

Iser W. Indeterminacy and the Reader’ s Response in Prose Fiction // Aspects of Narrative / J. Hillis Miller, ed. New York, Columbia UP, 1971.

Jameson F. The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. Princeton UP, 1972.

Jauss H.-R. Pour une esthétique de la réception. Paris, Gallimard, 1978 [1975].

Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-L. L’ Absolu littéraire: Théorie de la littérature du romantisme allemand. Paris, Seuil, 1978.

Macé M. Façons de lire, manières d’ être. Paris, Gallimard Essais, 2011.

Man P. de. The Resistance to Theory. Minneapolis and London, University of Minnesota Press, 1986.

Métalepses: Entorses au pacte de la représentation / Sous la direction de John Pier et Jean-Marie Schaeffer. Paris, École des hautes études en sciences sociales, 2005.

Miller J. H. Speech Acts in Literature. Stanford University Press, 2001.

Où en est la théorie littéraire? (Textuel. № 37.) Paris, 2000.

Pavel T. L’ Univers de la fiction. Paris, Seuil, 1988 [1986].

Poulet G. Études sur le temps humain. T. 1–4. Paris, Plon, 1949–1968.

The Re-Enchantment of the World: Secular Magic in a Rational Age / Edited by Joshua Landy and Michael Saler. Stanford University Press, 2009.

Ricœur P. Du texte à l’ action: Essais d’ herméneutique II. Paris, Le Seuil, 1986.

Ricœur P. Temps et récit. T. 1–3. Paris, Seuil, 1983–1985.

Riffaterre M. Essais de stylistique structurale. Paris, Flammarion, 1971.

Ryan M.-L. Narrative as Virtual Reality: Immersion and Interactivity in Literature and Electronic Media. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2001.

Schaeffer J.-M. Pourquoi la fiction? Paris, Seuil, 1999.

Spitzer L. Études de style. Paris, Gallimard, 1970.

Starobinski J. La Relation critique. Paris, Gallimard, 1971.

Todorov Tz. Les catégories du récit littéraire // Communications. 1966. № 8.

Villemain A.-F. Cours de littérature française: Tableau de la littérature au XVIIIe siècle. T. II. Paris, Didier, 1841 [1829].

Watt I. The Rise of the Novel. London, Chatto and Windus, 1957.

Wimsatt W. K., Jr., Beardsley M. C. The Verbal Icon: Studies in the Meaning of Poetry. Lexington: The University of Kentucky Press, 1954.

Прочие публикации

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., Языки славянской культуры, 2004 [1992].

Башляр Г. Поэтика пространства. М., Ad Marginem, 2014 [1958].

Бейтсон Г. Экология разума. М., Смысл, 2000.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., Прогресс, 1974.

Вёльфлин Г. Основные понятия истории искусства. М.; Л., Academia, 1930 [1915].

Вигдорова Ф. А. Право записывать. М., АСТ, 2017.

Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., Аста-Пресс, 1995.

Выготский Л. С. Психология искусства. М., Искусство, 1965 [1925].

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., Прогресс, 1988 [1960].

Гегель Г.-В. – Ф. Лекции по эстетике [1835–1838, посмертная публикация]. Т. 1–2. СПб., Наука, 1999.

Гегель Г.-В. – Ф. Феноменология духа [1807] // Гегель. Сочинения. Т. IV. М., Соцэкгиз, 1959.

Гегель Г.-В. – Ф. Философия права. М., Мир книги; Литература, 2009 [1820].

Гёте И.-В. Об искусстве. М., Искусство, 1975.

Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы. М., Новое издательство, 2004.

Гудмен Н. Способы создания миров. М., Идея-пресс; Праксис, 2001 [1978].

Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., Прогресс, 1984.

Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., Индрик, 1993.

Данто А. Аналитическая философия истории. М., Идея-Пресс, 2002 [1965].

Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 1998.

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. М., КомКнига, 2006 [1943].

Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., Университетская книга, 1997 [1966].

Кант И. Критика чистого разума [1781] // Кант И. Сочинения. Т. 3. М., Мысль, 1964.

Кольридж С. Т. Избранные труды. М., Искусство, 1987.

Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика. М., Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1920 [1902].

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М., Едиториал УРСС, 2004 [1980].

Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М., СПб., Университетская книга, 2000.

Леруа М. Миф о иезуитах: От Беранже до Мишле. М., Языки славянской культуры, 2001.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 1998 [1979].

Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., Изд-во Московского университета, 1980.

Малларме С. Сочинения в стихах и прозе (двуязычное издание). М., Радуга, 1995.

Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч.: В 9 т. М., Политиздат, 1984–1988.

Найман А. Рассказы об Анне Ахматовой. М., КоЛибри, 2016.

Ницше Ф. Рождение трагедии. М., Ad Marginem, 2001 [1872].

Остин Дж. Избранное. М., Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999.

Платон. Государство [IV в. до н. э.] // Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 3. М., Мысль, 1994.

Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., Прогресс, 1977.

Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе ХIХ века Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 2002 [1973].

Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., Прогресс, 1960.

Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма. Статьи. Т. 1–2. М., Художественная литература, 1984.

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции [1917–1933]. М., Наука, 1991.

Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб., A-cad, 1994 [1966].

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1–2. М., Мысль, 1993–1998 [1918].

Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М., Художественная литература, 1981 [1836].

Alain. Système des Beaux-Arts. Paris, NRF, 1926 [1920].

Aron R. L’ Idéologie // Recherches philosophiques. 1937. T. VI.

Blumenberg H. Arbeit am Mythos. Frankfurt am Main, Suhrkamp, 1979.

Deleuze G., Guattari F. Mille plateaux: Capitalisme et schizophrénie 2. Paris, Minuit, 1980.

Derrida J. La Vérité en peinture. Paris, Flammarion, 1978.

Koselleck R. Historia Magistra Vitae: Über die Auflösung des Topos in Horizont neuzeitlich bewegter Geschichte // Natur und Geschichte: Karl Löwith zum 70. Geburtstag. Stuttgart, Kohlhammer, 1967.

Kripke S. Naming and Necessity. Cambridge (Mass.), Harvard UP, 1980 [1972].

Mill J. S. A System of Logic, Raciocinative and Inductive. New York, Harper & Brothers, 1882 [1843].

The New Historicism / H. Aram Veeser (ed.). New York and London, Routledge, 1989.

Ortega y Gasset J. Obras completas. Vol. I. Madrid, Ed. Taurus / Fundación José Ortega y Gasset, 2004.

Sartre J.-P. L’ Imaginaire. Paris, Gallimard Idées, 1980 [1940].

Сноски

1

Опыт его краткого изложения был в свое время предпринят нами в книжке: Зенкин С. Н. Введение в литературоведение (Теория литературы). М., Институт европейских культур; Изд-во РГГУ, 2000.

2

См.: Кант И. Критика чистого разума [1781] // Кант И. Сочинения. Т. 3. М., Мысль, 1964. С. 98–99.

3

Из него вытекают и некоторые особенности оформления. Например, в отличие от распространенной практики написания учебных пособий, главы книги не заканчиваются вопросами или заданиями, позволяющими «закреплять пройденное»: такие дидактические приемы были бы неуместны в работе, рассчитанной на опытного читателя-профессионала.

4

Аверинцев С. С. Литературные теории в составе средневекового типа культуры [1986] // Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., Языки русской культуры, 1996. С. 234.

5

См.: Eagleton T. Literary Theory: An Introduction. Oxford, Blackwell, 1983, 1996.

6

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. М., Изд-во им. Сабашниковых, 2001 [1998].

7

В тексте учебного пособия мы избегаем цитировать свои собственные работы. Вот лишь одна общая ссылка на книгу, где многие теоретические проблемы рассматриваются подробнее, чем здесь: Зенкин С. Н. Работы о теории. М., Новое литературное обозрение, 2012.

8

Русское слово «литературоведение» – перевод немецкого термина Literaturwissenschaft, исторически обросший нежелательными, не совсем научными ассоциациями. В массовом словоупотреблении «литературоведение» связывается главным образом с составлением писательских биографий (нередко популярно-сенсационных).

9

См.: Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры. Т. 1. М., Языки славянской культуры, 2002. С. 23–30. Первая версия статьи «Отношение критики» опубликована еще в 1967 году; здесь излагается новая ее часть, добавленная для переиздания 2001 года.

