Ольга Хорошилова

МОДА И ГЕНИИ

Костюмные биографии Леонардо да Винчи, Екатерины II, Петра Чайковского, Оскара Уайльда, Юрия Анненкова и Майи Плисецкой

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2020

Издано с разрешения автора

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Ольга Хорошилова, 2020

© ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Предисловие автора

Это немного личная книга. Во-первых, потому, что она о костюме. В визуальной культуре нет ничего более осязаемого, тактильного, интимного. Костюм — слепок тела, верный отпечаток жизни.

Новорожденного заворачивают в пеленки — это его первый наряд. Одежда повторяет пропорции растущего человека, делает комплименты фигуре, скрывает недостатки, нагло лжет. Костюм заставит влюбиться или возненавидеть, сделает звездой или изгоем, объявит войну или признает поражение. С его помощью можно говорить о самом личном, сохраняя благородное молчание. Костюм очень близок человеку. Любимое жилище, предметы, памятные вещицы, без которых, кажется, не обойтись, окружают нас на почтительном расстоянии. Мы не можем «надеть» и «носить» самых нам близких людей. Даже между пылкими любовниками всегда есть прохладная дистанция.

Костюм болеет и стареет вместе с человеком. Хоронят тоже в костюме — традиционном, случайном, любимом или особенном, придуманном виновником печальных торжеств еще при жизни. По оставшимся от усопшего нарядам восстанавливают его биографию, составляют медицинскую карту недугов и пороков. В них можно нащупать все самое тайное, что хозяин старательно скрывал.

Костюм интимен, но ему претит вульгарность. Между ним и владельцем все-таки есть расстояние — не физическое, но историческое. Историческое расстояние превращает предметы обихода, наряды и даже нижнее белье в интереснейшие биографические документы. Они позволяют изучать повседневную жизнь и творчество гениев без риска соскользнуть в пошлость. В этой книге мне захотелось представить их костюмные биографии и дать возможность говорить — не архивным бумагам, а вещам, настоящим и отображенным на картинах, фотографиях, кинопленках.

Со многими из героев книги была хорошо знакома моя семья. И это вторая причина, почему книга получилась довольно личной. Мой сводный дед, именитый литератор-белоэмигрант Модест Гофман, был поверенным Сергея Дягилева, курировал его богатейшую коллекцию книг и автографов Пушкина. Гофман пристрастил Сергея Павловича к собирательству, помогал налаживать контакты с букинистами и антикварами по всей Европе. Он подружился с протеже Дягилева, именитым танцовщиком Сергеем Лифарем, чьим научным секретарем некоторое время был сын Модеста Людвиговича Ростислав. Позже он стал известным историком музыки и балета.

С Гофманами близко сошелся другой герой этой книги — художник Юрий Анненков. Юрий Павлович не любил преподавание, его единственными учениками были Андрей и Владимир Гофманы, мои двоюродные братья. Они стали скульпторами и удачливыми коллекционерами антиквариата. В их собрании есть настоящие жемчужины, в том числе автографы Петра Чайковского, которому посвящал свои статьи и монографии их отец-музыковед.

Родственница Гофманов парижский модельер Мария Громцева придумывала и шила пачки и сценические костюмы для Майи Плисецкой. Вкус примы, ее невероятное чувство стиля помогала развивать Лиля Юрьевна Брик, с которой была прекрасно знакома моя бабушка Ольга Николаевна Пунина (в первом замужестве Гофман). В двадцатые годы прошлого века обе были влюблены в блистательного искусствоведа Николая Пунина. Брик связал с ним недолгий страстный роман. А бабушка вышла замуж за его младшего брата Льва, моего деда.

Дягилев, Пушкин, Чайковский, Ахматова, Лифарь, Троцкий, Анненков, Маяковский, Брик, Рахманинов, Эрте, Ив Сен-Лоран, Плисецкая, Бежар… Эти имена часто звучали во время неспешных полуночных семейных бесед, приправленных вкуснейшими деталями, байками и анекдотами, которыми я тихо напитывалась, ощущая гениев кончиками пальцев. Их любимые вещицы и костюмы, к которым мне удалось прикоснуться во время работы над книгой, превратили далеких гениев в живых людей — осязаемых, близких, почти своих.

* * *

Выражаю благодарность сотрудникам дома-музея П. И. Чайковского в Клину, заместителю директора по научной работе Галине Ивановне Белонович и заведующей отделом вещевых и изобразительных фондов Татьяне Михайловне Шаповаловой: они позволили увидеть костюмы Петра Ильича Чайковского и предоставили в мое распоряжение полный список вещей и аксессуаров, хранящихся в музее. Благодарю музыковеда Брета Лэнгстона, поделившегося своими версиями происхождения конверта, подписанного Чайковским. Он недавно попал в мою коллекцию и описан в главе о композиторе.

Я признательна Николасу Рейну, представителю именитого британского семейства обувщиков, главе обувной компании Rayne. Николас снабдил меня любопытными архивными документами, театральными программками, фотографиями и ценными семейными историями, которые вошли в главу, посвященную Майе Плисецкой. Благодарю сотрудников Государственного архива Флоренции Франческу Кляйн и Донато Пинейдера за терпение и помощь в поисках документов.

Благодарю моих парижских кузенов Андрея и Владимира Гофманов, которые долгими уютными вечерами делились со мной семейными воспоминаниями. С их забавных историй и шуток началась эта книга.

ЛЕОНАРДО И МОДА РЕНЕССАНСА

Рафаэль Морген. Гравюра по автопортрету Леонардо да Винчи.

Diomedia.com

Рассыпана бисером линия горизонта. Едва набросан пейзаж. Штрихи — будущие поля, точки — будущие крестьяне. Его сейчас занимает город. Он жирно выводит эллипс крепостных стен. Аккуратно очерчивает зубчики башен: Порта-аль-Прато, Порта-Фаэнца, Порта-Сан-Галло. Каменный эллипс перетягивает податливую дрожжевую плоть быстро растущей Флоренции. Уже возведен купол Санта-Мария дель Фьоре, закончена базилика Сан-Лоренцо. Лука Питти только что выстроил на южном берегу Арно кичливый палаццо, бросая шутливый вызов дворцу Медичи на берегу северном, на виа Ларга. Флоренция переживает строительный бум. Деньги обращаются в каменную пыль, их не считают, ведь речь идет о splendore et magnificentia — великолепии и величии, главных городских добродетелях. Флоренцию балуют. Она цветет и полнеет, словно богатая матрона. Ей тесно внутри старого крепостного корсета.

Неподалеку от городских стен шумит стайка обнаженных рыбаков-аполлонов. Напрягая мускулы, красивые, словно античные статуи, они тянут гигантский невод — кажется, поймали саму реку Арно. Бурная река бьется в их сетях, словно Флоренция в сетях фортификаций. Эта рифма, подсказанная случаем, тоже попадет в альбом набросков внимательного художника. Но есть и другое созвучие, ведь Флоренция — истинно поэтический город: вороны клюют оливковую плоть падшей клячи, а поодаль послушный плетке мул тащит тяжелые вьюки. В этой рифме — мораль: работа — смысл жизни, гарантия долголетия и процветания города. Аньоло Пандольфини, тосканский рифмоплет и чиновник, говаривал: «Non e nato l’uomo per vivere dormendo, ma per vivere facendo» — «Человек рожден не для сна, а для работы». Истинно так.

Франческо ди Лоренцо Розелли.

Вид Флоренции, или Carta della Catena. 1470-е гг.

Рыбаки.

Деталь «Вида Флоренции, или Carta della Catena»

И мул, и бегущий за ним очень занятой хозяин, и обнаженные рыбаки, и античные эфебы, строящие плотину на Арно, и те утонченные молодые люди, которых перевозит силач-лодочник (и, верно, сыплет грубыми шутками, издевается над хлюпкими щеголями), и мирно беседующие дельцы, и всадник за ними, и торопливый ремесленник, спешащий на Меркато Нуово, и сам художник, элегантный и сосредоточенный, с высоты холма наблюдающий за бойким, ритмичным, шумным, вечно строящимся городом, — все они похвально безостановочно трудятся. Все они истинные флорентийцы.

Лодочник, перевозящий молодых щеголей.

Деталь «Вида Флоренции, или Carta della Catena»

Мул и падшая кляча.

Деталь «Вида Флоренции, или Carta della Catena»

Carta della Catena, детальное изображение Флоренции 1470-х годов, выставлена в Палаццо Веккьо. Считается, что ее автор — Франческо ди Лоренцо Розелли и что это первый масштабный план города Медичи. Но для меня это портрет не только ритмичной, поднимающейся Флоренции, но и молодого да Винчи. Художник на этой картине очень его напоминает.

В 1470-е годы, когда создавалась карта города, Леонардо здесь жил и работал. Он уже всерьез интересовался архитектурой, механикой, гидравликой, фортификацией. С интересом и, возможно, с ухмылкой наблюдал за флорентийцами: как забавно торговались купцы, перебивая друг друга и размахивая руками, как цыганки выманивали у зевак монеты, как несмышленые дети таскали за хвосты злых шипящих котов, как стегали и вешали преступников, как любопытные синьорины валились из окон под общий смех улицы и недовольное квохтанье куриц.

И черты художника на Carta della Catena — длинные волнистые волосы, утонченный профиль, стройная сосредоточенная фигура, его интерес к архитектуре, о котором говорит ровная череда башенок на рисунке, и место его благородного труда — истинно леонардовские. Он сидит в тени дерев, под самым божественным небосводом. В торжественном одиночестве наблюдает за жизнью, стремится поймать ее в сети штрихов. Он уже очертил ее силуэт. И вскоре будет исследовать ее плоть: архитектуру, анатомию, химию, биологию, ботанику, оптику, скульптуру, живопись.

Молодой художник.

Деталь «Вида Флоренции, или Carta della Catena»

Мода ему интересна, потому что она — светская метафора жизни. Костюм ему интересен, потому что он — метафора человека, подлинный слепок с тела. Он так же стареет и подвержен недугам. Леонардо — щеголь и любит эффектные вещи. На нем элегантная куртка-джубба алого оттенка. Красный — его любимый цвет.

Жизнь интересна ему во всех своих проявлениях, высоких и низменных. Но Леонардо пытается ответить на самый сложный вопрос: в чем ее смысл. Художник молод и уверен в себе. Он знает, жизнь сама откроет ему свою тайну. Нужно только острее заточить карандаш и всмотреться — в архитектуру, лица, пейзаж, в причудливую листву парчи…

Мода и порок

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Леонардо приехал во Флоренцию в середине 1460-х годов. Так хотел его отец, уважаемый нотариус сэр Пьеро. Увидев однажды, как сын ловко рисует всякую всячину и как похоже у него получается, он наметанным юридическим глазом определил у отпрыска способности. Перебрав в голове влиятельных знакомых, коих было немало, сэр Пьеро остановился на Андреа Верроккьо, хорошем своем приятеле, именитом скульпторе, державшем во Флоренции мастерскую. К нему и отправили Леонардо — учеником и помощником.

Студия Андреа Верроккьо находилась на улице Гибеллина, неподалеку от Палаццо Веккьо, Дуомо и самых модных, самых злачных мест.

Маэстро Андреа был любимцем флорентийских правителей. В начале 1460-х годов Пьеро Медичи оценил его талант и приблизил ко двору, обеспечив заказами. Мраморная чаша для омовения рук, виртуозно исполненная Верроккьо, украсила Старую ризницу церкви Сан-Лоренцо. Ему даровали честь завершить купол собора Санта-Мария дель Фьоре. Вместе с учениками он аккуратно спаял медные пластины в гигантский шар, позолотил и установил его на фонаре купола. Горожане прозвали его palla («мяч»), так называют его и сейчас.

Пьеро Медичи заказал Верроккьо надгробие для своего почившего отца Козимо Старшего. Но вскоре скульптору пришлось создавать надгробие и для самого Пьеро, слабосильного Пьеро Подагрика, скончавшегося в 1469 году.

Верроккьо был истинным царедворцем, умел льстить и прислуживаться. Никогда не отказывал сильным мира сего и принимался за любую работу, будь то колоссальная конная статуя или ничтожный рисунок шпоры. И порой оставлял проекты незавершенными, соблазненный другими прибыльными заказами. Так же будет поступать Леонардо, его самый способный и верный ученик.

Мастер Андреа был сведущ в науках естественных и в науках светских, часто противоестественных. Он отлично знал придворные нравы и понимал, как доставить правителям эстетическое (и чувственное) удовольствие. Его бронзовый Давид был рожден для наслаждения. Себялюбивый, упрямый, балованный мальчонка с дивной точеной фигурой и язвительными устами произвел приятное впечатление на заказчика, Пьеро Медичи. И он пришелся во всех смыслах ко двору.

Андреа Верроккьо. Давид.

1460-е гг.

Давид — идеал красоты моложавой Флоренции. Теперь скульптуру датируют серединой 1460-х и видят в ней юного Леонардо, который якобы послужил Верроккьо моделью. Голову поверженного Голиафа у давидовых ног считают автопортретом самого скульптора, который был необычайно отзывчив на юношескую красоту, натерпелся от балованных эфебов и часто терял от них голову. Дерзкий Давид безразличен и неумолим. Он слегка отвел стройную ногу и, кажется, сейчас пнет голову поверженного врага, словно мяч. В этом бронзовом шедевре — трагедия и юмор одновременно. Верроккьо, как многие гениальные итальянцы, умел шутить сквозь слезы.

С годами маэстро Андреа стал виртуозом. И доказал это подвижным, резким царственным Коллеони, одним из лучших конных памятников Ренессанса. Но, творя для вечности, не забывал о сиюминутном — о мелких придворных заказах семейства Медичи. Нужно было придумывать ювелирные украшения, орнаменты и вышивки, красить турнирные знамена, сочинять костюмы, участвовать в праздничных действах. И эту сиюминутную работу он выполнял с учениками, втягивая их в водоворот светской жизни. Одним из них был юный Леонардо.

Вероятно, впервые юноша соприкоснулся с придворной модой в феврале 1469 года, когда семейство Медичи устроило на площади Санта-Кроче помпезный рыцарский турнир-джостру в честь будущей свадьбы Лоренцо Медичи с Клариче Орсини. Леонардо был в толпе зевак. На цыпочках, смешно вытянув шею, всматривался в блесткую, подвижную кавалькаду аристократов в фантастических костюмах, украшенных драгоценностями, пухом и перьями собственного тщеславия. Он разглядел и самого виновника торжества, Лоренцо Медичи, облаченного в готические доспехи и восточную парчу. Молодой франт гарцевал на великолепном жеребце, держа в левой руке горделивый свадебный штандарт, свое признание в любви. Его придумал и расписал Верроккьо.

Очень быстро Леонардо превратился из наблюдателя в участника: в 1471-м он уже помогал маэстро Андреа оформлять интерьеры дворца Медичи для герцога миланского Сфорцы — тот готовился посетить семейство с официальным и очень снисходительным визитом.

Герцог въезжал во Флоренцию, словно в завоеванный им город. Трубачи и герольды шумно славили его богатство и силу. За ними шествовали разодетые придворные и слуги всех языков и мастей. Начищенные шелковистые тяжеловозы тащили повозки с коваными сундуками, полными высокомерных подарков. Но Медичи приготовили ответ — пышную встречу, бесконечную череду увеселений, маскарадов, дорогих вечерних приемов. Деньги ничто, когда речь идет о государственной чести.

Сфорца получил от Лоренцо Великолепного множество подношений, в том числе серебряный шлем и копии древнеримских доспехов, созданных по проекту неутомимого Верроккьо.

Медичи умело подтвердили свое финансовое и светское превосходство над распущенными и развратными северными соседями. Но во время помпезного визита герцогов флорентийцы заразились миланской страстью к роскоши, и достойные городские мужи, как писал современник, не считали зазорным соревноваться с первыми куртизанками в богатстве своих нарядов.

Приезд Сфорцы пробудил в да Винчи интерес к моде. Турнир с участием Джулиано Медичи, состоявшийся в январе 1475 года и посвященный мирному договору между Флоренцией, Миланом и Венецией, этот интерес укрепил. Впрочем, многие придворные знали: джостра — красивое тайное признание Джулиано в любви к Симонетте Катанео. Она волновала его сердце, но союз с ней был невозможен — Симонетта была женой богача Марко Веспуччи.

Верроккьо и Леонардо готовили представление вместе. И вместе выполнили рисунок штандарта: нимфа или, возможно, Венера, закрыв очи, предается любовным мечтаниям, игривый Купидон тихонько прильнул справа, он не решается потревожить ее сон. Штандарт не сохранился. Не сохранились и десятки костюмов, осыпанных жемчугом и драгоценными камнями, которые Верроккьо и другие мастера придумали для участников турнира.

Во время джостры Джулиано, как некогда его брат Лоренцо, гарцевал по площади Санта-Кроче в фантазийных доспехах. И победив (виктория, конечно, была частью сценария), получил в подарок искусный шлем от Верроккьо. На его роскошном гребне красовалась миниатюрная нимфа. Теперь об этом шедевре можно судить лишь по терракотовому портрету Дария, выполненному мастером Андреа, а также карандашному профилю грозного воина да Винчи. Оба изображены в свирепых зооморфных шлемах, похожих на те, что носили молодые воинственные Медичи и которыми так впечатляли зрителей блистательных турниров.

Верроккьо удавались не только костюмы светских львов, он преуспел и в женской моде. Его нимфы и наяды на штандартах и шлемах, его пугающе живые мраморные девы в парчовых платьях-коттах и безрукавках-джорне — истинные модницы, воплощение флорентийского стиля. Маэстро Андреа скрупулезно повторял в карандаше прихотливые орнаменты косиц, украшавших головы тосканских щеголих. Эти замысловатые завитки удачно копировал его ученик Леонардо. Много позже он вернется к ним, работая над портретами, и превратит орнамент в личный герб.

АНДРОГИНЫ И «ФЛОРЕНТИЙЦЫ»

Да Винчи постигал моду не только у Верроккьо. Мастерская скульптора находилась рядом с теми улицами и площадями, где кипела галантная жизнь, красиво прогуливались молодые франты, шумные лавочники бойко торговали шелками и нарядами. Границы светского центра определяли широкие, пышно убранные улицы — Дель-Веккьетти на западе, Дель-Корсо на севере, Дель-Проконсоло на востоке и Ваккеречча на юге. Здесь трудились члены первостепенных гильдий во имя процветания флорентийской моды.

Гильдия шерсти заседала в палаццо напротив церкви Орсанмикеле. Купцы Калималы обрабатывали и продавали дорогие привозные ткани на углу с улицей Орсанмикеле. Гильдия шелка занимала особняк на виа ди Капаччо. Меховщики и скорняки закрепили за собой виа Пелличериа. Обувщики держали лавки в районе улицы Ламбертеска и переулка Барончелли.

Портные, приписанные к Арте-ди-Пор-Санта-Мария, торговавшей предметами роскоши, кроили и шили костюмы на одноименной улице, ведущей к Старому мосту. Во времена Медичи она была главной модной артерией Флоренции. Франты всех возрастов и мастей расхаживали по ней павлинами и пристально, без стеснения рассматривали друг друга. В этом необычном дефиле участвовал и да Винчи, он ведь учился не только живописи и скульптуре. На виа Кондотти, Калимала, Пор-Санта-Мария и на Старом рынке он познавал сложный язык костюма, оттачивал щегольство и хвастался своими успехами перед флорентийскими молодыми львами. Он быстро стал им добрым приятелем.

Флорентийские щеголи.

Деталь росписи свадебного сундука. 1460-е гг.

Вазари, кажется, первым отметил это его умение — нравиться всем без исключения. Да Винчи, от рождения деликатный и обходительный, обладал хорошими манерами, чувством юмора и «безграничной прелестью в любом поступке» (Вазари — мастер формулировок). Но главной его юношеской добродетелью, привлекшей молодых львов, была аристократическая утонченная красота, счастливо совпавшая с флорентийскими представлениями о прекрасном эпохи Кватроченто.

Леонардо был строен и златокудр, как Аполлон, изящен и убийственно язвителен, как Давид Верроккьо, фатоват и элегантен, как те юноши, с которыми он свел близкое знакомство на улицах. Он не мог не восхищать. И он отлично понимал, как выгодно использовать то, чем наделила его природа.

Леонардо знал, к примеру, что у него красивые ноги, и носил короткую куртку с алым скандально коротким плащом. Плащ выделял из толпы, роднил с римскими кесарями, обращал внимание прохожих на ноги в облегающих чулках. Суровые старцы считали наряд безнравственным: куртка и плащ были так коротки, что не скрывали бедер и приятных выпуклостей чресел. Синьорины находили костюм забавным. Заносчивые «павлины» шипели: выскочка да Винчи опять перещеголял их дерзким плащиком. Злить публику они считали главной своей задачей и устраивали особые «джостры». На центральных улицах соревновались, кто оденется ярче и смелее, чей костюм горожане сочтут особенно неприличным. Леонардо часто побеждал.

Вообще, эти уличные фаты делали все от противного. Истинными флорентийцами считались те, кто жил по законам христианской морали и общественного порядка. Юношам, понятно, эти законы были не писаны. Общественный порядок они нарушали: одевались вызывающе роскошно, хватали и целовали девок на глазах у полуденного общества, били стекла, поколачивали церковных мальчишек, рассуждали на опасные политические темы и не находили ничего предосудительного в гомосексуальности, проклинаемой проповедниками и законами.

С юношами были солидарны придворные семейства Медичи. Художники и прагматики Сандро Ботичелли, Анджело Полициано, Марсилио Фичино, банкир Филиппо Строцци и сам Лоренцо Великолепный именовали этот вид любви «прекрасным пороком». Скульпторы Донателло, Челлини, Микеланджело посвящали ему свои творения и свои сердца. Поэты всех мастей считали светским долгом сочинить что-нибудь комическое или же лирическое на эту тему. Антонио Беккаделли по прозвищу Панормита составил сборник искристых эротических эпиграмм «Гермафродит». Франческо Мария Мольца написал чувственную «Новеллу о Рудольфо флорентийском». Анджело Полициано из ближнего круга Лоренцо Медичи позволил себе несколько гомоэротических пассажей в драме «Сказание об Орфее». Франческо Беккути написал поэму «Прославляя педерастию». Некоторых особенно несдержанных пиитов, к примеру Луиджи Пульчи, обвиняли даже в непристойном поведении, но обыкновенно все им сходило с рук.

Кстати, под влиянием поэмы Пульчи «Морганте» Леонардо придумал своему возлюбленному ассистенту Джакомо Капротти кличку Салаи, то есть Чертик.

Да Винчи также не был чужд «прекрасному пороку», но трактовал его как истинный художник. В том, что флорентийцы называли преступлением против натуры, он видел признаки божественного начала. Женоподобные юноши с улиц обращались на его рисунках и картинах в соблазнительных эфебов и античных богов, о которых часто поминали искусные философы Платоновской академии и прекрасные пропойцы двора Медичи.

Андрогинность в их среде была приятной темой неспешных полуночных бесед. «Пир» Платона знали наизусть и сыпали цитатами о божественной любви и божественных андрогинах, в которых чудесным образом женское слито с мужским в гармонии прекрасной. Об этих существах рассуждали Полициано, Ломаццо, Челлини. Главный итальянский модник XVI века Бальдассаре Кастильоне выводил происхождение андрогинов от самого Зевса и в своей знаменитой «Книге придворного» намекал даже на андрогинность христианского бога, ведь он создал не только мужчину, но и женщину «по подобию своему».

Скульпторы и художники вдохновлялись приятно расслабленными мраморными Гермафродитами, жемчужинами аристократических коллекций. Некоторые позже, в иезуитском XVII веке, путем насильственной реставрации обрели женский пол, став Венерами.

Андрогины привлекали Джорджо Вазари, живописца и баснописца, автора немеркнущих «Жизнеописаний». Он влюбился в женоподобного ангела, которого молодой Леонардо столь виртуозно изобразил на картине Верроккьо «Крещение Христа». Чувства свои Вазари выразил в сочиненной им самим истории: будто бы маэстро Андреа, подойдя к этой картине и внимательно рассмотрев ангела Леонардо, решил, что ученик его превзошел и что ему, великому Верроккьо, больше нечего сказать в живописи. Он оставил кисть навсегда и посвятил себя скульптуре. Эта красивая сценка была нужна Вазари лишь для того, чтобы доказать читателям, сколь хорош и божественен златокудрый юнец, держащий одеяния Иисуса.

Андреа Верроккьо. Крещение Христа.

1472–1475 гг.

В искусстве и жизни да Винчи были другие андрогины, равные богам. Их изображения встречаются на рисунках зрелого периода. Некоторые теперь считаются портретами хулигана Салаи, писаного красавца, ученика художника. Необычайно соблазнителен Иоанн Креститель, позднее творение мастера. Он слишком женственен и откровенно сексуален для бескомпромиссного библейского фанатика. На его змеистых устах истаивает усмешка. Он потешается над современными учеными, всерьез пытающимися установить его пол, нащупать гендерные признаки под слоями лака и красок. Наивные глупцы, скучнейшие из скучных.

Их смущает и другая работа Леонардо, еще более смелая и вызывающая, — «Ангел во плоти». Это совершеннейший андрогин — длинноволосый, с девичьей грудью и упрямо торчащим пенисом. Ангел он или демон? Хулиган Салаи в образе Иоанна Крестителя? Или, быть может, копия одного из тех возбуждающе жизнерадостных персонажей, что украшали залы любви древних помпейских вилл?

Леонардо Да Винчи. Иоанн Креститель.

1513 г.

«Ангел во плоти» выбалтывает о личной жизни да Винчи то, о чем красиво молчат другие его златокудрые юноши-полубоги. Для меня этот поздний андрогин — шутливое воспоминание гениального старика о молодых флорентийских годах, о беспечном, озорном времени, когда все казалось доступным, забавным и легким, когда аппетитные синьорины и утонченные эфебы были ему одинаково желанны, когда он, юный красавец, постигал азы любви на темных улицах и в душных кабаках, где бессовестно наслаждался анатомией (хладнокровно ее изучать стал много позже).

В этом рисунке кроется воспоминание и о флорентийских бардассах, фривольных, распущенных юношах, зажигательно танцевавших в женских платьях и париках в секретных тавернах, где собирались только свои, любители опасных наслаждений, ценители «прекрасного порока».

Флоренция XV века была не только колыбелью Ренессанса. Она (вполне справедливо) считалась европейской столицей «запретной любви». Сюда приезжали не только затем, чтобы увидеть гениальный купол Брунеллески и кичливые палаццо, насладиться фресками Мазаччо и живописными коллекциями просвещенных олигархов. Сюда приезжали повеселиться — отлично провести время в «особых» тавернах, посмотреть на бардасс и найти отзывчивого партнера на предстоящую нескучную ночь. Тогда в немецком языке появились слова, производные от названия города: существительное firenzer (дословно «флорентиец») означало гомосексуала, глагол firenzen — любовный акт «флорентийцев».

В одной из новелл Пьетро Фортини молодой человек всерьез рассуждает о том, не стать ли ему флорентийцем. «Нет, — заключает юноша, — не желаю быть им, потому что все они грешат тем, что не могут даже смотреть на лица женщин, которых они почитают врагами». Сиенский новеллист, конечно, знал разные значения слова «флорентиец» и удачно их обыграл.

«Флорентийствовали» в городе Медичи многие. И богатые тузы, и художники, и ремесленники, и чужестранцы, привлеченные слухами о развеселых местных заведениях. Гомосексуалами были мастера, работавшие в сфере моды: ювелиры, меховщики, кожевники, портные, обувщики, красильщики. Их имена сохранились в сотнях доносов, собранных в Государственном архиве Флоренции и опубликованных исследователем Майклом Роком в книге «Запретная дружба». Были среди «флорентийцев» настоящие звезды. К примеру, Салви ди Никколо Пануцци, богатый торговец тканями, живший в районе Сан-Лоренцо. Его привлекали за безнравственность множество раз в течение целых тридцати лет. Он исправно платил штрафы и продолжал грешить.

Многочисленные монахи, жившие во Флоренции, об этом знали. Знали они и о том, что флорентийцы умели костюмами сообщать о своих «особых» любовных предпочтениях. Одежда стала темой страстных церковных проповедей. Францисканец Бернардино Сиенский, бледный тощий фанатик с дьявольским даром убеждения, боролся с пороками модного общества не только делом, но и огненным словом. С кафедр первейших соборов Тосканы он обрушивал красочные проклятья: «О, нет на свете более содомитского народа, чем итальянцы!», «Содомиты будут преданы геенне огненной». Он пугал, страшно кричал и тряс костлявыми кулаками в знак того, что возмездие Господне неминуемо. И, когда паства, как ему казалось, была готова, он, выдержав звенящую паузу, страшно орал: «Brucciate! Brucciate! Жгите содомитов!», и его хорошо отрепетированные вопли тонули в пенных аплодисментах тех самых итальянцев, которых ругал монах и которые так любили его драматические моноспектакли. Бернардино они почитали большим человеком и большим актером.

Сано ди Пьетро. Бернардино Сиенский проповедует на площади Кампо.

Деталь. 1445 г.

Проповедник много кричал о костюме. О том, к примеру, что одевать мальчиков в роскошные вещи — грех, особенно если они сшиты по-флорентийски, то есть короткие куртки, короткие плащи, тонкие чулки. Эти мерзкие вещи, по мнению францисканца, привлекают к молодым людям внимание содомитов, ведь куртки открывают их ноги, облегающие кальче подчеркивают их чресла. И даже, возможно, продолжал Бернардино, юноши сами выбирают такие наряды для выгодного знакомства с престарелыми греховодниками.

Истинно так. В его речах вообще много жизненной правды и бытовых нюансов, о которых молчат доносы. Возможно, ему сообщали или он сам отмечал этот особый, вызывающий уличный стиль одежды юных павлинов. И значит, короткие куртки и кальче вполне могли быть тайными знаками для своих. Если верить Бернардино и его осведомителям, получается, что и юный Леонардо намеренно выбирал такие вещи и форсил в них по модным флорентийским улицам, чтобы сообщить своим о себе. Истину уже не установишь.

В своих пламенных речах Бернардино стыдил франтов за их яркие, попугайские костюмы, не делающие чести добропорядочному флорентийцу. В раззолоченных дублетах, кумачовых плащах, нежно-голубых шляпах он чувствовал что-то недоброе, что-то невыразимо дьявольское. И кляузники были с монахом солидарны. Но особенно их тревожили одежды наглого розового оттенка, который был не только редким на улицах Флоренции, но и весьма дорогим.

Розовые материи подчеркивали статус того, кто их носил, и потому богатые покровители спешили подарить юношам, к которым благоволили, что-нибудь в этом оттенке. Что именно? Об этом сообщают доносчики: «Торговец трикотажем Канто дель Джильо содержит мальчика-ассистента как женщину и одевает его, словно слугу знатного господина, — в розовые чулки и фиолетовую шляпу», «ткач Чиаперо дарит своему 14-летнему помощнику розовые куртки и шляпы».

Леонардо да Винчи тоже неравнодушен к розовому цвету. В апреле 1503 года он выдает своему ненасытному Салаи «3 золотых дуката на покупку чулок розового цвета с отделкой». И кажется, это не единственная такая покупка. Был ли розовый цветом, любимым среди флорентийских гомосексуалов? Безусловно. Не будем, однако, забывать, что розовый — символ богатства, которым флорентийцы обожали хвастаться, хотя законы это и запрещали.

Майкл Рок, скрупулезно изучивший доносы в городском архиве, установил, что существовал «костюмный» жест, которым гомосексуалы сообщали о своих интересах: они сбивали шапку с проходящего мимо понравившегося парня. Если парень искренне не понимал этого жеста, начиналась драка. Но, если он был сведущ в пороке и угадывал своего, происходила приятная для обоих участников погоня, заканчивавшаяся объятиями в каком-нибудь укромном кабачке.

Бернардино в своих обвинительных проповедях не останавливался на развращенных содомитах. Он шел дальше, обвиняя флорентиек в том, что они потворствуют распространению греха. Каким образом? Объяснения фанатика были венцом монашеской логики: «Роскошь и дороговизна — вот корни зла. Одеваясь роскошно и дорого и следуя моде, женщины отвращают мужчин от семейных уз, ведь, соединившись с такой дамой, он должен будет тратить на нее состояния». И потому, подытоживал монах, мужчины воздерживаются от брака, ведут холостой образ жизни и засматриваются на юношей, которые не столь требовательны и, к счастью, не могут стать обременительными женами. Мода — и здесь невозможно не согласиться с фанатичным проповедником — происходит от лукавого и во все времена потворствует порокам человеческим.

Есть и другая связь костюмов и «прекрасного греха». Случайно ли или по дьявольскому промыслу, но главные модные улицы Флоренции были также центрами голубой культуры. В доносах то и дело всплывают знакомые названия: виа Порта-Росса, виа Калимала, виа дель Корсо. Особенно часто кляузники примечали истовых «флорентийцев» на улице тра Пелличиайи (ныне южная часть улицы Пелличчерия), где со времен Средневековья держали лавки богатые меховщики.

Встречи со «своими» происходили и в специальных кабаках. Во времена юного Леонардо самым популярным был «Буко», шумная остерия в одноименном переулке, рядом со щегольской виа Пор-Санта-Мария, по обеим сторонам которой находились лучшие портновские мастерские и лавки.

Buco в переводе с итальянского — «дырка». Переулок назвали так потому, что он был недлинным, темным и узким даже по средневековым меркам: там мог пройти лишь один человек. Но buco на языке «своих», то есть просвещенных тосканских гомосексуалов, означало нечто совсем другое из области человеческой анатомии, что не менее просвещенные римские врачеватели именовали анусом. Фразу «Я иду в Buco» завсегдатаи кабака считали прелестным каламбуром.

Остерия прославилась среди местных и пришлых греховодников уже в начале XV столетия. Тогда поэт Стефано Фигигуэри по прозвищу Дза сочинил шутливую поэму «Дырка Монтеморелло», посвященную хозяину кабака Антонио Гварди и его экстравагантным забавам.

В «Буко» танцевали бардассы и там же отдавались настойчивым щедрым клиентам. Кабак был местом опасных связей и кратковременных пылких встреч. Туда из чистого ренессансного интереса ко всяким диковинкам захаживали именитые поэты и литераторы — наблюдали за происходящим, веселились и потом описывали остерию в памфлетах, скабрезных, но порой остроумных. Ей, между прочим, посвятил пару снисходительных строчек сам Лоренцо Великолепный.

Вдохновенные мужи-интеллектуалы соревновались, кто придумает «Буко» изящный эпитет. Остерия была и «пещерой наслаждений», и «прекраснейшей из всех прекрасных дыр», и «пристанищем аркадских пастухов» (что вполне справедливо: крестьяне сюда захаживали). Но служители порядка, глухие к лирам трепетных муз, пиитов не поддерживали. В документах они называли «Буко» мерзким притоном содомитов.

Нынче об остерии напоминает лишь сам переулок. Когда-то темный и узкий, сейчас он по-буржуазному чист и аккуратен. В 1944-м эта часть Флоренции серьезно пострадала от немецких бомбардировок. После войны ее восстановили в довоенных границах. Переулок расширили, но историческое название сохранили.

«Буко», вероятно, посещал молодой Леонардо и определенно был знаком с юношами-бардассами, порочными андрогинами, столь похожими на его «Ангела во плоти». Возможно, бывал он и в других местах, связанных с «флорентийским пороком». Популярными точками прогулок и встреч со «своими» были улочки вокруг церкви Санти-Апостоли, Нового рынка, площади Синьории. Их упоминает Никколо Макиавелли, иронично описывая путь своего незадачливого приятеля Джулиано Бранкаччи, ищущего «пташек» (ucelli). Так флорентийцы именовали мужские половые органы, а также молодых людей для утех. Популярными местами встреч были переулки вокруг Старого рынка и дворца архиепископа (улицы Рома, Пелличчерия, Корси и Ламберти). Там располагались самые известные официальные бордели.

В центральных частях города всегда можно было попасться на глаза доносчикам, поэтому менее смелые предпочитали отдаленные места: Порта-аль-Прато на западе города и площадь Сант-Амброджо на востоке. Впрочем, и здесь они никогда себя не выдавали, находили «своих» по особому взгляду и манерам. Даже в этих далеких от центра местах было полно информаторов, которые терлись в толпе и тихо изучали праздно шатавшихся одиночек. Потом остроглазые агенты составляли доносы о том, что, к примеру, Джованни-меховщик вновь предавался позорному греху с 15-летним юнцом, Матео-плотник замечен в компании синьоров вызывающего поведения и что даже синьор Лендзони, офицер ночи, гарант порядка, проявлял порочный интерес к молодым содомитам, за которыми сам же и вел наблюдение.

Доносы опускали в особые ящики tamburi, которые народ прозвал buchi della verita, «дырками правды». Они висели на фасадах и в интерьерах церквей, на монастырских воротах и оградах, на домах центральных улиц. Кляузы исправно изымались служащими и направлялись по назначению. Те, что были посвящены бурной жизни содомитов, курганами копились в кабинетах поборников нравственности, занимавших несколько домов на vicolo del Onesta (переулок Чести). И это еще одно место на карте Флоренции, связанное с тайнами молодого да Винчи.