10

Следует все время иметь в виду эту неравнозначность сходных по виду терминов: русское слово «критика» значит не совсем то же самое, что французское critique, а русское «филология» – не совсем то же самое, что французское philologie; слово textologie тоже употребляется по-французски, но в смысле «анализа текста» (обычно не исторического, а структурно-функционального). Аналогичная ситуация с другими языками.

11

Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., Прогресс, 1984. С. 100. Перевод В. В. Бибихина.

12

Там же. С. 71. Перевод В. А. Звегинцева.

13

Sсhereг W. Poetik. Berlin, 1888. // Цит. по: Веселовский А. Н. Неизданная глава из «Исторической поэтики» // Русская литература. 1959. № 2. С. 184.

14

См. полемику вокруг его первой философской работы в издании: Ницше Ф. Рождение трагедии. М., Ad Marginem, 2001 [1872].

15

Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка (1929) // Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., Аста-Пресс, 1995. С. 286.

16

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Избранные соч.: В 9 т. Т. 2. М., Политиздат, 1985. С. 20.

17

Эткинд А. Новый историзм, русская версия // Новое литературное обозрение. № 47. 2001. С. 12. «Новый историзм», о котором идет речь в цитируемой статье, – это современная попытка заключить новый, методологически обдуманный дисциплинарный альянс между историей и филологией, основанный на общем интересе к тексту и его устройству.

18

О средневековой риторике см.: Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье / Отв. редактор М. Л. Гаспаров. М., Наука, 1986. Большинство текстов этого сборника принадлежит Сергею Аверинцеву и Михаилу Гаспарову.

19

См. обширный свод данных: Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. М., Intrada, 2010.

20

Blanchot M. Qu’ en est-il de la critique? // Blanchot M. Lautréamont et Sade. Paris, UGE, 1967. P. 11. Русский перевод: Независимая газета. 1992. 25 ноября. № 227. С. 7.

21

См.: Кольхауэр М. С двух сторон литературы: Fabula gallica et germanica // Республика словесности: Франция в мировой интеллектуальной культуре. М., Новое литературное обозрение, 2005. С. 24–57.

22

См.: Старобинский Ж. Поэзия и знание. Т. 1. С. 478–495.

23

См.: Женетт Ж. Структурализм и литературная критика // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. М., Изд-во им. Сабашниковых, 1998. С. 159–179.

24

См.: Les chemins actuels de la critique. Paris, UGE, 1968. P. 216–217.

25

См.: Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., Прогресс, 1989. С. 355.

26

Барт Р. Избранные работы. С. 355. Перевод Г. К. Косикова.

27

Каллер Дж. Теория литературы: Краткое введение / Перевод А. Георгиева. М., Астрель; АСТ, 2006 [1997]. С. 7. В оригинальном заголовке книги значится не theory of literature, а literary theory, и речь идет именно о последней.

28

Там же. С. 50.

29

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 21.

30

Цит. по: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., Наука, 1977. С. 536 (примечания Е. А. Тоддеса, А. П. Чудакова, М. О. Чудаковой). Инициаторами предложения, упомянутого в дневнике Корнея Чуковского, были Максим Горький и вице-президент Академии наук, видный большевик Глеб Кржижановский.

31

См., например, заголовок знаменитого отечественного учебника: Томашевский Б. В. Теория литературы (Поэтика). Ленинград, Госиздат, 1925 (есть ряд позднейших, в том числе современных, изданий).

32

Анекдот известен по рассказу Проспера Мериме; см.: Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 366.

33

Aron R. L’ Idéologie // Recherches philosophiques. 1937. T. VI. P. 65.

34

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 25.

35

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 375.

36

См.: Detienne M. L’ Invention de la mythologie. Paris, Gallimard, 1981.

37

Каллер Дж. Теория литературы: Краткое введение. С. 28.

38

Из манифеста русских футуристов в их сборнике «Пощечина общественному вкусу» (1912).

39

Тынянов Ю. Н. Литературный факт [1924] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 257.

40

Томашевский Б. В. Теория литературы (Поэтика). С. 9.

41

Якобсон Р. О. Новейшая русская поэзия [1921] // Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., Прогресс, 1987. С. 275.

42

См.: Тодоров Ц. Понятие литературы [1975] // Семиотика / Сост. и общая редакция Ю. С. Степанова. Т. 2. Благовещенский гуманитарный колледж, 1998. С. 382–396 (Первое издание – М., Радуга, 1983).

43

Аристотель. Поэтика [IV в. до н. э.] / Перевод М. Л. Гаспарова // Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., Мысль, 1984. С. 655.

44

Cм.: Fish S. Is There a Text in This Class? The Authority of Interpretive Communities. Cambridge (Mass.), Harvard UP, 1980. P. 103–104.

45

См.: Выготский Л. С. Психология искусства. М., Искусство, 1965 [1925].

46

См.: Якобсон Р. О. Лингвистика и поэтика [1960] / Перевод И. А. Мельчука // Структурализм: «за» и «против». М., Прогресс, 1975. С. 197–205.

47

Варианты перевода слова referential, использованного Якобсоном в английском оригинале его статьи.

48

Якобсон Р. О. Лингвистика и поэтика. С. 202.

49

Там же. С. 204.

50

Лотман Ю. М. О двух моделях коммуникации в системе культуры [1973] // Избранные статьи. Т. 1. Таллин, Александра, 1992. С. 85.

51

Цит. по: Тодоров Ц. Понятие литературы / Перевод Г. К. Косикова. С. 391. Ср.: Frye N. Anatomie de la critique / Trad. fr. Guy Durand. Paris, Gallimard, 1969 [1957]. P. 95.

52

См.: Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., Прогресс, 1974. С. 87–88.

53

«Жанры дискурса» – название книги Тодорова (1978), куда была включена данная его статья. Это понятие сопоставимо с понятием «речевых жанров», введенным Михаилом Бахтиным в статье «Проблема речевых жанров» (1953–1954), которая, однако, была опубликована лишь в 1978 году, после смерти автора и после статьи Тодорова «Понятие литературы», впервые напечатанной в 1975 году.

54

Тодоров Ц. Понятие литературы. С. 395.

55

Barthes R. Réflexions sur un manuel [1969] // Œuvres complètes. T. II. Paris, Le Seuil, 1994. P. 1241.

56

Каллер Дж. Теория литературы: Краткое введение. С. 48.

57

Компаньон пользуется категориальным различением, которое ввел датский лингвист Луи Ельмслев («Пролегомены к теории языка», 1943): план содержания и план выражения языка разделяются каждый на «материю» и «форму». Применительно к литературе как подсистеме языка формой содержания будет вымышленность событий, а формой выражения – нетранзитивность и повышенная структурированность речи. Это более точная лингвистическая формулировка «тематического» и «формального» критериев литературности.

58

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 51.

59

Там же. С. 52.

60

См.: Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб., A-cad, 1994 [1966].

61

См.: Гудмен Н. Факт, фантазия и предсказание; Способы создания миров; Статьи. Москва, Логос; Идея-пресс; Праксис, 2001 [1978].

62

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 257–258.

63

Женетт Ж. Вымысел и слог / Перевод И. К. Стаф // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 359.

64

Лотман Ю. М. Риторика [1981] // Избранные статьи. Т. 1. С. 168.

65

См.: Гумбольдт В. Избранные работы по языкознанию. С. 70. Перевод В. А. Звегинцева.

66

См.: Ямпольский М. Б. «Сквозь тусклое стекло»: Двадцать глав о неопределенности. М., Новое литературное обозрение, 2010. С. 207–223. Филология XX столетия склонна, напротив, определять себя как «службу понимания» между индивидами и культурами (Аверинцев С. С. Филология // Большая советская энциклопедия. 3-е изд. Т. 27. М., 1977. С. 411).

67

Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., Искусство, 1971. С. 372.

68

Там же. С. 374.

69

Там же. С. 375.

70

Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» [1973] // Избранные статьи. Т. 1. С. 212.

71

См.: Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., Гнозис, 1992. С. 186–187.

72

Шкловский В. Б. Третья фабрика [1926] // Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., Советский писатель, 1990. С. 302.

73

Шкловский В. Б. Третья фабрика. С. 302.

74

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 257.

75

Выражение Б. М. Эйхенбаума (Эйхенбаум Б. М. «Мой временник». СПб., Инапресс, 2001 [1929]. С. 74).

76

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 228.

77

Там же С. 264.

78

Барт Р. Лекция [1978] / Перевод Г. К. Косикова // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 551, 552.

79

Эйхенбаум Б. М. «Мой временник». С. 63.

80

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., Академический проект, 1996 [1955]. С. 125.

81

Эйхенбаум Б. М. «Мой временник». С. 71.

82

Тынянов Ю. Н. О литературной эволюции [1927] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 278.

83

Проскурин О. А. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М., ОГИ, 2000. С. 16.

84

Там же.

85

См.: Greenblatt Stephen. Towards a Poetic of Culture // The New Historicism / H. Aram Veeser, ed. New York and London, Routledge, 1989. P. 8.

86

См.: Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Избранные статьи. Т. 1. С. 248–268.

87

Не путать с его более ранней работой «Достоевский и Гоголь (К теории пародии)» (1921).

88

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 305.

89

Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 264.

90

Такие факты социально кодифицированного семиозиса описаны, например, в статьях Лотмана «Театр и театральность в строе культуры начала XIX века» и «Сцена и живопись как кодирующие устройства культурного поведения человека начала XIX столетия».

91

См. статью Лотмана «Декабрист в повседневной жизни», его же книгу «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя» (1980), а также работы Б. А. Успенского о семиотике исторического поведения.

92

Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Раздвоение ножа в ножницы, или Диалектика желания // Новое литературное обозрение. 2001. № 47. С. 88. Этот номер журнала содержит большую дискуссию вокруг статьи А. М. Эткинда «Новый историзм, русская версия», с обсуждением возможностей и пределов исследовательской «текстуализации» социальной жизни.

93

См.: Старобинский Ж. Портрет художника в образе паяца [1970] // Старобинский Ж. Поэзия и знание. Т. 2. С. 501–581.

94

Малларме С. Кризис стиха [1896] / Перевод И. К. Стаф // Малларме С. Сочинения в стихах и прозе (двуязычное издание). М., Радуга, 1995. С. 336.

95

См.: Booth W. C. The Rhetoric of Fiction. The University of Chicago Press, 1967 [1961]. P. 74–75.

96

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 389.

97

Barthes R. La préparation du roman I et II: Cours et séminaires au Collège de France (1978–1979 et 1979–1980). Paris, Seuil / IMEC, 2003. P. 276.

98

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 387.

99

Foucault M. Dits et écrits I. 1954–1969. Paris, Gallimard, 1994. P. 794. Note de blanchisserie в этой фразе иногда переводят на русский как «счет из прачечной», но такой счет вряд ли мог бы быть занесен в записную книжку клиента и в любом случае являлся бы «произведением» не его, а прачки.

100

Kripke S. Naming and Necessity. Cambridge (Mass.), Harvard UP, 1980 [1972]. P. 48. Мы благодарны Эдварду Свидерскому (Фрибурский университет) за консультацию по этому вопросу.

101

Foucault M. Dits et écrits I. P. 798.

102

Ibid. P. 799.

103

Ibid. P. 796.

104

Ibid. P. 804.

105

Бахтин М. М. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., Русские словари – Языки славянской культуры, 2002. С. 412.

106

Письмо Луизе Коле 9.12.1852 // Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма. Статьи. Т. 1. М., Художественная литература, 1984. С. 235.

107

Бахтин М. М. Проблема текста [1959–1960] // Собр. соч. Т. 5. 1997. С. 314. См.: Гоготишвили Л. А. Непрямое говорение. М., Языки славянских культур, 2006.

108

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 93.

109

Там же. С. 69.

110

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 70.

111

См.: Wimsatt W. K., Jr., Beardsley M. C. The Intentional Fallacy [1946] // Wimsatt W. K., Jr., Beardsley M. C. The Verbal Icon: Studies in the Meaning of Poetry. Lexington, University of Kentucky Press, 1954.

112

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 102. Термины для своей оппозиции Компаньон заимствует, модифицируя их содержание, у немецкого философа Г. Фреге (Sinn / Bedeutung) и американского теоретика Э. Д. Хирша (meaning / significance).

113

Русский перевод («Как производить действия при помощи слов») в кн.: Остин Дж. Избранное. М., Идея-Пресс; Дом интеллектуальной книги, 1999.

114

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 106.

115

Miller J. H. Speech Acts in Literature. Stanford University Press, 2001. P. 18.

116

См.: Fish S. Is There a Text in This Class? P. 227–228.

117

См.: Miller J. H. Speech Acts in Literature. P. 134–139. См. также: Барт Р. «Я-люблю-тебя» // Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М., Ad marginem, 1999 [1977]. С. 409–420.

118

Eco U. Les Limites de l’ interprétation. Paris, Bernard Grasset, 1992 [1990]. P. 29.

119

Эко У. Сказать почти то же самое: Опыты о переводе / Перевод А. Коваля. СПб., Симпозиум, 2006 [2003]. С. 16.

120

См.: Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 98–99.

121

Там же. С. 111.

122

Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте (К типологическому соотношению текста и личности автора) [1986] // Избранные статьи. Т. 1. С. 365. Об общекультурных предпосылках ситуации, когда общество наделяет некоторых людей (включая писателей и художников) биографией, см.: Дубин Б. В. Биография, репутация, анкета (О формах интеграции опыта в письменной культуре) [1995] // Дубин Б. В. Слово – письмо – литература. М., Новое литературное обозрение, 2001. С. 98–119.

123

Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 369.

124

Там же. С. 371.

125

Там же. С. 372. Лотман подробно разобрал одну из таких жизненных стратегий в своей книге «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя» (1981).

126

См.: Бурдье П. Поле литературы [1982] // Новое литературное обозрение. № 45. 2000. С. 22–87.

127

См. об этом понятии: Бурдье П. Практический смысл. М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 2001 [1980]. С. 156–285.

128

См.: Bourdieu P. Les Règles de l’ art. Paris, Seuil, 1992. P. 69.

129

Ibid. P. 201.

130

«Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе» (Пушкин, письмо Вяземскому, вторая половина ноября 1825 г.).

131

Bourdieu P. Les Règles de l’ art. P. 289.

132

Bourdieu P. Les Règles de l’ art. P. 318.

133

Вигдорова Ф. А. Право записывать. М., АСТ, 2017. С. 212.

134

Найман А. Рассказы об Анне Ахматовой. М., КоЛибри, 2016. С. 19.

135

Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте // Избранные статьи. Т. 1. С. 371.

136

Бурдье П. Поле литературы. С. 49–50. Перевод М. Гронаса.

137

Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 391.

138

Там же. С. 390.

139

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции [1917–1933] / Перевод Г. В. Барышниковой. М., Наука, 1991. С. 349.

140

В ряде языков «чтение» (ознакомление с текстом) и «прочтение» (интерпретация) могут обозначаться одним словом (англ. reading, фр. lecture). Ср. намеренно двузначное заглавие теоретической книги Поля де Мана «Allegories of reading» (1979): в другой работе, «Неприятие теории», он прямо пишет об эквивалентности двух терминов: «неприятие теории [то есть аналитической интерпретации] – это фактически неприятие чтения» (Man P. de. The Resistance to Theory. Minneapolis and London, University of Minnesota Press, 1986. P. 15).

141

Bourdieu P. Les Règles de l’ art. P. 318.

142

См.: Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: Введение в социологию литературы. М., РГГУ, 1998; Культ как феномен литературного процесса: Автор, текст, читатель / Отв. ред. М. Ф. Надъярных, А. П. Уракова. М., ИМЛИ РАН, 2011.

143

См.: The Re-Enchantment of the World: Secular Magic in a Rational Age / Edited by Joshua Landy and Michael Saler. Stanford University Press, 2009. О частном случае такого «очарования» – «фикциональном погружении» – см. ниже, в § 36.

144

Felski R. Uses of Literature. Malden (MA) & Oxford, Blackwell Publishing, 2008. P. 75.

145

Ibid. P. 121.

146

См.: Art and Ethical Criticism / Edited by Garry L. Hagberg. Malden (MA) & Oxford, Blackwell Publishing, 2008.

147

См.: Macé M. Façons de lire, manières d’ être. Paris, Gallimard Essais, 2011.

148

Термин «боваризм» введен французским критиком и публицистом конца XIX века Жюлем де Готье.

149

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 42.

150

Барт Р. Система Моды. Статьи по семиотике культуры. М., Изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 498.