Свое звучное горделивое название переулок получил благодаря общественной организации, члены которой фанатично денно и нощно трудились здесь, оберегая городскую честь. Это была настоящая полиция нравов, основанная в 1432 году и носившая имя «Офицеры ночи» (Ufficialli delle Notte). Она следила за гомосексуалами, пресекала их попытки растлить молодых граждан республики и наказывала за безнравственные деяния. Кары «Офицеров ночи» редко были по-настоящему строгими. С 1469 по 1474 год осудили 535 мужчин, большинство отделались денежными штрафами. Впрочем, в начале 1470-х годов преследования усилились, и как раз в этот период в поле зрения одного из доносчиков попал Леонардо с приятелями.

ЛЮДИ В ЧЕРНОМ

9 апреля 1476 года «Офицеры ночи» получили кляузу о недостойном поведении молодых людей. Среди них был да Винчи. Документ, сохранившийся в нотариальной копии, гласит: «Сообщаю уважаемым синьорам Офицерам Ночи и в том клянусь, что Джакопо Салтарелли, единоутробный брат Джованни Салтарелли, живет с ним в мастерской на улице Ваккеречья, напротив „дыры“, одевается в черное, имеет на вид 17 лет от роду. Названный Джакопо часто поступает против естества и доставляет удовольствие тем лицам, которые просят его о сих гнусностях. Это он проделывал много раз, то есть оказывал услуги десяткам персон, о них имею верные сведения и теперь сообщаю о некоторых:

Бартоломео ди Пасквино, ювелир, живет на улице Ваккеречья,

Леонардо ди сэр Пьеро да Винчи, живет с Андреа Верроккьо,

Баччино, мастер дублетов (мужских курток. — О. Х.), живет в районе Орто-Сан-Микеле, на улице, где есть две стригольные лавки и которая ведет к лоджии Черки, на названной улице он открыл новую лавку дублетов, Леонардо Торнабуони, называемый „Тери“, одевающийся в черное.

Они пользовали названного Джакопо, и в этом я готов поклясться» (Государственный архив Флоренции, фонд Ufficiali di notte 18 (II registro), c. 41v, 9 aprile 1476).

Главное действующее лицо описанных событий — Джакопо Салтарелли. Автор доноса явно ждал скорой над ним расправы. Возможно, это была личная вендетта — юный подмастерье кому-то крепко насолил. Ведь был он не только учеником ювелира, но известным prostituto fiorentino с длинным списком богатых клиентов. Его имя фигурирует в двух других доносах: один был отправлен «Офицерам ночи» ранней весной 1476-го, другой — летом того же года. Его основным местом «работы», если верить информаторам, была башня Сассетти (ныне улица Сассетти, 4).

Кто-то явно пытался свести с ним счеты. Впрочем, это мог быть и грубый заказ, если конкурирующий клан ювелиров состряпал письмо с целью отомстить ненавистным Салтарелли, опозорить их перед всем честным народом. Расчет верный, учитывая, что за пассивную роль в любовных утехах наказание было мягким — лишь денежный штраф от 12 до 20 флоринов. Но позор потом было сложно смыть, соседский приговор суровее приговора судебного. Это аноним тоже понимал.

Сейчас не установить истинную причину доноса. Понятно, что да Винчи — не объект мести кляузника. Понятно и то, с кем он проводил время. Это были, в общем, юноши его круга: художники, ремесленники, члены важнейших гильдий, золотых дел мастера и ученики ювелиров. Словом, те, кто часто общался и дружил с просвещенными и порочными городскими модниками, олигархами и аристократами. В списке «преступников» есть и Тери Торнабуони, представитель славного и древнего семейства флорентийских богачей. Его предки породнились с Медичи в середине XV века. И это объясняет приписку возле его имени: «Выпущен». С Тери обошлись мягко, престиж и богатство семьи сыграли свою роль. Других соучастников вызвали в суд в июне, но дело в итоге закрыли. Впрочем, считается, что короткое время да Винчи все же провел в заключении. Если так, то сидел он в одной из камер тюрьмы Стинке, находившейся на улице дель Паладжо (на углу современных улиц Верди и Гибеллина).

Есть в этом доносе другие любопытнейшие нюансы. К примеру, двое из упомянутых юношей одеваются в черное — Джакопо Салтарелли и Леонардо Торнабуони. Первый — простолюдин, работающий в сфере моды. Второй — сам олицетворение роскоши и моды. Они из разных общественных слоев, у них наверняка разные интересы, и ничто, кроме «противоестественного греха», их не объединяет. Но оба одеты в черное, и автор доноса это подчеркивает.

Быть может, эта странная похожесть двух непохожих — некий дресс-код, знаковый костюмный цвет, по которому «свои» узнавали друг друга? Ведь они явно не хотели привлекать внимания, прогуливаясь по тем местам, где собирались «свои». Черный отлично маскирует, особенно на вечерних, плохо освещенных улицах и площадях. В таких костюмах можно легко смешаться с толпой во время слежки. Черный мог использоваться не только как знак, но и как средство камуфляжа. Впрочем, подтверждения этому пока нет. К тому же необычный цвет их одежды можно объяснить и просто модой.

Вряд ли бы заметливый аноним заострил внимание на черном цвете, если бы в городе его носили все. Значит, черные наряды были явлением необычным. Флоренция 1470-х — это действительно пестрый город. Здесь любят одеваться ярко и мужчины, и женщины. Здесь считаются модными красный, зеленый, белый, розовый, голубой. Черный — цвет монахов-отшельников, а также вечных конкурентов флорентийских купцов — напыщенных венецианцев.

Но в то же время Флоренция 1470-х — это центр европейской моды, средоточие местных и пришлых тенденций, особенно испанских и французских. Черный был тогда цветом бургундских щеголей, которые наведывались в город Медичи, обращая на себя внимание франтоватых пестрых местных жителей. Испанцы тоже были известными поклонниками черного. Их сумрачный стиль пришелся ко двору сначала в Ферраре — после свадьбы местного правителя Эрколе Д’Эсте с испанкой Элеонорой Арагонской в 1473 году. Затем испанская строгость проникла в Милан, куда Джан Галлеаццо Сфорца привез свою супругу Изабеллу Арагонскую. И так в начале 1490-х черный получил официальный статус в итальянской придворной моде.

Леонардо Торнабуони богат, молод и моден. Возможно, его черный — дань бургундскому или феррарскому стилю. Но Тери также знает, что ткани глубокого черного оттенка стоят гораздо дороже алых шелков. И костюмы, сшитые из них, считаются в расчетливой Флоренции признаком богатства. Торнабуони слышал и о том, что германские и английские рыцари носят черные одежды, когда полны сердечного томления. Черный — символ неразделенной любви. У Тери была не одна, а целых три причины носить этот цвет.

Семнадцатилетний подмастерье Джакопо Салтарелли тоже одевается в черное. Он работает в области моды и без пяти минут ювелир. Он, конечно, знает, как щеголи обожают этот цвет. Скромный элегантный черный дублет скажет о богатстве много больше алого плаща и толстой золотой цепи. К тому же у Джакопо есть другая — опасная — работа, и черный его отлично скрывает.

Некоторые из задержанных по доносу обитали на улице Ваккеречья. Она расположена в самом центре модной светской Флоренции, практически напротив уже знакомой остерии «Буко», средоточии любителей «прекрасного порока».

Автор доноса сообщает, что мастерская Джованни Салтарелли находится dirimpetto al buco. Слово buco принято переводить как «ящик для доносов», то есть читать следует так: «Мастерская расположена напротив ящика для доносов».

Но здесь есть противоречие. Во-первых, документ, хоть и без подписи, но серьезный, официальный, составлен по всем юридическим правилам, и слова подобраны подходящие. Значит, упоминая ориентир, его автор должен был назвать этот ящик tamburo. Он же почему-то выбрал уличное словечко buco, хотя ящики для доносов народ именовал buсhi della verita («дырки правды»). Следовательно, аноним должен был привести это словосочетание целиком, чтобы случайно не ввести в заблуждение чиновников, ведь мало ли о каких «отверстиях» они могли подумать. И почему бы анониму, столь искушенному в жизни городских содомитов, не указать в качестве ориентира остерию «Буко», отлично известное и ему, и Офицерам ночи. Этим ориентиром он мог намекнуть на связь Салтарелли с «недостойными» гражданами.

Непосредственно напротив улицы Ваккеречья и того места, где когда-то находилась пресловутая остерия, стоит башня Салтарелли. Она была разрушена в 1944 году, но часть ее средневековых стен сохранилась. А в XIII–XIV веках здесь жили богатые синьоры Салтарелли. Один из них, Лапо, стал поэтом, и Данте даже удостоил его упоминания в «Рае». Как именно были связаны два семейства, жившие во Флоренции в XIII и в XV веках, установить сложно. Но все же такие совпадения редко бывают случайны.

Леонардо-кутюрье

ЛОЖЬ И ПРАВДА ФЛОРЕНТИЙСКОЙ МОДЫ

Нам кажется, что современники да Винчи, все до одного, ходили в тяжелой османской парче, рыхлом венецианском бархате, китайских шелках, золотых цепях, драгоценных безделицах. Мы воспринимаем их по фрескам и роскошным портретам XV века. Они кажутся нам верными отпечатками той великолепной, блистательной эпохи. Однако доверчивые зрители забывают, что девушки и юноши на портретах одеты в особые свадебные облачения, в свои «костюмы чести», отредактированные или попросту придуманные художниками. Эти перегруженные драгоценностями и вышивкой одежды должны были возвеличивать своих носителей, сообщать об их богатстве, высоком положении в обществе, тонком чувстве вкуса. Но законопослушные флорентийцы выглядели не так и редко носили «костюмы чести».

Мода была слепком тела человека. Люди эпохи Кватроченто считали ее опасной, сексуальной и грешной. С модой и телом жестоко боролись в городе Медичи. Костюмные аномалии и пороки (помпезную роскошь, щегольство) запрещали так же, как содомию или незаконную проституцию. Пламенные фанатики, к примеру Бернардино Сиенский, ставили между разодетыми «павлинами» и женственными «флорентийцами» знак убийственного равенства. На тосканских площадях они кричали о том, что мода — дитя дьявола, пугали геенной огненной, взывали дам к христианской совести, корили за то, что, забыв о душе, женщины тратятся на суету сует, на безделицы, одеваются в парчу, увешивают себя золотом и каменьями. «Это грех, это грех, это страшный грех», — гаркали черно-белые монахи. Но дамы отвечали им радужным блеском драгоценностей.

Монахи не унимались, и законодатели тоже. Первые костюмные регламенты появились во Флоренции во второй половине XIII века. В XIV веке ввели санкции против истовых модников обоего пола. Если они носили дорогие ткани и украшения, проявляя полное безразличие к законам, их штрафовали. В 1370-е годы штраф составлял от 10 до 50 золотых флоринов.

Законы, ограничивавшие роскошь, вошли в корпус Статутов 1322–1325 годов. Но через пять лет приняли другой свод правил: список ограничений удлинился, сумма штрафа выросла. 1 апреля 1330 года во Флоренции учредили организацию «Офицеры женщин» (Ufficiali delle donne). Ее члены следили за тем, как одеваются флорентийки и соответствуют ли их одежды понятиям о нравственности.

Офицеры азартно охотились за дамами, которые, к примеру, любили обувь на высокой подошве, за господами, носившими женские дзокколи (высокие деревянные уличные башмаки), за теми синьоринами, которые испытывали нежные чувства к дорогому шитому кружеву, или тратили состояния на восточный дамаст, или перебарщивали с макияжем. А еще «Офицеры женщин» выискивали на улицах и в тавернах вертлявых модников и неосторожных греховодников, заявлявших о своих особых интересах особой одеждой.

В XV веке надзор за модой и модниками усилился. В 1403 году во Флоренции появились «Офицеры чести» (Ufficiali dell’onesta), которые присматривали за жрицами любви и контролировали их стиль одежды. В 1432 году в борьбу с содомитами вступили «Офицеры ночи» (Ufficiali di Nottе), они следили за тем, кто как одевается в городе, ведь было порой сложно отличить богатую даму от щеголеватой куртизанки, а моложавого франта — от торгующего собой бардассы. Заметив нарушение регламента, «Офицеры ночи» штрафовали всех без разбору, пресекая попытки превратить костюм в тихий язык тайных сообществ.

Была во Флоренции и организация, надзиравшая за контролирующими органами, — «Консерватория законов» (Conservatori di leggi). Она следила, насколько успешно работают «Офицеры», не перебарщивают ли они или, наоборот, проявляют хорошо оплаченное безразличие. Она также своевременно оповещала горожан о новых костюмных регламентах.

Регламенты XV века требовали монашеской скромности и послушания. Запрещалось почти все, что почиталось во Флоренции модным: драгоценные меха песца и куницы, искусно тисненный бархат, восточная златотканая парча, «сёдла» и прочие экзотические бургундские головные уборы, массивные золотые цепи и длинные жемчужные ожерелья, обильные вышивки на горловине и рукавах шерстяных одежд (в XIV веке мастера, их создававшие, платили целых 200 лир штрафа).

«Офицеры» контролировали фасоны и длину нарядов, количество дорогих парадных платьев-котт в гардеробах синьор. Они даже следили за походкой и жестами женщин: никакого виляния бедрами, многозначительных полуулыбок, легких полуоборотов в сторону интересного мужчины. Даже такие невинные жесты считали знаком проституток.

Чем строже предписания, тем чаще их нарушали, особенно в городе Медичи, где издревле умели договориться и задобрить.

Модницы бессовестно обманывали чиновников. Однажды офицер сделал внушение флорентийской щеголихе за то, что та носит на капюшоне запрещенную драпировку с разрезами. Ничуть не смутившись, она сняла ее и протянула ему со словами: «Но ведь это всего лишь венок». Про венки в регламентах ничего не говорилось, и офицер отступил. В другой раз блюститель нравственности остановил даму в платье, усеянном запрещенными пуговицами. Дама с возмущением ответила: «Но это не пуговицы, это чашечки, посмотрите, у них нет даже ножки, и на моем платье нет ни одной петли!» Возразить было нечего.

Находчивая щеголиха, любившая меха, на вопрос офицера, почему она носит запрещенного горностая, гневно выпалила: «А где вы здесь видите горностая?! Это не горностай. Это шкурки молочника (lattizini)». — «Какого такого молочника?» — не унимался офицер. «Молочник — это дикое животное! Стыдно не знать», — прокричала возмущенная дама. И была такова.

Но то, что было запрещено в будни, дозволялось по праздникам. Девушки могли выбирать дорогие ткани и аксессуары для свадебного наряда, который говорил о благополучии родителей. Богатые и сверхбогатые костюмы невесты и жениха считались признаками семейной чести.

Законы, сочиненные «Офицерами», не распространялись на первостепенные аристократические семейства и династии правивших олигархов. То, что не позволено Джованни-трактирщику, вполне допустимо для отпрысков Питти и Медичи, чьи вдохновенные лики и вдохновляющие одеяния воспевали художники Кватроченто. Для позирования они выбирали самые помпезные наряды, понимая, что с помощью талантливого живописца попадут в вечность, а потомки непременно восхитятся их драгоценными плащами, ожерельями, мехами.

Именитых дам также изображали во всем обилии и блеске их богатства. Ведь изысканным текстилем, щегольским платьем, россыпями фантастических драгоценностей писаная красавица демонстрировала семейную честь. Художникам позволяли приврать: увеличить изумрудные кулоны, привесить баснословные броши, подбросить золотого блеска тканям.

Моделями да Винчи также были богатые и просвещенные дамы: Чечилия Галлерани, Джиневра де Бенчи. И даже Лиза дель Джокондо, супруга торговца тканями, считалась весьма состоятельной. Но на портретах все они в странных сумрачных платьях, почти без украшений, словно монашенки.

У Леонардо было особое врожденное чувство гармонии. Оно помогало заметить избыточное, подсказывало, что стушевать, а что добавить в композицию, нашептывало тайные формулы совершенных, законченных образов. Да Винчи умел найти баланс между фигурой и пейзажем, лицом и прической, костюмом и телом. Пышные наряды и украшения художник не любил — они шумели, отвлекали внимание, нарушали божественную гармонию. Он смягчал и приглушал оттенки платьев, удалял пеструю вышивку и блесткие аксессуары, упрощал до неузнаваемости головные уборы.

Да Винчи никогда не копировал моду. Он придумывал ее сам. Облачал синьор в фантастические вуали и туманные накидки, сочинял искусные композиции из античных складок, обращал прически в водные потоки. Пухлая итальянская красавица в тяжелых нарядах становилась на его картинах полувоздушной грациозной абстракцией с едва заметной улыбкой.

Леонардо был истинным минималистом. Своими тихими совершенными образами в скромных облачениях он на много веков опередил искусство и моду.

ДЖИНЕВРА ДЕ БЕНЧИ

Она была поэтом, и, как говорили, весьма искусным. Сочиняла о любви, античной и мирской, о вечной красоте, коварной старости и подлой смерти. Была наблюдательна, остра на язык, водила близкое знакомство с неоплатониками.

Ничего, впрочем, из ее эпистолярного наследия не сохранилось. Осталось лишь изысканное, полное нежнейших чувств письмо одного ее нечаянного возлюбленного, молодого неловкого римского лютниста, состоявшего при папском дворе. В послании он осыпал Джиневру эпитетами и влажными комплиментами, восхвалял красоту тонкой души и мраморного тела. И между прочим сообщал, что ведет ежедневные беседы с римскими матронами, без устали расхваливает добродетельных флорентиек и часто поминает ее, Джиневру де Бенчи, возвышенную поэтессу, равную богам, звезду звезд.

Заключая послание, он умолял прислать ее сочинение, чудную сестину, начинавшуюся так: «Прошу, прости меня, / я горная тигрица». Эти строчки воспламеняли его воображение, тревожили память.

Такими словами Джиневра ничуть себе не польстила. Она была истинной хищницей-сердцеедкой: эта ее обманчивая податливость, гибкость и царственная грация, нежность стальных коготков, которые она вдруг выпускала, ласково беседуя с поклонниками. И холодные черты мраморного лица, едва скрывавшие внутреннее напряжение, упрямый разлет тонких бровей, миндалевидные оливково-зеленые глаза. Она казалась дикой коварной кошкой из древнего царства фараонов.

Ум и коварство придали ее невнятным чертам остроту и особую скрытую эротичность, которая так вдохновляла лютниста и всех ее тайных и явных воздыхателей, имя которым легион.

Ей посвящали свои таланты знатные неоплатоники. Поэт Алессандро Брачесси клялся, что «в городе нет другой такой красавицы и такой скромницы». Лоренцо Великолепный сочинил ей два любовных сонета. Кристофоро Ландино отважился на дерзость — разложил внешность Джиневры на эротические составляющие. Получилось пособие для начинающих художников, постигающих азы красоты: «Зубы слоновой кости, белее белого снега; золотые волосы; шея лебедя; белоснежная грудь с золотыми сосками».

В другом стихотворении Ландини позволил себе галантный намек: «И если когда-то была она Бенчи, ныне имя ей — Бембья». Алессандро Брачесси также принял участие в этой куртуазной игре и написал, что готов «собрать фиалки, те, что упали с груди Джиневры, и тайно принести их Бернардо». Поэты имели в виду бурный, но платонический роман де Бенчи и Бернардо Бембо, гуманиста, стихоплета и чиновника. Он служил венецианским послом во Флоренции во второй половине 1470-х годов.

Бембо красиво страдал от невозможности открыть свои чувства миру. И сперва о них знала лишь сама Джиневра и ограниченный круг доверенных лиц, человек двести или триста, не больше. Пылкий Бернардо понимал, что любовь его обречена. В 1474 году Джиневра вышла замуж за Луиджи Никколини, торговца тканями, не слишком состоятельного, но обладавшего нужными связями, что во Флоренции почитали признаком истинного богатства. Луиджи водил близкое знакомство с семейством Медичи и в 1478-м даже стал гонфалоньером справедливости, то есть важным государственным лицом. Он, конечно, не был наивным рогоносцем и не стал бы мириться с титулом пажа при супруге. Да и сама Джиневра понимала цену флорентийской семейной чести. Она оставалась для своего поклонника недоступной, холодной, отстраненной, безукоризненно мраморной. И от этого была еще желаннее.

Бернардо Бембо фонтанировал сонетами, без устали сочинял виртуозные эпитеты и, кажется, успел сравнить возлюбленную со всем, что есть изысканного, красивого, чарующего и соблазнительного в мире. Его пылкие эпистолярные восторги доводили до совершенства нанятые поэты. Среди них — Кристофоро Ландино, исполнявший при Бембо роль сердечного поверенного.

Вскоре о платоническом романе венецианца с замужней неприступной «горной тигрицей» уже говорили во Флоренции, Венеции и Риме, хотя Бембо и «Бембья» держали свои чувства в секрете. О романе прознал и супруг Джиневры, но платонические отношения были тогда в большой моде при дворе просвещенных Медичи. К Джиневре благоволил сам Лоренцо Великолепный, и Никколини счел правильным не вмешиваться. В конце концов, пылкие сонеты в адрес супруги — это комплименты и ему самому, его чувству вкуса. Торговец тканями ведь не был чужд искусству и считал себя немного неоплатоником. Роман в стихах не повлиял на размеренный ход семейной жизни. Джиневра оставалась покорной благоразумному супругу. В начале XVI века она крепко уверовала в католические догмы, занялась своей душой и отреклась от грешного мира. Умерла в 1530 году от туберкулеза.

О ней остались свидетельства современников, сонеты Бембо, письмо восторженного лютниста и чудесный портрет кисти Леонардо, его первый шедевр и первый творческий эксперимент.

Он представил де Бенчи в трехчетвертном развороте, хотя красавиц тогда живописали в профиль. Он первым среди флорентийских художников выбрал фоном природу — до этого дам изображали в интерьерах. Леонардо нарушил еще одно правило. На портретах Кватроченто знатные матроны щеголяют фантастически роскошными нарядами — так, мы помним, они воплощали честь семьи и рода. Но Джиневра де Бенчи, супруга зажиточного дельца, писаная красавица со шлейфом именитых поклонников, представлена в простом, унылом коричневом платье, монашеском или крестьянском. Почему Леонардо обошелся столь безжалостно с прекраснейшей моделью? Или то было желание Джиневры, или мужа, или, быть может, любовника?

Скандально простой костюм де Бенчи — ключ к разгадке портрета. Если бы его заказал супруг, Джиневра напоминала бы кичливых невест и счастливо замужних тугих флорентиек на картинах тосканских мастеров. Джиневра позировала бы в профиль и блистала бы в платье-котте из драгоценного шелка или златотканой парчи. Такой наряд стоил умопомрачительно дорого — 26 золотых флоринов, что равнялось годовому жалованью рабочего. Самой важной его частью были рукава. Богатые супруги, не жалевшие средств на семейную честь, заказывали для них особую вышивку, повторявшую фамильный герб или «импрезу». Иногда просили мастера пустить по рукаву готическую вязь — девиз герба. Дамы становились в прямом смысле слова носителями генеалогии и славных семейных традиций. Поверх котты обыкновенно надевали длинную безрукавку-джорне, тоже из дорогих тканей — тисненого или шитого золотом бархата, парчи, плотного шелка. Словом, Джиневра выглядела бы совсем по-другому, к примеру как молодая особа на портрете Антонио дель Поллайоло.

Но она не в котте и джорне. Она в пугающе тусклой шерстяной гамурре, в платье служанок, которое знатные итальянки носили лишь дома, подальше от посторонних глаз. Удивляет и выбор цвета. Флорентийки любили живые оттенки — спелый зеленый, небесно-синий, павлиний фиолетовый, экстатический красный. Гамурры из шерсти оттенка monachino (монашеского коричневого) стоили дешевле и спросом среди зажиточных дам не пользовались. Лиф гамурры разрезан по центру и перетянут голубой шнуровкой. Единственное украшение аскетического облачения — золотая бейка у декольте. Плечи Джиневры прикрыты полупрозрачной батистовой накидкой (veletto), которую носили, следуя регламенту, замужние флорентийки, в списках имущества велетто часто упоминаются.

Поверх вуали — неширокая черная драпировка. Одни считают, что это элемент монашеского одеяния, который (как и цвет платья) отсылает к юности де Бенчи, проведенной в бенедиктинском монастыре. Другие видят в ней намек на связь Джиневры с платоновской академией, членом которой был поэт Ландино. Он изображен в похожей шали на фреске Гирландлайо. Недавно историк моды Сара ван Дийк предположила, что это коларетто, драпировка, украшавшая верхние платья дам. Регламент их не запрещал, они фигурируют в перечнях имущества.

Леонардо да Винчи. Портрет Джиневры де Бенчи.

1474–1478 гг. Национальная галерея, США

В этом «монашеском» наряде, без драгоценностей Джиневра могла ходить лишь дома. Но почему Леонардо написал ее такой? Некоторые исследователи объясняют это влиянием нидерландской городской моды. Простолюдинки и зажиточные дамы Турне и Антверпена носили простые шерстяные платья сдержанных оттенков, подчеркивали похвальную скромность, искреннюю христианскую веру, преданность супругу и семье. Флорентийки им подражали. Нидерландские ноты можно расслышать и в легком шуме вечерней листвы, в прохладе туманного пейзажа на дальнем плане картины. Леонардо, как и его современники, был знаком с волшебной осязаемой живописью Ганса Мемлинга и Питера Кристуса. Аскезу одежды возможно объяснить фламандским влиянием.

Сейчас популярна и другая версия, связывающая минимализм костюма Джиневры с творчеством Андреа Верроккьо. Когда Леонардо работал над картиной, он вдохновлялся каррарскими красавицами своего наставника, в особенности «Дамой с букетом цветов», созданной незадолго до беломраморной Джиневры. Между ними действительно много общего: грациозность и величественность, отстраненность и холодность, скромные платья, накипающая пена волос и эти удлиненные лукавые глаза хищных древнеегипетских кошек. Исследователи определили, что у живописной Джиневры когда-то были столь же утонченные руки, как у девушки Верроккьо. И она, возможно, держала цветы, те самые фиалки, воспетые поэтом Ландино. Звучит правдоподобно, ведь портрет много позже варварски срезали, превратив из поясного в погрудный.

Но мне кажется, дело в другом. В 1475 году, когда Леонардо работал над образом Джиневры, он уже был вполне самостоятельным для того, чтобы не следовать канонам, не повторять мраморные бюсты своего учителя и безупречно реалистические портреты нидерландцев. Тогда он искал средство, как точнее передать свое видение красоты и одновременно ярко выразить глубокое чувство заказчика к предмету своей страсти. И он нашел это средство — им стал костюм Джиневры. Заказчиком же портрета был ее восторженный поклонник Бернардо Бембо.

Изобразив Джиневру в простой шерстяной гамурре, Леонардо нашел единственный способ выразить природную, неяркую, неуловимую красоту модели, которую могли бы заглушить пышный парчовый наряд, яркие цвета и тяжелые украшения. В те годы да Винчи уже много размышлял о тканях, костюме и прическах. Своим наблюдениям позже он придал вид законченных формул красоты, обозначенных в «Трактате о живописи»: «И я говорю тебе, который украшает свои фигуры золотом или другими богатыми узорами. Не видал ли ты, как горские женщины, закутанные в безыскусные и бедные одежды, приобретают бо́льшую красоту, чем те, которые украшены?.. Делай поэтому у своих голов волосы так, чтобы они шутливо играли с воображаемым ветром вокруг юных лиц и изящно украшали их различными завитками».

Кажется, впервые эти идеи художник зашифровал в образе Джиневры, в ее костюме, мраморной коже, золотых завитках волос.

Но у портрета был соавтор — заказчик Бернардо Бембо. Леонардо наверняка обсуждал с ним костюм модели. Венецианец мог сам предложить да Винчи написать возлюбленную в скромной гамурре, которая для него значила гораздо больше расшитого наряда. Богатые флорентийки носили ее в интимной домашней обстановке, когда никто их не видел, кроме самых близких. Это платье — символ интимности и тайны. В «монашеском» наряде Джиневра более разоблачена, чем если бы ее написали обнаженной. И венецианец Бембо, знаток поэзии, любитель ребусов, мастер галантных намеков, это прекрасно знал.

Доменико Гирландайо.

Деталь фрески «Явление ангела Захарии». 1490 г.

Знал он и то, с чем рифмуется ее имя. Джиневра (Ginevra) созвучно ginepro, с итальянского — «можжевеловое дерево». Его листва вечерним сумрачным облаком окружает даму, и кажется, будто кто-то невидимый склоняется над ее холодным мраморным челом, нежно обнимает затянутый в монашеское платье стан, овивает темными лентами плечи и грудь. Возможно, в этом печально-романтичном древесном облике художник изобразил самого́ заколдованного любовью заказчика, которому не суждено быть рядом с замужней Джиневрой.

Ассоциация тем более уместная, если посмотреть на оборотную сторону картины. Две ветви, лавровая и пальмовая, мягко окружают ветвь можжевеловую. Лента с латинской надписью Virtutem forma decorat («Форма украшает добродетель») овивает композицию и прекрасно рифмуется с черно-коричневым шарфом, обнимающим стан Джиневры на портрете.

Композиция из лавра и пальмы, соединенных надписью Virtus et Honor («Добродетель и честь»), была личным символом Бембо. Она присутствует на титульных страницах книг из его библиотеки, а также на надгробии Данте, созданном по его заказу в 1483 году. Более того, в 1998 году исследователи отсканировали изображение импрезы на портрете Джиневры и выяснили, что первый вариант надписи совпадал с девизом Бембо: Virtus et Honor («Добродетель и честь»). Он считается оригинальным. Тот, что сейчас видим на ленте, признан поздним изменением, возможно, сделанным не Леонардо.

Интимное платье-гамурра (метафора наготы), лиственное облако, обнимающее Джиневру, лавр и пальма, окружающие веточку можжевельника на обороте, — все это символы тайного сумеречного чувства, глубокой обоюдной любви на вынужденном отдалении, любви меланхоличной, вечерней, обреченной, несчастной. И неслучайно художник, обожавший аллегории не меньше Бембо, на дальнем плане в серебристом дрожащем тумане набросал две острые башенки, две фигурки, одну чуть ближе, другую чуть дальше. Это портрет влюбленных, Джиневры и Бернардо. Они тихо любуются друг другом или, быть может, расстаются, удаляясь в матовое серебро печальных сумерек.

ЧЕЧИЛИЯ ГАЛЛЕРАНИ

В 1482 году Леонардо отправился в Милан, ко двору правителя Лодовико Сфорцы, чтобы преподнести подарок от Медичи — искусную серебряную арфу в форме лошадиной головы. Да Винчи прекрасно играл на музыкальных инструментах и должен был продемонстрировать свое искусство властительному синьору. Он знал, что не вернется во Флоренцию, холодный республиканский город, оставшийся безразличным к его картинам и фантазиям. Решил во что бы то ни стало закрепиться в Милане, войти в ближний круг Иль Моро (то есть Мавра — так называли герцога за смуглую кожу и смоляные волосы). Он ехал к нему как музыкант, но хотел стать верным, на все готовым придворным. Забавлять, ваять, строить, шить, травить байки…

Да Винчи написал Сфорце челобитную. Выказав в первых строках готовность «предоставить себя в милостивое распоряжение высокочтимого господина», он перечислил свои таланты, которыми надеялся заинтересовать просвещенного воина и мецената. Сообщал, что умеет строить мосты и плотины, отливать пушки, складывать штурмовые лестницы, сооружать приспособления для нападения на врагов во время морского боя. Он даже придумал повозки, крытые железом, для штурма вражеских укреплений. Умеет ваять из мрамора, лепить из глины, лить из бронзы, готов даже создать гигантского бронзового коня, дабы увековечить память о почившем отце Сфорцы. И в конце между делом прибавил, что ему «подвластна также живопись», — он понимал, что герцог интересовался войной и науками больше искусства.

Но был у Леонардо талант, который не отмечен в письме. Он тонко чувствовал красоту и кистью совершенствовал то, что не вполне удалось природе. Он был мастером идеализации, что доказал портретом Джиневры. Он смело менял внешность и пропорции тела, устранял «шумные» детали, заглушавшие высокие стройные ноты истинной красоты, воплощавшей собой тишину, покой и вселенское равновесие. Об этом своем даре Леонардо умолчал. Да и к чему этот пустяк, если герцогу нужны инженеры для военных побед и скульпторы для их прославления.

Сфорца ласково принял да Винчи и подарком остался доволен. Он, возможно, награждал флорентийца звонкой монетой за фантастические хитроумные аппараты, которые тот беспрерывно изобретал на бумаге. Но с заказами не спешил — держал про запас. Герцог вспомнил о нем, о «между прочим» живописце, в конце 1480-х, когда обзавелся юной возлюбленной и захотел увековечить ее хрупкую, тихую девичью красоту. Предложил Леонардо написать портрет.

Ее звали Чечилия. Она происходила из уважаемой сиенской семьи, не слишком богатой и без сложной родословной. Отец, Фацио Галлерани, служил миланским послом во Флоренции и Лукке, мать, Маргарита Бусти, была дочерью юриста. Родители дали Чечилии хорошее образование, а природа одарила неяркой, но выразительной внешностью.

В десять лет она готовилась стать супругой Джованни Стефано Висконти, но помолвку расторгли, как говорят, по требованию Лодовико Сфорцы. Он увлекся юной прелестницей и решил, что она должна принадлежать лишь ему. В 1489 году ее, 16-летнюю, тихую и безропотную, поместили в Новый монастырь, где она послушно принимала пылкого герцога. Вскоре Чечилию перевезли в замок Сфорцеско, где жил Лодовико. Об их связи знали все, включая Беатриче д’Эсте, ставшую супругой Иль Моро в 1491 году. Некоторое время она вынужденно мирилась с оскорбительным соседством.

Леонардо писал Чечилию в период между ее переездом в герцогский замок и свадьбой Лодовико, то есть между летом 1489-го и осенью 1490 года. Это второй в череде интимных портретов да Винчи. Мастер, как и на портрете Джиневры, дал волю фантазии и талантливо усовершенствовал натуру. Тихую застенчивую лань с чертами правильными, но неяркими, превратил в писаную красавицу, знающую цену себе, своему платью и своей пробуждающейся царственной улыбке, которой она встречает золотистый солнечный свет — входящего в ее покои герцога.

Да Винчи был истинным модельером-минималистом. Приукрасив черты лица Чечилии, он упростил ее платье, чтобы ни одна деталь не нарушала божественной гармонии, чтобы ткани, драпировки, вышивки и украшения стали равноценны утонченной внешности, хрупкой фигуре и ее длинным пальцам, нежно гладящим серебристого горностая.

Леонардо да Винчи. Портрет Чечилии Галлерани

В те годы миланцы одевались вызывающе роскошно: по сравнению с ними даже флорентийские олигархи выглядели нищими. Тон задавал сам Иль Моро. В 1491 году феррарский посол Тротти отметил в письме необычайно помпезный костюм герцога и был особенно поражен драгоценными рукавами платья, расшитыми жемчугом и рубинами. Каждый стоил около 50 тысяч золотых дукатов, то есть скандально дорого.

Сфорца был щедр и к своей супруге Беатриче. Все тот же Тротти отмечал, что «синьор каждый день дарит ей драгоценности и отрезы златотканой парчи, вышитые искусно и по его особому заказу». В 1492 году он преподнес ей бриллиант ценой 12 тысяч дукатов и этим царским подарком даже немного ее смутил, хотя за несколько лет супружества она успела привыкнуть к экстравагантным щедротам своего герцога.

Иль Моро осыпал золотыми монетами художников, поэтов, инженеров, архитекторов. Тратил состояния на торжества и публичные веселья. И этим демонстрировал просвещенному миру и недоброжелательным соседям могущество Милана, оправдывая одновременно свое не вполне законное пребывание на троне. Народ млел от фейерверков, пьянел от вина, бившего из фонтанов, и набивал животы даровой кашей с хлебом. Он славил правителя — милостивого, щедрого, справедливого.

Герцога славили и его любовницы, получавшие от него драгоценные подарки. Иль Моро баловал свою главную пассию — Чечилию. Девушка скопила большой гардероб. Были у нее модные платья-гамурры из парчи и бархата, отделанные золотыми галунами, были испанские шелковые накидки с разрезами и сложными вышивками, были драгоценности и меха. Из писем известно, что Беатриче устроила однажды Лодовико сцену, отказавшись надеть нарядное платье, ведь такое же он подарил Чечилии. Герцог был равно щедр ко всем своим возлюбленным.

На портрете, однако, нет и намека на роскошь. Чечилия одета по моде того времени, но ткани, отделка, аксессуары слишком скромны для статуса первой герцогской любовницы. Ее костюм более леонардовский, чем миланский. Отлично видно красно-бордовое платье-гамурру, украшенное золотым бордюром, черными шнурами и черным бортиком по прямоугольной горловине. Любопытно, что линия декольте сначала была выше, но художник сам (или по совету влюбленного Сфорцы) занизил ее, отметив ложбинку, намекающую на девичью грудь. Должно быть, эта деталь была особенно приятна заказчику.