151

Ролан Барт о Ролане Барте. М., Ад Маргинем пресс, 2012 [1975]. С. 106.

152

Русский перевод: Байяр П. Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали. М., Текст, 2012 [2007].

153

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 390.

154

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 172.

155

Лотман Ю. М. Текст и структура аудитории [1977] // Избранные статьи. Т. 1. С. 165.

156

Ингарден Р. Схематичность литературного произведения // Ингарден Р. Исследования по эстетике / Перевод А. Ермилова и Б. Федорова. М., Изд-во иностранной литературы, 1961. С. 46.

157

Там же. С. 65.

158

Там же. С. 62.

159

См.: Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., Прогресс, 1996.

160

Основополагающие тексты о различении этих двух категорий – «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» (1757) Эдмунда Бёрка и «Критика способности суждения» (1790) Иммануила Канта.

161

Iser W. L’ Acte de lecture: Théorie de l’ effet esthétique. Bruxelles, Mardaga, 1997 [1976]. P. 111.

162

Ibid. P. 188.

163

Не путать с «открытым текстом» по определению Лотмана, о котором говорилось выше, в § 9: Лотман имел в виду синтагматическую открытость (бесконечную протяженность) дискурса, а Эко – парадигматическую открытость (множественность интерпретаций) произведения.

164

См.: Эко У. Открытое произведение: Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., Академический проект, 2004 [1962]. С. 24–29.

165

Эко У. Роль читателя: Исследования по семиотике текста / Перевод С. Серебряного. СПб., Симпозиум; М., Изд-во РГГУ, 2005. С. 348. Эта книга У. Эко существует в двух авторских редакциях – английской и итальянской, под названиями соответственно «The Role of the Reader» и «Lector in fabula».

166

Там же. С. 447.

167

Fish S. Is There a Text in this Class? P. 14.

168

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 189.

169

Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка // Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. С. 312.

170

Бахтин М. М. Проблема речевых жанров [1953, опубликовано в 1978] // Собр. соч. Т. 5. С. 198.

171

Бахтин М. М. Проблема текста [1959–1960] // Собр. соч. Т. 5. С. 310.

172

Там же. С. 308.

173

Ortega y Gasset J. Meditaciones del Quijote // Obras completas. Vol. I. Madrid, Ed. Taurus / Fundación José Ortega y Gasset, 2004. P. 757.

174

Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Собр. соч. Т. 5. С. 167.

175

«Гуманитарные науки – науки о человеке в его специфике, а не о безгласной вещи и естественном явлении» (Бахтин М. М. Проблема текста // Собр. соч. Т. 5. С. 311).

176

Ricœur P. Qu’ est-ce qu’ un texte? // Ricœur P. Du texte à l’ action: Essais d’ herméneutique II. Paris, Le Seuil, 1986. P. 139.

177

См.: Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., Языки славянской культуры, 2004 [1992].

178

См.: Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб., Искусство – СПб., 1998. С. 61–63.

179

Лотман Ю. М. Текст и функция [1968 / 1973] / Совместно с А. М. Пятигорским // Избранные статьи. Т. 1. С. 136.

180

Лотман Ю. М. Семиотика культуры и понятие текста [1973] // Там же. С. 129.

181

См.: Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-L. L’ exigence fragmentaire // Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-L. L’ Absolu littéraire: Théorie de la littérature du romantisme allemand. Paris, Seuil, 1978. P. 57–80.

182

«Монументальные формы XVIII века разложились, и продукт этого разложения – тютчевский фрагмент» (Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве [1923] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 46).

183

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. С. 179–180.

184

См.: Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» (Введение в тему) [1971, 1993] // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., Прогресс, 1995. С. 259–367.

185

Лотман Ю. М. Семиотика культуры и понятие текста [1981] // Избранные статьи. Т. 1. С. 131.

186

Женетт Ж. Введение в архитекст [1979] / Перевод И. К. Стаф // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 340.

187

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Об искусстве. С. 59.

188

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. С. 60.

189

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. С. 179. Текст этой книги Лотмана не везде исправен; возможно, и в данном случае из него случайно выпало слово, а автор хотел сказать «по своим объемам памяти».

190

Barthes R. S / Z [1970] // Œuvres complètes. T. II. Paris, Seuil, 1994. P. 557–558.

191

Барт Р. От произведения к тексту [1971] // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 415.

192

Barthes R. Texte (théorie du) [1973] // Œuvres complètes. T. II. P. 1683.

193

Бельмен-Ноэль Ж. Воссоздать рукопись, описать черновики, составить авантекст / Перевод О. Торпаковой // Генетическая критика во Франции: Антология. М., ОГИ, 1999. С. 97.

194

Грезийон А. Что такое генетическая критика? / Перевод В. Мильчиной // Там же. С. 33.

195

Успенский Б. А. Семиотика искусства. М., Языки русской культуры, 1995. С. 186.

196

См.: Derrida J. La Vérité en peinture. Paris, Flammarion, 1978.

197

Genette G. Seuils. Paris, Seuil, 1976.

198

См.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий [1980] // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., Искусство – СПб., 1995. С. 543.

199

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф – имя – культура [1973] // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 58.

200

См.: Леви-Стросс К. Первобытное мышление / Перевод А. Б. Островского. М., Республика, 1994 [1962]. С. 130.

201

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф – имя – культура // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 60. Авторы цитируют статью Р. О. Якобсона «Шифтеры, глагольные категории и русский глагол» (1971), а сам Якобсон заимствовал данный пример у Бертрана Рассела.

202

См.: Леви-Стросс К. Первобытное мышление. С. 140 след.

203

Шеффер Ж.-М. Что такое литературный жанр? М., Едиториал УРСС, 2010 [1989]. С. 171.

204

Там же. С. 151. Ср.: Fowler A. Kinds of Literature: An Introduction to the Theory of Genres and Modes. Oxford University Press, 1982. P. 37.

205

Аристотель. Поэтика. С. 647.

206

Там же. С. 653.

207

Аристотель. Поэтика. С. 647.

208

Платон. Государство, книга третья, 392–394 [IV в. до н. э.] // Платон. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. М., Мысль, 1994. С. 157–159.

209

Аристотель. Поэтика. С. 648.

210

Женетт Ж. Введение в архитекст [1979] / Перевод И. К. Стаф // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 290.

211

См.: Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 307–308.

212

Белинский В. Г. Разделение поэзии на роды и виды [1841] // Полн. собр. соч. Т. 5. М.-Л., АН СССР, 1954. С. 7.

213

Frye N. Anatomie de la critique. P. 173.

214

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу / Перевод Б. Нарумова. М., Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество, 1997. С. 13.

215

Шеффер Ж.-М. Что такое литературный жанр? С. 9.

216

Тодоров Ц. Понятие литературы. С. 395.

217

Шеффер Ж.-М. Что такое литературный жанр? С. 181.

218

Шеффер Ж.-М. Что такое литературный жанр? С. 170–171.

219

См., например: Hernadi P. Beyond Genre: New Directions in Literary Classification. Ithaca and London, Cornell University Press, 1972.

220

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 275, 277.

221

См. также отмеченное выше (§ 17) возникновение в литературе XIX века особой формы фрагмента, разлагающей традиционную систему жанров.

222

Замечание литературоведа Наталии Киреевой, высказанное ею на нашей лекции в РГГУ.

223

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. С. 4.

224

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику. М., Лабиринт, 2003 [1928]. С. 140. Как и в случае с работами В. Н. Волошинова, мы не касаемся здесь вопроса – скорее всего неразрешимого – о мере участия Бахтина в написании этой книги.

225

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. С. 141.

226

Тынянов Ю. Н. Литературное сегодня [1924] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 191. Курсив наш.

227

Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Там же. С. 256.

228

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. С. 149.

229

Бахтин М. М. Собрание сочинений. Т. 5. С. 226.

230

Там же. С. 204.

231

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского [1963] // Собр. соч. Т. 6. С. 120, 137.

232

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 323. Курсив наш.

233

Там же. Ср. в § 37 об органицистских моделях литературной эволюции (например, у Брюнетьера).

234

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 101.

235

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. С. 123. О генетической критике и понятии авантекста см. § 17.

236

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 126.

237

Эйхенбаум Б. М. Теория «формального метода» [1926] // Эйхенбаум Б. М. О литературе. М., Советский писатель, 1987. С. 395.

238

Во французской поэтике есть попытки определить ритм как чистое проявление субъективности, специфической «устности». См.: Мешонник А. Рифма и жизнь. М., ОГИ, 2014 [1989].

239

Жирмунский В. М. Введение в метрику: Теория стиха [1924] // Жирмунский В. М. Теория стиха. Ленинград, Советский писатель, 1975. С. 16.

240

Там же. С. 230.

241

Там же. С. 232.

242

См. об истории этого заголовка: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 501–502 (комментарии).

243

Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка [1924] // Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция. М., Аграф, 2002. С. 63, 64.

244

См.: Светликова И. Ю. Истоки русского формализма. М., Новое литературное обозрение, 2005. С. 106–110.

245

О понятии внутренней формы слова у А. А. Потебни см. ниже, § 26.

246

Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка // Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция. С. 108.

247

Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. С. 120, 121.

248

Гаспаров М. Л. Работы Б. И. Ярхо по теории литературы // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 236. Труды по знаковым системам IV. Тарту, 1969. С. 514. Большинство трудов Б. И. Ярхо остались неопубликованными при его жизни и были изданы лишь в 2006 году.

249

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста: Структура стиха. Ленинград, Просвещение, 1972.

250

См.: Якобсон Р. О. Поэзия грамматики и грамматика поэзии [1961] // Семиотика. Т. 2. С. 489–509.

251

Барт Р. Нулевая степень письма [1953] / Перевод Г. К. Косикова // Семиотика. Т. 2. С. 357.

252

Тарановский К. Ф. О взаимоотношении стихотворного ритма и тематики [1963] // Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике. М., Языки русской культуры, 2000. С. 381.

253

Гаспаров М. Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., РГГУ, 1999. С. 15.

254

Там же. С. 16.

255

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 203.

256

«История есть осуществление некой души, и над историей, которую делают, и той, которую созерцают, господствует один и тот же стиль» (Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории / Перевод К. А. Свасьяна. Т. 1. М., Мысль, 1993 [1918]. С. 307).

257

Жерар Женетт преобразовал эту схему в более привычную для нас форму таблицы из двух параметров: Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 441.

258

Бюффон Ж.-Л. Леклерк де. Речь при вступлении во Французскую академию [1753] / Перевод В. Мильчиной // Новое литературное обозрение. № 13. 1995. С. 167.

259

Там же. С. 170.

260

Там же. С. 171.

261

«Образы – „ничьи“, „божьи“» (Шкловский В. Б. Искусство как прием [1917] // Шкловский В. Б. Гамбургский счет. С. 60). Автор обыгрывает слова князя Нехлюдова, героя романа Толстого «Воскресение»: «Земля – ничья, Божья» (гл. IX).

262

Гёте И.-В. Простое подражание природе, манера, стиль [1789] / Перевод Н. Ман // Гёте И.-В. Об искусстве. М., Искусство, 1975. С. 94–95.

263

Теория литературных стилей: Типология стилевого развития Нового времени. М., Наука, 1975; Теория литературных стилей: Типология стилевого развития XIX века. М., Наука, 1977; Теория литературных стилей: Современные аспекты изучения. М., Наука, 1982.

264

Villemain A.-F. Cours de littérature française: Tableau de la littérature au XVIIIe siècle. T. II. Paris, Didier, 1841 [1829]. P. 236.

265

Albalat A. L’ Art d’ écrire, enseigné en vingt leçons. Paris, A. Colin, 1992 [1899]. P. 45.

266

Гурмон Р. де. О стиле, или о письме [1900] // Вопросы литературы. 1990. № 4. С. 107.

267

См.: Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика. М., Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1920 [1902].

268

Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. Т. 2. С. 337.

269

Барт Р. Нулевая степень письма. С. 339.

270

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 206.

271

См.: Барт Р. Разделение языков [1973] // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 527.

272

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 203.

273

Mill J. S. A System of Logic, Raciocinative and Inductive. New York, Harper & Brothers, 1882 [1843]. P. 34.

274

Ibidem.

275

«Стилистика изучает явления языковой выразительности с точки зрения их эмоционального содержания, то есть выражение чувств с помощью языка и воздействие явлений языка на сферу чувств» (Bally Ch. Traité de stylistique française. Stuttgart, Winter, 1909. P. 16. Цит. по: Женетт Ж. Фигуры: работы по поэтике. Т. 2. С. 408. Перевод И. К. Стаф).

276

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. М., КомКнига, 2006 [1943]. С. 134. Перевод Ю. К. Лекомцева.

277

См.: Барт Р. Основы семиологии [1965] // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М., Прогресс, 2000. С. 297.

278

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. С. 135.

279

Spitzer L. Art du langage et linguistique [1948] // Spitzer L. Études de style. Paris, Gallimard, 1970. P. 60.

280

Ibid. P. 54.

281

Ibid.

282

Starobinski J. Psychanalyse et connaissance littéraire [1964] // Starobinski J. La Relation critique. Paris, Gallimard, 1971. P. 282.

283

Женетт Ж. Вымысел и слог / Перевод И. К. Стаф // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 423.

284

Там же. С. 449.

285

См.: Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 222.

286

«Таким образом, стиль – это по преимуществу средоточие кондициональной литературности…» (Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 448).

287

См. историю этой дискуссии у А. Компаньона («Демон теории», гл. 5).

288

В перечне фигурировали также другие моменты, не касавшиеся собственно текстуальной практики: memoratio, то есть искусство запоминания подготовленной речи, actio – искусство жестикуляции при выступлении и т. п.

289

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 39.

290

Riffaterre M. Critères pour l’ analyse du style [1960] // Riffaterre M. Essais de stylistique structurale. Paris, Flammarion, 1971. P. 30.

291

См.: ibid. P. 31.

292

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 220.

293

Потебня А. А. Мысль и язык [1862] // Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., Искусство, 1976. С. 175.

294

Там же. С. 198.

295

См.: Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., Прогресс, 1960. С. 135–168.

296

Шкловский В. Потебня [1916] // Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. I-II. Петроград, 18 гос. типография, 1919. С. 4.

297

Riffaterre M. Le formalisme français [1969] // Riffaterre M. Essais de stylistique structurale. P. 280.

298

См.: Riffaterre M. Les Chats de Baudelaire [1966] // Riffaterre M. Essais de stylistique structurale. P. 327–328.

299

Женетт Ж. Фигуры / Перевод Е. Гречаной // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 207.

300

«Пусть бы он погиб!» – слова персонажа трагедии Корнеля «Гораций», которыми он отвечает на вопрос, что же было делать его сыну, бежавшему от превосходящих сил врага.

301

См.: Бенвенист Э. Природа языкового знака [1939] // Бенвенист Э. Общая лингвистика. С. 90–96.

302

См.: Wimsatt W. K., Jr., Beardsley M. C. The Verbal Icon: Studies in the Meaning of Poetry. University Press of Kentucky, 1954.

303

Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 214, 215.

304

Там же. С. 215.

305

Лотман Ю. М. Риторика // Избранные статьи. Т. 1. С. 169.

306

Женетт Ж. Поэтический язык, поэтика языка / Перевод Е. Гречаной // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 362.

307

Ямпольский М. Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и кинематограф. М., РИК «Культура», 1993. С. 60. Ямпольский опирается на позднюю книгу М. Риффатера «Производство текста» (1979), где автор, не удовлетворенный создававшейся им ранее «структурной стилистикой», анализирует риторические фигуры и эффекты, не используя больше термина «стиль».

308

Цит. по: Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 208.

309

См.: Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., Гнозис, 1992.

310

Дюбуа Ж., Эделин Ф., Клинкенберг Ж. – М., Мэнге Ф., Пир Ф., Тринон А. Общая риторика / Перевод Е.Э. Разлоговой и Б.П. Нарумова. М., Прогресс, 1986. С. 65.

311

См.: Женетт Ж. Сокращенная риторика // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 16–36.

312

См.: Culler J. The Turns of Metaphor // Culler J. The Pursuit of Signs. Ithaca, Cornell UP, 1981. P. 188–209.

313

В английском оригинале – «Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances». Статья несколько раз переводилась на русский язык под варьирующимися заголовками.

314

Якобсон Р. О. Два вида афатических нарушений и два полюса языка [1956] / Перевод К. Чухрукидзе // Якобсон Р. О. Язык и бессознательное. М., Гнозис, 1996. С. 46.