Галлерани любила испанский стиль, ставший популярным в Милане после свадьбы Джан Галеаццо Сфорцы и Изабеллы Арагонской в 1489 году. Сбернию, испанскую короткую накидку, миланки примерили в начале 1490-х. Носили ее обыкновенно как плащ — по диагонали, прикрыв плечо. Леонардо написал ее в конце работы над портретом. Она прекрасно завершила композицию костюма.

Другое испанское заимствование — коадзоне, сложная укладка волос Чечилии. Она вошла в моду тогда же, в 1489–1490 годах. Волосы от ушей аккуратно зачесывали назад, туго стягивали и вкладывали в специальный чехол, сшитый из парчи, или переплетали широкими шелковыми лентами. Обычно эту укладку дополняли особыми шапочками или сетками, отделанными жемчужинами и драгоценными камнями, а также неширокой лентой-ленцой, которую повязывали чуть выше лба. У Чечилии нет ни шапочки, ни сетки, но прекрасно видна ленца и едва заметна полупрозрачная батистовая вуаль, вышитая золотом по бордюру.

Длинная нить черного жемчуга овивает шею, ниспадает на грудь, дополняя черную ленцу волос. Оба эти аксессуара выгодно оттеняют бледно-персиковое лицо Чечилии, заключая его в своеобразную графическую раму.

Пожалуй, самый необычный аксессуар на портрете — серебристый горностай. Это настоящий ребус да Винчи. В самом начале 1490-х богатые итальянки обзавелись дорогими палантинами-дзибеллино из меха соболя (отсюда и название: соболь по-итальянски — zibellino), реже из белки, куницы и горностая. Мордочки зверушек прятали под золотыми масками, обсыпанными драгоценными камнями, к зубкам привешивали кольца и крепили их к поясам на талии. Эти палантины женихи дарили невестам в знак надежды на то, что избранницы будут им верны. Соболя, куницы и горностаи были символами честности, преданности и постоянства, но также признаками семейного богатства. Впрочем, они служили и бытовым целям — в них ловили блох.

Горностай в руках Чечилии — не только модный дорогой аксессуар. Это знак, объединяющий ее с Лодовико. Фамилия девушки — Галлерани. «Галле» с греческого — «горностай». Зверек олицетворяет ее саму. И одновременно он личный символ миланского герцога. В 1486 году неаполитанский король Ферранте наградил Сфорцу орденом Горностая, после чего придворный поэт Беллинчони придумал герцогу прозвище Белый Горностай, намекая на то, что этот зверек олицетворяет мужество и постоянство, великие добродетели орденоносного правителя. И правитель Милана сделал серебристого горностая своим личным символом, своей импрезой.

Да Винчи это знал и потому изобразил зверька слишком человеческим. Величественная фигура, грозное выражение морды, роскошная мужская мускулатура — это почти портрет Лодовико Сфорцы. Художник позволил себе галантный эротический намек. Разрез на плаще Чечилии, его атласные отвороты золотистого цвета — это красноречивые символы женского начала. Воинственный горностай словно бы касается левой лапой нежной атласной подкладки и, кажется, вот-вот юркнет в разрез. Так, избежав пошлости, Леонардо изобразил взаимную страсть влюбленных, Чечилии и Лодовико. Он продолжил тему ребусов, начатую портретом Джиневры де Бенчи. Там ее тайный воздыхатель превращен в можжевеловую листву, нежно окружающую и льнущую к поэтессе. Здесь он представил заказчика в образе личного символа — серебристого горностая, властного, грубоватого, не терпящего отказов.

Как и на портрете де Бенчи, художник отредактировал костюм Чечилии, упростил его, чтобы обнажить красоту, а геральдическими импрезами выразил экстатическое единение любовников. Но их чувство, как и страсть Джиневры и Бернардино, обречено. В 1491 году Лодовико Сфорца женился на принцессе феррарской Беатриче д’Эсте, и Галлерани покинула его замок. Она перебралась в палаццо Карманьола и вышла замуж не по любви за графа Лодовико Карминати де Брамбиллу, послушного, как и она, воле миланского герцога.

МОНА ЛИЗА

В 1503 году Леонардо начал портрет Лизы дель Джокондо, супруги зажиточного флорентийского торговца. Это, пожалуй, самый известный в мире портрет-загадка.

О тихой улыбчивой даме не писал только ленивый. Вазари и современники считали портрет обыкновенным заказом, какие тогда во множестве получал да Винчи. Флорентийский толстосум Франческо дель Джокондо обратился к Леонардо с просьбой запечатлеть его третью и самую любимую жену Лизу, вернее, Лизу ди Антонио Мариа ди Нольдо Герардини дель Джокондо. Мастер по традиции работал над заказом долго и в результате оставил его незавершенным. Так сообщал Вазари.

Но его простых и предельно логичных объяснений не хватило мыслителям XIX века. Восхищенные таинственным сфумато и многозначительной полуулыбкой, вооруженные доброй дюжиной живописных леонардовских ребусов, они сделали вывод о том, что старик Вазари не прав, все намного сложнее и что истина где-то рядом.

Стали искать эту истину в глазах и губах Моны Лизы, в красиво (и конечно же, загадочно) сложенных руках, в складках искусно задрапированного пейзажа, в теплых тонах картины, в холодных тонах картины, в красках и в том, что за ними. Мону Лизу подвергли техническим и химическим анализам — лишь для того, чтобы окружить портрет и его автора новыми загадками и гипотезами.

Одежда Джоконды тоже загадочна: она странно аскетична для богатой матроны, слишком скромна даже для законопослушной флорентийки, подчиняющейся строгим костюмным регламентам. Но, кажется, художник сам все объяснил. Его Джиневра де Бенчи и Чечилия Галлерани — формулы совершенной красоты. И каждый его новый портрет — это попытка сочинить другую, еще более лаконичную, точную, универсальную формулу вселенской гармонии.

Не случайно Леонардо возвращался к Моне Лизе вновь и вновь, менял нюансы и детали, переписывал, выверял, взвешивал. Он непрерывно совершенствовал ее внешность, расплел волосы, хотя это противоречило правилам приличия, украсил платье замысловатой вышивкой и покрыл его прозрачной накидкой, чем озадачил историков моды. Он изменял ее одежду и черты лица, шаг за шагом обращая Джоконду в абстрактный и одновременно точный портрет природы, ее окружающей. К 1519 году на картине не осталось ничего лишнего. Каждая деталь здесь продумана и неотделима от целого, от живописного леонардовского макрокосма.

«Мона Лиза» — формула мироздания, в центре которого совершенная и завершенная красота, беззвучная, недвижимая, божественно бесполая.

Леонардо да Винчи. Мона Лиза.

1503–1519 гг.

ДЖОКОНДА, ИЛИ БЕЗБРОВЫЙ АНДРОГИН

Признаться, в истории с легендарным портретом меня удивляла не «остраненная» Мона Лиза и ее тайны, одна другой изощреннее. Удивляли сами исследователи, вернее, их упрямство, с которым они так долго и так старательно игнорировали внешность, платье и аксессуары изображенной. А ведь они могут кое-что сообщить о смешливой молчальнице и написавшем ее гении.

Многие именитые искусствоведы, среди них советские историки Борис Виппер и Евсей Ротенберг, давно обратили внимание на то, что Мона Лиза изображена без бровей, потому что она, будто бы следуя моде, исправно от них избавлялась. Объяснение актуальное только для своего времени, ведь ни Виппер, ни Ротенберг не могли заглянуть за красочный слой. Они опирались лишь на то, что видели. Но этот путь в случае с Леонардо не всегда приводит к истине.

Не так давно появилась полушутливая версия в духе современности. Отсутствие бровей на лице Моны Лизы — это будто бы тайный знак, говорящий о бесполости модели. Следовательно, на картине может быть изображена вовсе не она, а он — прекрасный андрогинный юноша. Итальянский историк искусства Сильвано Винчети, к примеру, уверен, что это ассистент да Винчи — Салаи. Некоторые считают картину автопортретом Леонардо, его воспоминанием о бурной, щегольской флорентийской молодости.

То, что на картине юноша, доказать сложно. Вернее, невозможно, ведь до сих пор нет никаких существенных фактов. Флоренция, особенно в последнюю четверть XV столетия, действительно была местом паломничества просвещенных европейских гомосексуалов и славилась своими стройными, отзывчивыми и корыстными андрогинами, которых позже каратель Савонарола срамил, проклинал и угрожал им очищающим костром христианской нравственности. С некоторыми из них Леонардо водил близкое знакомство. Но это, конечно, не значит, что Мона Лиза — продажный юноша.

И все-таки, почему на картине она безбровая?

Флорентийки начала XVI века не брили бровей. Они лишь аккуратно их подбривали до пылевидных нитей с помощью обжигающего раствора из сока лайма. Лиза дель Джокондо, богатая модница, делала то же самое и, следовательно, не могла позировать Леонардо безбровой. Это подтверждает и ее современник Джорджо Вазари. Строчки из его биографии Леонардо да Винчи известны всем без исключения исследователям: «Брови, благодаря каждому вырастающему из кожи волоску, показанному, где гуще, а где реже, не могли быть переданы более натурально».

Это странное противоречие между изображением, флорентийской модой и свидетельством Вазари совсем недавно объяснил французский физик Паскаль Котт, создатель сложной технологии просвечивания картин с помощью отраженного света. В течение многих лет он изучал картину и в декабре 2015 года объявил о результатах: под верхним слоем скрыты как минимум две ранние версии портрета, и на обеих прекрасно видны брови. Значит, Вазари не ошибался.

Но зачем да Винчи изобразил Мону Лизу такой, какой она не была в действительности? Вряд ли художник шутил, размывая ее брови на портрете. Леонардо, скорее всего, намеренно исказил черты и костюм Джоконды. Ни одна уважающая себя замужняя флорентийка не носила таких распущенных волос, как у Моны Лизы. Мастер явно пошел против моды ради художественного эффекта. И ради него же накинул на правое плечо модели антикизирующую драпировку. Безбровость, мягкие волнистые волосы и эта драпировка помогли художнику сделать галантный комплимент красоте Моны Лизы — он элегантно сравнил ее с античной богиней и с аркадским пейзажем вокруг.

Впрочем, все остальное во внешности, аксессуарах и костюме модели соответствует флорентийской моде начала XVI века.

Волосы и верхнюю часть лба Джоконды покрывает тончайшая материя. Те, кто сумел ее разглядеть, сделали странный вывод: драпировка — символ вдовства. Это объясняет одну из нелепых версий, впервые озвученных Лионелло Вентури, о том, что на портрете — герцогиня Д’Авалос, веселая вдова Федериго дель Бальцо.

На самом деле эта драпировка (которую тоже поспешили объявить «загадочной») — модный аксессуар, который можно увидеть на многих изображениях богатых щеголих конца XV — начала XVI века, достаточно хотя бы посмотреть на Чечилию Галлерани. Прекрасно разбиравшаяся в тонкостях моды, она украсила чело дивной полупрозрачной ленцой, чей златотканый бордюр едва касается аккуратных бровей, над которыми девушка, вероятно, трудилась не один час.

Ленца была не просто украшением. Она маскировала подбритые места у бровей и надо лбом. Собственно, поэтому драпировка обычно спускалась до самых глаз. Часто к ней подшивали узкий золотой или шелковый бордюр, который лучше скрывал неприятные волоски. С помощью вуали итальянские щеголихи превращались в безбровых неземных существ, почти ангелов. Такой, вероятно, хотела казаться Мона Лиза, и Леонардо ей, безусловно, помог, сделал то, чего не смогла драпировка: кистью стушевал, размыл брови до почти полного их исчезновения.

Так Джоконда стала олицетворением формулы вселенской красоты. И автор этой формулы оставил на портрете свою подпись, зашифровав ее в костюме Джоконды.

ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ И «ЛИОНАТО ВИНЧЕРЕ»

Дама позирует в платье, которое во Флоренции времен Леонардо называли гамуррой. Оно состояло из облегавшего фигуру лифа, распашной, со множеством мягких вертикальных складок юбки, пояса и рукавов. Последние крепились к лифу с помощью узких кожаных шнурков или лент — не самый удобный вариант, но шнурование почиталось красивым и достойным богатых итальянских синьор.

А Мона Лиза была дамой богатой. Это еще в 2006 году доказал итальянский историк Джузеппе Палланти, автор нашумевшей книги «Правда о Моне Лизе: кем была модель Леонардо». Он обнаружил в городском архиве Флоренции документы, связанные с ее безбедной жизнью и кончиной и великолепными похоронами, дорогими даже по флорентийским меркам. И синьора дель Джокондо, конечно же, ревностно следила за модой. Потому выбрала для своего платья самые щегольские цвета.

Искусствоведы, не всегда хорошо разбирающиеся в истории костюма, не затрудняют себя сложными определениями. Лиф Моны Лизы у них обычно «мутно»- или «тускло»-зеленый, рукава приглушенно-коричневые. И это в лучшем случае.

Итальянская мода эпохи Возрождения (подчеркну — эпохи, когда искусство влияло даже на оттенки и отделку платья) славилась богатейшей цветовой палитрой благодаря текстильным центрам, Флоренции и Венеции, а также их негоциантам, бойко торговавшим с османами, пока остальная Европа с ними воевала. Сотни оттенков и сотни самых невообразимых наименований. Нежно-розовый называли fior di pesco («персик в цвету»), светло-коричневый с золотой искрой — capel d’Apollo («волосы Аполлона»), темно-фиолетовый — pavonazzo («цвет павлина»), приглушенный красный — penna d’angelo («крыло ангела»).

Изучая костюмы той поры, я часто обращалась к итальянским изданиям, где воспроизведены оригинальные архивные документы эпохи, самые ценные из которых — брачные и посмертные описи имущества. Настоящий пир цвета, текстиля и роскоши, истинный подарок для исследователя. Практически во всех упомянут цвет lionato («львиной шерсти»). Он, хотя и редко, еще употребляется в современном итальянском языке, его даже можно отыскать в пухлых итало-русских словарях. Этим словом флорентийцы обозначали особый теплый оттенок, нежный светло-коричневый с золотом. Он мелькает в описаниях женского гардероба, но почти не встречается в мужском.

Рукава платья Моны Лизы именно такого оттенка — lionato. Есть он и на других работах художника. В нем выполнены подкладка на омофоре Мадонны на картине «Благовещение», волосы Джиневры де Бенчи, рукава и подкладка мантелло Мадонны с цветком, подкладка омофора Мадонны Литты…

Да Винчи обожал загадки и шутки. Lionato созвучно его имени — Леонардо. Вероятно, не случайно художник так любил этот оттенок, в нем зашифровал он свое имя.

Эту гипотезу косвенно подтверждает искусство XV–XVI веков. Ян ван Эйк на известной картине «Мадонна канцлера Ролена» зашифровал в золотом бордюре, украшающем омофор Богоматери, целую фразу из молитвы, ей адресованную. В 2008 году немецкие и японские инженеры, изучавшие «Неизвестную даму» кисти Робера Кампена, случайно обнаружили в драгоценном камне ее перстня микроскопический автопортрет художника. Кампен был известным ловеласом и, вероятно, так подшутил над мужем незнакомки, с которой, возможно, состоял в амурных связях. Существует мнение, что обнаженные юноши на втором плане картины Микеланджело «Мадонна Дони» — это ангелы, намекающие на имя заказчика, Анджело Дони. Angelo — с итальянского «ангел». Лоренцо Лотто на портрете Лучины Брембати изобразил на дальнем плане месяц (по-итальянски luna) с буквами ci, так зашифровав имя модели Lucina.

Немало ребусов и в искусстве Леонардо. Серебристый горностай на портрете Чечилии Галлерани — геральдический символ ее любовника, герцога Лодовико. На потолке знаменитого Дощатого зала (Camera delle Asse) в замке Сфорцеско буйствует листва тутовника. Тутовник — личный знак миланского герцога. Его прозвище Иль Моро — это еще и производное от латинского morus, «тутовое дерево».

В конце 1480-х годов да Винчи нарисовал на картоне целых 130 коротких ребусов. Среди них есть один, связанный с костюмом Джоконды: маленький лев смотрит на пламя. Лев — leone, огонь — ardo. Получается имя художника — Leonardo. Рядом со львом изображены два стола, по-итальянски — deschi. Так мастер «пририсовал» своих учеников и последователей, которых называли leonardeschi.

Со своим именем да Винчи упражнялся неоднократно. Некоторые исследователи, к примеру Чарльз Николл, видят в изображении рыкающего удивленного льва, лежащего у ног Святого Иеронима, автопортрет да Винчи. Ведь его имя — производное от leone.

Значит, выбор оттенка «лионато» на портрете Джоконды не случаен. Но даже если так, нужно найти другие доказательства того, что платье Моны Лизы — ребус. И они появились недавно.

В декабре 2015 года Элизабетта Ниньера, известный историк моды и орнамента эпохи Возрождения, автор книги «Излишние украшения. Женские головные уборы и прически в Италии XV века», выполнила по заказу телекомпании BBC точную реконструкцию наряда Моны Лизы. В интервью она вкратце рассказала о том, как шла работа. Во время изучения костюма Моны Лизы удалось атрибутировать вышивку, изображенную под бордюром лифа, а именно ряд выложенных тонкими шелковыми нитями петель и лепестков. Перерыв старинные книги и каталоги с историческими текстильными образцами, Ниньера выяснила, что этот орнамент в эпоху Леонардо назывался vincere и был одним из популярных типов украшения дамских платьев конца XV — начала XVI века.

Мне было известно, что vincere был также личным знаком да Винчи, он созвучен его имени и в переводе означает «побеждать». Это слово произошло от латинских vincus («ива») и vinculus («связывание, переплетение»), что отразилось на рисунке орнамента, в котором узлы и замысловатые переплетения составлены из ивовых ветвей. Скорее всего, художник превратил его в свою импрезу в 1470–1480-е годы, находясь во Флоренции. В списке работ, созданных в этот период, среди прочего он указал и «множество рисунков узлов».

Academia Leonardi Vinci.

Эмблема, сочиненная Леонардо да Винчи на основе орнамента vincere

Орнамент vincere.

Деталь фрески Леонардо да Винчи в Дощатом зале, замок Сфорца, Милан. Фотография Ольги Хорошиловой

Мы узнаём его импрезу в мягких завитках золотистых волос Джиневры и в шитом орнаменте, украшающем лиф платья Чечилии Галлерани. Мы встречаем узлы винчере на многих его рисунках. В «Атлантическом кодексе» они то сплетаются в садовую изгородь, то обретают форму изысканных ременных пряжек, то обращаются в виноградную лозу, символ побежденной смерти. В «Манускрипте H» они превращены в абстрактные disegni decorativi (декоративные рисунки), которые Леонардо вскоре перенесет на поверхность сводов Дощатого зала — его импрезы будут соседствовать с личными символами и гербами семейства Сфорца. Около 1500 года в Венеции были выполнены несколько гравюр по рисунку Леонардо с изображением орнамента винчере и надписью в центре: Academia Leonardi Vinci. Считается, что это эмблема академии художника, о которой, впрочем, почти ничего не известно. Возможно, она — плод его фантазии.

В 1515 году на листе «Манускрипта М» Леонардо трактовал винчере как два схлестнувшихся водных потока, дополнив изображение надписью: «Сначала побеждает один, но потом другой». Этот рисунок — современник Джоконды. Не случайно и водная стихия, и орнамент винчере присутствуют на ее портрете, над которым мастер продолжал работать вплоть до своей смерти. Река на втором плане обращается в полупрозрачную газовую накидку на гамурре Джоконды и серебристо-серую драпировку на левом плече. Небо укутывает ее голову шелковистой туманной вуалью, отсветы дальних гор перекликаются с оттенками рукавов платья. Кажется, Джоконда сама состоит из природных стихий, и вуаль, и драпировка, и гамурра — не просто части одежды. Это метафоры природных элементов.

И значит, винчере, украшающий декольте платья, — не просто вышивка. Совмещенный с названием оттенка рукавов, он становится именем художника, его своеобразным секретным автографом на картине. «Лионато» созвучно Леонардо, «винчере» — да Винчи. Именно так, оттенком и вышивкой, мастер изящно подписал свой живописный шедевр. Что ж, весьма в духе великого мистификатора и шутника.

ЛЕОНАРДО О КОСТЮМАХ И КРАСОТЕ

Он недолго оставался флорентийским «павлином». Все эти розовые чулки, короткие куртки, алые плащи и кудри длинные до плеч остались в его веселой грешной молодости. Леонардо быстро повзрослел. В 1480-е годы он уже почти не отличался от своих старших тяжеловатых, неспешных современников. Носил длинные куртки-джуббы и широкие плащи, в которые иногда драпировался, словно в тогу. Цвета выбирал сдержанные — темно-зеленый, бордовый, кирпично-коричневый, синий, подходившие его новому статусу придворного художника герцога Сфорцы. Он стал настоящим мастером, вдумчивым, основательным, мощным, на все способным. Теперь он предъявлял миру не крикливое ребяческое щегольство, а свой гений. Гению чужды розовые чулки.

Впрочем, да Винчи и в зрелые годы оставался немного франтом. Он полагал, что преимущество живописца перед скульптором в том, что первый может работать в элегантной одежде, в то время как скульптор творит в грязи, и одежда его неопрятна. Маэстро следовал своей максиме и писал картины, облачившись в щегольской, немного античный костюм.

Записи в альбомах и на случайных листках говорят, что он ревностно следил за внешностью, вел строгий учет расходам.

29 января 1494 года: «Потратил на ткань для чулок — 4 лиры 3 сольди; на подкладку — 16 сольди; яшмовое кольцо — 13 сольди; хрусталь — 11 сольди».

Июнь 1504 года: «На куртку — 1 золотой флорин; на другую куртку и шапку — 2 флорина; мастеру-чулочнику — 1 флорин».

Его книжки сохранили для нас имена некоторых мастеров: «Франческо дель Морано — обувщик, Сальвадоре — продавец матрасов».

Да Винчи был необычайно щедр и к своему возлюбленному ассистенту Салаи, прихоти которого обходились недешево. Сохранился подробный список того, сколько он отдал за щегольской плащ своего Чертенка:

«4 локтя серебряной ткани — 15 лир 4 сольди

Зеленый бархат для подкладки — 9 лир

Обшивка — 9 сольди

Петли — 12 сольди

Пошив — 1 лира 5 сольди

Обшивка передней части — 5 сольди

Итого: 26 лир и 5 сольди».

И в конце красноречивая приписка: «Салаи ворует деньги».

Но Чертенку все сходило с рук. В апреле 1503-го Леонардо фиксирует новые траты: «Для памяти. В этот день (8 апреля 1503 года) я дал Салаи 3 золотых дуката, которые, как он сообщил, ему были нужны для розовых чулок с отделкой… я выдал Салаи 21 локоть ткани для того, чтобы сшить рубашки, каждый локоть стоил 10 сольди, и я их выдал ему 20 апреля 1503». Записи 1504 года также полны цифр: «Отрез бархатной материи — 5,5 лиры, 10 сольди за петли, вышитые серебром, Салаи — 14 сольди за обшивку, за накидку Салаи — 25 сольди».

В начале 1500-х зрение начало изменять, мэтр обзавелся очками для чтения, а в Риме заказал еще одну пару — с синими стеклами, вероятно, чтобы изучать солнце. Тогда же Леонардо отрастил бороду, которая добавляла ему солидности и возраста.

Он интересовался модой, но больше как художник и теоретик. Следил за тем, что люди носят и как при этом выглядят. Подмечал забавные недостатки нарядов, дивился неистребимому и такому человеческому желанию похвастаться обновками.

Да Винчи обожал шляпы. Он еще в молодости заметил, что некоторые лица похожи на головные уборы: одни с недовольными старческими морщинами, другие со вздернутым кичливым пером, третьих пучит от бархатного величия. Он много их рисовал, старался запомнить. И в 1514 году подытожил наблюдения, изобразив на одном листе 23 шляпы: от скромной крестьянской калотты до роскошнейшего французского шаперона с разрезами и жирным хвостом.

Маэстро не любил пухлых курток-дублетов, говорил, что они портят фигуру, придают ей неестественно прямую осанку. Он ненавидел излишества — парчу, перегруженную затейливыми узорами, тяжелую отделку на платьях. Он почитал дурным тоном гирлянды из жемчуга и драгоценных камней, которыми щеголихи увешивали свои прически, и потешался над кривоногими горбатыми старичками, несшими на головах бархатные капители и альпийские горы из добротного сукна. Старичкам казалось, что шапки превращают их в стройных высоких красавцев. И эта уверенность придавала лицам выражение высокомерной надменности, которую, как и Альпы, да Винчи спешил занести в свой альбом.

Леонардо почитал скромные одеяния лучшим комплиментом стройному телу. Ведь «чистый», без вышивки, материал мужского наряда приятно намекал на скрытые под ним атлетичные формы, а спокойные оттенки женского платья и головного убора обращали внимание на природную красоту лица, которую мастер считал таким же признаком божественного начала, как и размеренные пластичные движения стана.

Да Винчи корил щеголих за то, что они обращали волосы в горы из драгоценностей, помады и собственного величия. Красоте не нужна архитектура. Красивы те, кто позволяют своим волосам «шутливо играть с воображаемым ветром». Шелковистые пряди должны естественно виться, сворачиваться в забавные колечки, сообщать лицу особый мягкий оттенок, оттенок золотистой игривой юности.

Волнистые волосы волновали Леонардо. Они окружают лики Христа и Иоанна Крестителя, райских ангелов и ангелов во плоти, мадонн и младенцев. Они украшают лица Джиневры де Бенчи и Моны Лизы, Изабеллы д’Эсте и безымянного музыканта. Ими щеголял молодой модник да Винчи, а в старости он любовался золотыми кудрями своего чертовски красивого Чертенка.

Волосы были равнозначны водной стихии. На рисунках Леонардо они тихо вьются, подобно размеренной летней Арно, и схлестываются, обращаясь в пенные океанские волны. Волосы и вода были метафорами жизни, двумя главными ее свойствами.

Волосы — жизнь дольняя, все самое прекрасное и самое скоротечное: юность, любовь, вино, мода, телесная красота. Вода — жизнь горняя, вечная в своих изменениях и этим невыразимо прекрасная. Жизнь дольнюю Леонардо изучил сполна, изведал все ее математические и физические тайны, разложил на формулы, оттенки, стежки. Но жизнь горняя была неуловимой — утекала сквозь пальцы каждый раз, когда он пытался схватить ее.

Зачем она, в чем ее смысл, куда течет и почему так завораживает, манит и мучит. Кажется, над этими вопросами размышляет Леонардо на позднем рисованном автопортрете, ироничном и грустном одновременно. Длиннобородый старик в античных одеждах сидит на камне возле голого безжизненного древа. Одну руку положил на палку, другой подпирает голову. Взгляд его печален. Вокруг пустота. Нет ни города с каменными башнями, ни набухших церковных куполов, ни зубов ненасытных палаццо. Нет шумных рыбаков, шутника-лодочника, торговца с пухлым мешком за плечами, нет ни мула, ни падшей клячи. Есть только бурные всепоглощающие потоки — воды, волос, ветров. Игривые, быстрые, изменчивые, они исполняют перед стариком свой безумный, страстный, полный таинственных символов танец. И его Леонардо не в силах разгадать. Он сидит и сокрушенно наблюдает непонятную пляску, не понятую им жизнь.

Старик и потоки воды.

Возможно, автопортрет Леонардо да Винчи. Около 1513 г.

Королевская библиотека, Виндзор. Фототипия начала XX в. из архива Ольги Хорошиловой

ЕКАТЕРИНА II: МИНЕРВА В МОДНЫХ ДОСПЕХАХ

Портрет Екатерины II перед зеркалом.

Художник Эриксен Вигилиус. Уменьшенное повторение портрета (1762; ГЭ). 1779 г. (с) Государственный Русский музей, Санкт-Петербург, 2020

Великий князь Петр Федорович готовил сюрприз своей тетке-императрице, нелюбимой супруге Екатерине и недоброму русскому двору. Он был похож тогда на милого мальчишку-проказника: скрытничал, загадочно улыбался, шушукался с прислугой и молчал. Очень боялся, что его раскроют и сюрприз не получится.

О том, что готовится, знал камергер и великий молчальник Брокдорф, преданный великому князю. Вместе они придумали военное костюмированное дефиле, каких Россия еще не видывала. Наследник трона мечтал зело удивить императрицу и свою супругу, доказать, что он не безропотный увалень, не Петрушка на посмешище, не фигляр с оловянной шпажкой. Он — будущий монарх. Он знает, что нужно неповоротливой, отсталой России. Он ее пробудит — прусским маршем, флейтами и барабаном! Но, тсс, тише — это пока секрет.

В своих покоях великий князь шушукался с Брокдорфом, потом оба смеялись, курили трубки, выпивали и шептались вновь. Супруга Екатерина ненавидела и Петра, и его приспешника-голштинца. Заговорщицкого шепота она не расслышала. Императрица Елизавета почитала загадочные улыбки племянника мальчишеством, баловством и ни о чем не подозревала. Но ее верный пес Александр Шувалов чуял недоброе.

Петр терпеливо ждал, Брокдорф регулярно докладывал, как формируют, пакуют и перевозят его сюрприз из Киля в Кронштадт, из Кронштадта — в Ораниенбаум. И наконец, в апреле 1756-го, когда Екатерина с сыном и вельможами перебрались в город «апельсиновых дерев», настало время открыться. Петр Федорович в наглом синем мундире голштинских войск, который носил до этого лишь в своих комнатах, скомандовал семейству выйти на балкон, вельможам и полкам — выстроиться перед дворцом. Нехотя подчинились. Воодушевленный великий князь дал начало торжественному маршу. Показались его обожаемые синие голштинцы, его немецкие войска, его сюрприз!

Рослые, подтянутые, стальные, они шли красиво, нога в ногу, тянули носок и молодецки печатали шаг, согласно уставу, который знали до последнего шпицрутена. Придворные притихли. Тишина эта пахла грозой. Екатерина послушно стояла на балконе и хранила молчание — изо всех сил пыталась не рассмеяться от ужаса и комизма представления. Рядом недовольно сопел ее недруг, елизаветинский пес Александр Шувалов. В ту минуту он был соратником. Граф ненавидел Петра и не мог скрыть раздражения: нервный тик перекосил лицо, пришлось прикрыться кружевным платком, пусть думают, что это слезы умиления.

Великая княгиня наблюдала за русскими солдатами, выстроенными у дворца. Притихшие, суровые, напряженные, всем своим видом они показывали, как презирают крыс-голштинцев. Кто-то даже зло сплюнул. Потом в своих записках она припишет им такие слова: «Эти проклятые немцы все проданы прусскому королю. Это все предателей приводят в Россию».

Петр Федорович устроил этот парад с заделом на будущее. Такими, стальными и немецкими, должны стать русская армия и государство. Голштинское представление — пролог будущих реформ. Бедняга наследник не понимал, что этим дефиле он настроил против себя полки и двор и подписал себе смертный приговор. Русские солдаты были против голштинцев. Русские вельможи были против голштинцев. И его супруга, София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст, в православии Екатерина, тоже была против голштинцев и всех вообще немцев. Россия не должна стать Пруссией, Петр Федорович не должен стать императором — она это понимала. И, наблюдая позорный немецкий парад, во мнении своем утвердилась.

Великая княгиня тоже умела таиться и ждать. Она подготовила супругу ответный сюрприз: 28 июня 1762 года совершила государственный переворот. Петр III был свергнут и вскоре скончался от апоплексического удара, столь распространенного среди русских монархов. София Августа Фредерика стала императрицей Екатериной II. Она быстро забыла о своих немецких корнях, преобразилась в просвещенную и жестоко карающую Минерву, из Зевесовой главы рожденную, великую наследницу славных дел Петровых. Свой неоклассический костюм, свои блистательные латы она превратила в действенное средство военно-политической пропаганды.

Форменные платья императрицы

«Зрелище странное, привлекательное, пленительное», — писал историк Александр Брикнер о Екатерине II во время переворота 1762 года. Он не участвовал в нем, не видел дерзновенную государыню в гвардейской форме, мчащуюся в Петергоф с разнаряженной свитой, чтобы арестовать ненавистного Петра III. Но с помощью мемуаров и портретов ему удалось в подробностях изобразить судьбоносные для России события и главную их участницу, будущую русскую императрицу. Ей, бесспорно, шел «военный униформ», и смотрелась она верхом на жеребце и правда восхитительно.

Екатерина умела без слов вести речь так, чтобы ее поняли и безграмотные унтера, и первые государственные вельможи. Одежда была ее особым беззвучным военно-политическим языком. Когда она желала о чем-то сообщить, то просто надевала костюм, например, в 1762 году офицерским мундиром объявила о начале государственного переворота. Это был хорошо продуманный ход. Екатерина рассчитывала на поддержку всех тех, кто ненавидел пудреных пруссаков и Петра III, кто мечтал о возвращении благословенных времен императрицы Елизаветы. И потому выбрала старый добрый, многими любимый мундир той самой елизаветинской эпохи, словно бы говоря: «При мне все будет как при матушке-государыне». Ее намек прекрасно поняли и при дворе, и в армии.

Великой княгине кафтан одолжил Александр Талызин, молодой, ничем не примечательный подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка. И мундир его тоже был скромным — однобортным, с отложным воротником, золотой обшивкой и медными пуговицами. Никакого гвардейского шика.

Впрочем, Екатерина о шике тогда не думала. Она думала о том, какое впечатление произведет на петербургские войска. И еще о том, чтобы кафтан хорошо сидел. Талызин был невысок и худощав. Мундир, хоть и пришелся Екатерине впору, не сходился на груди. Перевязываться на амазонский манер императрица не решилась и придумала другой способ: к верхним петлям прикрепила шнурки, которые пристегнула к пуговицам. Так по крайней мере грудь не вываливалась и борты не расходились.

Свой бунтарский наряд она составила из всего, что было под рукой. Мужские бриджи-кюлоты, скорее всего, были ее собственными — узкие бриджи Талызина ей бы не подошли. Ботфорты, возможно, тоже подобрала в своем богатом гардеробе: к тому времени она скопила множество мужских вещей, которые иногда надевала на маскарад. Темляк, украсивший шпагу, Екатерине преподнес Григорий Потемкин, служивший в лейб-гвардии Конном полку (этим отчасти объясняется любовь императрицы к конногвардейцам, полковником и шефом которых она стала). Через плечо будущая царица надела ленту ордена Святого Андрея Первозванного, которую буквально вырвала из рук обомлевшего графа Панина.

Мундир лейб-гвардии Семеновского полка Александра Талызина, в котором Екатерина II совершала государственный переворот. Отчетливо видны шнурки, прикрепленные императрицей к верхним петлям. Фотография начала ХХ в.

В шляпе с дубовыми ветвями, в мундире, ленте и ботфортах Екатерина была уже не молчаливой супругой Петра III. Она была карающей императрицей, «странной, привлекательной, пленительной», которой так восхищался историк Брикнер.

Мундир государыни говорил о том, что она против «прусских» реформ Петра III и против прусской формы. Екатерина словно бы обещала офицерам свое покровительство, награды, земли, крестьянские души, всё, что они пожелают. Гвардейцы ее поняли и поддержали переворот.

Екатерина, прирожденный политтехнолог, принимала во внимание и особый психологический эффект военной формы. Мундир был «силовой одеждой», убеждавшей быстрее парадного платья и горностаевой мантии. Он устрашал, демонстрировал власть и силу. Задачей новоявленной государыни было не только переманить на свою сторону противников Петра III, но и устрашить тех, кто его открыто поддерживал.

Еще одна причина, почему царица выбрала офицерскую форму, заключалась в том, что она в дни переворота должна была с молниеносной быстротой реагировать на происходившие события и оказываться именно там, где нужно. Мчаться галопом в дамских нарядах было неуместно и неудобно. Военное платье, которое она полюбила еще в 1750-е годы, оказалось самым подходящим.

У кафтана лейб-гвардии Семеновского полка интересная судьба. В 1763 году его вернули прежнему владельцу, Александру Талызину, успевшему за год получить чин гвардии поручика и стать камер-юнкером, обласканным двором и властью. Екатерина никогда не забывала тех, кто ей помог взобраться на трон. Позже кафтан хранился в семье Апраксиных, потомков Талызина. К его верхней петлице кто-то приколол забавную записку о том, что он был «надеван» Екатериной, когда она «ехала на правительство». Однако в конце XIX века записка исчезла, а вместе с ней и Андреевская лента. И в 1902 году последние представительницы рода, сестры Талызины, проживавшие в селе Денежникове, торжественно передали мундир славного предка в музей лейб-гвардии Семеновского полка. Во время Гражданской войны офицеры белой армии перевезли кафтан за границу. Гораздо позже его обнаружили в Польше и передали в собрание российского Государственного исторического музея.