315

См.: Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова: Опыт анализа [1923] // Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Ленинград, Советский писатель, 1969. С. 133.

316

Culler J. The Turns of Metaphor // Culler J. The Pursuit of Signs. P. 189.

317

Женетт Ж. Метонимия у Пруста / Перевод Е. Гальцовой // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 43.

318

Там же. С. 53.

319

Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1978. С. 188, 200. Цитируемая глава о метафоре из монографии Фрейденберг «Образ и понятие» датируется 1951 годом. См. также: Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра: Период античной литературы. Ленинград, Гослитиздат, 1936.

320

См.: Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М., Едиториал УРСС, 2004 [1980]; Теория метафоры / Сост. и вступ. статья Н. Д. Арутюновой. М., Прогресс, 1990.

321

Culler J. The Turns of Metaphor // Culler J. The Pursuit of Signs. P. 202.

322

См.: Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., Университетская книга, 1997 [1966].

323

Riffaterre M. Les Chats de Baudelaire [1966] // Riffaterre M. Essais de stylistique structurale. P. 340.

324

Ibid.

325

Curtius E. R. Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter. Bern, A. Francke, 1948.

326

См.: Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., Языки русской культуры, 1996; Михайлов А. В. Языки культуры. М., Языки русской культуры, 1997.

327

Термины «рассказ», «повествование», «наррация» употребляются на разных языках и разными теоретиками в близких значениях. Здесь они тоже не будут различаться. Несколько иной смысл имеет термин «нарратив», который в современном русском языке обычно сближается по содержанию с «сюжетом»; в настоящей книге мы им не пользуемся.

328

Грифцов Б. А. Психология писателя. М., Художественная литература, 1988 [1924]. С. 62.

329

Там же. С. 63.

330

Там же. С. 111.

331

Беньямин В. Рассказчик: Размышления о творчестве Николая Лескова [1936] / Перевод А. Белобратова // Беньямин В. Маски времени: Эссе о культуре и литературе. СПб., Symposium, 2004. С. 384.

332

См.: Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Ленинград, Советский писатель, 1971.

333

Беньямин В. Рассказчик. С. 393.

334

Там же. С. 393–394.

335

Беньямин В. Рассказчик. С. 405.

336

Там же. С. 407–408.

337

Бахтин М. М. Роман, как литературный жанр [1941] // Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 3. С. 617. В более ранних публикациях эта статья печаталась под названием «Эпос и роман».

338

Там же. С. 641.

339

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра: Период античной литературы. С. 135.

340

Фрейденберг О. М. Образ и понятие // Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. С. 222. Цитируемая глава «Происхождение наррации» датирована 1945 годом.

341

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. С. 151.

342

Аристотель. Поэтика // Сочинения. Т. 4. С. 652.

343

«…Если кто расположит подряд характерные речи, отлично сделанные и по словам и по мыслям…» (Там же).

344

Frye N. Anatomie de la critique. P. 70, 71.

345

См.: Ricœur P. Le modèle du texte: l’ action sensée considérée comme un texte [1971] // Ricœur P. Du texte à l’ action: Essais d’ herméneutique II. P. 183–211.

346

Ricœur P. Temps et récit. T. 1. Paris, Seuil, 1983. P. 89.

347

См.: Штирле К. История как exemplum – exemplum как история: К вопросу о прагматике и поэтике повествовательных текстов [1973] // Немецкое философское литературоведение наших дней. Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета, 2001. С. 68–69.

348

Там же. / Перевод Е. Лубиц. С. 72.

349

См.: Koselleck R. Historia Magistra Vitae: Über die Auflösung des Topos in Horizont neuzeitlich bewegter Geschichte // Natur und Geschichte: Karl Löwith zum 70. Geburtstag. Stuttgart, Kohlhammer, 1967. S. 196–218.

350

Шмид В. Нарратология. М., Языки славянской культуры, 2003. С. 11–13.

351

Данто А. Аналитическая философия истории / Перевод А. Л. Никифорова и О. В. Гавришиной. М., Идея-Пресс, 2002 [1965]. С. 139.

352

Blanchot M. Le journal intime et le récit // Blanchot M. Le Livre à venir. Paris, Gallimard, Folio Essais, 2003 [1959]. P. 253.

353

Барт Р. Введение в структурный анализ повествовательных текстов [1966] / Перевод Г. К. Косикова // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. С. 207.

354

Барт Р. Система Моды [1967]. Статьи по семиотике культуры. С. 282.

355

Гинзбург К. Приметы: Уликовая парадигма и ее корни [1979] / Перевод С. Л. Козлова // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы. М., Новое издательство, 2004. С. 198.

356

См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 1998 [1979].

357

См.: Пинский Л. М. Сюжет «Дон Кихота» и конец реализма Возрождения [1961] // Пинский Л. М. Ренессанс. Барокко. Просвещение. М., Изд-во РГГУ, 2002. С. 149–170.

358

Оппозиция этих терминов отсылает к переходу от риторической к романтической / реалистической культуре в XIX веке. Ср.: Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Критика риторизма в контексте литературных концепций реализма [1971] // Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб., Академический проект, 2001 [1994]. С. 236–251.

359

Веселовский А. Н. Поэтика сюжетов // Веселовский А. Н. Избранное: Историческая поэтика. М., РОССПЭН, 2006. С. 538, 542.

360

Шкловский В. Б. Пародийный роман [1921] // Шкловский В. Б. О теории прозы. М., Федерация, 1929 [1925]. С. 204. Первоначальный заголовок этой работы – «„Тристрам Шенди“ Стерна и теория романа».

361

Томашевский Б. В. Теория литературы (Поэтика). С. 137.

362

См.: Барт Р. Введение в структурный анализ повествовательных текстов // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму. С. 202; Todorov Tz. Les catégories du récit littéraire // Communications. 1966. № 8; Бенвенист Э. Отношения времени во французском глаголе [1959] // Бенвенист Э. Общая лингвистика. С. 271.

363

Аристотель. Поэтика // Сочинения. Т. 4. С. 654.

364

Там же.

365

Аристотель. Поэтика. С. 653–654.

366

См.: Blumenberg H. Arbeit am Mythos. Frankfurt am Main, Suhrkamp, 1979.

367

Превосходным обзором и концептуальным очерком этой проблемы остается книга: Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1976 (и несколько переизданий).

368

Лотман Ю. М. Происхождение сюжета в типологическом освещении [1973] // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 224.

369

Там же. С. 225.

370

Барт Р. Структура «происшествия» [1962] // Барт Р. Система Моды; Статьи по семиотике культуры. С. 408.

371

Леви-Строс К. Структура мифов [1955] // Леви-Строс К. Структурная антропология. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1983. С. 190. Фамилия французского ученого по-разному транскрибируется русским алфавитом: Леви-Строс и Леви-Стросс.

372

Лотман Ю. М. Происхождение сюжета в типологическом освещении // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 234.

373

Там же. С. 232.

374

Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. М., Лабиринт, 2001. С. 22. Первое издание книги вышло в 1928 году под названием «Морфология сказки».

375

Леви-Стросс К. Структура и форма: Размышления об одной работе Владимира Проппа [1960] // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. С. 121–152.

376

Там же. Перевод Г. К. Косикова. С. 151.

377

Пропп В. Я. Структурное и историческое изучение волшебной сказки [1966] // Пропп В. Я. Фольклор и действительность: Избранные статьи. М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1976. С. 133.

378

Греймас А.-Ж. Размышления об актантных моделях [1966] / Перевод Г. К. Косикова // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. С. 156.

379

Леруа М. Миф о иезуитах: От Беранже до Мишле. М., Языки славянской культуры, 2001.

380

См.: Bremond C. Logique du récit. Paris, Seuil, 1973; Бремон К. Логика повествовательных возможностей // Cемиотика и искусствометрия. М., Искусство, 1972. С. 108–135.

381

Ср.: «При простом пересказе фабулы произведения мы сразу обнаруживаем, что можно опустить, не разрушая связности повествования, и чего опускать нельзя, не нарушив причинной связи между событиями. Мотивы неисключаемые называются связанными; мотивы, которые можно устранять, не нарушая цельности причинно-временного хода событий, являются свободными» (Томашевский В. Б. Теория литературы (Поэтика). С. 138).