***

В июне 1762 года, совершив переворот, Екатерина стала всеми признанной императрицей. Но даже в новом статусе она продолжала любить маскарады и шутливые переодевания. В начале 1763 года по-юношески резвилась на рождественских балах, доставляя себе, как и прежде, «минутку развлечения и веселья». На один из них отправилась в настоящем военном мундире, впрочем, неизвестно, какого именно полка. Заметно раздобревшей императрице сложно было выдавать себя за юношу-гвардейца (как она делала раньше). Поэтому на кафтан она накинула домино, чтобы скрыть дамские округлости фигуры.

Екатерине Алексеевне вполне удалось это перевоплощение, никто, даже самые близкие придворные, не догадались, кем был ловкий молодой человек в маске, плаще и мундире. Вдохновленная костюмным успехом, императрица осмелилась на большее — закрутила интригу с молодой особой. Об этом сообщила в «Записках»:

«Княжна (Анастасия Долгорукова. — О. Х.), прошед мимо, оглянулась. Я встала и пошла за ней; и паки пришли к танцевальному месту… Она оглянулась и спросила: „Маска, танцуешь ли?“ <…> я сказала, что танцую. Она подняла меня танцевать, и во время танца я подала ей руку, говоря: „Как я счастлив, что вы удостоили мне дать руку; я от удовольствия вне себя“. Я, оттанцевав, наклонилась так низко, что поцеловала у нее руку. Она покраснела и пошла от меня. Я опять обошла залу и встретилась с ней; она отвернулась, будто не видит. Я пошла за ней. Она, увидя меня, сказала: „Воля твоя, не знаю, кто ты таков“. На что я молвила: „Я ваш покорный слуга; употребите меня к чему хотите; вы сами увидите, как вы усердно услужены будете“. Усмехнувшись, она отвечала: „Ты весьма учтив, и голос приятный имеешь“. Я сказала: „Все сие припишите своей красоте“. На сие она мне говорила: „Неужели что я для вас хороша?“ „Беспримерна!“ — вскричала я. „Пожалуй, скажи, кто ты таков?“ <…> „Я ваш“. „Да, это все хорошо; да кто ты таков?“ <…> „Я вас люблю, обожаю; будьте ко мне склонны, я скажу, кто я таков“. „О, много требуешь; я тебя, друг мой, не знаю“. Тут паки кончился наш разговор; я пошла в другие комнаты, а княжна пошла со своей компанией».

История в духе рококо, а потому не стоит воспринимать ее слишком серьезно. Екатерина II была плоть от плоти века осьмнадцатого, в котором неожиданно брошенная шутка значила больше, чем увесистый теоретический трактат. Все вельможи шутили, все носили маски, имели самое галантное (согласно сценарию) обхождение и неплохо играли роли. Екатерина была актрисой самого сложного, политического жанра. Прекрасно разбиралась в театральном искусстве, обожала комедии и сочиняла пьесы. Кому, как не ей, было разыгрывать придворных, искусно водить дам за фарфоровые носики.

Судя по документам и мемуарам, императрица надевала мундир на маскарад всего несколько раз. Военный костюм должен был оставаться символом ее государственного служения, близости войскам, которые она, подобно Елизавете Петровне, баловала и которым щедро покровительствовала. Послушная и беззаветно преданная армия — один из столпов императорского правления. Это Екатерина понимала, а потому превращать офицерские мундиры в маскарадную шутку справедливо сочла неправильным.

В форме императрица появлялась во время полковых праздников, парадов, торжественных выходов и выездов, на богослужениях и учениях, в дни тезоименитств, коронования, орденских праздников. В армейском кафтане, верхом на игривом жеребце отправлялась в военный лагерь и там «изволила смотреть до окончания военную экзерцицию, а после — атаки». В мундире пехотной гвардии «изволила подняться до рекогносцирования лагеря и пробыть при воинских онаго действия до десятого часа». В платье по форме артиллерии «смотреть изволила в подзорную трубу обоих корпусов примерную баталию», расположившись на занятых пехотой высотах. В дни флотских праздников и спуска на воду кораблей, а также посещая Адмиралтейство, Екатерина Алексеевна носила «дамский кафтан морского флота». 29 августа, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, в храмах по традиции проходили панихиды по убиенным воинам, на которых следовало быть в траурных одеждах. Но в начале 1770-х, говорят камер-фурьерские журналы, императрица завела обычай присутствовать на службе в военном платье — «длинном гвардейском зеленом мундире» или «армейском зеленом дамском мундире».

В ее гардеробе хранились десятки разнообразных видов военной одежды, и в начале 1760-х императрица, скорее всего, носила и мундиры, и женские платья, скроенные по форме полков. Но в 1770-е годы, когда талия раздалась и фигура утратила былое очарование, мужские костюмы оказались не впору, да и не по возрасту. Екатерина стала носить платья «по форме». Первое было сшито еще в 1763 году по образцу лейб-гвардии Преображенского полка. Верхнее, из зеленого шелка, напоминало кафтан: распашное, с небольшим воротничком, обшлагами, хотя и чересчур манерными, скроенными узкими и высокими, до локтя. Его дополняли круглые медные пуговицы, широкий золотой галун по бортам, воротнику, обшлагам. В целом это была офранцуженная, будуарная и тем не менее весьма точная копия офицерского обмундирования лейб-гвардии Преображенского полка образца 1763 года.

В то время офицеры-преображенцы, семеновцы и измайловцы носили одинаковую форму, но с одним важным отличием: золотые галуны первого полка нашивались у борта кафтана и камзола. Семеновцев узнавали по галунам, пришитым к бортам половиной внутрь, на подкладку. Измайловцы имели такие же, но подшитые внутри, между сукном кафтана и подкладкой. Поэтому отличить офицеров двух вторых полков было очень непросто даже самим гвардейцам. Эту особенность распределения галунов учитывали портные, когда «строили» императрице военные платья.

В Эрмитаже хранится ее мундирный комплект по форме лейб-гвардии Конного полка. Верхнее платье относится к 1786 году, нижнее сшито, вероятно, чуть раньше. И цветом, и отделкой оно повторяет форму конногвардейцев. Офицерам полагались красные камзолы и синие или васильковые кафтаны, обшитые галуном. Эта форма почти не менялась со времен покойной «дщери Петра» до середины 1780-х годов.

Около 1770 года императрица стала часто появляться в своем новом политическом изобретении — русском платье. Его важнейший элемент — верхний распашной «молдаван» с откидными рукавами и частично открытой проймой. В нем Екатерина Алексеевна выглядела солиднее, монументальнее, величественнее, а главное, надевая военизированный «молдаван», становилась олицетворением всей нации, выразителем идеи патриотизма и панславизма, вокруг которой, как ей думалось, можно объединить народы. Мундирное платье с русскими элементами — настоящее политическое послание. И считывать его следовало так: единение славян под эгидой России возможно, но лишь военными усилиями, активность которых зависит от Екатерины Великой, главы государства, народа и армии.

За делами государственными императрица никогда не забывала посмотреться в зеркало и оценить портновские достоинства костюма. А его политические достоинства оценивали окружающие, причем не только сподвижники. И часто, когда Екатерина не могла или не хотела произносить резкие слова в адрес противников России, за нее это делал костюм.

Так было и 19 июня 1783 года во время прохладной встречи императрицы с королем Густавом III. Шведский монарх мечтал отвоевать у России Финляндию, подумывал о начале открытых военных действий. Екатерина II, прекрасно знавшая о желаниях своего венценосного соседа, этому, конечно, противилась: давила на дипломатов, задействовала связи с дворами Европы, тайно финансировала прорусскую партию в Швеции. Словом, пыталась уйти от войны или, по крайней мере, отложить ее начало.

Густав III превратил знаменательную встречу в демонстрацию военных возможностей своего государства. За несколько месяцев до свидания он отправил шесть полков в Тавастгус, прямиком к русской границе, где войска разбили лагерь. На эту дерзкую демонстрацию императрица приготовила гениальный костюмный ответ. 19 июня специально на встречу с воинственным королем Екатерина надела свое любимое платье по форме лейб-гвардии Преображенского полка — в нем она и изображена на памятной миниатюре Корнелиуса Хёйера.

Король Густав III и императрица Екатерина II во Фридрихсгаме в 1783 г.

Художник Корнелиус Хёйер. Миниатюра. 1784 г. Национальный музей (Стокгольм)

Это был отличный ход — по-женски осторожный, без агрессии и одновременно жесткий. Императрица будто бы говорила королю: «Против ваших шести полков я выставлю всю русскую гвардию, преданную мне, как и я ей». Густав III, прекрасно владевший эзоповым языком эпохи Просвещения, отлично понял намек.

Но в этом жесте Екатерины II крылась также издевка. Она проведала, что монарх ненавидит военную форму и даже своим офицерам приказал являться ко двору «не иначе, как в черном и пунцовом платье». И намеренно явилась на встречу одетая в мундирное платье лейб-гвардии Преображенского полка.

Обоюдными угрозами дело не кончилось. В 1788 году между Швецией и Россией все же вспыхнула война, в которой приняли участие гвардейские полки, среди них и лейб-гвардии Преображенский. Конфликт длился три года и не принес результатов. Оба государства остались в пределах довоенных границ.

Минерва торжествующая

Это один из главных образов императрицы, ее alter ego. Минерва — мудрая победоносная воительница, одетая в латы дева-защитница, покровительница точных наук. Буквально все в этой богине напоминало Екатерину. Не случайно сразу же после коронации она распорядилась устроить торжественный маскарад с красноречивым названием «Торжествующая Минерва». Он прошел в Москве в январе 1763 года. Сценарий написали Федор Волков и Михаил Херасков при участии и попечительстве Ивана Елагина, поэта и угодливого вельможи.

Главной пропагандистской задачей действа стало «изъявить гнусность пороков и славу добродетели». Для этого соорудили двести массивных платформ по проекту итальянского механика Бригонция. Устроенные на них фигуры и замершие в барочных позах статисты несли народу замысловатое, не всем понятное послание от новой самодержицы.

Первая его часть была осуждающего характера — платформы демонстрировали пороки. Вторая представляла собой беззастенчивый панегирик только что коронованной государыне. Показательно, что вторую часть открывала платформа, на которой восседал Юпитер (аллегория Петра Великого). За ней следовала в раззолоченной колеснице Астрея (не только мифологическая покровительница Золотого века, но и олицетворение двух государынь — Екатерины I и Елизаветы Петровны). И вот наконец кульминация — колесница Минервы Торжествующей, знаменовавшая собой начало царствования Екатерины Великой, второй премудрой правительницы после Петра I, Юпитера.

Екатерине нравилось, что ее сравнивают с Минервой. Она сама провоцировала такие сравнения. К примеру, оставшись недовольна коронационной медалью, выпущенной впопыхах в 1762 году, императрица повелела Иоганну-Георгу Вехтеру изготовить новую, указав, что именно следует изобразить на аверсе и реверсе. В 1767 году мастер преподнес ей результат — медаль «В память восшествия на престол Екатерины II». На лицевой стороне помещен портрет государыни, одетой, в полном соответствии с задумкой, в латы и шлем с плюмажем, то есть в стиле римской Минервы. Этим вариантом Екатерина Алексеевна осталась «зело довольна».

И потом многие живописцы, скульпторы, графики и даже великие княгини (Мария Федоровна, к примеру) изображали государыню такой же — строгой девой-воительницей в шлеме и античном панцире. Эти портреты копировали европейские мастера, в том числе миниатюристы. В Париже, как говорят, можно было купить пуговицы для мужских кафтанов с профилем Минервы-Екатерины.

Этот античный образ очень подходил императрице. Афина — не женщина и не мужчина, целомудренная дева с повадками воина, покровительница наук и просвещения. Она — миротворица, но отлично вооружена, умеет прощать, но и красиво карать.

Важно также и происхождение Афины-Минервы — из головы Зевса. Если богиня была аллегорией императрицы, то Громовержец олицетворял самого Петра Великого, реформы которого ревностно продолжала государыня, с удовольствием подчеркивая свою с ним связь. На пьедестале «Медного всадника» велела поименовать себя Catharina Secunda, намекая на то, что она вторая после Петра Первого. Статс-секретарь Адриан Грибовский вспоминал, что императрица повсюду возила с собой табакерку с миниатюрным портретом Петра и объясняла это так: «Это для того, чтобы мне спрашивать себя каждую минуту: „Что бы он приказал, что бы запретил, что бы сделал, будучи на моем месте“».

Екатерина Алексеевна при любом удобном случае демонстрировала свою близость Петру. Она подражала ему, тогда как придворные подражали ей самой.

Великосветские травести и «маскерады»

В России всегда любили власть и относились с трепетом душевным к властям предержащим. Неудивительно, что любовь Екатерины II к мундирным платьям и ее забавный опыт травестии переняли придворные дамы. Первой была Екатерина Дашкова.

27 июня 1762 года вовлеченная в заговор княгиня решила переодеться в мужской костюм, чтобы ее, заговорщицу, не узнали на улице. Вызвала портного, распорядилась справить наряд, и весь день, пока его ждала, ходила в мужской шинели. Поздно вечером, к большому своему неудовольствию, узнала, что портной не успел с заказом. «Это злосчастное обстоятельство вынуждало меня сидеть в полном одиночестве в моей комнате», — вспоминала Дашкова.

Впрочем, мужской камуфляж оказался не нужен: 28 июня великую княгиню Екатерину поддержала гвардия. Опасность миновала. Дашкова стремглав полетела к провозглашенной императрице. И обе отважные дамы переоделись в военную форму, лучше соответствовавшую событиям. Екатерина надела мундир Талызина, Дашкова — кафтан офицера лейб-гвардии Преображенского полка, одолженный у Михаила Пушкина.

Княгине, безусловно, понравился этот наряд, а также тот эффект, который он произвел. В своих «Записках» она не без удовольствия отметила: «Никто из достопочтенных сенаторов не узнал меня в моем военном обмундировании, и императрица, быстро это заметившая, сообщила им, кто я… я была похожа на мальчика в мундире, который осмелился войти в святилище сенаторов и говорить на ухо императрице».

Однако этот маскарад понравился не всем. Если верить записке Михаила Бутурлина, 28 июня княгиня, одетая в мундир, въехала в расположение лейб-гвардии Измайловского полка и, увидев среди офицеров Василия Нарышкина, своего дальнего родственника, попросила у него шляпу. Тот обомлел от вида княгини и от дерзкой просьбы. Выпалил: «Вишь, бабе вздумалось нарядиться шутихою, да давай ей еще и шляпу, а сам стой с открытой головой!» О реакции Дашковой Бутурлин умалчивает, но вряд ли ей понравились такие резкие слова.

Княгиня не спешила расставаться с мундиром и носила его еще несколько дней после переворота. Описывая очередную встречу с императрицей, во время которой ей вручили ленту ордена Святой Екатерины, княгиня заметила: «Я поцеловала ее руку в знак благодарности. Я была в военном мундире с красной лентой через плечо и без орденской звезды, в одной шпоре, и была похожа на пятнадцатилетнего мальчика».

Ей, безусловно, нравился и сам военный костюм, и то, что в нем она выглядела по-мальчишески юной.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова.

Художник Л. Ф. Тишбейн (?). 1780-е гг. Кадриоргский художественный музей (Эстония)

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова в старости.

Гравюра. 1840 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Дашкова баловалась переодеванием и до переворота. Об этом есть упоминание в письме великой княгини Екатерины Алексеевны, которое датировано началом 1762 года: «Между 5 и 6 часами отправляюсь в Екатерингоф. Там я переоденусь, потому что не хочу ехать по городу в мужском костюме; поэтому отказываюсь брать Вас (то есть Екатерину Дашкову. — О. Х.) к себе в карету и советую Вам прямо отправляться туда, а то, чего доброго, этого действительно прекрасного всадника примут за моего обожателя».

Вероятно, по этой причине изображения русских «неизвестных» дам в мундирах, смахивающих на симпатичных юношей, спешат связать с княгиней Дашковой. Так было в случае с портретом, хранящимся в Государственном историческом музее (Москва). На нем представлена круглолицая, розовощекая, пышущая здоровьем девушка в мужском парике и галстуке-солитере, в мундире с шитьем, звездой и лентой ордена Святой Екатерины. Надпись на обороте гласит: La Princesse Dachkoff, nee Worontsoff, amie del’Imperatrice Catherine («Княгиня Дашкова, урожденная Воронцова, подруга императрицы Екатерины»). Исследователи, впрочем, установили, что надпись сделана гораздо позже — в XIX веке. И провенанс портрета из собрания светлейшего князя Семена Михайловича Воронцова, и сама дама в военной форме свидетельствовали в пользу версии о княгине Дашковой. Однако она ошибочна.

Цвет мундира-колета и форма галунов говорят в пользу кирасирского полка. Екатерина Дашкова могла носить только мундир лейб-кирасир, и то лишь с 24 июля 1762 года, когда ее супруг стал вице-полковником этой части, получив чин от самого полковника, то есть императрицы Екатерины II. Но форма лейб-кирасир еще в правление Петра III была не такой, как на портрете: офицеры носили кафтаны с зеленым приборным сукном и золотыми галунами. На колете дамы прекрасно видны серебряные галуны и темно-синее приборное сукно. Кроме того, княгиня Екатерина Романовна, описывая переворот 1762 года, много раз упоминала, как хороша она была в мундире и как вводила всех в заблуждение своей мальчишеской внешностью. И если бы она носила такой щегольской кирасирский колет, то непременно упомянула бы об этом в «Записках» или где-нибудь в письмах, об этом совершенно точно судачили бы современники, которые искали любой повод посплетничать о ее «мужеподобии».

Но таких свидетельств нет, как нет и придворных анекдотов. Круглолицая девушка на портрете — не княгиня Екатерина Романовна. Кто же она, пока загадка.

И подобных загадок будет еще немало. Дашкова была отнюдь не единственной дамой екатерининской эпохи, носившей мундиры. Моду на военный маскарад ввела сама государыня. В 1782 году она подписала указ «о дозволении дворянству обоего пола носить платья таких цветов, которые каждой губернии присвоены». Притом указ распространялся не только на чиновников, но и на помещиков, а также их жен. Дамам следовало являться «в столицы во все публичные места и ко Двору Ея Величества» в платьях, одинаковых по цвету с мундирами супругов.

Одновременно с этим офицерские жены стали заказывать платья, повторявшие цветом и отделкой военную форму мужей. Вероятно, некоторые шили и «долгие мундиры», то есть платья по форме, аналогичные тем, которые носила сама императрица (ведь она служила примером для подражания). Описание одного из таких платьев приводит графиня Варвара Головина, муж которой, Николай Головин, служил офицером в армии Потемкина: «В назначенный час для обеда г. Зорич приехал за мной… Мой наряд был совершенной противоположностью его костюму: на мне была надета маленькая черная касторовая шляпа с одним пером и синее пальто с красным воротником; это были цвета мундира моего мужа». Николай Головин в те годы носил мундир офицера Мариупольского легкоконного полка.

Императрицы Елизавета Петровна и Екатерина Алексеевна, любившие переодеваться в мужское и вовсе не думавшие скрывать этот petit péché от придворных, провоцировали дам на эксперименты. Некоторые, подражая царственным проказницам, являлись в маскарад напомаженными тонкими юношами в полумужских костюмах. И вероятно, имели успех у представительниц собственного пола, которых они, как и государыни, водили за нос.

Впрочем, некоторых они водят за нос до сих пор, особенно доверчивых музейных хранителей, которые порой составляют экспликации прямо-таки анекдотического характера. В Государственной Третьяковской галерее хранится любопытный портрет, поименованный «Неизвестным в треуголке». Годы создания — начало 1770-х. Он был представлен на выставке картин Федора Рокотова, проходившей в Третьяковской галерее в 2016 году. В сопроводительном тексте говорилось о том, что юноша написан поверх женского портрета (предположительно Олимпиады Балбековой) и что ее лицо художник оставил без изменений.

Хранители этого любопытного холста никак не могут поверить в то, что в осьмнадцатом столетии дамы и кавалеры с невероятной легкостью меняли пол с помощью костюма, парика и грима, это было в порядке вещей — по крайней мере, среди столичных щеголей и высшего света. Трудно понять, почему исследователи упорно не хотят замечать приятную выпуклость кафтана «неизвестного» в том месте, где обыкновенно находится женская грудь. И еще сложнее объяснить, почему они не берут в расчет существование женских маскарадных костюмов в мужском стиле, женских амазонок, скроенных на мужской лад, аналогичных тем, что носила Екатерина Алексеевна. Они игнорируют красноречивую деталь — треуголку, маленькую и ловкую, какую в те годы носили именно дамы.

Если бы все это приняли во внимание, стало бы понятно, почему Рокотов оставил «неизвестному юноше» женское лицо. Просто не было никакого юноши. Это портрет той же дамы, но в мужском костюме, возможно маскарадном. И если принять версию о Балбековой за правильную, то на портрете Рокотова — именно супруга Струйского, Олимпиада Сергеевна.

А сколько еще было таких проказниц, являвшихся на костюмированные вечера юношами! Месье Пикар, заметливый гувернер князя Александра Куракина, в феврале 1782 года посетил придворный маскарад, о чем сообщал своему подопечному в письме: «Было много публики; многие знатные особы были костюмированы; княгиня Голицына (Galitzin), рожденная Олсуфьева, с женой вице-канцлера были одеты в мужские платья».

Если верить мемуаристам, то и в обыденной жизни было немало дам, рядившихся мужчинами. Татьяна Пассек вспоминала особу, которая по утрам любила форсить в мужском халате и курила чубук. Иван Второв писал о своей самоотверженной сестре, отправившейся вместе с ним в театр, переодевшись в мужское платье. Восхищенный русскими амазонками XVIII века историк Владимир Михневич уверял читателей в том, что «таких смелых живчиков нового поколения можно было встретить тогда всюду», а другой историк Михаил Пыляев утверждал, что «жена надевала мундир мужа и несла за него службу; в шведскую войну полковница Меллин заменила мужа, надев мундир и став перед полками».

В камзолы, кафтаны и кюлоты наряжались и смолянки — девушки, обучавшиеся в Смольном институте благородных девиц. Перед выпуском они устраивали театральные представления, в которых убедительно играли мужские роли в соответствующих костюмах. Императрица Екатерина II была в восторге от сих забав. «Наши девицы играют трагедии и комедии, — сообщала она Вольтеру. — Играющие мужские роли в комедиях наряжаются в длинный фрак, который у нас считается модным… у нас был на этой Масленице прелестный щеголь, оригинальный Blaise и удивительная madame de Croupillac, две восхитительные субретки и avocet Patelin, наконец, очень умный Jasmin» (императрица перечисляет действующие лица комедий. — О. Х.).

Дмитрий Левицкий изобразил как раз одну из таких травести-сценок: Екатерина Хрущева в образе ловеласа-пастуха Колы нежно дотрагивается до подбородка простушки Нинетты в исполнении Екатерины Хованской.

Возможно, что сама государыня подсказывала девушкам, какие сценки выбирать для представлений. Ее любовь к «феатру» была широко известна, как и ее драматические сочинения.

***

Екатерина Великая иногда позволяла себе похулиганить и устраивала увеселения, на которые светская публика должна была являться в костюмах противоположного пола. 10 декабря 1765 года, как сообщает «Камер-фурьерский журнал», государыня сначала «изволила кушать вечернее кушанье», а затем в Картинной зале Екатерининского дворца «вторично изволила забавляться в карты; при чем придворными музыкантами играно на скрипицах, а дамы и кавалеры танцевали контротанец, и некоторые придворные кавалеры для увеселения одеты были в дамское платье».

Уже 25 декабря, в день Рождества, государыня вновь устроила вечер с переодеваниями. В аудиенц-камере собрала дам и фрейлин, а также кавалеров, «при чем некоторые были наряжены в дамское платье». Показательно, что переодеваться заставляли только мужчин — вероятно, они казались Екатерине забавнее дам в кафтанах.

Благодаря запискам Семена Порошина мы знаем фамилии этих травести поневоле и то, какие наряды они в тот вечер носили: «Во время, как все сии увеселения происходили (святочные игры 25 декабря 1765 года. — О. Х.), вышли из внутренних Ее Величества покоев семь дам, которые всех крайне удивили. Нарядились в женское платье: граф Григорий Григорьевич Орлов, камергер граф Александр Сергеевич Строганов, камергер граф Николай Александрович Головин, камергер Петр Богданович Пассек, шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, камер-юнкер Михайло Егорович Баскаков, камер-юнкер князь Андрей Михайлович Белосельский. На всех были кофты, юбки, чепчики. У Белосельского только на голове была косынка, и одет он был прочих похуже, так, как боярские боярыни одеваются; представлял маму, а прочие представляли боярышень под ее смотрением. Как пришли, так посадили их за круглый стол, поставили закусок и подносили пуншу. Много тут шалили, а потом, вставши, плясали».

Но все это кажется милым баловством в сравнении с грандиозным балом, устроенным императрицей 10 ноября 1790 года. Это был апофеоз русской травестии XVIII века. Екатерина лично сочинила сценарий: «Мне пришла очень забавная мысль. Нужно устроить бал, но чтобы общество было меньше и более избранное… После нескольких танцев гофмаршал возьмет за руку великую княгиню, скрипач пойдет перед ними, и он пройдет по всем комнатам до той, которая находится перед театром. В этой зале все занавеси на окнах будут спущены, в особенности те, которые выходят в переднюю, чтобы не видели там происходящего».

О том, что именно государыня приготовила для своих гостей, знал лишь ее верный секретарь и свидетель многих проказ Александр Храповицкий. Он отвечал за организацию действа. Еще в октябре узнал он обо всех галантных сюрпризах, а некоторые подготовил лично. К примеру, по заданию царицы разработал проекты платьев для ничего не ведавших участников маскарада. Храповицкий сообщал: «25 октября. Сказано по секрету (Екатериной II. — О. Х.), что намерены в Эрмитаже сделать сюрприз: переодеть мужчин в женское, а женщин в мужское <…> 29 октября. Поднес рисунки разным платьям для сюрприза: выбраны для удобности в скором переодевании мужской и женский костюм des premieres ministres de l’Egypte» (премьер-министров Египта. — О. Х.).

Уже 31 октября подготовили оба варианта платьев и представили императрице. На следующий день она лично их примерила, похвалила, приказала рассчитать стоимость каждого и подготовить 80 нарядов — по 40 на дам и на кавалеров. Но уже в начале ноября распорядилась сшить еще 14 пар. Пока Храповицкий занимался костюмами, князь Федор Барятинский сочинял проект лавок, которые, по задумке государыни, следовало установить в зале для продажи нарядов.

Это действо было особенным во всем. Обыкновенно приглашенные получали оповещение, в каких костюмах им следует быть, и сами готовили платья. А если великосветская персона находила, что тема и маска не вполне соответствует его желаниям и положению, она могла, к примеру, сказаться совершенно больной и не явиться в маскарад. На сей раз императрица подготовила сюрприз: о том, что придется переодеться в платье противоположного пола, гости узнали только во время бала. И выбора у них уже не было. Екатерина поступила как истинно авторитарный правитель: пригласила гостей и заставила, возможно вопреки их желанию, переодеваться в наряды, да еще и покупать их в кредит прямо на балу. Цена платья была неприлично высокой.

Бал начался вечером 10 ноября. После чинного ужина приглашенные, следуя за императрицей, подошли к дверям залы и прочли распоряжение: «Здесь даровой маскарад, и маскарадные одежды в кредит; по правую руку для дам, по левую для мужчин». Войдя, гости увидели лавки с надписями «Мужское платье» и «Женское платье». Ничего другого им не оставалось, как приобрести «в кредит» и тут же надеть эти костюмы. Роли торговцев исполняли специально приглашенные актеры и актрисы «Комеди Франсез».

Екатерина все-таки проявила толику сочувствия: вместе с Храповицким придумала платья в восточном стиле, скрывавшие недостатки фигуры. Они были впору и женщинам, и мужчинам. Наряды состояли из «белого гарнитура, верх наподобие длинной мантии пунцового гарнитура же с поясом по исподнему платью, а на голову из белого флера челма, с некоторым разделением против дамских». Вместе с костюмами гости приобрели маски и резвились в этих нарядах до половины первого ночи. Разъезжались домой, не переодеваясь. И зрелище это было великолепным.

***

Благодаря Екатерине Великой, травестия стала излюбленной маскарадной забавой и даже больше — актом, официально узаконенным. По личному почину императрицы в России даже появилась целая рота мужественных амазонок, вооруженная и одетая как подобает военным. Этот первый в истории пример массового переодевания русских женщин в военное платье тоже был средством политической пропаганды. Чего только про эту роту не говорили! Что амазонки, все до одной, лихо скакали на буйных жеребцах, что они отменно стреляли из ружей и носили настоящие мундиры, что имели большие аппетитные груди, а капитанша амазонок Елена Сарандова лично в губы целовалась с императором Священной Римской империи…

Всё ложь. Ну или почти всё. После окончания Русской-турецкой войны и присоединения Крыма в 1783 году Екатерина решила устроить гранд-тур по территориям, недавно ставшим российскими. Желала, во-первых, себя показать, чтобы наместники и чиновники, а также безмолвный народ узрели правительницу во всей красе и поняли, что она денно и нощно заботится о своих подданных и держит все под контролем, хоть Петербург и неблизко от сих райских мест.

Во-вторых, Екатерина хотела продемонстрировать завоеванные территории иностранным государям и дипломатам, чтобы те убоялись мощи России, ее исполинских размеров, а также поняли, что местный народ спокоен и весел, славословит государыню и о бунтах не помышляет. «Путешествие в полуденный край России», как современники назвали это предприятие, было настоящим политическим пиаром, автором которого, помимо государыни, был Григорий Потемкин, великий мастер по части рекламных трюков во славу императрицы.

Он работал над сценарием политического тура подобно современному продюсеру — загодя, с целой командой исполнительных чиновников и художников развлекательного жанра. Сценарий писался и переписывался, сотни смет шелестели по кабинетам, Потемкин лично их читал и правил, придумывал дорогие забавы на потеху ненаглядной государыне, на удивление европейским вельможам.

Тогда-то светлейшему князю и пришла идея военной женской роты. По легенде, амазонки, дикие улюлюкающие наездницы, грабившие и убивавшие без сожаления, давшие жизнь воинственным савроматам, населяли Причерноморье, то есть те самые благословенные места, которые теперь оказались под российской короной. Потемкин хорошо знал античную историю и мифологию и наверняка слышал историю о царице амазонок Фалестрис. Покоренная удалью и недюжинной силой Александра Македонского, она прибыла к царю, возжелав иметь от него детей. Себялюбцу Потемкину, безусловно, нравилось, когда его сравнивали с легендарным царственным полководцем. Но и Екатерине II, тонкому знатоку Античности, льстило то, что теперь ее будут сравнивать с легендарной царицей, повелевающей своими верными, мужественными воительницами.

Была и другая причина, почему Потемкин включил амазонскую интерлюдию в свой пропагандистский спектакль. Он считал важным не только показать европейским дипломатам богатство и мощь государства, но и убедить их в тщетности войны с Россией. Ведь есть регулярные войска (их предъявили), есть флот и крепкие матросы (их тоже представили), но есть и женщины, которые по приказу государыни бросят хозяйство, возьмутся за оружие и дадут отпор врагу, будь он француз, турок или сам черт.

Новыми амазонками стали гречанки. Этим светлейший князь хотел намекнуть на то, что у России есть дружественные народы, что греки готовы служить императрице верой и правдой, что восстановление эллинской монархии под протекцией России — не самая фантастическая из идей. А посему новых амазонок нужно было непременно показать обомлевшим европейским дипломатам и государям.

В марте 1787 года премьер-майор Константин Чапони, командир Греческого полка, расквартированного в Балаклаве, получил от Потемкина приказ сформировать роту амазонок к маю, когда императрица со всей своей именитой свитой будет проезжать Балаклаву. Времени почти не оставалось. Что делать? Нужно где-то найти дам, худо-бедно обучить их ружейным приемам, ибо светлейший князь изъявил желание видеть не театральных воительниц на котурнах, а «роту вооруженных женщин». Чапони решил набрать роту из жен и дочерей подчиненных ему греческих солдат и офицеров. Они все-таки не были чужды военной жизни и смогли бы, если потребуется, удержать ружья на плечах.

Встреча императрицы Екатерины II с ротой амазонок 24 мая 1787 г.

Так греческих воительниц представляли художники в XIX в. Коллекция Ольги Хорошиловой

Амазонка в форме образца 1787 г.

Обмундирование было заимствованно у офицеров 2-го батальона Греческого пехотного полка. Рисунок 2-й половины XIX в. Коллекция Ольги Хорошиловой

Командовать ротой назначили Елену Сарандову, супругу капитана Греческого полка. Набрали всего сто дам и приступили к подготовке амазонского «явленья». Придумали даже некую амазонскую форму, состоявшую из «юбок малинового бархата, отороченных золотым галуном и такою же бахрамой, курточек или спенсеров зеленого бархата, также обшитых золотым галуном; головной убор состоял в белых тюрбанах с золотыми блестками и страусовым пером». Это описание вместе с изображением, среди прочих документов, хранятся в деле дворянки Елены Ивановны Шидянской (Сарандовой). На сегодняшний день они — единственные архивные свидетельства, связанные с амазонским проектом Потемкина. И потому всё, что происходило с ним с марта по май 1787 года, — либо сплошь выдумка, либо факты, требующие проверки.

К примеру, амазонская форма. Объяснить выбор таких цветов и отделки несложно. Дамы были женами или родственницами чинов Греческого полка. Нижние чины его второго батальона носили красные куртки с длинными рукавами, темно-зеленые безрукавки-спенсеры и красные шаровары. Унтер-офицеры отличались узкими золотыми галунами по отворотам у пуговиц. Офицеры носили то же обмундирование, но с золотыми шнурками по воротнику, отворотам и швам куртки и спенсера. Цвета и отделка, короткий спенсер — кажется, что Сарандов и Чапони придумали амазонские костюмы на основе формы 2-го батальона. Галуны, описанные Шидянской и отраженные на рисунке, свидетельствовали о том, что большинство новоявленных воительниц происходило из семей офицеров Греческого полка и, возможно, из 2-го батальона.

Тюрбан из белой материи с блестками и страусовым пером указывал на то, что кто-то из авторов амазонского наряда неплохо разбирался в современной моде, ведь подобные головные уборы со схожим плюмажем носили тогда многие щеголихи. Стиль «тюркери» оставался популярным в течение 1780–1790-х годов благодаря, помимо прочего, «военным усилиям» России в Крыму. Похожие тюрбаны из благороднейшей тафты, парчи и газа водружали на свои припудренные парики королева Мария-Антуанетта, великая княгиня Елизавета Алексеевна, герцогиня Орлеанская, графиня Скавронская, а также французская художница Луиза Виже-Лебрен, которая без устали живописала всех этих модниц. Дама на ее портрете 1789 года запечатлена в тюрбане, напоминающем те, что украсили прелестные головки потемкинских амазонок.

Тюрбаны, которые надели амазонки, были в то время в светской моде. Один из вариантов демонстрирует мадам д’Агессо де Фресне.

Деталь портрета кисти Елизаветы Луизы Виже-Лебрен. 1789 г. Национальная галерея искусств (Вашингтон)

Вряд ли Чапони и Сарандов владели тонкостями дамского стиля. Кажется, что такой модный головной убор могла посоветовать именно Елена Сарандова, «капитанша» роты. Впрочем, это лишь предположение, никаких архивных документов пока не найдено, как нет и свидетельств того, что амазонки Потемкина получили оружие. Об этом сообщает только сама «капитанша». Эффектное длинное ружье на рисунке было выполнено с ее слов.

Амазонки с ружьями, да еще и верхом на жеребцах, как потом их стали изображать, наверняка привлекли бы внимание не только обывателей, но и главных участников потемкинского «прожекта» — европейских государей и послов. Но они оказались на редкость невнимательными, зрелище это странным образом не заметили и не оставили о нем ни строчки в письмах и воспоминаниях.

Среди всей этой пестрой и подслеповатой дипломатической кавалькады лишь один австрийский принц де Линь описал увиденное: «Я не видел здесь открытых женских лиц, кроме батальона албанок из небольшой Македонской колонии, расположенной в Балаклаве: 200 прекрасных женщин или девиц, вооруженные ружьями, штыками и пиками, с амазонскими грудями и длинными волосами, изящно перевязанными, вышли нам навстречу, чтобы оказать честь, а не из праздного любопытства».

Невнимание к такому, казалось бы, необычному факту тем более странно, если учесть, что один из путешественников, император Священной Римской империи Иосиф II, побывал в расположении амазонок за день до официального представления роты: он поприветствовал женщин, подошел к капитанше Сарандовой и крепко поцеловал ее в губы. Но об этом нет ни слова в бумагах самого императора. Все известно лишь со слов самой Сарандовой-Шидянской. И уж если император Иосиф II проведал о необычной роте, то на следующий день, то есть 24 мая 1787 года, обмундированных и вооруженных амазонок должны были увидеть (а может, и целовать) прочие именитые путешественники. Но ни слова в письмах и мемуарах, помимо отзыва де Линя. И тому едва ли стоит доверять, ведь в двух посвященных амазонкам строчках он допустил сразу две ошибки — насчитал целых 200 женщин и упомянул некие «амазонские груди», хотя дамы были затянуты в суконные спенсеры.