382

Барт Р. Введение в структурный анализ повествовательного текста / Перевод Г. К. Косикова // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. С. 206.

383

Женетт Ж. Границы повествовательности [1966] // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 1. С. 289–290.

384

Барт Р. S / Z / Перевод Г. К. Косикова и В. П. Мурат. М., РИК «Культура»; Ad Marginem, 1993 [1970]. С. 33.

385

Шкловский В. Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля [1919] // Шкловский В. О теории прозы. С. 60.

386

Женетт Ж. Повествовательный дискурс [1972] / Перевод Н. В. Перцова // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 202.

387

См. Bal M. Narratologie: Les instances du récit. Paris, Klincksieck, 1977.

388

См.: Ibid. P. 62.

389

См.: Poulet G. Études sur le temps humain. T. 1–4. Paris, Plon, 1949–1968.

390

Ricœur P. Temps et récit. T. 1–3. Paris, Seuil, 1983–1985. В русском переводе изданы два первых тома трилогии.

391

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. С. 219, 224.

392

См.: Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе ХIХ века. Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 2002 [1973]. В этом русском переводе книги Уайта термин emplotment передается как «построение сюжета».

393

См.: Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Женетт Ж. Фигуры: Работы по поэтике. Т. 2. С. 80–81.

394

Малларме С. Кризис стиха // Малларме С. Сочинения в стихах и прозе. С. 343.

395

Бланшо М. Литература и право на смерть [1949] // Новое литературное обозрение. №. 7. 1994. С. 88.

396

Барт Р. Нулевая степень письма // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. С. 77.

397

Ср.: «…В драме отпадает состояние мира, описываемое в эпосе во всей его полноте, и на первый план выходит более простая коллизия, составляющая существенное драматическое содержание» (Гегель Г.-В. – Ф. Лекции по эстетике [1835–1838, посмертная публикация]. Т. 2. СПб., Наука, 1999. С. 475. Третий раздел, третья глава, II, 1, b; перевод А. В. Михайлова.

398

Лукач Г. Исторический роман // Литературный критик. 1937. № 9. С. 32.

399

Там же. С. 43.

400

Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе / Перевод А. В. Михайлова. М., Прогресс, 1976 [1946]. С. 32. В пору написания «Исторического романа» и «Мимесиса» Лукач и Ауэрбах оба жили в эмиграции, спасаясь от нацизма (соответственно в Москве и Стамбуле), и вряд ли знали публикации друг друга.

401

Там же. С. 34.

402

Там же. С. 40.

403

Alain. Système des Beaux-Arts. Paris, NRF, 1926 [1920]. P. 342.

404

Sartre J.-P. L’ Imaginaire. Paris, Gallimard Idées, 1980 [1940]. P. 145.

405

См.: Pavel T. L’ Univers de la fiction. Paris, Seuil, 1988. P. 134–135. Первоначальная английская версия книги: Pavel T. Fictional Worlds. Cambridge (Mass.), Harvard UP, 1986.

406

Pavel T. L’ Univers de la fiction. P. 136–137.

407

Изер В. Акты вымысла, или Что фиктивно в фикциональном тексте [Первая глава монографии «Вымышленное и воображаемое», 1993] / Перевод К. Постоутенко // Немецкое философское литературоведение наших дней. С. 187.

408

Там же. С. 213.

409

Там же.

410

Iser W. The Fictive and the Imaginary: Charting Literary Anthropology. Baltimore and London, Johns Hopkins UP, 1993. P. 247 sq.

411

Хенниг А., Аванесян А. Поэтика настоящего времени / Перевод Б. М. Скуратова. М., Изд-во РГГУ, 2014 [2012]. С. 11–12.

412

Там же. С. 293, с исправлением перевода.

413

Якобсон Р. О. О художественном реализме [1921] // Якобсон Р. О. Работы по поэтике. С. 391.

414

Аристотель. Поэтика // Сочинения. Т. 4. С. 655.

415

См. книгу: Греймас А.-Ж., Фонтаний Ж. Семиотика страстей: От состояния вещей к состоянию души. М., ЛКИ, 2007 [1991], где сделана попытка точными методами современной семиотики переосмыслить риторическую типологию аффективных состояний, изложенную в «Риторике» Аристотеля.

416

Bersani L. Le réalisme et la peur du désir [1975] // Barthes R., Bersani L., Hamon Ph., Riffaterre M., Watt I. Littérature et réalité. Paris, Seuil, 1982. P. 65.

417

См.: Watt I. Réalisme et forme romanesque // Ibid. P. 25 (французский перевод главы из книги: Watt I. The Rise of the Novel. London, Chatto and Windus, 1957).

418

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные сочинения. Т. 6. М., Политиздат, 1987. С. 506.

419

Барт Р. Эффект реальности [1968] // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. С. 393.

420

Там же. С. 398.

421

Там же. С. 397.

422

Там же. С. 400.

423

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 136.

424

См.: Riffaterre M. L’ illusion référentielle [1978] // Barthes R., Bersani L., Hamon Ph., Riffaterre M., Watt I. Littérature et réalité. P. 96–97.

425

Серль Дж. Логический статус художественного дискурса [1975] / Перевод А. Д. Шмелева // Логос. 1999. № 3 (13). С. 47.

426

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 141.

427

Лотман Ю. М. Феномен культуры [1978] // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 38.

428

См.: Wimsatt W. K, Jr., Beardsley M. The Verbal Icon: Studies in the Meaning of Poetry. University Press of Kentucky, 1954.

429

Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя [1919] // Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии. Ленинград, Художественная литература, 1986. С. 46.

430

Ямпольский М. Б. Демон и лабиринт: Диаграммы, деформации, мимесис. М., Новое литературное обозрение, 1996. С. 18–81.

431

Подорога В. А. Мимесис: Материалы по аналитической антропологии литературы. Т. 1. М., Культурная революция; Логос, Logos-altera, 2006; Т. 2 (1). М., Культурная революция, 2011.

432

См.: Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М., Институт экспериментальной социологии; СПб., Алетейя, 1998. С. 207 сл.

433

Лотман Ю. М. Заметки о структуре художественного текста [1971] // Лотман Ю. М. История и типология русской культуры. СПб., Искусство – СПб., 2002. С. 202.

434

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. С. 22.

435

Там же. С. 24.

436

Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка // Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. С. 376.

437

См.: Booth W. The Rhetoric of fiction. P. 158–159. О понятии имплицитного автора см. выше, § 11.

438

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского [1928 / 1963] // Собр. соч. Т. 6. С. 11.

439

См.: Левинас Э. Тотальность и бесконечное [1961] // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М.; СПб., Университетская книга, 2000. С. 206 след.

440

См. главы о «демонической» одержимости в искусстве: Ямпольский М. Б. Демон и лабиринт. Цит. соч.

441

См.: Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности [ок. 1924] // Собр. соч. Т. 1. С. 69–263.

442

См.: Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris, Grasset, 1961 (collection Pluriel). P. 22–23.

443

См.: Métalepses: Entorses au pacte de la représentation / Sous la direction de John Pier et Jean-Marie Schaeffer. Paris, École des hautes études en sciences sociales, 2005.

444

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского // Собр. соч. Т. 6. С. 58. «Введение автора в кругозор героя» – одно из возможных определений онтологического металепсиса.

445

См., в частности: Ryan M.-L. Narrative as Virtual Reality: Immersion and Interactivity in Literature and Electronic Media. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2001, и другие работы автора.

446

«…Следовало наделить эти призраки воображения [фантастические мотивы] человекоподобием и убедительностью, чтобы вызвать у читателей ту готовность к временному отказу от недоверия, которая и составляет поэтическую веру» (Кольридж С. Т. Biographia literaria [1817] / Перевод В. В. Рогова (глава XIV) // Кольридж С. Т. Избранные труды. М., Искусство, 1987. С. 98).

447

Schaeffer J.-M. Pourquoi la fiction? Paris, Seuil, 1999. P. 189.

448

Schaeffer J.-M. Métalepse et immersion fictionnelle // Métalepses: Entorses au pacte de la représentation. P. 334.

449

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе [1937–1939 / 1973] // Собр. соч. Т. 3. С. 345.

450

См.: Башляр Г. Поэтика пространства. М., Ad Marginem, 2014 [1958].

451

См.: Ямпольский М. Б. Демон и лабиринт: Диаграммы, деформации, мимесис. М., Новое литературное обозрение, 1996.