Дело, возможно, было так. 24 мая Екатерина II в сопровождении императора Иосифа II, князя Потемкина и некоторых других высокопоставленных лиц прибыла в деревню Кадыковка (ныне Кады-Кёй). Там их уже ждал выстроившийся во фронт балаклавский Греческий полк, и, вероятно, возле них поставили амазонок, одетых в зеленые спенсеры и красные юбки. По цвету они почти сливались со вторым батальоном полка. Возможно, вид дам был не слишком бодрым и подтянутым, и потому ни Потемкин, ни Екатерина не стали обращать внимания на своих греческих воительниц, а путешественники не успели распознать в массе одинаково одетых солдат роту амазонок.

После представления роты о ней как-то сразу позабыли. Сарандова, как потом говорила, получила из рук Екатерины II бриллиантовый перстень «ценой в 1800 рублей ассигнациями». Амазонской роте выдали десять тысяч рублей серебром. На том дело и кончилось. Амазонки вновь стали добрыми хозяйками, супругами греческих солдат и офицеров.

«Трофейная» мода Екатерины II

Среди конфликтов, в которых участвовала Россия в XVIII столетии, главными модообразующими были русско-турецкие кампании. Кажется, мы боролись с османами весь век. В 1710 году Петр I начал войну против турок, организовал неуспешный Прутский поход, мы потеряли Азов и территории по реке Орель. Это поражение предрешило исход кампании и стало поводом к новой войне против османов в 1735–1739 годах. В результате русские войска лишь вернули Азов. Черное море оставалось заветной мечтой, и не только для императрицы Анны Иоанновны и Миниха. Екатерина Великая сделала борьбу за выход к Черному морю частью своей политической программы.

В 1768 году началась новая фаза битвы за Причерноморье, главную роль в которой сыграли Петр Румянцев, Александр Суворов, Алексей Орлов и Григорий Спиридов. Блистательные победы русской армии и флота заставили осман сложить оружие и подписать в 1774 году невыгодный для них Кючук-Кайнарджийский мирный договор. Теперь настал черед турок мстить за поражение. В 1787 году они объявили войну России. Кампания ознаменована русскими викториями при Кинбурне (1787), Очакове (1788), у Фокшан и Рымника (1789), у Калиакрии (1791). Кульминацией стала осада и падение крепости Измаил в 1790 году. Ясский мирный договор 1791 года закрепил за Россией Очаков и Крым, а также земли между Южным Бугом и Днестром. Граница между Российской и Османской империями проходила отныне по реке Днестр.

Разумеется, громкие победы не могли не отразиться на моде, всегда столь отзывчивой на военные усилия российских монархов. Показательно, что до начала Русско-турецкой войны 1768–1774 годов отношение к турецкому стилю было скорее негативным: османов воспринимали как потенциальных и притом весьма опасных врагов. Возможно, это обстоятельство привело к тому, что в 1764 году императрица запретила являться на публичные маскарады в турецких и «прочих азиатских платьях». Этот стиль был еще не в чести и в русской моде почти не присутствовал.

Однако во время войны и особенно после ее завершения османские мотивы эдакими военнопленными начали проникать в светскую моду. Русские щеголи, надевая костюмы и аксессуары в турецком вкусе, чувствовали себя победителями, примеряющими трофеи.

В 1770 году Алексей Орлов преподнес Екатерине II изящный подарок — веер в ознаменование Чесменской баталии. Ныне он хранится в Эрмитаже. В рокайльной рамке, увитой нежнейшими цветками, два корабля — турецкий и русский, изображенные почти борт в борт. Русские явно одерживают победу, хотя и они, и османы изображены до комичности условно. Веселые путти по обеим сторонам шлют нашим морякам розочки и поцелуи. Таким запечатлел сражение художник Козлов, а ювелир Адор придумал оправу с греческими доспехами в медальонах.

Тогда же появились костюмы в османском вкусе. К примеру, платье de musulmane, приобретенное за 300 рублей у французского маршана Лебера, встречается в описи приданого великой княгини Елизаветы Алексеевны за 1793 год.

В 1780-е и особенно в 1790-е годы стали необычайно популярны головные уборы в виде тюрбанов, которыми щеголихи дополняли свои псевдотурецкие наряды. Носили их и представители семьи Романовых. В счетах великой княгини Марии Федоровны (будущей императрицы) упоминается пуф «а-ля султан, обшитый крепом и красивым шелковым кружевом», созданный знаменитой парижской модисткой и портной Розой Бертен. Скорее всего, он имел форму чалмы. Плюмажи, украшавшие подобные головные уборы, назывались сультан.

Среди близких императрице вельмож самым ярым и ярким поклонником османского стиля был, пожалуй, светлейший князь Григорий Потемкин. Он считал османский стиль своим завоеванием. Светлейший князь в роскошном азиатском халате на меху, лежа в гостиной, уставленной прелестными восточными мебелями и безделушками, ощущал себя Марсом среди военных трофеев. И зело впечатлял этим гостей. «Когда, бывало, видишь его небрежно лежащего на софе, с распущенными волосами, в халате или шубе, в шальварах, с туфлями на босу ногу, с открытой шеей, то невольно воображаешь себя перед каким-нибудь турецким или персидским пашою», — сообщал Луи-Филипп Сегюр.

В «трофейном» турецком стиле оформлялись покои русской знати. Декораторы и архитекторы корпели над книгами и гравюрами, чтобы перевести сухие описания и скупые штрихи на богатый язык русской роскоши. В 1777 году одну из внутренних комнат Екатерины II переделали в «турецкие покои», о чем в сентябре того же года сообщил «Камер-фурьерский журнал». Турецкую комнату создали и в Гатчинском дворце Григория Орлова. Османскими гостиными и кабинетами восторгались гости светлейшего князя Потемкина, в том числе графиня Головина. «Вечерние собрания у князя Потемкина становились все чаще. Волшебная азиатская роскошь доходила до крайней степени, — отмечала Варвара Головина. — Те дни, когда не было бала, общество проводило вечера в диванной гостиной. Мебель была покрыта турецкой розовой материей, вытканной серебром, на полу был разостлан такой же ковер с золотом. На роскошном столе стояла филиграновая курительница, распространявшая аравийские благоухания. Нам разносили чай нескольких сортов. Князь носил почти всегда кафтан, обшитый соболем… у княгини было платье, очень похожее на одежду султанской фаворитки: недоставало только шаровар».

В 1775 году подписание мирного договора с Портой отметили в имении генерал-фельдмаршала Румянцева в селе Троицком, получившем второе почетное имя Кайнарджи. В парке построили миниатюрную деревянную копию одной из крепостей, взятых Румянцевым во время кампании. Но самыми эффектными архитектурными памятниками победам русской армии стали Чесменский дворец и Чесменская церковь.

В 1774–1775 годах чередой пронеслись балы в османском вкусе. В 1775-м на нескольких «Турецких кадрилях» Екатерина II присутствовала в турецком платье. В июне того же года в Петербурге Шляхетный кадетский корпус организовал грандиозный праздник в честь победы над Портой. На площади возвели амфитеатр и в центре поставили триумфальную колонну «в 50 футов вышины, украшенную сверху статуей богини Славы, окруженной знаменами и значками, отнятыми у турок». Великолепный фейерверк и роскошный ужин в лучших «викториальных» традициях завершили это действо.

Впрочем, даже оно не затмило того феерического празднества, который устроил еще во время русско-турецкой кампании богач и балагур Лев Нарышкин. Он поспешил польстить Екатерине II раньше всех и за два года до окончания войны восславил гений матушки-императрицы, бившей турок и на суше, и на море.

Русско-турецкая кампания 1787–1791 годов проходила на территории Молдавии. Там же подписали Ясский мирный договор, после чего некоторые местные господари переселились в Россию, где получили большие земельные наделы. Логично, что в 1790-е годы молдавские мотивы наполнили русскую моду. Не последнюю роль в этом играла семья Григория III Гика, господаря, задушенного по приказу османского великого визиря. Его вдова и дочери по приглашению Екатерины II приехали в Петербург, одна из них стала фрейлиной. Их облик и костюмы восхищали столичную аристократию и, вероятно, вызвали подражания.

О том, как именно выглядели их «молдавские» наряды, можно судить по портрету Зои Гики, выполненному Александром Рослиным. На ней головной убор, напоминающий тюрбан и украшенный розами, белое шелковое платье, шитое серебром, и меховой жакет без рукавов. Известно, что Зоя Гика продолжала носить национальный костюм даже при дворе императрицы Екатерины II.

Под очарование восточномолдавского стиля попала и сама государыня, которая применяла национальные мотивы в политических и дипломатических целях. Свое расположение молдавским господарям она показывала нарядами с мягкими молдавскими нотами. Увлечения императрицы — закон для щеголих. Они также обзавелись псевдомолдавскими безрукавками и головными уборами. И даже французские по происхождению платья-шмиз стали называть молдавскими. «В 1793 году, — писала Екатерина Авдеева в статье „Старинная русская одежда“, — были в моде платья, которые назывались молдаванскими; воротник и рукава убирались блондами, при этом пояс из широких лент завязывали назади бантом» (Авдеева Е. А. Старинная русская одежда. Изменения в ней и моды нового времени // Отечественные записки. Т. 58, 1853. С. 184).

***

Во время русско-турецких кампаний возникали разговоры о «греческом проекте» Екатерины II. Его цель — освободить греков из-под османского владычества и создать некую новую Византию, официально независимую, но послушную воле российской императрицы. Проект остался на бумаге и в легендах, однако греческие образы, культура и костюмы гармонично вплелись в пестрое полотно русской военно-светской моды. Французские неоклассические платья, что появились в гардеробах императрицы и первостепенных столичных модниц, называли греческими. Они упоминаются в 1771 году, в самый разгар Русско-турецкой войны. Тогда Екатерина II явилась в маскарад в греческом платье и этим вдохновила Антония Палладоклиса, эллинского переводчика и стихоплета, на оду, в которой он восславил победы императрицы и сравнил ее облачение с одеждами Александра Македонского и его матери.

Греческие платья оставались излюбленными маскарадными нарядами, пока был актуален «греческий проект» и Россия все еще воевала с Турцией. В 1791 году, после победоносного окончания кампании, Григорий Потемкин устроил баснословный по масштабам и роскоши «викториальный» маскарад в Таврическом дворце. «Каждый платья делал от себя, — сообщал Тимофей Кирьяк. — Кавалеры одеты были в испанскую одежду, а дамы в греческую. У дам как чалмы, так и платья богато вышиты золотом; пояса и ожерелья блистали драгоценными каменьями» (Кирьяк Т. П. Потемкинский праздник 1791 года // Русский архив. 1867. С. 691).

Этот костюмированный бал состоялся в апреле, а летом 1791 года греческое платье превратилось в парадное. 2 июня императрица Екатерина присутствовала в нем на литургии и за обеденным столом, а 24 июня обедала в обществе цесаревича и кавалеров. В 1793 году «Камер-фурьерский журнал» сообщает, что греческие платья носят и фрейлины: «4 апреля. По собрании в Эрмитажном зале… находились фрейлины в греческом платье».

С 1793 года количество упоминаний этих нарядов в «Камер-фурьерских журналах» растет. Их надевали в основном на маскарады, литургии, небольшие «комнатные» балы в Зимнем. В траурные дни императрица и фрейлины носили черные греческие платья. И даже во время торжеств, когда дамы являлись ко двору в придворных русских нарядах, императрица выбирала греческое платье.

Нелишне упомянуть и о том, что мода на цыганские хоры появилась в России также благодаря войнам с османами. Первых сладкоголосых певцов выписал из Молдавии в Москву граф Алексей Орлов. Произошло это в 1774 году, после окончания Русско-турецкой войны.

***

Как только закончилась война с Портой, в Европе вновь заговорили о «польском вопросе». В мае 1791 года Четырехлетний сейм принял конституцию, ограничившую власть короля. В Польше началось патриотическое движение под началом Тадеуша Костюшко. Консервативная шляхта обратилась за помощью к Екатерине II, и она отправила в Польшу войска. В бесславном походе отличился Александр Суворов — организовал стремительный штурм Праги (предместье Варшавы) и предрешил успешный исход борьбы с инсургентами. Речь Посполитую еще раз грубо разделили.

В России полагалось восхвалять этот поход и его главного героя Александра Суворова, ставшего фельдмаршалом. Мода, послушная императорской воле, отозвалась патриотическими новинками — чепцами «Варшавский» и «Суворов». Вероятно, именно их бросали в воздух во время встречи победителей. В 1795 году модный журнал сообщал: «Варшавский чепец теперь весьма многие дамы носят. Тулья его делается из сложенного разными складками атласа, который бывает цветом белый, алый или фиолетовый. Опушка делается из узких атласных лент, положенных мелкими складками, как цветом обыкновенно бывают зеленые, наподобие лаврового венка, но часто и палевого цвета. Спереди и сзади банты такого же цвета».

О том, как выглядел чепец «Суворов» (Souvarove), тоже узнаём из прессы: «Цветом бледно-красный. Правая оного сторона подкалывается, нижний край опушается черными перьями, которые также наискось около тульи обвиваются».

Справедливости ради добавлю, что не во всякое время мода потакала монаршим желаниям и не всегда была квасной патриоткой. К примеру, в 1791–1792 годах смелые щеголихи обзавелись красными шапками, скопированными с колпаков парижских революционеров-санкюлотов. Для одних они были милой забавой, другие дамы, просвещенные в политике, выказывали колпаками свою поддержку революции. Реакция не заставила себя долго ждать: шапки объявили якобинскими, а дам — «опасными якобинками». В октябре 1792 года Николай Бантыш-Каменский, свидетель этого женского демарша, сообщал князю Александру Куракину: «В субботу призваны были к градоначальнику все marchandesses de modes (торговки модными товарами. — О. Х.), и наистрожайше, именем Самой (Екатерины II. — О. Х.), запрещена оных продажа, и вчера в Клобе ни на ком не видно оной было».

А чтобы впредь аристократкам неповадно было форсить в революционных вещицах, императрица распорядилась, чтобы каждая приезжающая ко двору дама носила черное траурное платье по казненному Людовику XVI. В середине марта 1793 года траур сняли, но и всплесков якобинской моды в Петербурге уже не наблюдалось.

Русский костюм реагировал даже на события, не имевшие к России отношения. В 1778 году, в разгар Войны за независимость Соединенных Штатов Америки, произошел бой между английской и французской эскадрами. В нем отличились фрегат Belle Poule и его капитан Шадо де ла Клошетри, давший дерзкий отпор британцам. Вести о победе донеслись до Версаля, и куаферы стали мастерить один за другим пуфы, названные Belle Poule: на высоком парике из шерсти яка они устанавливали уменьшенную копию фрегата. Это была сенсация. Модницы Европы и Америки вмиг обзавелись похожими конструкциями. В 1779 году их изображения появились на страницах русского журнала «Модное ежемесячное сочинение». Вероятно, тогда же в Петербурге были опробованы и первые образцы «бель пуллей».

Один из вариантов пуфа «бель пулль» под названием «Независимость, или Триумф свободы».

Франция, начало 1790-х гг.

Русский стиль как пропаганда

Императрица Екатерина II понимала политическую и военную силу народного костюма. Ее немецкое происхождение, путь, которым она завоевала трон, ее внешняя политика объясняют похвальную верность русскому стилю. Он был одним из способов воздействия на общество. Впервые Екатерина прибегла к нему во время коронационных празднеств, на уличном трехдневном маскараде «Торжествующая Минерва», устроенном в начале 1763 года в Москве.

Действо должен был понять даже простой люд, поэтому участниками картин стали шуты, скоморохи, зазывалы, чумаки с балалайками, а сами картины срежиссировали в жанре народных комедий и балаганов. Екатерина наблюдала за происходящим из окон дома Бецкого. На ней было алое бархатное платье в народном вкусе, унизанное крупным жемчугом.

Обращение к национальному стилю тогда, в 1763 году, было важно царице по нескольким причинам. Во-первых, она знала, что аристократы и простые русские солдаты не одобряли нововведения Петра III. Екатерина понимала, что простой люд может невзлюбить и ее — именно за прусское происхождение. Поэтому сразу же после коронации устроила русское празднество и принимала в нем участие, одетая в стилизованный народный костюм. Показная любовь ко всему отечественному должна была подкупить публику.

Другой причиной обращения императрицы к народным мотивам была попытка оправдать организованный ею государственный переворот. Немка, русская душою, свергла русского императора, пруссака до мозга костей. Вступив на трон, она выказывала свою любовь ко всему русскому. В пику свергнутому супругу она демонстрировала преданность православию и отправилась в паломничество в Троицкий монастырь практически сразу после коронации.

Новую вспышку интереса к русскому костюму спровоцировала начавшаяся в 1768 году Русско-турецкая война. Элементы народного стиля были необходимы императрице, чтобы превратиться в символ Отечества. Внешняя угроза стала катализатором «русификации» облика императрицы, а громкие победы над турками добавили в формирующийся стиль османские и восточноевропейские «трофейные» ноты.

Доказательство того, что именно война спровоцировала появление нового русско-славянского костюма Екатерины, содержится в «Камер-фурьерских журналах» за 1770 год. В день празднования Пасхи, 4 апреля, «императрица соизволила быть в Славянском платье». До этого дня его упоминания не встречаются, значит, наряд был только что сшит, возможно, к Пасхе.

Екатерина, начавшая уже осознавать, что костюм — это действенное информационное и пропагандистское средство, надела упомянутый туалет отнюдь не забавы ради. Была весна 1770 года. Больше года длилась Русско-турецкая война. Компания 1769 года прошла относительно успешно: в начале сентября взята крепость Хотин, граф Панин совершал набеги на Бендеры, войска генерал-майора Медема отлично работали на Кубани и Кавказе. «Славных викторий» императрица ожидала в 1770 году. Следовало очистить Молдавию и Валахию от османских войск, взять Бендеры. Большие надежды Екатерина возлагала на флот, который должен был помочь греческому восстанию и продвигаться к Дарданеллам. И она, безусловно, верила в полководческий гений Петра Румянцева.

Военные действия шли в основном на территории, где жили славянские народы, потому-то императрица сделала выбор в пользу славянского платья. Само его название говорит о том, что оно могло представлять некую смесь разнообразных восточноевропейских стилей. Надев его, Екатерина становилась репрезентантом этих народов, их покровительницей, заступницей. Костюм как бы визуализировал политическую и военную программу царицы, главными целями которой были те исконно славянские территории, которые пока оставались под властью османов.

Показательно, что в то же самое время Екатерина II распорядилась изготовить так называемую портретную серию медалей с изображениями русских князей и царей — от Рюрика до себя самой. Этот проект, безусловно, говорил о политических амбициях императрицы. Она хотела, чтобы отныне ее сравнивали не с Петром Великим, а с основателем древнерусского государства Рюриком.

Эта любопытная серия, в которой каждый правитель представлен в одеждах своего времени, говорит также об интересе государыни к истории Руси и древнерусскому костюму. В 1770 году, когда работа над портретными медалями шла полным ходом, Екатерина появилась в славянском платье. И это также свидетельствовало о ее неподдельном интересе к древнерусской культуре, которой она вдохновлялась, придумывая свой наряд.

Но как именно он выглядел? Думаю, ответ следует искать на аверсе медали с чеканным портретом княгини Ольги. Округлое лицо, мягкие черты, двойной подбородок, чуть заметная улыбка — все в нем напоминает Екатерину II. Если учесть, что славянское платье появилось почти одновременно с медалью, возможно, оно было скопировано с этого портрета княгини.

Летом 1770 года русские войска одержали целую серию блистательных побед: 17 июня при Рябой Могиле, 8 июля — при Ларге, 21 июля — при Кагуле. 19 августа корпус князя Репнина взял крепость Килию, 16 сентября граф Панин овладел Бендерами. Екатерине было чем гордиться, и в сентябре 1770 года она надела русское платье. «Камер-фурьерский журнал» упоминает его впервые 20 сентября, в день празднования дня рождения ее сына, цесаревича Павла Петровича.

Екатерине II, безусловно, понравился этот наряд, и в нем она появлялась регулярно. 22 сентября была в русском платье на балу во время празднования коронования. В нем же с 28 по 30 июня 1771 года принимала участие в различных торжествах, возможно, под влиянием известия о взятии двумя неделями ранее турецкого Перекопа.

С 1770-го по весну 1773-го года русское платье носила только царица, прочие дамы были в робронах (модных платьях французского кроя). Возможно, Екатерина, как и ее предшественница, императрица Елизавета Петровна, любила выделяться экзотическим нарядом из толпы вельмож, но, быть может, хотела вначале испробовать на себе этот вариант патриотического парадного облачения, прежде чем ввести его в качестве обязательного при дворе.

Русское платье еще не было регламентировано, его крой, цвет и отделка подчинялись воле и прихотям императрицы и отчасти совпадали с европейскими тенденциями светской моды. Общим для всех его вариантов была двухслойность: нижняя часть (обычно светлых оттенков) представляла собой глухое неширокое в юбке платье с длинными рукавами (иногда со сборками), верхняя часть, так называемый «молдаван», — распашное без рукавов, из цветного материала и с отделкой галунами, вышивкой, иногда мехом.

Этот наряд описан во многих мемуарах. Адриан Грибовский сообщал: «Гостиная одежда: другой чепец белый с белыми лентами; верхнее платье молдаван, по большей части лилового цвета, и нижнее белое гродетуровое». Граф Иоахим Штернберг запомнил царицу в следующем варианте: «Русский костюм, состоящий из длинного платья, которое прямо с груди сбегает к ногам; на этой юбке рукава, собранные у кисти в бесчисленные мелкие складки; к плечу эти складки делаются шире и крупнее, почему рукав и кажется очень широким. На юбку надевается верхнее платье без рукавов; оно висит свободно, несколько напоминая собою пудер-мантель. Благодаря тому, что две части одежды делаются обыкновенно из двух гармонирующих цветов, некрасивый покрой платья не бросается в глаза». Уильям Кокс увидел государыню «в русском наряде: светло-зеленом шелковом платье с коротким шлейфом и в корсаже из золотой парчи, с длинными рукавами. Головной убор весь унизан бриллиантами». Луи-Филипп Сегюр утверждал, что императрица «носила широкие платья с пышными рукавами, напоминавшими старинный русский наряд». Существовало и особое траурное белое русское платье, которое упоминается в «Камер-фурьерском журнале» 1779 года.

В своей патриотической модной придумке Екатерина с удовольствием позировала художникам — Иоганну Лампи, Федору Рокотову, Александру Рослину, Дмитрию Левицкому. Хотела, чтобы в этом наряде ее видели все: придворные, иностранные послы и дипломаты, простой люд. Русское платье стало новым жанром военно-политической пропаганды.

Название наряда и крой отсылали к русскому костюму, но не народному, а боярскому, эпохи царя Алексея Михайловича. Этим Екатерина решала сразу две задачи: демонстрировала не только уважение к народным традициям, русской истории, но и свою близость допетровским Романовым. Последнее особенно важно, ведь Екатерина пыталась всеми способами доказать легитимность своего пребывания на троне и оправдать совершенный «во благо» государственный переворот. Яркая визуальная связь с Романовыми через общность костюма и аксессуаров могла сыграть ей на руку.

Екатерина в русском платье становилась репрезентантом всей нации и одновременно камуфлировала свое немецкое происхождение. А для пущей убедительности в 1790-е годы взяла за правило приветствовать и прощаться с гостями, отвешивая русские поклоны. «Когда представление окончилось, — сообщал граф Валентин Эстергази в письме 1791 года, — мы подали руки дамам и прошли в залу, где императрица откланялась нам по-русски (как кланяются мужчины или, скорее, монахи)». «Государыня выходила в тронную залу, — писал историк Михаил Пыляев, — со всей своей свитой. Здесь государыня, вошедши в залу, отдавала по-мужски три поклона: один направо, другой налево и третий к середине». Замечу, в этом жесте также просматривается влияние травестийного опыта молодых лет императрицы.

Думается, что Русско-турецкая кампания не только стала причиной появления этого наряда, но и подсказала некоторые его элементы. Во-первых, сложно не заметить его близость восточным одеяниям, в особенности османскому женскому кафтану XVII века. Аналогичные костюмы были распространены в XVI–XVIII веках в Восточной Европе, часть которой находилась под властью Порты, а некоторые земли продолжали оставаться в составе империи во время Русско-турецкой кампании. Неслучаен и выбор названия для верхнего распашного платья — «молдаван». Императрица могла бы его называть и кафтаном на турецкий манер, и жупаном — на манер польский. Но ей хотелось, чтобы каждая деталь была связана с политическими и военными событиями, в которых участвовала Россия. В 1768–1774 годах на территории Молдавии и соседней Валахии развернулись главные военные действия, и потому название верхнего платья было актуальным: пока войска Румянцева и Суворова били турок в Молдавии, государыня носила турецко-славянский «молдаван».

Русское платье Екатерины в 1770-е годы можно было воспринимать и как своего рода военный план на ближайшее будущее. Восточноевропейские и турецкие ноты — это словно бы пункты наступлений русской армии: из Молдавии и Валахии вглубь, в расположение осман. Несмотря на то что эти территории остались под властью турок, по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года Россия получила право «защиты и покровительства» православных в дунайских княжествах.

Императрица Екатерина в кокошнике и русском платье с элементами восточноевропейского стиля становилась гарантом этого покровительства, превращалась в заступницу всех славян, в «Мать Отечества». Ее действительно так именовали. Более того, мастер Карл Леберехт в 1779 году создал медаль в честь Екатерины II. На аверсе поместил погрудный обращенный влево портрет государыни в русском платье и кокошнике, а сверху — ее титул: «Мать Отечества».

Есть и еще одна, исключительно бытовая причина, почему императрице так полюбилось русское платье. В 1770-е годы она располнела, и наряды с утягивающими лифами ей не шли. Пришлось изменить фасон мундирных платьев, сделать их свободнее. Теперь верхнее и нижнее платья не слишком сковывали движения, длинный распашной «молдаван» скрадывал недостатки фигуры и даже сообщал царице живописную монументальность.

Украшения, которыми императрица столь щедро дополнила русское облачение, не давали разглядеть возрастные признаки. Это подметил граф Иоахим Штернберг: «Следы глубокой старости скрываются от глаз искусно придуманным и блестящим нарядом. На голове старинный убор со множеством драгоценных камней; такие же роскошные украшения ниспадают с шеи на грудь; бриллианты, рубины, смарагды и другие камни необыкновенной величины вывешены как бы на показ». Об этом же писал и Луи-Филипп Сегюр: «Чтобы скрыть свою полноту, которою наделило ее все истребляющее время, она носила широкие платья с пышными рукавами, напоминавшими старинный русский наряд. Белизна и блеск кожи служили ей украшением, которое она долго сохраняла».

Первые упоминания о русском платье великих княгинь относятся к 1773 году. 30 августа «Камер-фурьерский журнал» сообщал, что ее высочество Мария Федоровна (супруга Павла Петровича) в день праздника кавалеров ордена Святого Александра Невского носила русское платье. Через два года этот костюм надели и придворные дамы. К примеру, 10 октября 1775 года они были в русских платьях во время встречи с турецким послом.

Екатерина, безусловно, хотела, чтобы эти наряды увидели европейцы. Она пыталась «реабилитировать» русский народ, о чем упомянула в письме Вольтеру в 1770 году: «Наша нация вообще с самыми счастливыми наклонностями… Когда более узна́ют эту нацию, то в Европе уничтожится много заблуждений и предубеждений, существующих на счет русских».

В 1782 году императрица решила регламентировать русские придворные платья. 6 ноября появилось соответствующее постановление «О назначении, в какие праздники какое платье носить особам обоего пола, имеющим приезд ко двору»:

«1. Дамам в большие праздники дозволяется носить платье из Московских золотых или серебряных парчей с шитьем или без шитья с накладками или без накладок, наблюдая что касается ширины шитья тож самое, как сказано о накладках.

2. В прочие праздничные и другие дни могут они употреблять всякие шелковые материи с шитьем или с накладками, с таким же наблюдением, в рассуждении ширины накладок.

<…>

5. В рассуждении времен года наблюдать только два из оных, а именно: с 1 сентября по 1 мая носить дамам бархаты, атласы, гродетуры и тому подобные материи, с 1 мая по 1 сентября тафты и другие летом употребляемые материи».

Впрочем, даже после введения регламента знатные дамы по своему вкусу выбирали и отделку, и цвета нарядов. В придворную форму эти платья превратил много позже император Николай I.

Русское придворное платье проникло в отечественную светскую моду примерно через 15 лет после своего появления в гардеробе государыни. В периодике 1790-х годов, частных письмах и заказах портным можно найти множество тому свидетельств. Журнал «Магазин» писал: «Для балов в торжественные дни и для выездов в знатные почтенные домы, носят дамы: Русские платья из объерей (муаровых тканей с золотым или серебряным узором), двойных тафт и из разных, как английских, так и французских материй, шитые шелками, или каменьями, с юпками одинаковой материи, или другого цвету; рукава бывают одинакового цвета с юпкой; пояса носят по корсету, шитые шелками или каменьями, по приличию платья».

Граф Эстергази, посетивший Россию в 1791 году, был поражен не только придворными русскими платьями, но и обилием дорогих костюмов в древнерусском стиле на театральной сцене. Специально к его приезду Екатерина II подготовила дипломатический сюрприз — постановку оперы «Начальное управление Олега», либретто которой сочинила сама. Действие, хоть и происходило во времена незапамятные, отвечало современной политической ситуации и было пропагандистским пунктом «греческого проекта» государыни.

Эстергази отметил качество постановки и порадовался костюмам: «Трудно представить что-либо прекраснее этого зрелища, особливо относительно одежд. Декорации хотя и хороши, но в Париже могли бы найтись несравненно лучше. Что до одежд, то они превосходят всякое вероятие: это золото и серебро, и верность времени соблюдена в них со всею точностью. Уверяют, что постановка стоила страшных денег».

Именно в 1790-е годы русские платья, царственные, красивые, дорогие и немного экстравагантные, стали хорошо известны в Европе. Одна из самых именитых французских портних, министр моды Роза Бертен наловчилась шить их специально для великой княгини Марии Федоровны. В заказах на ее имя перечислены более 20 разнообразных вариантов.

Иностранные принцессы, прибывавшие ко двору Екатерины II, должны были готовить заранее или заказывать в столице русские платья, ставшие уже обязательными. К примеру, принцесса Луиза, будущая императрица Елизавета Алексеевна, сшила его в Петербурге. Об этом в «Записках» сообщает Варвара Головина: «На третий день после нашего приезда (в 1792 году. — О. Х.) весь день был посвящен уборке наших волос по моде двора и примерке русского платья: мы должны были быть представлены великому князю-отцу и великой княгине».

Щедрость великих княгинь, заказывавших наряды у самых дорогих французских портних, укрепившиеся за полвека политические позиции России в Европе, высокий авторитет императрицы Екатерины II и неподдельный интерес публики к ее государству сделали русский стиль, в том числе платья, важным элементом европейской светской моды. У парижских портных можно было, например, заказать маскарадные robe a la russe («платья в русском стиле») и повседневные наряды a la Czarine («в стиле царицы»).

Французский «Журнал новых французских и английских мод» сообщал: «На улице Салль-о-Конт открывается магазин женской одежды под началом госпожи кутюрье. В нем можно будет найти одежду разнообразных жанров. Среди прочего, платья a la Czarine и амазонки a la Moscovite» (в стиле москвички. — О. Х.). В марте 1788 года в том же издании поместили изображение этого платья с его описанием: «Россия — это последняя страна, которую посещает мода. И там она непременно носит платье a la Czarine. Это платье делается из светло-зеленого сатина и украшено стоячим воротничком из двухслойного разрезного газа, как и манжеты. На голове — бонне a la Czarine из белого газа с мушками из золота. Он представляет собой обыкновенный ток».

Декларация о военно-политических намерениях

В 1787 году художник Михаил Шибанов написал портрет Екатерины II в дорожном костюме. Его хорошо знали и много копировали в России и Европе. Императрица изображена в необычном наряде с русскими и восточноевропейскими мотивами. В нем она отправилась в знаменательную пропагандистскую поездку по югу России и Крыму, которой придумали особое название — «Путешествие в полуденный край». Это было талантливо придуманное, срежиссированное и неплохо сыгранное политическое представление. Государыня пригласила в гранд-тур европейских дипломатов, а также императора Священной Римской империи Иосифа II. В его лице она желала обрести надежного союзника в будущей схватке с османами.

В дороге Екатерина множество раз меняла платья. Попутчики видели императрицу и в самом простом капоте и чепце, и в златопарчовом парадном облачении. Но это путешествие до сих пор ассоциируется именно с портретом Шибанова и дорожным костюмом. Коль скоро императрица никогда и ничего не делала и не надевала просто так, за этим нарядом (и желанием быть в нем запечатленной) стоит нечто большее, чем просто любовь к восточноевропейской экзотике и удобным практичным вещам.

На портрете она одета в суконный красного цвета кафтан на меху, расшитый бранденбургами с кистями, с двумя рядами пуговиц по борту и по рукавам. На голове — высокая соболья шапка с красным шлыком, ниспадающим на левую сторону. Репрезентативное назначение кафтана подчеркивали звезды орденов Святого Андрея Первозванного, Святого Георгия и Святого Владимира.

Сложно не заметить сходство этого яркого длинного кафтана с польскими и венгерскими одеждами: красный цвет, бранденбурги, широко скроенный верх рукавов. Он напоминает красные эффектные жупаны польской шляхты XVII века. Восточноевропейский колорит усиливает меховая шапка — светская версия высокого мехового колпака со шлыком, популярного головного убора различных восточноевропейских народностей в XVII–XVIII веках. Он имел множество форм и названий. Весьма похожие колпаки носили и запорожские казаки.

Относившаяся с большим вниманием к гардеробу, отлично разбиравшаяся в смысловых нюансах костюма, императрица неслучайно выбрала этот дорожный ансамбль. Он был ее декларацией о военно-политических намерениях. Соболий колпак со шлыком, так напоминающий казачьи головные уборы, говорил о расположении Екатерины II к запорожцам, оставшимся на территории России и выказавшим желание служить ей. Именно в 1787 году во время путешествия было официально объявлено о намерении восстановить казачество и создать новое формирование. Оно получило название «Войско верных запорожцев» и хорошо себя проявило во время Русско-турецкой войны, начавшейся после завершения путешествия в августе 1787 года.

Но и кафтан, похожий на польский жупан, тоже был декларацией о намерениях, пусть более отдаленного времени. Екатерина еще не говорила напрямую о новом разделе Польши, хотя в 1787 году там активизировалась партия патриотов, настроенная против России и поддержанная Пруссией. Императрица словно бы намекала, что с такой же легкостью, как она надевает стилизованный кафтан, она овладеет и Речью Посполитой. Спустя пять лет, в 1792 году, Россия начала военные действия и в следующем году подписала с Пруссией конвенцию о новом разделе Польши, получив белорусские земли, восточную часть Полесья, Подолье и Волынь.

Логично, что эту костюмную декларацию о намерениях 1787 года государыня поспешила зафиксировать на портрете, который потом множество раз копировали живописцы, миниатюристы, граверы. Некоторые из повторов оказались за границей — императрица щедро одаривала европейских дипломатов и государей миниатюрами, списанными с оригинала Шибанова.

Наряд тиражировали не только художники, но и портные. Аналогичные кафтаны и колпаки со шлыком предлагали щеголихам русские журналы моды с начала 1790-х годов. «Околе 1795 года, — пишет Екатерина Авдеева, — были в моде венгерки, то есть шубы с лифом и небольшим теплым воротником. Она застегивалась пуговицами, а иногда шнурами; с этими шубами надевали шапочку, называемой также венгерской, которая была с небольшим собольим или куньим околышем, а тулья у нее колпаком, который загибался на сторону; на конце висела золотая или шелковая кисть».

Екатерина II была не только хитроумным правителем. Она первой среди российских самодержцев осознала военную и политическую силу костюма и создала особый язык моды, которым выражала надежду на новые победы русской армии, высказывала свои патриотические чувства и умела припугнуть европейских государей, формально сохраняя благоразумное молчание.

КОСТЮМЫ И МОДА В ЖИЗНИ ПЕТРА ЧАЙКОВСКОГО

Петр Ильич Чайковский.

Фотоателье «А. Пазетти», Санкт-Петербург. Начало января 1890 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Мы сидели в уютном петербургском кафе, я и мой парижский кузен, удачливый ловец антикварных жемчужин. Было уже поздно, и город привычно и устало менял декорации, готовясь представить зрителям старинный спектакль в сценографии пушкинских белых ночей. Обновленное серебристое сфумато перламутровых сумерек развязало парижанину язык. Он говорил без умолку. Жонглировал цитатами из русских классиков, приправляя их впечатляющими цифрами бидов и эстимейтов.

Разговор предсказуемо перешел на Чайковского. Его фотопортреты, украшенные нервной вязью гениального пера, водились в коллекции ловца жемчужин. Парижанин посетовал: автографы композитора бесценны, но снимки его неинтересны, однообразны. Он ведь почти не снимался, фотографических аппаратов избегал. Носил всегда один и тот же костюм и, в отличие от Пушкина, записного денди, модой не интересовался и щеголем не был. Звучало как приговор.

Спор не всегда приводит к истине, но рождает любопытство. Я робко напомнила парижанину байку о композиторе, как он появился в Москве в монументальной шубе, всех ею насмешив. И современники, кажется, удивлялись неожиданной его трансформации из послушного чиновника в лохматого профессора с бородой народовольца. И, по-моему, где-то кто-то писал о парижской элегантности Чайковского, его неизлечимой страсти к покупкам…

Кузен остался глух к зыбким доводам. Но это было неважно. Мне захотелось выяснить, как именно кудлатый русский композитор преобразился в светского «элегантэна» с налетом грассирующего французского стиля, какие костюмы носил и как влиял на облик и манеры обожавших его современников.

«Стеклянный мальчик» в модном серебре

Чайковский много фотографировался. Известно 130 снимков, включая один, недавно попавший в мою коллекцию из раздерганного архива Николая Нолле. Первая фотография маленького Пети была сделана в Санкт-Петербурге осенью 1848 года.

Осень сорок восьмого — неуютная, грязно-серая, простуженная, всхлипывающая дождями и мокрым снегом. Задувает ветер с Балтики, зыблется, клокочет Нева. Ее воды — оттенка солдатской шинели. В Петербурге все имеет этот оттенок: дома, брусчатка, одежда, люди. И даже лицо императора Николая I нездорового серозного оттенка — он только что отправил армию усмирить венгерских повстанцев. Он болен, он ищет измену. Петербургская осень сорок восьмого была оттенка тюремной робы.

После милого Воткинска и багряной, вечно лгущей Москвы Петербург показался каменным острогом. Уныние Чайковских быстро рассеяли родственники матери, Александры Андреевны. Она родилась здесь, и здесь жила ее французская семья, Ассиеры. Они помогли справиться с подступившей тоской. Отец, Илья Петрович, тоже не считал Петербург чужим. Он учился в Горном кадетском корпусе и позже преподавал в Горном институте. Но, приехав сюда, не понимал, что именно делать, куда теперь податься.

Он покинул любимый, уютный, насиженный Воткинск, где был персоной важной и чтимой, ради новой денежной должности, которую ему обещали в Москве. И ради нее попросился в отставку, получил пенсию и чин генерал-майора (заказал себе тут же серебряные жирные эполеты). Выехал в первопрестольную с семейством. Но его жестоко обманули: один никчемный интриган обвел вокруг пальца и сам занял приготовленный для Ильи Петровича пост. Пришлось ретироваться сюда, в плаксивую осеннюю столицу, чтобы подыскать… Но что? Илья Петрович, от рождения энергичный, веселого нрава, пытался не унывать. В Петербурге есть сослуживцы в чинах — авось помогут, авось обустроится. Нужно подождать. Отставной генерал-майор строчил письма, слал один за другим рапорты, испрашивал аудиенции у вельмож, надеялся.

Этой смутной плаксивой осенью семья Чайковских поселилась на Васильевском острове, близ Биржи, в недавно построенном доме купца Меняева. Злая ирония судьбы — само это место, Стрелка. Меж двух рек, двух дорог, оно словно бы напоминало генералу о его неопределенном безрадостном положении. Чайковский находился на распутье и не знал, какую дорогу выбрать: ждать ли, податься ли восвояси…

Но ждали. И зажили почти счастливо. Принимали радушно гостей, кормили досыта пирогами, селянкой, кулебяками. Александра Андреевна была хозяйкой хлебосольной. Дети послушны, смиренны. Петра и старшего брата Николая родители отдали в ноябре в пансион Шмеллинга на Васильевском острове. Учили их — чему-нибудь да как-нибудь. Но и такое учение давалось непросто. Мальчикам было невыносимо скучно: подъем ранним утром (за окнами кромешная темень, холод), в 8 часов — первый урок. Лишь в пять дети возвращались домой. И так каждый будний день. А еще домашняя работа, занятия Пети с пианистом, господином Филипповым. Заботливая мама жаловалась в письме: мол, дети уж не те, Николай совсем бледный, исхудал, и Пьер тоже.

Их баловали — возили в театры, в оперу и на балет. Маленькому Пете делалось мучительно сладко от музыки, ее стройных звуков, которые пронзали память, тревожили, изматывали, не давали заснуть. От учебы и музыки он тогда сделался болезненно нервным. «Задеть его мог каждый пустяк, это был стеклянный ребенок», — сетовала Фанни Дюрбах, воткинская няня. Он мог разбиться в любой момент. От шутливого упрека рыдал. Много капризничал, бывали даже припадки. Приходилось вызывать доктора, поить микстурами, давать пилюли. За него боялись, им дорожили. Папа называл Пьера «жемчужиной семьи». Очень его любил.

В Воткинске Илья Петрович узнал о забавном техническом трюке — светописи. Солнце будто бы само пишет образ на посеребренных пластинах. То есть, как растолковывали журналы (а технические журналы Илья Петрович выписывал регулярно и зачитывал до дыр), есть будто бы такая камера, вроде обскуры. В нее загружают кассету с пластиной, обработанной парами йода, открывают объектив и ждут, пока солнце сделает свою волшебную работу. Объектив закрывают, пластину проявляют, то есть обрабатывают парами ртути. И светописный образ готов — на пластине остается портрет модели, но в зеркальном, перевернутом отражении. Хитро, остроумно, ишь.

Осенью сорок восьмого в Петербурге любитель технических трюков Илья Петрович Чайковский решил сам узнать, что есть светопись. Его столичные знакомцы дружно обсуждали модную придумку француза Дагера и спорили, какое из местных дагеротипных ателье лучше. Кто-то любил братьев Цвернеров на фешенебельном Невском проспекте, другие захаживали к Венингеру на 4-ю линию Васильевского острова. Ему называли сложные заморские фамилии волшебников по части света. И все дружно хвастались результатами — вертели в руках пластинки, словно зеркальца, в золоченых рамках, в кожаных коробочках. Но увидеть образы можно было только под правильным углом — когда поймаешь на поверхность луч солнца. Хитро.

Итак, решено. Они всей семьей отправились сниматься в ателье. Пришли, разоблачились, прихорошились перед зеркалами. «Светописец» по требованию Ильи Петровича послушно показал аппараты, растолковал технологию. Провел в комнату-студию под стеклянный фонарь. В ней ежедневно по многу раз случалось волшебство — солнце писало образы на посеребренных пластинах.

Фотограф терпеливо рассадил шумное семейство. Объяснил, что нужно делать, а чего делать нельзя (к примеру, шевелиться и моргать). Затем срежиссировал мизансцену, аккуратно поправил одежду, переложил руки, развернул лица, сфокусировал взгляд каждого на предметах, рассеянных по мастерской. Притаился за аппаратом, под черной материей. Внимание: секунда, две, три, пять. Готово. Облегченный выдох. И снова веселый семейный гул.

Через несколько дней Илья Петрович с удовольствием рассматривал изящно оформленный дагеротип. Прищурившись, вертел пластинку, искал правильный ракурс, ловил утреннее солнце на серебро. Подвижный солнечный зайчик забе́гал по лицу, разбудил ленивую генеральскую улыбку. Группа вышла в самом деле недурно. И он в ней — истинный pater familias (хотя в жизни им управляла супруга). Теперь Илья Петрович тоже был в авангарде столичной технической моды. Остался доволен экспериментом, хотя пришлось заплатить целых десять рублей — снимки групп стоили дорого.

Этот дагеротип исчез. Остался альбуминовый отпечаток, сделанный с него позже, возможно, в шестидесятые — семидесятые годы XIX столетия. В Дом-музей Чайковского его передала правнучатая племянница композитора. Говорят, это единственный экземпляр. Снимок этот хорошо известен и множество раз опубликован. Большое и относительно счастливое семейство послушно позирует для вечности. Справа — pater familias Илья Петрович Чайковский. Вторая слева — супруга Александра Андреевна. Будущий композитор стоит слева от матери. Он принял красивую, романтичную позу, сложив руки на груди, по-взрослому.

Восьмилетний Петя одет по возрасту — в длинную, до колен, рубашку из фланели или шерсти, перетянутую кушаком. Мода 1840-х годов все еще увлекалась британским романтизмом, и стиль «балморал» с его «плэдами», килтами и пестрой шотландской клеткой все еще считали très chic. Чайковские не роскошествовали, и, возможно, вещи старших донашивали младшие. (Впрочем, такая традиция существовала даже в семье Романовых.) Эта рубашка, вероятно, перешла к Пете от старшего брата, симпатяги и франта Николая, одетого на фотографии уже по-юношески — в жилет, бархатную курточку и панталоны.

До сих пор автора дагеротипа «называют неустановленным». Но светописных ателье тогда в Петербурге было немного. И на его альбуминовой копии есть говорящие детали — драпировка, студийная мебель…

В конце 1840-х в столице работали девять мастеров. Самыми престижными и дорогими были ателье Иосифа Венингера и братьев Цвернеров — у них снимались великие князья, высшие сановники, перекормленные царскими щедротами пышные генералы и золотая молодежь. Хорошо знали и двух Карлов — Даутендея и Бергамаско. Их особенно любили актеры, писатели, творческая интеллигенция. В Доме духовного ведомства располагалось ателье Эдуарда Борхардта. На Малой Морской улице работал Вильгельм Шенфельд. В заведениях Кулиша и Маркевича снимались мещане и небогатое столичное дворянство: цены были самые низкие по Петербургу, и качество, конечно, тоже. В ателье Петра Альберса приходили поглазеть на аттракцион — камеру-обскуру и дагеротипные виды городов.

Генеральских средств Илье Петровичу вполне хватало на дорогие светописные изыски. Он мог посетить Венингера, Цвернеров, Даутендея, Бергамаско, Борхардта и Шенфельда. Венингер держал ателье на 4-й линии Васильевского острова, неподалеку от дома Чайковских. Однако семейства редко выбирали студии по их местоположению, они оценивали стоимость, качество и следовали, конечно, советам друзей. Куда же могли отправиться Чайковские?

Не так давно я участвовала в масштабном проекте музейно-выставочного центра «Росфото» — «Дагеротип в России», задачей которого было выявить и описать все светописные отпечатки, хранящиеся в отечественных музеях и частных собраниях. Атрибутировать их было не всегда просто: не на всех сохранились марки ателье, бумажные этикетки, надписи. В таком случае определить автора помогал запечатленный на снимке реквизит: драпировки, скатерти на столах, мебель, вазочки, книги, другие предметы, которыми мастера оживляли композицию.

Чем дороже ателье, тем изысканнее антураж. Драпировка и мебель на снимке Чайковских самые что ни на есть простые. Нехитрая занавесь на втором плане (без кистей и бахромы, как у Венингера или Цвернеров) делит композицию на две зоны — светлую слева и темную справа. Никаких картин, резных этажерок, книжных шкафов, пышных турецких ковров. Илья Петрович сидит на черном лакированном стуле. Кресло Александры Андреевны видно лучше, заметны плетеная резная спинка и подлокотник. Уже кое-что.

Мне нужно было сопоставить эти детали с теми, которые присутствуют на снимках упомянутых петербургских ателье. Работа техническая, не слишком интересная, но она дала важный результат. Такие драпировка и кресло были в арсенале только одного мастера — Вильгельма Шенфельда. Кресло отлично видно на семейном снимке Майковых, хранящемся в ИРЛИ РАН. И даже расположение фигур схожее: Евгения Петровна Майкова сидит слева, а справа — ее сын Валериан, вполоборота к ней, почти так же, как Анна Андреевна и Илья Петрович Чайковские. По правую руку от Майковой — ее младший сын Леня. Фотограф поставил его почти так же, как Петю Чайковского, — со скрещенными руками, опирающимися о подлокотник кресла. В центре композиции Николай Майков, поэт, глава семьи. В случае с Чайковскими композицию завершают дети — Зинаида и Николай.

Петр Чайковский с семьей.

Отпечаток с дагеротипа 1848 г. (ателье В. Шенфельда)

Цены у Шенфельда не кусались, но и не были низкими. Снимок одной персоны стоил от 3 до 6 рублей серебром. Семейные группы обходились в 8–10 рублей, вполне по карману отставному генерал-майору. Ателье находилось в доме Вельциной на Малой Морской. В 1844 году мастер объявил о том, что построил специальный стеклянный фонарь «для снятия групп посредством дагеротипа». Он без устали творил «светопись» — с десяти утра до пяти вечера, о чем сообщал в газетных объявлениях. И в них же отдельной строкой значилось: «Господин Шенфельд ручается за совершенное сходство изготовляемых им портретов».

В погоне за клиентами фотограф не только постепенно снижал цены на услуги, но и периодически «изыскивал новые технические способы» получения снимка лучшего качества. Вероятно, поэтому Илья Петрович, любитель техники, отправился с семейством к Шенфельду.

«Чижик-пыжик»

После недолгого обучения в пансионе Шмеллинга Петр поступил в Императорское училище правоведения. Основанное в 1835 году по распоряжению и на личные средства принца Петра Ольденбургского, оно призвано было «готовить благородное юношество на службу по судебной части». В конце XIX века его считали престижным, сродни Александровскому лицею. Но в 1850-е годы преподавательский состав оставлял желать лучшего, и в списках воспитанников почти не было громких родовитых фамилий.

Всё здесь Пете казалось чужим, казенным, холодным. Училище жило по законам арифметики. Кто понимал и принимал их, тому воздавалось сторицей, того возводили в степень положительную. В табелях одно отличие слагалось с другим и равнялось поощрению. Старание, умноженное прилежанием, отмечали золотыми петлицами на рукавах мундира. Так повелось еще в 1840-е годы. Лучших награждали тремя петлицами на рукаве и назначали «старшими в классе», что равнялось вице-фельдфебелю в кадетских корпусах. Помощниками их были «подстаршие», отмеченные одной петлицей на каждом рукаве мундира.

За провинности, спор с учителем, бег по коридору, неопрятный вид, порочащее поведение, отлынивание от учебы строго наказывали — возводили в степень отрицательную. А самых нерадивых арифметически «делили на нуль», обнуляли — отчисляли из училища.

Арифметика была всюду. Расписание — как пример со многими действиями. 6 утра — подъем. 6:15 — умывание. 6:30 — молитва. 6:45 — утренний чай с розанчиком. 7:00 — начало занятий, 21:00 — окончание занятий, отбой. Итог — горькое уныние.

Чайковскому было невыразимо тоскливо в этой арифметике. Все по часам. Все расчерчено по линейке. Ровные ряды черных парт, ровные ряды сидящих воспитанников, их ровно стриженные затылки, одинаковые, беспрекословные. Части равны целому. Части держали равнение налево, стройными рядами под барабан шагали по учебному плацу.

По распоряжению императора все первостепенные учебные заведения следовало превратить в полувоенные: Европа бредила революцией, император Николай Павлович с серым нездоровым лицом бредил заговором. Учебные заведения велено муштровать — чтобы ни один, чтобы никогда… Правоведов превращали в солдат. Солдаты зубрили шагистику, постигали юриспруденцию на брусчатке, звонко вышагивали законы — грудь навыкат, ногу вперед, носок тяни, ать.

И наказания тоже были армейскими. Директор училища Языков, бывший рижский полицмейстер, сущая держиморда, устраивал публичные порки: стягивал воспитаннику штаны, впечатывал его в скамью и жестоко сек перед всем классом. Красный, пыхтящий, с глазами навыкате, совершенно сумасшедший Языков бегал по коридорам, рыскал по нужникам, искал всюду провинности. Придумал себе даже замшевые мерзкие сапожки без каблуков, чтобы его поступь не слышали ученики, чтобы застать негодяев врасплох. Он всегда и всюду пресекал «якобинство» — так именовал грызение ногтей, курение в туалетах, случайно брошенную шутку. И даже в детских прыжках на прогулках директору мнилось опасное свободомыслие. Разрешено только шагом, только маршем, только под барабан.

Сродни Языкову был инспектор Рутенберг, прозванный учениками Шпиц-рутенбергом. Шпицрутены — гибкие прутья для порки. Шпиц-рутенберг тоже любил пороть, знал в этом толк. Он обожал армейский шик: носил огромные скрипучие ботфорты и шагал в них так, что колесико шпор звучно царапало пол.

К счастью для Петра, к середине пятидесятых самодуров в училище поубавилось. Появились даже либералы — преподаватели мягкие и непривычно дружелюбные. Среди них — Иван Алопеус, воспитатель класса, в котором учился Чайковский. Позже он стал инспектором — сменил Рутенберга, которого в гневе хватил удар.

В училище легонько повеяло свободой. Правоведов учили танцевать, развивали музыкальный слух. На деньги принца Ольденбургского устроили музыкальный уголок. Воспитатели даже мирились с опасной любовью подопечных к театральным искусствам. «Чижики» (так прозвали горожане воспитанников училища) регулярно упархивали на балет и в оперу. Особенно любили голосистых итальянцев, ливших со сцены сладчайшие арии Россини и Беллини. Некоторые сделались истыми балетоманами. Чайковский тоже полюбил прелестные па и, если верить его брату Модесту, в старшем классе умел достойно оценить баллоны и твердость носка танцовщиц. И снились ему тогда не петлицы отличника, а муаровые крылья и полные ножки балетных сильфид.

Легкое дуновение свободы, впрочем, не изменило арифметики жизни. Ее законам подчинялось даже платье учеников. Крой, цвет, детали, нашивки слагались в полувоенное обмундирование и строго соответствовали возрасту и положению воспитанника в классной табели о рангах.

Первая форма Чайковского была арифметикой элементарной. Куртка темно-зеленая со светло-зеленой выпушкой по борту, плюс отложной беленький воротничок, плюс девять золоченых пуговиц с «сенатским чеканом» (столп закона под короной), плюс серые панталоны (зимой — суконные, летом — нанковые). Все вместе равно обмундированию приготовительного класса училища.

Окончив его, Петр перешел в младший, 7-й класс Основного отделения. Арифметика усложнилась. Теперь Чайковский носил два вида формы. Классная: темно-зеленая (почти черная) куртка с зеленым воротником и золотыми пуговицами, нанковые панталоны, суконный галстук, фуражка со светло-зеленым околышем и темно-зеленая шинель. Парадная форма: мундир со светло-зеленым воротником, темно-зеленые панталоны, золоченые пуговицы. Одна серебряная петлица на воротнике означала младший курс Основного отделения.

Когда Петр терпеливо дотянул лямку до старшего курса, он надел новую форму — полукафтан с золотыми петлицами вместо серебряных, темно-зеленые панталоны и черную треуголку с золотой петлицей. Воспитанники 1-го (выпускного) класса форсили шпагами пехотного образца и называли себя офицерами. Но остряки прозвали их «чижиками-пыжиками» — из-за их зеленых мундиров, золотых пуговиц и карикатурной спеси.

В старших классах Чайковский учился аккуратно, но без желания. Зубрил законы, сидел за книгами лишь потому, что так надо. Он был истинной амебой, воспитанник старшего класса Чайковский. Незаметный, неслышный, никакой. Кое-что знал, кое-что удавалось. Получал средние оценки, имел средний балл за поведение. И даже, к вящему удовольствию родни, сумел получить золотую петлицу на рукав мундира, то есть был произведен в «подстаршие». На этом его восхождение по табели о рангах закончилось.

Чайковский хулиганил, хоть и незаметно. Украдкой курил в нужнике — среди старшеклассников это считалось модным. И пристрастился к табаку настолько, что не смог уже бросить. Остался заядлым искушенным курильщиком. Когда училище посещала какая-нибудь сановная особа, он стоял в строю и кричал вместе с другими «дурак» вместо «ура». Однажды, разрезвившись, забряцал на пианино польку, одноклассники не удержались, затанцевали, начался гвалт, прибежал учитель месье Берар и жестко отчитал. Бывало, Чайковский таскал украдкой книжки из училищной библиотеки и, понятно, не возвращал. Вообще, слыл в классе неряхой, грыз ногти, не чистил платья, терял пуговицы, то есть являл собой совершеннейшего «якобинца», в понимании директора Языкова. Но, к счастью, был тихоней. Провинностей его почти никто не замечал.

Чайковский закончил училище правоведения тринадцатым в классе по успеваемости. И отправился в фотоателье увековечить себя в выпускном платье. Чайковский на снимках выглядит истинным «чижиком-пыжиком» — непривычно вычищенным, опрятным, с зализанным пробором. Форма на нем казенная, а не сшитая на заказ. В то время среди правоведов хорошим тоном считалось носить училищное платье, подобранное по размеру в цейхгаузе. Тех, кто щеголял «от портного», зло высмеивали, иногда били. Мундир Чайковского расстегнут. Такую «якобинскую» вольность он мог себе позволить только в ателье. В училище любые отступления от регламента жестоко карались. Светло-зеленый с черной выпушкой воротник украшен золотыми петлицами старшего класса. Можно также различить одну петлицу «подстаршего» на обшлаге мундира. Впрочем, должность свою Петр не понимал и петлицами не гордился, потому и не стал их выставлять перед зорким объективом фотографа, как делали одноклассники.

Откровенно ненавидя плац-парадные красоты, он не захотел демонстрировать и другой изящный аксессуар — пехотную шпагу, которую получил, перейдя в 1-й выпускной класс. Ее скромный эфес едва различим в темно-кофейной мути старинного снимка.

Но была одна деталь в форме, которую Петр любил и которой гордился, — фетровая треуголка с золотой петлицей. Он красиво положил ее на колено, она прекрасно видна. Модест Чайковский, окончивший училище вслед за своим старшим братом, говорил, что шляпа эта была окружена «ореолом великосветскости». Правоведы ее обожали, она символизировала их корпоративный дух. И даже те, кто остался в революционной России и послушно ждал голодной смерти, обменивали на кусок хлеба всё: мундиры, эполеты, ордена, драгоценные книги, но не продавали треуголку. Она погибала вместе со своим хозяином.

Двойная жизнь

«Чижики-пыжики» выпархивали из стен alma mater без пяти минут чиновниками. Согласно арифметическим законам училища их разделяли на разряды по чинам. Первые (сугубые отличники и хорошисты) становились титулярными советниками. Второй разряд равнялся коллежскому секретарю. Неучи третьего и четвертого разрядов покидали учебное заведение пристыженными губернскими секретарями.

Выпускники должны были прослужить в министерстве юстиции шесть лет. Целых шесть долгих, тоскливых бумагомарательных лет. Тихоня Чайковский, конечно, спорить не стал ни с правилами, ни с родителями, мечтавшими (за сына) о скорейшем получении повышения, об Анне в петлицу и Станиславе на шею. Он понуро отправился представляться господину Хвостову, начальнику первого распорядительного отделения департамента юстиции. Там, на Малой Садовой, теперь было его место службы.

Что он запомнил? Да, пожалуй, ничего. Кто его запомнил? Да, пожалуй, никто. Титулярный советник Чайковский сделался гоголевским невидимкой. Работал вполруки и вполглаза. Цепкая его память ничего от этих лет не сохранила. Были, кажется, какие-то бумаги, что-то нужно было принести на подпись начальству, что-то переписать. Переписывать ему нравилось, он даже брал работу на дом, скрипел по ночам пером и попискивал от удовольствия. Пальцы будто сами выводили канцелярские загогулины, глаз отдыхал, голова прояснялась, и в эти минуты вдохновенного переписывания он думал о другом, об итальянской опере, музицировании, которое получалось все лучше, и о новых милых сердцу знакомцах, юрких, напомаженных, в облегающих клетчатых брючках…

Каждый день Петр Ильич семенил из кабинета в кабинет, перекладывал бумажки из одной вечной кипы в другую. Изящно кланялся начальнику и даже, кажется, немного краснел — побаивался чиновных лиц. Но конфуза его никто не замечал. И его самого тоже. Невидимка Чайковский тихонько поднимался по табели о рангах. Через полгода его вводят в штат и назначают младшим помощником столоначальника. Через три месяца он уже старший помощник. Но врожденная неряшливость, необоримая рассеянность, искреннее безразличие к службе не дали «выбиться в люди».

Петр Чайковский в модной куртке с шелковым галстуком-бабочкой.

Начало 1860-х гг.

Его должны были сделать чиновником особых поручений, но им стал другой — поживее, попроворнее. В списках представлений к наградам фамилия его не значилась. Чайковский не понимал, отчего это, что в нем не так. Но Хвостову и прочим начальникам было что ему ответить: в службе не рачителен, расхоложен, опасно задумчив, иногда забывает кланяться директорам департаментов. И к тому же он бумагоедлив! Сие никуда не годится.

Петр Ильич действительно ел бумагу, пока все вокруг ее старательно марали. Однажды случилось непоправимое. Его вызвал директор департамента и распорядился отнести куда-то какой-то документ, Чайковский с трудом запомнил место и адрес. И вот он семенит с важной, подписанной лично директором бумагой и неожиданно (как приятно!) встречает знакомца, тоже чиновника. Разговорились, идут веселятся. Чайковский смеется, что-то пожевывает. За беседой и не заметил, как добрался до нужного адреса. Нашел тот самый кабинет и уж готов был войти, но спохватился: бумаги-то нет, бумага пропала. В руках остался обглоданный клочок — остальное он тщательно пережевал вместе с подписью директора. Пришлось возвращаться, объяснять, выдумывать. Было ужасно стыдно. Впрочем, привычки своей Петр Ильич не оставил. И даже когда сделался знаменит, продолжал грызть — программки, билетики, афиши концертов. Его брат Модест говорил, что в архиве композитора почти не осталось нетронутых им листов.

Чайковский тихо служил, его тихо обходили, он тихо роптал. Все эти смутные беспамятные канцелярские часы он проводил в форменном платье, которое не любил. Что же он носил в департаменте? Одежду, в общем, неприглядную. Первые полгода, пока служил вне штата, — однобортный сюртук с отложным воротником без шитья и золочеными пуговицами «сенатского чекана». Когда его назначили младшим помощником столоначальника, заказал форменный двубортный сюртук с отложным воротником без шитья и такого же цвета панталоны. Мышь, да и только.

Снимков Чайковского в этом платье нет. И быть не могло, потому что форму он ненавидел. И та курточка, в которой позирует на известном снимке и которую исследователи упрямо именуют мундиром, не имеет к чиновничьей форме никакого отношения. Это всего лишь юношеский модный вестон с шелковым галстуком-бабочкой, широкие концы которой украшены узкими пересеченными полосами и романтичным горошком. На всех без исключения фотографиях начала 1860-х годов Петр Ильич в цивильном платье. И это платье — свидетельство его двойной жизни.

Ведь был не только унылый департамент, был и столичный светский мир, куда он так стремился попасть. Его проводником стал друг любезный Алексей Апухтин, с которым Петр Ильич близко сошелся в училище правоведения. Это был уже весьма известный поэт, питомец мод, большого света друг. Ему покровительствовали великие князья и первостепенные столичные аристократы.

Апухтин знал себе цену и обладал особого рода снобизмом, сродни английскому. Говорил через губу, умел кланяться десятками способов, да так, чтобы поклонами своими выразить собеседнику свое отношение. Он умел льстить и сладко заискивал перед нужными людьми. Обожал лиц титулованных, принадлежавших к элегантным кругам. Всех остальных зло высмеивал и больно жалил. У расхоложенного мягкотелого пиита было железное сердце. Но Чайковский — из незнатной семьи, сынок отставного генерала, милый и без явных талантов — пришелся утомленному снобу по душе. Они стали не разлей вода. Всюду вместе — на звонких вечерах и званых обедах, на пикниках, ночных вечеринках, в театрах и на променадах, непременно под руку, мило любезничали. Вместе хулиганили.

Однажды, заключив с приятелями пари, пробрались на квартиру итальянской певицы Эммы Лагруа. Солистка в тот вечер была не в голосе, выступление отменила и красиво лежала на диване, безразлично перелистывая письма страстных поклонников. Но вот прибегает горничная: там, на пороге, стоят какие-то русские господа, не хотят уходить, требуют певицу. Лагруа поднялась, вышла — видит двух неотесанных молодцов в шелковых косоворотках и сюртуках. Смотрят на нее исподлобья, громко окают, чего-то хотят. Оказалось, они богатые купцы, приехали из Орла ради нее и очень просят (по-русски, насупившись), чтобы она «немедля им спела». Иначе не уйдут, простоят «здеся до утра». Лагруа расхохоталась, пригласила в гостиную. Села за рояль и вполголоса спела Casta diva. Апухтин и Чайковский ликовали — маскарад удался на славу. Они отлично провели с певицей вечер и выиграли пари, оставив приятелей с носом.

Чайковский, мягкий, застенчивый, неуверенный, подражал Апухтину. Копировал его манеры, стиль речи, перенимал каламбуры, сыпал в хорошем обществе его шуточками. Он неплохо изъяснялся на итальянском, французском и приятно удивлял прусских пижонов своим куртуазным картавым немецким.

Подобно Апухтину, он с нежной байронической тоской описывал прекрасных незнакомок, в которых легко влюблялся, ведь франт должен быть непременно влюблен и непременно кем-то эпистолярно обожаем.

Он делился с сестрой Александрой милыми секретами сердца: в прошлом году две Вареньки лили по нему жемчужные слезы, и это, конечно, так льстит его самолюбию. А вот совсем недавно познакомился с мадам Гернгросс и «влюбился немножко в ее старшую дочку». И как странно, ее зовут Софи — девушки с этим именем непременно влюбляются в молодого Петра Ильича: Софи Киреева, Софи Боборыкина, Софи Гернгросс. И он, в подражание Апухтину, сочинил об этом четверостишие (ведь щеголи должны же писать любовные стихи):

Сегодня я за чашкой кофе

Мечтал о тех, по ком вздыхал,

И поневоле имя Софья

Четыре раза сосчитал.

У любезного Апухтина он научился, между прочим, искусству «нехождения». Тогда петербургские фаты всюду разъезжали на извозчиках, даже если им нужно было всего лишь пересечь улицу. И Чайковский нанимал дорогих ватных лихачей, приветствовал знакомых не иначе, как из экипажа, и расплачивался с извозчиками не глядя, большими купюрами и сдачи не требовал. Но все же иногда он ходил: «в модные часы» совершал променад по Невскому проспекту, где собирались все записные петербургские денди. Его замечали, улыбались, приветствовали, и «сниманиям шляп не было конца». И не было конца тратам.

Он бросал деньги на ветер, хотя их было немного — роскошествовать не позволяло жалованье. Вместе с Апухтиным, окруженный стайкой никчемных вертлявых любезников, они шли в рестораны — «Доминик», «Донон», «Палкин». Самым любимым, однако, был «Шотан». Там веселились от души — сносная еда, пунш, музыка. Иногда импровизировали: переодевались барышнями-балеринами, передразнивали этуалей. По чьему-то доносу в самый разгар празднества в «Шотан» нагрянула полиция. Был громкий скандал, и участники посиделок, по ироничному замечанию Модеста Чайковского, «были обесславлены на весь город под названием бугров», то есть гомосексуалов. Некоторым даже пришлось навсегда покинуть столицу.

Но, кажется, этот конфуз не слишком повлиял на образ жизни двух приятелей. Апухтин продолжал просвещать Чайковского по части светских манер и костюма. Выпорхнув из училища, тот ничего, кроме формы, носить не умел. И бонтонный пиит снисходительно, без снобизма, объяснял, что сейчас почитается en vogue (в моде), а что уже dépassé (вышло из моды), как сочетать сюртук с панталонами, какой галстук выбрать. Объяснял и показывал свои безупречные костюмы, цилиндры, тросточки, булавки, шатлены. Приводил любезного друга в восторг. Чайковский хотел быть таким же. Он зазубривал законы фатовства, выучивал мажорные гаммы высокого стиля. Апухтинские сюртуки и галстуки казались ему прекраснейшей музыкой.

В 1860–1861 годах он — новообращенный модник, петербургский «фэшионабль», ведет жизнь столичного светского льва. Следит за костюмными новинками, подмечает нюансы, не забывая написать о них сестре Александре: «Татьяна Ивановна платья носит на манер камелий, без кринолина, с бесконечным шлейфом». Камелии — дамы легкого поведения. В то время именно они определяли тенденции моды.

Чайковский отправляется в красивое путешествие по Европе со своим патроном Василием Писаревым. Берлин, Гамбург, Антверпен, Лондон, Париж… В Париж влюбился сразу и на всю жизнь. Здесь он пижонил на славу: бегал по модным лавкам, забавлялся народными балаганчиками, посещал театры, совершал променады по уютным вечерним бульварам, нашел какого-то мальчонку по имени Фредерик, «большой красоты», тут же одел его с ног до головы, потащил сниматься в ателье. И скандально шумно рассорился с Писаревым. О точных причинах в письмах не сообщал, но сестре признался, что его патрон — «подлая личность». Из Парижа Чайковский умчал прямиком в Петербург.

Герман Ларош, приятель Чайковского по консерватории, любуясь его очаровательными и одновременно холодными манерами, привлекательным гладким лицом, отмечал, что платье его «несколько небрежное, дорогого портного, но не совсем новое». Именно Ларошу, а не Апухтину Чайковский жаловался в сердцах, что не может сделаться «вполне светским человеком».

Причиной этому были скудные финансы. Титулярный советник министерства юстиции получал каких-то 50 рублей. Петр Ильич, к счастью, жил у отца, имел «даровые квартиру, стол и платье». То есть мог свободно распоряжаться своим, пусть даже небольшим, жалованьем. Но этих 50 рублей не хватало на холостые вечеринки, с дорогим шампанским и картинными цыганами, на театры, танцы, щегольской гардероб и драгоценные аксессуары. Костюм, сшитый у портного, стоил от 20 до 40 рублей, за пару брюк приходилось отдавать 15–20 рублей. Серьезная сумма для бедного чиновника.

Петр Ильич пускался во все тяжкие, лишь бы только оставаться манерным модником. К середине шестидесятых наделал долгов. Один петербургский портной, Марбрие, услугами которого Чайковский пользовался, угрожал даже подать в суд, заточить в долговую тюрьму. Но, к счастью, родители помогли расплатиться. Петр Ильич тогда часто брал взаймы у друзей, столь же непринужденно, как Хлестаков. В письмах, им адресованных, просил прислать 40, а лучше 50 рублей. И не забывал прибавить по-дружески: «Засим лобызаю тебя и даю поджопника».

Он признавался старшей сестре Александре (в те годы она была его поверенной, он часто изливал ей душу в письмах), что уже задолжал крупную сумму — портному 200 рублей, 100 рублей Бурнашеву, 50 рублей Апухтину… Но ведь это, в сущности, так прелестно (переходил на мажорную тональность), когда карман не слишком пуст, и на душе от этого так весело. «Когда у меня есть деньги, — подытоживал свою исповедь, — я их всегда жертвую на удовольствие. Это подло, это глупо». Но это было необоримо.

Чайковский продолжал тратить на моду. Носил темные однобортные вестоны, визитки из тонкой шерсти и сюртуки, панталоны, слегка мешковатые по французской моде того времени, а также шелковые бабочки и пластроны с едва заметными галстучными булавками. Ларош упоминает, что он пользовался услугами «дорогого портного», однако другие современники композитора, к примеру Маслов, утверждали, что, «будучи беден, он не мог элегантно одеваться». Это заметно на некоторых фотопортретах.

В начале шестидесятых другой страстью Чайковского, которую разделял с ним и Апухтин, была «картомания». Так называли увлечение фотоснимками cartes de visite — размером с визитку. Придумал их именитый парижский мастер Андре Адольф-Эжен Дисдери в 1854 году. И уже через несколько лет о дивных карточках толковал весь модный Петербург. Технологию быстро освоили столичные фотографы: обзавелись необходимыми многолинзовыми камерами и стали приглашать бомонд в свои ателье. За один сеанс можно было сделать до 12 портретов в разных костюмах. Понятно, что первыми оценили парижскую новинку щеголи с богатыми гардеробами.

В моду вошли небольшие аккуратные альбомчики, в которые собирали эти карточки. С ними любили сниматься в ателье, их брали с собой в путешествие. Они хранились в каждом уважаемом семействе, и стало принято, приходя в гости, оставлять фотовизитку с бисерным автографом и пожеланиями всего наилучшего на обороте.

Апухтин тоже был «картоманом». Фотографировался много, в хороших студиях, в каком-нибудь эдаком костюме, приняв утомленную позу, как должно известному русскому поэту. Карточки свои щедро раздаривал поклонницам и сиятельным покровителям. Чайковский от друга не отставал. Взяв денег в долг, катил на извозчике в ателье и там, превозмогая врожденную стеснительность, позировал для вечности.

Петр Ильич выбирал не самые дорогие, но именитые мастерские. Фон был скуп, реквизит беден (резная балюстрада, гнутый стул, неизбежная драпировка в углу), но качество превосходное, что, бесспорно, ценили петербургские «картоманы». В 1860 году Чайковский заглянул в ателье Германа Штейнберга на Малую Миллионную, 12. Вероятно, мастер сделал несколько отпечатков. Но известен лишь этот: Петр Ильич в полный рост опирается на бутафорскую балюстраду, в правой руке — цилиндр. Сюртук застегнут по-модному — лишь на верхнюю пуговицу. Он слегка мешковат, в морщинах, кажется слишком тяжелым в сравнении с тонкой фигурой вечно голодного молодого чиновника. Панталоны широки, но так тогда носили, копируя стиль императора Наполеона III.