452

См.: Аристотель. Поэтика // Сочинения. Т. 4. С. 657.

453

Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 156.

454

«Национальная литература сейчас мало что значит, на очереди эпоха всемирной литературы…» (Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / Перевод Наталии Ман. М., Художественная литература, 1981 [1836]. С. 219. Беседа 31 января 1827 года).

455

История всемирной литературы: В 8 т. М., Наука, 1983–1994.

456

Элиот Т. С. Традиция и индивидуальный талант [1919] / Перевод А. М. Зверева // Элиот Т. С. Назначение поэзии. Статьи о литературе. Киев, AirLand, 1996. С. 161.

457

Там же. С. 159.

458

Блум Х. Страх влияния: Теория поэзии [1973] // Блум Х. Страх влияния. Карта перечитывания / Перевод С. А. Никитина. Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 1998. С. 80.

459

См.: Бейтсон Г. Экология разума. М., Смысл, 2000.

460

См.: Блум Х. Карта перечитывания [1975] // Блум Х. Страх влияния. Карта перечитывания. С. 224–238.

461

Brunetière F. L’ Évolution des genres dans l’ histoire de la littérature. Paris, Hachette, 1914 [1890]. P. 23.

462

См.: Вёльфлин Г. Основные понятия истории искусства. М.; Л., Academia, 1930 [1915], предисловие к 4-му и 5-му изданиям.

463

Брик О. М. Т. н. «формальный метод» [1923] // Хрестоматия по теоретическому литературоведению / Издание подготовил Игорь Чернов. Тарту, Изд-во ТГУ, 1976. С. 37. Фраза об «Америке, которая была бы открыта и без Колумба» восходит к лекции «Взгляд на развитие наук» (1835) русско-немецкого естествоиспытателя академика К.-Э. фон Бэра (Карла Максимовича Бэра).

464

Шкловский В. Б. Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля // Шкловский В. Б. О теории прозы. С. 31.

465

Тынянов Ю. Н., Якобсон Р. О. Проблемы изучения литературы и языка [1928] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 282.

466

Тынянов Ю. Н. О литературной эволюции // Там же. С. 271.

467

Шкловский В. Б. Литература вне «сюжета» // Шкловский В. Б. О теории прозы. С. 227–228. Статья впервые была напечатана в 1921 году под названием «Розанов».

468

См.: Гегель Г.-В. – Ф. Феноменология духа [1807] // Гегель. Сочинения. Т. IV. М., Соцэкгиз, 1959. С. 103–106 (секция IV A).

469

См.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса [1940 / 1965] // Собр. соч. Т. 4 (2). М., Языки славянских культур, 2010.

470

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. С. 176.

471

См.: Шартье Р. Письменная культура и общество. М., Новое издательство, 2006.

472

Ср. понятие «горизонт» в философской герменевтике Ханса Георга Гадамера (Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., Прогресс, 1988 [1960]).

473

Яусс Х.-Р. История литературы как провокация литературоведения [1967] / Пер. Н. Зоркой // Новое литературное обозрение. № 12. 1995. С. 65.

474

См.: Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 251.

475

Jauss H.-R. Pour une esthétique de la réception. Paris, Gallimard, 1978 [1975]. P. 239.

476

Iser W. L’ Acte de lecture. P. 137.

477

См.: Iser W. Indeterminacy and the Reader’ s Response in Prose Fiction // Aspects of Narrative / J. Hillis Miller, ed. New York, Columbia UP, 1971. P. 1–46.

478

См.: Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл. С. 172–173.

479

См.: Genette G. Palimpsestes: La littérature au second degré. Paris, Seuil, 1982.

480

Тынянов Ю. Н. О пародии [1929] // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 290, 293.

481

См.: Лотман Ю. М. Текст в тексте [1981] // Избранные статьи. Т. 1. С. 148–160.

482

См. фрагменты из них на русском языке с предисловием и комментариями Вяч. Вс. Иванова в кн.: Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., Прогресс, 1977. С. 633–649.

483

Кристева Ю. Слово, диалог и роман [1966] / Перевод Г. К. Косикова // Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. М., РОССПЭН, 2004. С. 167. Противопоставляя «интертекстуальность» «интерсубъективности», Кристева неявно отходит от бахтинского диалогизма, основанного именно на втором понятии.

484

См.: Deleuze G., Guattari F. Mille plateaux: Capitalisme et schizophrénie 2. Paris, Minuit, 1980. P. 9–37.

485

См.: Бахтин М. М. Ответ на вопрос журнала «Новый мир» [1970] // Собр. соч. Т. 6. С. 454–455.

486

Новалис. Фрагменты / Перевод А. С. Дмитриева // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., Изд-во Московского университета, 1980. С. 105.

487

Беньямин В. Задача переводчика [1923] / Перевод И. Алексеевой // Беньямин В. Маски времени. С. 37.

488

См.: Шартье Р. Письменная культура и общество. Цит. соч.

489

Моретти Ф. Дальнее чтение / Перевод О. Собчука (гл. 8). М., Изд-во Института Гайдара, 2016 [2013]. С. 229.

490

См.: Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., Индрик, 1993.

491

См.: Man P. de. The Resistance to Theory. Minneapolis & London, University of Minnesota Press, 1986.

492

Каллер Дж. Теория литературы: Краткое введение. С. 21.

493

См., например: Ханзен-Лёве О. Русский формализм. М.: Языки русской культуры, 2001 [1978]; Левченко Я. С. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М., Издательский дом Высшей школы экономики, 2012.

494

Compagnon A. L’ exception française // Où en est la théorie littéraire? (Textuel. № 37.) Paris, 2000. Р. 44.

495

См.: Jameson F. The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. Princeton UP, 1972.

496

См.: Тиханов Г. Почему теория литературы возникла в Центральной и Восточной Европе? // Новое литературное обозрение. № 53. 2002. С. 75–88.

497

См.: Лотман Ю. М. Феномен культуры // Избранные статьи. Т. 1. С. 36.

498

Гегель Г.-В. – Ф. Философия права / Перевод Б. Г. Столпнера. М., Мир книги, Литература, 2009 [1820]. С. 44 (Предисловие).

499

В список включены только источники, на которые даны библиографические ссылки в примечаниях к книге. Для удобства представления в первом разделе сгруппированы вместе все работы некоторых авторов (Р. Барта, К. Леви-Стросса и др.), писавших на разные темы, не только о теории литературы.

Content

Сергей Зенкин
Теория литературы. Проблемы и результаты

Введение

Глава 1 Критика

§ 1. Картография дискурсов о литературе

§ 2. Исторические формы критики

§ 3. Филология

§ 4. Поэтика

§ 5. Феномен «теории»

Глава 2 Литература

§ 6. Проблема литературности

§ 7. Определения литературы

§ 8. Гетерогенность понятия литературности

§ 9. Открытый и закрытый текст; «не-литература» в литературе

§ 10. Литературный быт и институт литературы

Глава 3 Автор

§ 11. Внешний и внутренний автор

§ 12. Авторская интенция

§ 13. Писательская биография

Глава 4 Читатель

§ 14. Свободный читатель

§ 15. Имплицитный читатель

Глава 5 Текст

§ 16. Текст – оценочное понятие

§ 17. Парадигматические пределы текста

§ 18. Синтагматические пределы текста

Глава 6 Жанр

§ 19. Таксономия и герменевтика жанров

§ 20. Жанры дискурса и жанры текста

§ 21. Внежанровое состояние литературы

Глава 7 Стих

§ 22. Динамика стиха

§ 23. Семантика стиха

Глава 8 Стиль

§ 24. Монизм и плюрализм стиля

§ 25. Лингвистическая концепция стиля

§ 26. Риторическая концепция стиля

§ 27. Динамика фигур

Глава 9 Рассказ

§ 28. Проблема «чистого рассказа»

§ 29. Действие и смысл

§ 30. История и сюжет

§ 31. Открытый и закрытый рассказ

§ 32. Нарративные структуры и фигуры

Глава 10 Референция

§ 33. Вымысел

§ 34. Правдоподобие

§ 35. Мимесис слова и тела

§ 36. Герой как миметическая фигура

Глава 11 История

§ 37. Эволюция

§ 38. История чтения

§ 39. Интертекстуальность

§ 40. От истории к географии

Заключение

Библиография

Сноски