В начале 1860-х в фотоателье Карла Людвига Кулиша (Невский проспект, 55) была выполнена другая карточка. Петр позирует в знакомой уже куртке с бабочкой, украшенной полосками и горошком.

Петербургский «онагр» Петр Чайковский.

1860 г.

Он посещал и бельгийского фотографа Гуи, державшего мастерскую на Литейном проспекте, в доме 54. На его портретах Петр уже немного другой: исчезла юная слащавость, лицо заметно повзрослело, бабочка из тонкого шелка или газа завязана кое-как, волосы острижены коротко и зачесаны назад. Это уже не тот нежный нарцисс, питомец апухтинских муз, транжира и капризник. Он менялся.

Модная бедность

То, что произошло с Чайковским в конце 1861 года, называют перерождением. Послушный чиновник и светский лев, гнавшийся за проворной модой, неожиданно для всех превратился в прилежного студиоза. Его мучают звуки, его украдкой посещает вдохновение, но он еще так мало умеет, почти ничего не смыслит в теории музыки. Учится фанатично и самозабвенно в классах Русского музыкального общества. В сентябре 1862 года поступает в только что открывшуюся Санкт-Петербургскую консерваторию. Никаких спектаклей и вечеринок, никаких полуночных гудений в кафе и ресторанах, никаких променадов и прогулок в экипажах. Все по́шло, все подло. Все в прошлом.

Чайковский влюбляется в музыку по-настоящему. И ему было смешно и даже немного стыдно вспоминать, как еще совсем недавно он примерялся к витринам модных лавок, приценивался к пошлейшим галстукам и мучился оттого, что не может стать «вполне светским человеком». Весной 1863 года он пишет сестре, что сильно изменился, «совершенно отказался от светских удовольствий и от изящного туалета». Осенью отрастил русую бородку и длинные волосы, которые красиво отбрасывал во время музицирования. Он носил неряшливый серый пиджак и мешковатый черный сюртук, мятые брюки, кое-как завязанную бабочку.

Петр Чайковский, студент Петербургской консерватории.

1865 г.

Слишком просто объяснять новый облик Чайковского его похвальным творческим горением, новой, почти монашеской жизнью. Он никогда не был аскетом и затворником. Увлекшись музыкой, продолжал бывать в обществе, но не в том, салонном и пустом, которое столь пленяло его в юности, а в либеральном, студенческом. В нем было модно не следовать моде, неряшливо носить потертые, бедные вещи, подчеркивая свое полное безразличие к светскому лоску и элегантности. В таком обществе предпочитали стиль вольнодумцев-студентов, либеральных профессоров-славянофилов и косматых народников. Будущий композитор, восприимчивый к внешним влияниям, легко перенял облик, популярный в среде учеников Петербургской консерватории, людей небогатых или откровенно бедных.

Проницательный брат Модест почувствовал в новом ампула Петра желание «обратить на себя внимание». Щегольство, легкое, едва уловимое, всегда было частью натуры композитора.

В тот пореформенный период образ студента-вольнодумца широко обсуждали. «Его типичными чертами, — пояснял Александр Бенуа, — была широкополая мятая шляпа, длинные неопрятные волосы, всклокоченная нечесаная борода, иногда красная рубаха под сюртуком». Екатерина Андреева-Бальмонт запомнила студентов косматыми, нечесаными, небрежно одетыми — «в расстегнутых тужурках, из-под которых видны были их русские рубашки». И они смолили как паровозы. Кстати, Чайковский, пристрастившийся к табаку еще в училище правоведения, тоже много курил.

Новый образ позволял неплохо экономить. Петр Ильич, лишенный поддержки отца (тот потерял в финансовой афере весь свой капитал, а в 1863 году оставил пост директора Технологического института), строго ограничил траты и много работал, давал частные уроки, хотя ненавидел это тоскливое занятие всей душою, ведь ученики редко бывали способными. Гардероб не обновлял — донашивал «собственные обноски прежнего франтовства», по меткому выражению Модеста. Вместо вещей «имел какое-то отрепье» — прохудившиеся кальсоны, шаровары, затертый пиджак, изъеденную молью шинель. И это его отрепье вечерами терпеливо штопала мачеха Лизавета Михайловна. Она его любила, жалела и очень сочувствовала его музыкальному гению.

Петр Ильич изредка, но хулиганил — он был ведь еще очень молод. Весной 1863-го вместе с Германом Ларошем, студентом консерватории, пытался пробиться на премьеру оперы Александра Серова «Юдифь». Билеты стоили дорого. На помощь пришел Василий Кологривов, инспектор консерватории. У него всегда были припасены контрамарки для студиозов. Но для того чтобы их получить, Ларош, Чайковский и компания нарядились оркестрантами — белые сорочки, бабочки, черные сюртуки, на ком-то даже фрак. И вся эта молодая, шумная черно-белая ватага с важными лицами беспрепятственно прошла в театр. Там их ждал Кологривов с заветными проходками на балконы и в партер. Очень смеялся остроумному маскараду, который был не последним в жизни Петра Ильича.

В декабре 1865 года Чайковский закончил консерваторию, получив диплом «вольного художника» и большую серебряную медаль за кантату к гимну Шиллера «К радости». Принял приглашение Николая Рубинштейна стать профессором гармонии в московском отделении Русского музыкального общества. Должность не денежная, всего 50 рублей в месяц, но Рубинштейн обещал скорейший перевод в консерваторию, которая вот-вот должна была открыться. Да и в Петербурге Чайковского почти ничего не держало. Он спешно готовился к отъезду.

К новому месту своего вдохновенного служения он отправился в начале января 1866-го года в образе эдакого Ивана Сусанина. Стоял мороз, поэтому молодой профессор, одолеваемый частыми недугами и боявшийся серьезно заболеть, приехал в Москву в шубе. Но какой! Длинная, почти до пят, по-обломовски широкая, из толстого сукна неопределенного цвета, с огромным, устало повисшим на плечах, изъеденным молью меховым воротником какого-то старинного зверя. Называлась она енотовой шубой. Этот гигантский салоп был щедрым подарком Апухтина, человека широкой души и тела.

Петр Чайковский, только что прибывший в Москву, позирует в енотовой шубе, подаренной ему поэтом Алексеем Апухтиным.

1868 г.

Длинноволосый, с кудлатой бородой, в серой каракулевой шапке, Чайковский более напоминал заправского кучера, нежели профессора гармонии. Однако не будем забывать контекст. Середина 1860-х — время не только «ходоков в народ», но и фанатичных русофилов, живописавших идеальную родину-матушку в литературных, ученых и музыкальных сочинениях. Народный стиль был в моде.

Русские шубы, меховые токи «под кучера», жирные бороды и усы, рубахи и кушаки — всем этим псевдонародным антуражем наполняли свои гардеробы «фэшионабли» двух столиц, смаковавшие русскую идею, словно заморскую сласть. Чайковский в апухтинской шубе выглядел модно. И, верно, сам это понимал. Он не спешил расставаться с щедрым апухтинским подарком, носил его несколько лет, а в ноябре 1867-го сфотографировался в салопе в московском ателье. Портреты отправил братьям и петербургским родственникам; такой же, но большего формата заказал для отца.

Чайковский работал в Русском музыкальном обществе много, старательно, но жалованье получал мизерное и экономил на всем. Довольствовался комнаткой в квартире своего патрона, шумного и талантливого Николая Рубинштейна. Мучился там ужасно — от вечных гостей, считавших своим долгом зайти к Чайковскому «на пару слов», и от самого хозяина, врывавшегося к любезному Петру Ильичу когда вздумается. Днем было невыносимо. Ночью тоже — хотелось писать, но Петр Ильич боялся, что скрипом бойкого вдохновенного пера разбудит молодца-пианиста.

Он скромно обедал в дешевых засиженных трактирах, позабыл, что такое цирюльник, выглядел убого. Вихрастый раздушенный патрон понимал и сочувствовал положению молодого профессора, но не желал мириться с его печальными обносками. «Вы ведь, Петр Ильич, профессор теории, профессору так нельзя, это даже слишком неприлично», — стыдил он и без того смущенного Чайковского.

Аскетичный профессор гармонии Петр Чайковский, в облике которого уже не осталось и толики светского лоска.

1868 г.

Модник и бонвиван Николай Рубинштейн.

Ателье М. Панова, Москва. 1879–1881 гг. Коллекция А. Классена (Санкт-Петербург)

Николай Григорьевич почти насильно переменил внешность своего подопечного в согласии с собственными представлениями о моде и хорошем вкусе. Сразу же подарил черный фрак, который давно не носил. Он оказался впору, но смотрелся немного «с чужого плеча». Выдал Петру Ильичу «шесть рубашек, совершенно новых» и потребовал немедленно заказать платье у хорошего портного, услуги которого обошлись в 50 рублей, что равнялось месячному жалованью Чайковского. Петр Ильич не сопротивлялся и в письмах к братьям называл своего патрона ласково — Нянька.

В сентябре 1866 года он стал профессором только что открывшейся Московской консерватории. Вторую половину шестидесятых работал на износ, до одури, до «апоплексических удариков», как сам говорил. Пришлось даже вызвать доктора Юргенсона, и тот нашел положение молодого профессора очень серьезным, «на шаг от безумия». Но опасность, к счастью, миновала.

В 1868-м Петр Ильич закончил оперу «Воевода» и шесть романсов. В следующем сочинил оперу «Ундина» и увертюру-фантазию «Ромео и Джульетта». Его заметили. К нему стали благоволить публика и высочайшие особы. За «Торжественную увертюру на датский гимн», написанную в 1866 году по случаю бракосочетания цесаревича Александра Николаевича и принцессы Дагмары, он получил от царских щедрот золотые запонки с бирюзой. Страшно нуждаясь, тут же продал их пианисту Дюбюку.

Он нуждался и тогда, когда стал получать 1440 рублей в год (против прежних 1200 рублей). Чем больше было жалованье, тем быстрее оно исчезало. Эту странную закономерность композитор объяснил в письме к брату Анатолию: «Что пишешь: отчего у меня нет денег? Их у меня бывает много, но ведь и трат ужасно много! А Боксо? А новое платье и теплое пальто?» а еще Английский клуб, куда часто ходил и хотел стать членом, «да дорого стоит». А еще картишки, в которые поигрывал «по маленькой», но ему не везло — регулярно оставался в дураках. А еще цыгане, к которым ездил вместе с другом любезным Сережей Киреевым. Походы в фотографические ателье — теперь уже к хорошим, дорогим мастерам. Чревоугодие, которому предавался со всей страстью и потом раскаивался в письмах: «Как ни стараюсь жить смирно, в Москве без пьянства и объедения невозможно. Вот уже пять дней я возвращаюсь домой поздней ночью с переполненным брюхом».

Признаваясь в пороках, одолевавших в Первопрестольной, Петр Ильич продолжал наставлять младших братьев на путь истинный. Он слал им дельные советы: «1) трудиться, трудиться, избегать праздности; 2) очень много читать; 3) быть как можно скромнее; 4) не увлекаться желанием нравиться и пленять; 5) не смущаться неудачами; 6) много не воображать про себя и готовить себя к участи обыкновенного смертного».

Не советы даже, а заповеди, которые сам их автор, гениальный композитор и транжира, регулярно нарушал.

«Полуфранцуз»

1870-е — не только годы исканий и странствий. Это время, когда Петр Ильич формировал новый образ — не без помощи друзей и профессиональных портных. Его жалованье в консерватории росло: в 1870-м — 1500 рублей в год, в 1873-м — уже 2300 рублей. Увеличился и гонорар за критические статьи для «Русских ведомостей».

К знаменитому и всем памятному серому пиджаку добавились хорошо сшитые шерстяные вестоны и черные двубортные сюртуки, репсовые галстуки-бабочки и шелковые в тонкую белую полоску галстуки-регаты. Густая борода в стиле «неорюс» была аккуратно острижена, волосы тщательно зачесаны и напомажены. В 1872 году Чайковский обзавелся пенсне, добавившим ему профессорской основательности.

У Петра Ильича образовался круг пылких поклонниц (в основном из среды студенток), ежедневно умолявших о фотографической карточке и автографе. Желания музыкально одаренных барышень Чайковский спешил исполнить, регулярно посещая самые модные петербургские и московские ателье. Его облик 1870-х годов запечатлели виртуоз русской светописи Александр Эйхенвальд и тонкий портретист Михаил Панов, мастер официального портрета Иван Дьяговченко, друг столичных артистов Альфред Лоренс и великий Карл Бергамаско, король фотографов, фотограф королей.

У себя дома Чайковский предпочитал русский стиль. Носил невообразимых размеров халаты, а в холодные дни — шубу, весной и летом — простые рубашки-косоворотки, в непогоду — плащи-непромокайки и высокие болотные сапоги.

С начала 1880-х его светские костюмы все больше подчинялись мягкому диктату французской моды. Полуприлегающие двубортные пиджаки и сюртуки отличались широкими лацканами и бархатными воротниками с тонкой атласной обшивкой. Легкое грассирование этого нового облика объяснимо: Чайковский влюбился в Париж. Это один из немногих городов, где ему было уютно, несмотря на шум бульваров и суету улиц, переполненных во всякое время праздным людом. Он полюбил его еще в начале шестидесятых, во время своего первого европейского гранд-тура. И потом много раз бывал в Париже и много о нем писал: «Здесь хорошо во всякое время года. Нельзя описать, до чего он удобен и приятен для жизни, и как приятно можно здесь проводить время человеку, имеющему намерение веселиться. Уже самое гулянье по улице и глазенье на магазины в высшей степени занимательно».

Композитор фланировал по уютно жужжащим, всегда переполненным, залитым золотистым светом галереям Grands magasins. Бывал и в Галереях Лувра на улице Риволи. Гулял вдоль знаменитых парижских бульваров, напитывался вкусным шумом, запахами, наслаждался витринами. И много, безостановочно тратил. В письме признавался брату: «Вместо театра у меня явилась другая слабость: покупать!»

С конца 1870-х годов в дневнике помимо ежедневных занятий («кутил безудержно», «много пил», «наплакался от души») записывает купленные вещицы.

«8 августа 1876 года. Пил кофе в Café de la Rotonde и читал „Голос“, — докладывал брату Модесту. — Шлялся по Парижу, купил себе в Magasins du Louvre 4 пары подштанников, а в магазине Au pont neuf полную зимнюю пару, т. е. черный сюртук, таковую же жилетку и серые штаны за 95 франков. Купил еще зонтик и две цепочки для Миши и Алеши. Вообще, меня теперь прорвало, и деньги я кидаю с каким-то сладострастием. Плевать, лишь было бы весело».

«24 февраля 1879 г. Париж. Купил сегодня тебе (брату Анатолию. — О. Х.) и Модесту по три галстука».

«17 мая 1886 г. Париж. С Алешей пошли заказывать рубашки. Заказали и шапку купили».

«2 июня 1886 г. Париж. Завтракал в Café d’Orleans. Купил булавку (галстучную. — О. Х.). Шлялся».

«4 июня 1886 г. Париж. Сумасшедший день. Покупал разные подарки и нужные вещи, потом фрак приобрел».

«14/26 марта 1889 г. Париж. Заказал платье и белье. 17/29 марта. Визиты к портному (примерка)».

Небрежное русофильство уступило место безудержной франкомании, превращавшей Чайковского в ловкого парижского фланёра с полотен Эдуара Мане. Петр Ильич нет-нет да и позволял себе слабость похвастать своим безупречным внешним видом: «Как бы то ни было, но вчера и сегодня я таким гоголем расхаживаю по Парижу и тешу себя сладким сознанием, что можно баклуши бить, что ты не узнал бы своего братца, увидевши его в новом пальто, в цилиндре, в элегантных перчатках фланирующим».

Петр Ильич Чайковский в любимом «художественном» пиджаке.

Этот снимок, выполненный в гамбургской студии E. Bieber, до сих пор считается лучшим фотопортретом композитора. 1888 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Композитор баловал себя и близких одеждой, сшитой на заказ. В дневниках и письмах упоминает имена мастеров: «21 ноября 1884 г. Париж. Кучу́ я неистово. Заказал у Тремблета массу белья».

Вашингтон Тремлетт — один из самых известных производителей мужского белья и галстуков второй половины XIX века. Несмотря на то что был британцем (англичан тогда во Франции не слишком жаловали), он быстро завоевал признание среди парижских франтов и столь же быстро разбогател. Особенно славились его сорочки. В 1880-е годы многие влиятельные издания, в том числе Figaro, называли Тремлетта лучшим шемизье (мастером сорочек) и ставили его в ряд с именитыми кутюрье — Редферном и Вортом. Бутик Washington Tremlett находился на престижной рю Риволи, в доме № 244. Именно там Петр Ильич часто и много заказывал белье, сорочки, покупал галстуки. Пара белых тремлетовских перчаток хранится ныне в его доме-музее в Клину.

В письмах и дневнике композитор упоминает и другой бутик — Nicolle:

«21 ноября 1884 г. Заказал … у Николя две пары платья».

«30 мая 1886 г. Париж. Большая прогулка. Зашел к Nikoll и заказал платье. 4 июня. К Nicolle примерять платье».

Скорее всего, композитор имел в виду парижский дом моды Maison Nicolle, который, кроме всего прочего, создавал костюмы для актеров «Мулен Руж».

Париж — не единственное место, где Петр Ильич предавался своему новому увлечению — шопомании. Он с большим вкусом тратил деньги в Вене, ставшей еще в 1815 году центром европейской моды и шика.

«20 июля 1887 г. Вена. Заказал ботинки и купил другие».

«21 июля 1887 г. Вена. Покупал нож для Н. Д. И галстуки для себя».

«23 июля 1887 г. Вена. Ожидал платье (после примерки в ателье. — О. Х.). После ванны надел новое платье».

«27 июля 1887 г. Вена. Рубашки. Возня с новой рубашкой».

«26 марта 1888 г. Вена. Разменял деньги; купил пальто и платье. 27 марта. Вышел в 12 часов в новом пальто. Стригся по соседству».

В клинском доме-музее хранятся элегантный прогулочный пиджак и жилет из престижного венского ателье «Генрих Грюнбаум» (Heinrich Grünbaum), сшитые, судя по крою и силуэту, в середине 1880-х. Находилось оно в самом центре щегольской Вены, на модном и дорогом Грабене, в доме № 26. Услугами мастера пользовались не только известные музыканты и художники, но и представители семьи Габсбургов, в связи с чем услужливый и деликатный Грюнбаум получил право именоваться придворным поставщиком и портным. В костюме от именитого портного Петр Ильич позирует на известной фотографии ателье Барканова, в окружении деятелей Русского музыкального общества.

Пиджак и жилет Петра Ильича Чайковского, сшитые в венском ателье «Генрих Грюнбаум».

Собрание Дома-музея композитора, Клин. Фотография Ольги Хорошиловой

В 1880-е и начале 1890-х Чайковский покупал в конфекционах или шил на заказ сюртуки, прогулочные ансамбли, сорочки, пальто, халаты и непромокаемые плащи. Но больше любил лаконичные и удобные однобортные пиджаки французского кроя — со скошенными полами, высокой застежкой, небольшими аккуратными лацканами и воротником.

Петр Чайковский в пиджаке французского кроя.

Ателье В. Барканова, Тифлис, 1886 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Эти костюмы кроили чуть прилегающими, потому смотрелись они выигрышно лишь на мужчинах с хорошей фигурой. Петр Ильич это, конечно, знал. И за фигурой своей следил ревностно еще в семидесятые годы. Тогда он уже неплохо зарабатывал и, обожая вкусно поесть, предавался порой настоящему чревоугодию. Потом наступали горькие минуты раскаяния. В письмах жаловался, что не в силах удержаться, что он «настоящий обжора» и «снова растолстел». И все-таки с полнотой боролся неистово, ежедневно совершал большие многокилометровые прогулки, и в дождь, и в слякоть, и в мороз, и даже когда принимал у себя гостей. Ходьба успокаивала, расслабляла после музыкальной работы и помогала избавиться от лишнего веса.

Современники в один голос отмечали бодрость Петра Ильича и его стройную фигуру, которую выгодно подчеркивали элегантные костюмы. «Такой благородной внешностью не отличались наши профессора консерватории, и Чайковский выделялся на этом фоне, — отмечал Исаак Букинник. — Он производил впечатление европейца. Среднего роста, весь седой, очень изящный, одет в коричневый костюм французского покроя».

Был у композитора и самый любимый предмет гардероба, описанный во многих мемуарах и запечатленный лучшими фотографами России и Европы, — удобный короткий пиджак, называвшийся в бомонде художественным. Он отличался срезанными полами, мягкими неширокими лацканами. Борт, манжеты и отложной воротник овивала атласная или репсовая бейка. Шили его из бархата или тонкой шерсти. Еще в 1860-е годы он стал необыкновенно популярен среди европейских любителей изящной словесности и артистов, среди которых Альфонс Карр, Стефан Малларме, парижский портной Чарльз-Фредерик Ворт. В 1890-е годы Оскар Уайльд сделал его частью эстетического костюма.

Французский писатель Альфонс Карр в бархатном «художественном» вестоне.

Фотоателье Disderi, Париж. 1860-е гг. Коллекция Ольги Хорошиловой

В 1870–1880-е годы в «художественных» пиджаках форсили русские служители муз — Николай и Антон Рубинштейны, писатель Александр Островский, артист Василий Далматов, поэт Семен Надсон. Судя по воспоминаниям, в гардеробе Петра Ильича были как бархатные, так и шерстяные пиджаки, которые он носил постоянно и с большим удовольствием. Владимир Погожев вспоминал: «Впечатление изящества закрепилось во мне и возобновлялось при всякой обстановке встречи с Чайковским, был ли он одет во фраке, в шубе или в обычном для него синем пиджаке». Леонид Сабанеев сообщал: «Он так и врезался в мою память: в бархатной черной „тужурке“, седой, с нервным, передергивающимся лицом».

Чайковский сделал «художественной» куртке определенную рекламу, и вслед за композитором ее стали носить консерваторские студенты и молодые сочинители, наивно верившие, что этот костюм и аккуратно остриженная «под Чайковского» бородка компенсируют отсутствие дарования.

Петр Ильич был неотразим во фраке, и, кажется, сам это понимал. Неудивительно, что на своих лучших фотопортретах, сделанных виртуозным харьковским мастером Альфредом Федецким, он позирует в черно-белой фрачной тройке.

Петр Чайковский в концертном фраке.

Харьков, 1893 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

«Я лучшего ничего не видел» — так он описывал впечатления от снимков. Фрак, жилет и брюки на этих портретах, скорее всего, сшиты первоклассным мастером Станиславом Михайловичем Тедески, купцом 1-й гильдии, профессиональным закройщиком, который в 1880-е годы стал настоящей звездой среди петербургских портных. Свое знаменитое ателье на улице Большой Морской, дом 16/7 он открыл во второй половине 1870-х. По его распоряжению архитектор Людвиг Шперер перестроил здание во вкусе петербургской эклектики и добавил пятый этаж. В 1883 году он продал дом графу Зубову, сохранив за собой первый этаж с ателье. Туда приходили crème de crème (сливки общества) художественного Петербурга. У Тедески одевалась театральная элита столицы — директор Императорских театров Владимир Теляковский, артист Василий Самойлов, певец Николай Фигнер, дирижер Эдуард Направник.

Станислав Михайлович был чрезвычайно польщен принимать у себя самого Чайковского. Мгновенно снял мерки, предложил лучшее английское сукно и черный шелк для подкладки, уточнил особые пожелания великого клиента и отпустил — Петр Ильич всегда торопился. Эта фрачная суконная тройка, к счастью, сохранилась и находится в Доме-музее Чайковского в Клину. На спинке у ворота — черный элегантный гриф: «I. Tedeschi St. Petersbourg».

Возможно, Чайковский заглядывал сюда, на Большую Морскую, 16, не только к Тедески. По случайному стечению обстоятельств здесь в 1887 году открылась частная Петербургская музыкальная школа, учрежденная коллегами Петра Ильича, профессорами столичной консерватории.

Композиторский маскарад

Это было в начале марта 1869 года. Москва готовилась сыто и пьяно повеселиться на Масленицу. Артистический кружок давал грандиозный бал в Дворянском собрании. Приглашение получил и Петр Ильич. По уговору со своими друзьями, супругами Бегичевыми, он должен был приехать к ним и после ужина вместе поехать в маскарад. Композитор, однако, не знал, какой образ выбрать. На помощь пришла Марья Васильевна Бегичева, дама с богатым гардеробом и не менее богатой фантазией. А что, если Петьке (так его называла, по-свойски) примерить наряд ведьмы — такого ни у кого во всей Первопрестольной нет. И смешно, и необычно, то есть как раз для такого артиста, как он.

«Артист», конечно, замялся, ведь костюм-то женский, хоть и ведьмы, да и как он в нем будет танцевать. Но Марья Васильевна была дама крутого нрава и возражений не терпела. После споров и примерок, после робких и тщетных попыток убежать восвояси, Чайковский костюм надел — но не ведьмы, а настоящий, женский, прямиком из Парижа. Это было драгоценное домино без единого шва, из черного кружева, сотканное на лучшей французской фабрике и повторявшее точь-в-точь домино императрицы Евгении. Обошлось оно Бегичевой в три тысячи рублей. Так, по крайней мере, утверждала свидетельница этого события Александра Соколова. Выбор композитора она объясняла тем, что ни один другой наряд на нем не сходился.

И вот две очаровательные маски, ведьма Бегичева и прелестная кружевная домино-Чайковский, отправились на бал. Вошли в залу Дворянского собрания, тут же прошел шепоток: многие прознали про мистификацию, но думали, что ведьма — это сам Чайковский, а под домино скрывается Бегичева. Были взгляды, были шутки, смельчаки даже пытались ущипнуть ведьму, полагая, что это их закадычный друг Петр Ильич. Тем временем ничего не подозревавший супруг Бегичевой ворковал в дальней комнатке со своей новой пассией, балериной Никулиной. Он был уверен в том, что жена осталась, как обещала, дома. Но, о ужас, ему нашептали, что в зале среди масок видели даму в знаменитом драгоценном домино — значит, Марья Васильевна здесь!

Всё дальнейшее, в пересказе Александры Соколовой, похоже на вампуку. Разоблачения следовали одно за другим. Бегичева шумно уличили в неверности, маски вынуждены были открыться, общество узнало, что ведьма — это Марья Васильевна, а домино — Чайковский. История кончилась драматичной развязкой: супруги приехали домой, Марья Васильевна разрыдалась, Владимир Петрович заперся в кабинете. Чайковский, невероятно смущенный, тихонько ретировался и до конца своих дней не мог забыть того вечера.

Водевильную историю на разные лады, с разным набором участников и свидетелей описывали другие. Дочь Николая Кашкина, к примеру, сообщала, что Петр Ильич явился на бал в черном домино лишь потому, что заключил пари с ее отцом: они порознь приедут на бал и выиграет тот, кто дольше останется неузнанным. Все прочее, однако, в общих чертах совпадает с рассказом Соколовой.

Сейчас эту историю принято называть апокрифом, мол, не было ни платья, ни домино. Да и как вообще мог гениальный беспорочный композитор вести себя так недостойно?! Мы испорчены XX веком. В XIX столетии к подобным шалостям относились проще, умели от души посмеяться и оценить удачную костюмную шутку. Тогда многие охотно переодевались. Постигали искусство травестии в детстве. На шумных рождественских маскарадах девочки вдруг становились маленькими лордами в бархатных штанишках, а мальчики носились по зале златокудрыми женственными эльфами. В закрытых мужских учебных заведениях, в том числе военных, переодевались во время выпускной вечеринки. У каждого она была своя, но сценарий почти не отличался. Юноши, радовавшиеся окончанию тоскливой учебы, устраивали торжественные похороны самых нелюбимых предметов. В кадетских корпусах это была геометрия и химия. В Морском кадетском корпусе — «Морской альманах», увесистый том, которым пользовались при решении ненавистных астрономических задач. Отпетых двоечников назначали в «хор плакальщиц», и некоторые, для большего соответствия, надевали сделанные из наволочек юбки и бабьи платки.

В Императорском училище правоведения, которое окончил Чайковский, тоже была травестийная традиция. В старшем выпускном классе воспитанники устраивали импровизированный театрик и разыгрывали сценки из комедий, русских и европейских. И мужские, и женские роли исполняли юноши-правоведы. На сохранившемся снимке видно, как превосходно, с большим вкусом они накрашены, безупречно одеты в полном соответствии с дамскими модами. На другом фото — правоведы в нарядах цыган и цыганок, последние не только в пестрых платьях, но и с округлыми бутафорскими грудями, которыми они, должно быть, убедительно трясли в порыве танца.

Воспитанники Императорского училища правоведения в образах цыган и цыганок.

Фотография 1900-х гг. Коллекция Ольги Хорошиловой

Возможно, травестийные дивертисменты устраивали правоведы еще в шестидесятые годы XIX века, ведь многие были склонны к театральной импровизации и переодеваниям. Петр Ильич, к примеру, удачно передразнивал балерин — и в стенах училища, и вне их. В парке он устраивал настоящие представления, порхал эдакой Тальони по импровизированной сцене и в перерывах между дивертисментами объяснял зрителям, чем техника одной этуали отличается от другой. Правоведы охотно подыгрывали — истово аплодировали. Неизвестно, однако, в каких именно костюмах выступал тогда Петр Ильич.

Зато прекрасно известно, что его одноклассник и друг Алексей Апухтин любил пошутить и однажды устроил живописное явление. Это было на Елагином острове, красивым теплым вечером. Солнце садилось, озаряя парк бледно-золотыми лучами, сизо-розовые облака медленно плыли по небу — словом, все как на сладчайших картинах романтиков. И вдруг нервное ржание, конский топот — приближается разодетая кавалькада. Молодые денди в английских сюртуках и облегающих рейтузах, а впереди — полноватая незнакомка в чудном платье-амазонке. Легкая вуалетка скрывает лицо, видна лишь ухмылка. Юноши и прекрасная амазонка несколько раз прогарцевали перед публикой, замершей в восторженном безмолвии. Потом остановились, дали себя рассмотреть. Кто-то из бомонда опознал в даме Апухтина. Петербургский пиит провел остаток красивого вечера в женском амплуа. Платье было ему к лицу. И ухмылка тоже.

Переодевались не только прожженные модники и декаденты, но и осанистые русские композиторы, любившие пошутить. В конце 1820-х Михаил Глинка, только начинавший свой путь к славе, участвовал в постановках кружка князя Голицына. И однажды исполнил роль Донны Анны в опере «Дон-Жуан» Моцарта. Пел контральто и шелестел по сцене в барочном платье — напудренный, напомаженный, при мушке, в белом парике. Произвел большой фурор, и сам изрядно повеселился.

Петр Ильич тоже был известным любителем шуток и маскарадного баловства. Закончивший училище правоведения, обожавший изображать балерин, друживший с великим травести Алексеем Апухтиным, он, конечно, мог себе позволить такую милую шалость — явиться на вечер в женском платье и накидке. Он не был еще звездой, тем вдохновенным, пугающе бронзовым мэтром, красиво сидящим на мраморном пьедестале и внимающим музыке сфер. Он хотел шалить, шутить, ему было около тридцати.

Другой необычный костюм Петр Ильич примерил 1 июня 1893 года в Кембридже во время помпезной университетской церемонии присвоения звания почетного доктора. «В 11½ часов мы собрались в особом помещении, — писал Чайковский, — где вся корпорация профессоров университета и начальствующих лиц присутствовала при нашем облачении в докторский костюм. Костюм состоит из белой мантии (шелковой), обшитой бархатом, и из черного бархатного берета».

Петр Ильич точно описал этот старинный, почти готический наряд. С его времен он не изменился. Доктора музыки до сих пор облачаются в роскошную мантию из кремовой парчи с шелковой темно-вишневой отделкой, широкими рукавами и тяжелым, почти до пят капюшоном. То, что композитор назвал «беретом», представляет собой черную бархатную шляпу с полями из баснословных тюдоровских времен.

Но Чайковскому мантия не понравилась. Он поспешил разоблачиться, как только охрипшие вековые фанфары протрубили окончание церемонии.

Любимые вещицы

Композитор носил «циммермановские» шляпы — лаконичные элегантные головные уборы, которыми бредили записные русские модники в середине и второй половине XIX века. Их упоминают в романах и повестях, о них с ностальгией пишут немолодые мемуаристы. «У нас был один новеллист, всякий раз обрисовывавший своих изящных героев такими словами: „на головe NN превосходно сидeла циммермановская шляпа!“ Есть циммермановская шляпа, и всё кончено. Вне циммермановской шляпы нет счастья, циммермановская шляпа избавляет нас от наблюдения внутренней стороны характера, циммермановская шляпа представляет собою геркулесовы столпы хорошего тона», — свидетельствовал Александр Дружинин.

Головные уборы называли по имени их создателя — петербургского мастера Карла-Фридриха Циммермана. Окончив Петровское коммерческое училище и став второй гильдии купцом, он занялся галантерейной торговлей, открыл шляпную фабрику на Петергофском проспекте в доме Шварца и салон «Ф. Циммерман» на Невском проспекте у церкви Святых Петра и Павла. В Доме-музее Чайковского хранится элегантная круглая циммермановская шляпа со светло-серой окантовкой и репсовой лентой. В ней композитор неоднократно позировал, в том числе для любительских фотографий.

Шляпа фирмы К. Ф. Циммермана, принадлежавшая Петру Чайковскому и представленная в постоянной экспозиции Дома-музея композитора в Клину.

Фотография Ольги Хорошиловой

Галстуки он также иногда покупал в России. Любил, между прочим, продукцию «Луи Крейцера», престижного московского ателье, находившегося на Петровке, 10. Здесь продавали пледы, платки, белье, булавки. Один из пластронов, купленных в ателье, хранится в доме-музее в Клину.

Но все же Чайковский предпочитал делать покупки в Европе. Шляпы в собрании клинского дома-музея сделаны в дорогих парижских мастерских. Что ни название, то эпоха: A. Berteil (улица Ришелье, 79), Rene Pineau (улица Ришелье, 94), A. Stagg (улица Обер, 7). Один цилиндр, хранящийся в запасниках музея, Чайковский приобрел в Берлине (марка C. W. Boschert Junior). Другой — в лондонской мастерской Victor Jay and Company. Впрочем, британская столица, признанный центр мужской моды, пришлась Петру Ильичу не по душе. «Лондон — препротивный город, — жаловался он Бобу Давыдову. — я не умею здесь ничего находить; писсуаров нет, меняльных лавок нет, шляпу по своей голове насилу нашел!!!»

Питомец мод и пламенный транжира, Петр Ильич обожал ладные, красивые детали, оживлявшие его строгую элегантность. Он любил чуть тесные перчатки из нежнейшей лайки, которые покупал в Париже (предпочитал фирму General Grant). Украшал безупречные галстуки удивительно изящными булавками, к примеру в форме геральдической лилии Бурбонов. Не мог устоять перед тонкой изысканностью тростей и собрал внушительную коллекцию. Работал и позировал фотографам в серебряных пенсне русской и европейской работы. Одно из них можно увидеть в постоянной экспозиции клинского дома-музея. На аккуратном кожаном чехле старинным золотом поблескивает надпись: L. Fischer, Paris.

Петр Ильич, заядлый курильщик, часто покупал мундштуки. Один из них прекрасно виден в его левой руке на любительском снимке 1890 года. Другой, представленный в доме-музее, интересен тем, что произведен флорентийской компанией A. E. Fratelli Parenti. Это одна из немногих сохранившихся итальянских покупок Чайковского. Вероятно, он приобрел мундштук во время своего последнего пребывания во Флоренции, в январе — марте 1890 года, когда усердно работал над оперой «Пиковая дама».

Мундштук компании «A. E. Fratelli Parenti» из собрания дома-музея П. И. Чайковского в Клину.

Фотография Ольги Хорошиловой

Петр Ильич баловался сигарами и заходил иногда в московский табачный магазин Юлия-Андрея Аргеландера (Камергерский переулок, дом Георгиевского монастыря). Этот купец начал торговать табаком в 1866 году. В 1870-е его магазин был одним из самых известных в Первопрестольной. Здесь, между прочим, продавали «настоящие гаванские сигары». В 1876 году Чайковский приобрел у Аргеландера сигары марок «Коншас» и «Делициоза», заплатив порядочную сумму — 66 рублей.

Композитор дорожил драгоценными подношениями. В 1880 году Надежда фон Мекк подарила Чайковскому золотые часы, вернее, украдкой пробралась в кабинет композитора, пока его не было, и оставила их на столе. Вещица изящная, искусная, очень дорогая. Покровительница гения заказала их в Париже, и обошлись они, как предположил Чайковский, в 10 тысяч франков. На обеих сторонах на черном эмалированном фоне — фигуры Жанны д’Арк и Аполлона с музами. Изображения не случайны: композитор не так давно закончил работу над оперой «Орлеанская дева», а Мусагет — это своеобразный портрет Петра Ильича, который для фон Мекк был богоравным.

Получив такой подарок, композитор негодовал, но вовсе не от того, что ему было неловко. Он ждал от фон Мекк денег, а вместо них получил драгоценную безделицу. Впрочем, позже он полюбил эти дивные часы и не расставался с ними. В 1891 году их украл один ушлый крестьянский паренек. Вещи Чайковского имели несчастную привычку исчезать.

Летом 1883 года Петр Ильич получил от императора Александра III «кольцо с большим бриллиантом, очень красивым» в знак благодарности за кантату «Москва», написанную специально для коронации 15 мая 1883 года. Композитор вновь был на мели и немедленно заложил перстень, потеряв при этом и полученные деньги, и квитанцию.

Одной из любимых драгоценностей были серебряные туфельки-черевички, миниатюрный шедевр фирмы «П. Овчинников». На обеих — тонко выгравированные нотные строки с темами из оперы «Черевички», впервые представленной в январе 1887 года. Теперь туфельки хранятся в его кабинете-гостиной в Клину.

Среди чудных вещиц, населяющих нынче дом-музей, есть и старинные флакончики для парфюма. У Петра Ильича была мания — составлять смеси из духов. Подобно многим современникам, он предпочитал тонкие цветочные ароматы: фиалку, жасмин, сирень — они были тогда en vogue. Особенно любил ландыши и даже посвятил им длинное инфантильное стихотворение. Ароматы с отчетливыми цветочными нотами композитор покупал и в России, и в Европе — чаще всего в Париже. Аккуратные шкафчики и вечные его спутники, кожаные кофры, хранили изящные флаконы с божественно тонкими «одорами». Помимо традиционной для мужчины-модника «кельнской воды» Чайковский использовал и более нежные (в том числе дамские) ароматы парижской фирмы Guerlain и русской компании «Брокар».

Флаконы парфюмов и щеточка для волос, принадлежавшие Петру Ильичу Чайковскому.

Дом-музей композитора, Клин. Фотография Ольги Хорошиловой

«Редкий» Чайковский

Описание внешности Чайковского было бы неполным без упоминания одного престранного аксессуара, который виден на весьма редкой фотографии, не так давно попавшей в мою коллекцию.

Один незнакомец, узнав, что я собираю материал для книги по истории костюма, передал мне плотную пачку старинных карточек, обернутых в липкий, пыльный целлофан. Сказал коротко: «Здесь вроде какие-то родственники. Но мы ничего о них не знаем. Может, вам фото пригодятся».

Нетерпеливо раскрыв упаковку, я извлекла дюжину дивных фотоснимков разнообразных форматов и безупречного качества. Аккуратные надписи на некоторых бланках говорили о том, что эти люди относились к именитой семье Кази. Здесь были фотопортреты известного русского судостроителя Михаила Ильича Кази, его братьев, генерал-майора по адмиралтейству Сергея и гусара-александрийца Николая Кази, их родственника, видного государственного деятеля Александра Константиновича Анастасьева… Удивительно, что владелец даже не потрудился раскрыть упаковку и прочесть фамилии на оборотах! Бо́льшая часть фотографий имела отношение к другим представителям семьи — Николаю Михайловичу Нолле и его супруге. Последовательно разбирая фотоархив, я неожиданно обнаружила среди большеформатных снимков лицо, которое никогда и ни с кем не спутать. Это был фотопортрет Петра Ильича Чайковского, а на обороте стояла карандашная надпись: «редкий!» Судя по орфографии, фото подписали еще до революции. Возможно, этот Николай Нолле, о котором я еще ничего не знала, был связан с миром искусства и, как многие тогда, коллекционировал фотографии известных артистов, неплохо разбираясь в типах и тиражах снимков. Но все это следовало проверить.

Изучив пухлые справочники «Весь Петербург», именные указатели, музыкальные энциклопедии, статьи в книгах и сетевых ресурсах, я смогла многое установить. Николай Михайлович Нолле был известной фигурой в музыкальном мире Петербурга. Родился он в 1862 году в Новгородской губернии в семье председателя земской управы. Если верить данным, опубликованным его родственниками Кази, он окончил военное училище, затем служил в Саперном батальоне. Но служба его тяготила. С детства он мечтал о сцене, певческой карьере и был музыкально одарен. Выйдя в отставку, в 1887 году поступил в Санкт-Петербургскую консерваторию в класс прославленного вокального педагога Станислава Ивановича Габеля. Профессор поставил голос молодому таланту, научил многим премудростям вокального исполнения и уже после окончания учебы помогал Нолле в карьере. В 1889 году Николай с успехом выступал в Киевской опере, участвовал в концертах. Его красивому сочному баритону рукоплескали томные барышни, и критики предвещали Нолле «громкий столичный успех». Так и произошло. Во второй половине 1889 года Николая Михайловича по протекции Габеля пригласили принять участие в концерте, посвященном 50-летию музыкальной деятельности Антона Рубинштейна. Нолле должен был солировать в грандиозном действе — оратории «Вавилонское столпотворение». Руководил подготовкой и дирижировал концертом… Петр Ильич Чайковский! Вероятно, тогда же, в ноябре, Нолле познакомился с композитором и его братом Модестом, который позже гостил у него в усадьбе Мерцыно.

После удачного исполнения сольной партии в оратории к Нолле пришло признание. Начало 1890-х годов он провел в Киеве, но регулярные и настойчивые приглашения от столичных антрепренеров и аристократов заставили его вернуться в светский и щедрый Петербург. Он стал профессором консерватории по классу вокала, сдружился с Лядовым и Римским-Корсаковым, общался с Модестом Чайковским. В музыкальных энциклопедиях несложно отыскать перечень его известных учеников: Елизавета Азерская, Габриель Дарнэ, Эмилия Левандовская, Борис Мезенцов… Скончался Николай Михайлович Нолле в 1908 году в своем имении Мерцыно и был похоронен там же.

***

Но почему же «редкий»? Почему Нолле сделал такую красноречивую надпись на обороте фотографии, если она не подписана Чайковским? Что в ней особенного? Вопросы роились в голове, пока я рассматривала красивую фотографию композитора. Хороший большой формат «будуар», примерно 14 на 22 сантиметра. Знаменитое фотоателье. Внимание его владельца, Анаклета Пазетти, приковано к лицу Чайковского, костюм виден лишь частично. Кажется, будто мастер хотел всмотреться в глаза, передать суть. Неожиданно мое внимание привлек один нюанс — из уха композитора торчал неаккуратный кусок ваты. Странная, непонятная деталь, которую в эпоху Пазетти признали бы непростительной ошибкой, браком. Но, возможно, эта деталь имела для фотографа значение и он намеренно не подверг ее ретуши? Быть может, она связана с какой-то жизненной историей?

Анаклет Пазетти (второе его, «русское» имя — Петр Александрович) был божественно тонким и чертовски хитрым фотографом. Он мог волшебно живописать блесткие награды на раззолоченных мундирах, приукрашать внешние достоинства и вуалировать недостатки. Он бессовестно льстил августейшим особам, аристократам, политикам, оперным дивам. Его ателье на Невском проспекте в доме 24 было одним из самых модных мест на светской карте имперской столицы. Но Пазетти мог быть и предельно искренним, тонко чувствующим мастером. Он видел и умел мягко передать застенчивость императора, густо припудренную нервозность Александры Федоровны, себялюбие и язвительность Феликса Юсупова, грубоватое солдафонство круглощеких генералов. Остроглазый мастер замечал всё.

Петр Ильич Чайковский неоднократно позировал Пазетти. На обороте бланка фотоателье выгравированы медали за участие в выставках. Среди них — награда, полученная Пазетти в 1889 году, но еще нет серебряной медали 1891 года за «художественно исполненные портреты на платиновой бумаге». Значит, снимок сделан именно в этот промежуток, то есть как раз во время первого знакомства Николая Нолле с композитором. Удастся ли определить точную дату съемки? Перелистав аукционные каталоги, я обнаружила среди проданных лотов похожий погрудный фотопортрет Чайковского, сделанный Пазетти (Christie’s The Jerome Shochet Collection of Historical Signed Photographs, 2007, № 1129). Композитор позировал в том же костюме в трехчетвертном развороте. Красивый, официальный и, что важно, хорошо отретушированный снимок — без «брака», то есть загадочной ваты в ухе. Под овалом стоял автограф композитора и дата: 19 июня 1890 года.

Петр Ильич Чайковский.

Фотоателье «А. Пазетти», Санкт-Петербург. Начало января 1890 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Петр Ильич Чайковский.

Фотоателье «А. Пазетти», Санкт-Петербург. Начало января 1890 г. Вата в ухе тщательно заретуширована

Обе фотографии, несомненно, были сделаны в один сеанс. В тот период композитор несколько раз бывал в Петербурге. Осенью 1889 года он готовился к тому самому юбилейному концерту Антона Рубинштейна. Затем в декабре Чайковский вновь в столице — на репетиции своей «Спящей красавицы». В начале января 1890 года — петербургская премьера балета, после чего уставший от публики композитор уезжает в Италию работать над оперой «Пиковая дама». В Петербург он вернется в конце июля 1890 года.

Во время моего маленького расследования мне удалось раздобыть полный список и каталог фотографий композитора, опубликованный исследователями Александром Познанским и Бреттом Лэнгстоном в гигантском англоязычном справочнике The Tchaikovsky Handbook (Indiana University Press, 2002). Было несложно отыскать в нем фотографию, идентичную аукционной, а также другие снимки этой фотосессии: три погрудных, один поколенный портрет и групповой снимок пятерых братьев Чайковских. Однако среди них не было фотографии из архива Нолле, что косвенно подтверждало надпись, сделанную певцом на обороте. Опубликованные в книге снимки Пазетти атрибутированы январем 1890 года.

Особенности фотографирования XIX века подсказывают, что Чайковский мог зайти в ателье в начале января, то есть сразу после успешной премьеры «Спящей красавицы», на которой, кстати, присутствовали и его братья. Возможно, сам Анаклет Пазетти попросил композитора об этом, ведь в те дни столичная публика с жаром обсуждала грандиозную балетную постановку. Каждый стремился ее увидеть. Вновь вырос спрос на фотографические снимки Чайковского, на которых поклонники мечтали иметь автограф русского гения. Пазетти предложил восхищенной публике лучшие варианты отпечатков, именно они теперь хорошо известны и многократно воспроизведены. Фотография братьев Чайковских осталась достоянием семьи и узкого круга друзей. Снимок с предательской ватой в ухе, слишком крупной для ретуши, возможно, был забракован самим композитором и не попал в тираж. Но именно эта случайная деталь позволила Пазетти раскрыть некоторые особенности характера Чайковского.

***

Петр Ильич был до комичности рассеянным. Это отмечают многие его современники. Личный врач композитора Василий Бертенсон вспоминал: «Петр Ильич вообще был рассеян. Это качество в связи с широкою натурою бывало иногда причиною различных с ним неожиданностей». Разоблачившись для фотографирования, Чайковский банально забыл избавиться от ваты, а хитроумный Пазетти не посмел (или не захотел) обратить внимание рассеянного гения на эту деталь, столь человеческую и столь красноречивую.

С этой примечательной фотографией Чайковского связана одна личная история. Ее подробно изложил Василий Бертенсон в своих воспоминаниях. Композитор был патологически мнительным и часто говорил врачу, что боится застудить горло и особенно уши, что может оглохнуть от пустячной простуды, что не хочет повторить судьбу Бетховена. Бертенсон уверял, что это всего лишь страхи, но, впрочем, чтобы успокоить Петра Ильича, посоветовал ему затыкать уши ватой во время зимних прогулок. Это было в конце 1880-х годов. И вот в один ноябрьский день, когда дул колючий ветер с Невы, композитор вспомнил совет врача.

Василий Бертенсон свидетельствовал: «Он пошел по мосткам через Неву, к Спасителю. Пройдя немного, он хватился, что нет ваты в ушах, а дул пронзительный ветер… Тут-то возник вопрос: где достать ваты? Надо купить ее, но где? Раз, что Петербургская сторона ближе всего, — очевидно, там. Но в какой лавке? Где продается вата?.. Тогда, чтобы замаскировать свое невежество, Петр Ильич придумал зайти в первую мелочную лавочку, купить что-нибудь и потом, как бы между прочим, спросить, где здесь продается вата. Мелочная лавочка оказалась как раз на той стороне набережной. На вопрос продавца: „Что вам угодно?“ Петр Ильич спросил яблок. И вот в то время, как ему накладывали самые отборные и крупные яблоки, настал, как ему показалось, удобный момент спросить: где у вас здесь можно достать ваты? Ему указали на лавку рядом, галантерейных товаров. С мешком яблок в руках Петр Ильич явился в лавку галантерейных товаров. „Что вам угодно?“ — „Ваты“. — „Сколько?“ <…> Этот вопрос был неожидан. Как измеряется вата? Аршинами? Фунтами? Петр Ильич замялся. „Прикажете фунт?“ — „Конечно, фунт“. Через минуту из таинственных глубин лавки появилось целое облако ваты. Петр Ильич ужаснулся, но сознаться, что ему нужно было ваты только для ушей, уже было поздно. В руках опытного торговца необозримое облако обратилось в пакет умеренной величины. С яблоками в одной руке, с фунтом ваты в другой Петр Ильич вышел на улицу и, зайдя в пустынный переулок, решил воспользоваться сделанной покупкой. Без церемоний проткнув обертку, он вытянул количество нужное для ушей и решил отнести покупки домой… Долго-долго служила в доме брата Петра Ильича злополучная вата».

Любопытно, что похожую историю приводит в мемуарах музыкальный критик Леонид Сабанеев, ссылаясь на близкого друга композитора Николая Кашкина.

Значит, мнительность Чайковского и комичная история с покупкой ваты были хорошо известны современникам. Анаклет Пазетти, общавшийся со звездами оперы и балета, также мог знать о ней. Хитрый фотограф, пользуясь рассеянностью композитора, быстро навел безжалостный объектив, сфокусировался на лице и стремительно нажал кнопку затвора. Он запечатлел Чайковского таким, каким его знали лишь близкие, — скромным, стеснительным, рассеянным человеком с недостатками, простительными гению.

P. S

Собирая материал о костюмах Чайковского, я много ходила по букинистическим лавкам и антикварам в надежде найти что-нибудь интересное — открытки с местами, где он жил, подлинные снимки. Поиски привели к одному венецианскому коллекционеру с сакраментальным именем Марко.

Марко собирает марки и старинные открытки. Кое-что из ненужного продает. Не так давно к нему попала пачка проштампованных конвертов разных стран и разных лет. Были среди них и русские. Марко определил их по гашению — его восточноевропейская подруга помогла с переводом. Он предложил мне конверты и выслал список тех городов, откуда они отправлены: Петербург, Тула, Рига, Клин, Москва…

Конверты — не мое, я искала фотографии, открытки. И уже готова была отказаться, но в списке все-таки значился Клин, город небольшой, и там жил композитор. По моей просьбе Марко прислал скан. Знакомый нервный росчерк как бы по диагонали, из левого нижнего в правый верхний угол. И главное — имя адресата: Герману Августовичу Ларошу. Ларошу — тому самому, известному критику, другу композитора! На гашении хорошо видна дата — 18 июля 1890 года. Чайковский как раз в это время жил во Фроловском близ Клина и корреспонденцию, конечно, отправлял с клинской почты. К тому же почерк так напоминал руку Чайковского! Поторговавшись с Марко и купив конверт, я начала его изучать.

Сопоставив почерк с письмами Чайковского того времени, убедилась в том, что конверт подписал композитор. Нужно было установить, какое именно послание Чайковский в нем отправил. Нет ничего проще, ведь существует «Полное собрание сочинений» со списком корреспонденции. Есть также превосходный электронный каталог, о котором я уже упоминала, составленный Александром Познанским и Бреттом Лэнгстоном.

Петр Ильич отправил письмо 18 июля 1890 года. 19 июля оно уже было в Петербурге у Лароша. Следовательно, нужно искать ближайшие даты. Проблема, однако, была в том, что Чайковский писал ему тогда два раза — 17 июня и 2 августа. Не мог же Петр Ильич отправить послание спустя месяц после того, как оно было написано. Или, быть может, есть другие, неизвестные пока письма, адресованные Ларошу?

С просьбой помочь я обратилась к Полине Ефимовне Вайдман, ведущему специалисту по творчеству композитора. Ее вердикт был краток: «Письмо написано 17 июня. Выслано через месяц по ошибке». Ответ Бретта Лэнгстона, другого известного музыковеда, был не столь однозначен. Композитор действительно мог по забывчивости отправить письмо, написанное 17 июня, лишь через месяц. Петр Ильич и сам часто жаловался на свою феноменальную, ничем не излечимую рассеянность. То он указывал не тот адрес, то неверное имя получателя, накорябав улицу и номер квартиры, забывал написать город, а иногда терял запечатанный конверт и потом сердился на адресатов, упорно ему не отвечавших. К тому же клинская почта работала скверно — письма задерживали, теряли.

Однако Бретт Лэнгстон предложил и другой вариант. Невнимательный композитор мог неправильно надписать конверт: свое обращение адресовал Екатерине Ларош, а отправил его на имя Германа Августовича, ее супруга. Бретт, между прочим, сообщил, что письма Чайковского к Екатерине Ларош теперь достаточно часто всплывают на аукционах. Возможно, однажды найдется и послание, отправленное в этом небольшом аккуратном конверте, который по странному стечению обстоятельств оказался у букиниста Марко в Венеции.

ОСКАР УАЙЛЬД: ДРАМА В МОДНЫХ ТОНАХ

Оскар Уайльд.

Ателье N. Sarony, Нью-Йорк. 1882 г.

Было пять часов дня. К счастью, всего только пять. Еще было время — собрать вещи, сесть на поезд в Дувр и оттуда на пароме уплыть во Францию. Убежать, спастись от позора, от ужаса английской тюрьмы. Роберт Росс, чуткий верный Робби, трепетал над сидящим в глубоком кресле Оскаром Уайльдом. Дергал за рукава сюртука, заглядывал в потухшие глаза, пытался пробудить, растрясти, образумить, заставить подняться, сесть в спасительный поезд. «Есть только час, Оскар. Он может спасти тебе жизнь. Слышишь, понимаешь?» Оскар не отвечал. Он цедил прохладный рейнвейн, пьянел и всё глубже уходил в теплую бархатную муть убаюкивающего кресла.

Пять часов пятого апреля девяносто пятого года. В этом сочетании случайных цифр Уайльд чувствовал гениальную рифму, первую в новой поэтической драме, которую тогда, в лондонском отеле «Кадоган», он уже начал писать.

Днем 5 апреля закончился тяжелый судебный процесс «Уайльд против Куинсберри». Пришлось признать грубияна маркиза невиновным в скверной истории. В феврале тот передал визитную карточку с оскорбительной надписью: «Оскару Уайльду, выставляющему себя сомдомиту (так написал маркиз. — О. Х.)». Писатель подал в суд, аристократ с удовольствием принял вызов. На слушаниях рычал судье, что хочет вырвать своего заблудшего сына Альфреда Дугласа из грязных лап развращенного Уайльда. Начали всплывать вульгарные факты личной жизни драматурга, и он спешно отозвал иск. Маркиза оправдали, дело закрыли и тут же начали другое — против самого писателя. Его обвиняли в непристойном поведении. Днем 5 апреля полицейский судья сэр Джон Бридж выдал ордер на арест.

Около пяти часов в отель «Кадоган» примчался репортер газеты Star: только что получено сообщение, подписан ордер, за Уайльдом посланы детективы, новость будет в газетах. Есть еще время. Спасайтесь!

«Оскар, еще есть время!» — Робби Росс кружил над Уайльдом. Но тот оставался в кресле, спокойный, странно безразличный. Он торжественно осушил хрустальный фужер, медленно поставил его на резной чудный столик, глубоко вздохнул и как-то по-особенному, умиротворенно и величественно произнес: «Уже слишком поздно, Робби. Я остаюсь. Я приму любой приговор».

В шесть часов десять минут в номер 118 отеля «Кадоган» вошли два аккуратных детектива: «Господин Уайльд, у нас ордер на ваш арест».

Так начался новый акт его драмы, который он вчерне придумал. А чистовик напишет сама жизнь. Первое действие — блистательные годы позерства и моды. Бархатный и длинноволосый, он исповедовал неуловимую Красоту, посвящал ей свои поэмы и лекции. Зрелые годы — имперская фаза. Он обрел Красоту в Бози, лорде Альфреде Дугласе, «золотом божественном мальчике», которого искренне и страстно любил. Гений ему не изменял, судьба к нему благоволила, слава, казалось, будет длиться вечно. Но мизансцена изменилась. Викторианское общество осудило его страсть, обрекло на муки.

Что ж, он останется в Англии, предстанет перед судом и будет арестован. Назначат год, быть может, два года каторжных работ — бесчестье, бедность, предательство близких. Хватило бы только сил. Нужно выстоять. Тогда в отеле он готовился к своей новой, трагической роли — мученика за любовь. Это будет кульминация спектакля, апофеоз творчества. Будут слезы, будут овации. И непременно будет признание.

Оскар Уайльд был гениальным драматургом. Но 5 апреля 1895 года он стал идолом, кумиром миллионов. Его стиль, но больше его личная любовная драма вдохновили бунтарский ХХ век.

Экспозиция. Пурпур, лилии, виолончель

Бунт. Джейн Уайльд, мать писателя, обожала бунтовать. Это был смысл ее жизни. Ирландка до изумрудных трилистников в прическе, она ненавидела краснорожих англичан и мечтала о независимости своей многострадальной родины. В 1848-м, когда в Европе гремела революция, миссис Уайльд настрочила пламенные памфлеты против поработителей-англичан и осмелилась их опубликовать. Потом долго доказывала в суде, что она и только она их автор. Судья слушать не стал. В подстрекательстве к бунту обвинили редактора, а вздорную памфлетистку отпустили с миром.

Ее вообще мало кто принимал всерьез. Знакомцы искренне полагали, что миссис Уайльд немного того, «немного слишком в искусстве», и посему лучше держаться от нее подальше. Коллеги по литературному цеху (Джейн писала стихи) и друзья-политики ее побаивались — слишком она непредсказуемая, взрывоопасная, непонятная. И даже современные биографы считают ее комичной и не слишком верят архивам, ведь миссис Уайльд обладала гениальной фантазией. Она убавляла себе возраст, выдумывала имена, самое экзотическое из которых — Сперанца (с итальянского — «надежда»). Она крепко верила в то, что ее предки жили в благословенной Италии эпохи Медичи, и утверждала, что ее девичья фамилия Элджи — это производное от Альджати. Второе ее имя вовсе не Френсис (господа, не верьте вульгарным документам), а дивно звучащее Франческа.

Альджати, говорила она, был древним тосканским родом. Сведения о нем хранят пухлые нотариальные книги Италии. Альджати жили во Флоренции в XIII–XV веках и поклонялись искусствам. Они знавали Джотто, Мазаччо, Брунеллески. И… — здесь Сперанца обыкновенно делала паузу, — и они были знакомы с самим Данте! В этот момент ей казалось, что великий тосканец стеснительно выглядывает из-за парчовой ширмы, ожидая своего выхода на сцену. Но Алигьери никогда не появлялся, его пугали беззастенчивые усмешки гостей Сперанцы.

Еще Джейн Уайльд одевалась не так, как все. Костюмом боролась с черно-белым викторианством. Она не любила модных журналов, почитая их уделом рабынь. Сочиняла наряды сама: платье с широкой юбкой и волнами волнующих воланов, еще одно платье истово ирландского цвета, а другое — белое с зелеными трилистниками, чайное платье в стиле османского кафтана. «Корсет? Ах, что вы, к чему эта испанская пытка». Сперанца отвергала корсеты и дома их не носила. А театры, улицы, респектабельные салоны — их черед еще придет, им будет объявлена война! И как бы предвкушая битву, огненная Сперанца появлялась на людях в неистово-красных пылающих платьях оттенка крови и революции. Говорили, что в своей немодной высокой прическе она прячет миниатюрный пистолетик.

Ее бунтом был ее сын — Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс. Экзотическим длинным именем она выстлала ему дорогу к славе. Сперанца знала, что он гениален, и заставила его, малолетнего очаровательного пухляка, в это уверовать. Ее девиз «быть не таким, как все» стал его девизом. И если дети впитывают все самое лучшее с молоком матери, то Оскар с кипящей магмой материнской крови впитал любовь к бунту, ирландский патриотизм и особенное чувство вкуса — в жизни светской и жизни личной.

Первый признак этого чувства биограф Ричард Эллман разглядел в девичьем платьице, которое Оскар носил якобы по желанию Сперанцы. Но этот бархатный наряд с лентой и фестончиками как раз меньше всего говорит о бунтарской натуре мамы. Такие платьица мальчики носили до 10 лет. Они считались en vogue. Их изображения можно найти во всех модных журналах, которые так не любила миссис Уайльд. И конечно, никаких явных и скрытых признаков грядущей гомосексуальности в нем нет.

Оскар Уайльд в детстве. Одет в модное платье для мальчика до 10 лет

Истинно бунтарскими были не платья, а пестрые блузы — голубые, алые, лиловые. Оскару с детства нравились пламенеющие оттенки. Когда ему было около года, няня купала его и старшего брата Уилли. Повесила распашонки на каминную решетку и вышла из комнаты. Одна вспыхнула. Уилли вскрикнул, стал истошно звать няню, а Оскар залился смехом, восторженно захлопал в ладоши — огненное действо ему понравилось. Нянька прибежала, бросила горящую рубашку в камин. Оскар разрыдался, его насилу уняли. Драматург потом вспоминал эту историю, говоря о различиях между собой и братом. Она хорошо объясняет и разницу между ним и викторианцами: общество боялось того, что Уайльд считал красивым.

Поступив в 1864 году в Королевскую школу Портора, Оскар продолжал форсить в алых, голубых, пурпурных блузах, хотя мальчикам его возраста полагались сдержанные цвета. Единственный среди школьников он носил по будням черный цилиндр. И единственный среди них блистал умом. Ставил учителей в неудобное положение неожиданными вопросами, к примеру: «Сэр, что значит быть реалистом?» Он запоем читал. На спор на время пролистывал толстенный роман и пересказывал его во всех подробностях.

Он прослыл всезнайкой, но никто не звал его «ботаном»: Уайльд не сидел за унылой свечой в пустынной библиотеке. Он схватывал все на лету — и греческие драмы, которые неплохо переводил, и школьные сальные шуточки, которые отлично пересказывал. В последних классах пристрастился к Эсхилу и вечно бормотал его строфы. С «Агамемноном» на устах закончил Портору, с «Агамемноном» в сердце поступил в дублинский Тринити-колледж. И там учился с необыкновенной легкостью, получал похвалы от профессоров и награды. Золотую медаль имени Беркли ему вручили за успехи в греческом языке.

Уайльд быстро сошелся с профессором античной истории сэром Джоном Махаффи, известным специалистом в области беспорочного эллинского искусства и порочной эллинской жизни. Генерал (как прозвали его студенты), рыжий, властный, с пышными бакенбардами, восхищал Уайльда.

Профессор был полиглотом, владел даром убеждения, часами рассуждал о Платоне, цитировал его «Пир», объясняя самые опасные места. К примеру, строчки о любви между взрослым мужчиной и красивым юношей. Сэр Махаффи называл ее «идеальной взаимной привязанностью», допускающей плотскую страсть, неизбежно вспыхивающую между ними. Генерал даже осмелился на дерзость: в 1874 году издал труд «Общественная жизнь в Греции от Гомера до Менандра» с благодарностью Уайльду и несколькими страницами о той самой «мужской привязанности». Он кратко, по делу растолковал, почему греки, в отличие от викторианцев, не считали ее противоестественной. Уайльд ликовал: любимый профессор совершил настоящий общественный подвиг. Но Генерал одумался. В следующем году вышло переиздание «Общественной жизни» — без посвящения Уайльду и проникновенных строк о запретной любви. Впрочем, главные слова были сказаны, они уже проникли в отзывчивую душу стеснительного студента и начали ее преображение.

Махаффи влиял и на внешность любимого ученика. Оскар отрастил пышные «генеральские» бакенбарды, пристрастился к сигарам, которые курил обожаемый профессор, и к чудным безделицам, которыми студент, в подражание мэтру, украшал свои комнаты.

Мир Уайльда начался с Махаффи, но не заканчивался им. Студиоз следил за новостями в литературе, театре, живописи. Увлекался прерафаэлитами, полюбил лилии, воспетые поэтом Данте Габриэлем Россетти. Зачитывался Суинберном, смаковал его утонченный эрос как драгоценное вино. Творчество художника и дизайнера Уильяма Морриса также не оставляло его равнодушным. Платья, придуманные им для супруги Джейн, позже вдохновят Уайльда на эксперименты в моде.

Одевался он в то время почти как в Порторе, то есть ярко и вызывающе. Пестрые блузы, яркие галстуки, брюки, которые сокурсники называли диковинными. Оскар отшучивался: «Эти брюки я буду носить у Тразименского озера, я поеду в них в Умбрию». Но Италия оставалась пока лишь мечтой. Вместо Умбрии он отправился в Оксфорд, в Колледж Магдалины, выиграв стипендию на обучение на классическом отделении.

Первое, что он там сделал, — избавился от ирландского акцента, казавшегося теперь вульгарным, неуместным, провинциальным, во всех смыслах démodé (вышедшим из моды). В остальном Оскар почти не изменился. Ненавидел зубрежку, схватывал знания на лету. С удовольствием прогуливал лекции, хотя никогда не пропускал выступлений профессора Джона Раскина, своего нового кумира.

Раскин был забавным сухарем: говорил о вере и крепко верил в то, что говорил. Средневековье было золотым веком человечества. Готические пинакли были символами души, пробуждающейся для христианской веры и жизни вечной. Витражи церквей являли собой копию истинных цветов рая, уготованного благочестивой пастве (студентов Раскин в ее число не включал). Раскин почитал невинное Средневековье выше нечестивого Ренессанса. Профессор ощущал дух беспорочной готики лишь в Раннем Возрождении — в тихих монументальных людях Мазаччо, в фарфоровых хрупких святых фра Анджелико, художника и монаха. Когда Раскин описывал его чистых златовласых мадонн в голубых омофорах, голос его дрожал, мелко тряслась шелковистая борода, ледянисто-синие глаза таяли крупными слезами. Раскин проклинал гениев — да Винчи, Рафаэля, Микеланджело. Они замусорили живопись телами и пороками. С Высокого Возрождения, по мнению профессора, начался упадок искусства.

Уайльд близко сошелся с Раскином, но друзьями они не стали.

Другой его оксфордский кумир — профессор Уолтер Пейтер. Оскар не посещал его лекций, но упивался его ядовитыми книгами и пил иногда с профессором английский чай. Гуляли они под ручку.

Пейтер был антиподом Раскина. Карикатурный, сутуловатый, застенчивый, лысый. Его пышные усы нависали над губой, в них неизбежно застревали и пища, и слова. Профессор говорил так тихо и шепеляво, что его почти никто не слышал. Но говорил он вдохновенно, нараспев, закрывал от удовольствия глаза, забывался и воспарял и, вдруг очнувшись (от злого студенческого смеха), не мог сразу понять, где он, в Александрийском ли мусейоне или в душной аудитории.

Уайльд обожал Пейтера за глубокое знание Античности, изысканный слог, за «Очерки по истории Ренессанса», которые цитировал бесконечно, в годы студенческие и позже, в годы писательские, успешно выдавая профессорские изречения за свои. Он разделял с ним мнение о том, что искусство следует постигать душой, ибо только душа может ощущать и выражать красоту, и, значит, искусству чужды архивная логика, законы здравого смысла и законы морали, оно не ведает, что такое естественное и противоестественное, оно никому и ничему не служит. Искусство существует лишь для самого себя. Чтобы его познать, нужно уметь переживать. Душа зрителя должна «гореть ровным и твердым пламенем».

Уайльд слушал Пейтера с горящими глазами и пламенеющим сердцем. Он превратился в его верного последователя и, в общем, оставался им до конца жизни, хотя в зрелые годы часто критиковал профессора за тяжелый язык и кабинетный склад натуры. Пейтер похоронил свою натуру в резном ореховом гробу университетской библиотеки. Уайльд, огненный экстраверт, свой чувственный нрав хоронить не собирался. Он воплотил кабинетные идеи профессора в творчестве и в жизни, доказав их полную несовместимость с викторианскими представлениями об искусстве и морали. Если бы не Пейтер, вероятно, не было бы ни «золотого» Бози, ни драматичного суда, ни трагичного De Profundis, в котором несколько проникновенных строк посвящены усатому профессору.

Но Пейтер не только воспламенил душу ученика. Он пробудил интерес к прекрасным вещам, которыми Оскар стал наполнять свою оксфордскую квартиру. Здесь были фарфоровые безделицы эпохи Людовиков и раскрашенные танагрские статуэтки из Древней Эллады, ковры и резные столики, фотографии и репродукции полотен, рисунки Блейка и Бёрн-Джонса и даже мольберт с незавершенной картиной (любимая тема студенческих шуток).

Уайльд поклонялся лилиям, которые воспевали прерафаэлиты и обожал Пейтер. Они стояли во всех комнатах, распространяя тревожно-сладкий аромат. Начинающий эстет приобрел для цветов благородные вазы — большие, голубые, старинные, возможно севрские. И не мог решить, что же ему нравится больше, лилии или фарфор. Легенда гласит, что Оскар, громко любуясь вазами в присутствии друзей, заявил: «С каждым днем мне все трудней соответствовать моему голубому фарфору». Эта фраза будто бы сразу облетела университет, попала в анекдоты и даже в сочинения Уолтера Пейтера, высоко оценившего ее глубокий смысл.

Уайльд и впрямь не соответствовал своему фарфору — ему хотелось разнообразия. Он не смог устоять перед пышным золотым сервизом для завтраков. Приобрел зеленые графины для кларета и бокалы рубинового оттенка для шампанского. Он ими любовался и щедро угощал дорогими напитками дорогих гостей. Бывало, засиживались до утра.

Уайльд тратился на экстравагантные наряды. Если сокурсники надевали на прогулки куртки песочного оттенка, он форсил в кирпично-красных или энергично-желтых. Если они наряжались в твидовые костюмы в мелкую клеточку, он заказывал у дорогого портного Мьюира «сверхмодный комплект из ангорской шерсти» в самую крупную клетку. Он носил голубые шелковые галстуки, высокие воротнички, эффектные шляпы с загнутыми полями, подвивал длинные волосы и смущал друзей женскими ужимками и виляющей походкой.

Оскар Уайльд, студент второго курса в Оксфорде.

1876 г.

Уайльд обожал маскарады. В 1878 году на ежегодный весенний бал явился блистательным и грустным принцем Рупертом, героем Английской гражданской войны XVII века. Костюм, взятый напрокат, невероятно ему шел. Сливового оттенка бархатная куртка и бриджи с разрезами, шелковые чулки и мягкие черные туфли с бантами, фетровая шляпа с плюмажем, шпага на изысканной перевязи… Он был принцем ночи. Пил и танцевал до самозабвения. И на следующий день решил, что с костюмом расстаться не в силах. Выкупил его у мастерской и носил дома, чем очень забавлял гостей.

Во время учебы в Оксфорде он совершил приятную поездку в Грецию с уважаемым профессором Махаффи и его молодыми спутниками. Посетили Закинф, Эгину, Микены, Афины. Напитались солнцем, пряными весенними ароматами и терпкими мифами в исполнении Махаффи. Профессор так опьянел от запахов и видов, что позволял себе смелые высказывания о красоте мужского тела, столь пленявшей Юпитера и философов, равных ему по силе ума.

Уайльда поразили не только ароматы Греции и мраморные торсы героев. Он высоко оценил искусство национального костюма: затейливую вышивку жилетов, краги с кисточками, длинную белую блузу, перехваченную узким пояском. Она казалась забавным платьем, почти балетным. Молодой женственный щеголь поддался соблазну: зайдя в фотографическое ателье, потребовал самый элегантный народный костюм, а также краги и красную феску с кистью. Облачился, принял романтическую позу и был запечатлен — полугероем, полубалериной.

Оскар Уайльд в национальном греческом костюме во время поездки по Греции.

1877 г.

Другой необычный костюм Уайльд примерил в Оксфорде в феврале 1875-го. Тогда он увлекался масонством. Особенно ему нравились атрибуты — эмалированные знаки на широких муаровых лентах, расшитые странными символами накидки и костюмы членов лож. Его друг Бодли был членом ложи Аполлона и предложил Оскару в нее вступить. 23 февраля его официально приняли и даровали право на масонский костюм — черный фрак, белый галстук, черные бриджи, чулки и туфли. В общем, ничего экстравагантного, всего лишь изысканная версия бального мужского костюма эпохи Регентства. Позже Уайльд придумает на его основе эстетический наряд.

Неприятности провоцировали успех. В апреле 1877-го случился конфуз: Оскар задержался с Махаффи в пряной Греции и не успел к началу занятий в Оксфорде. Его лишили стипендии, отстранили от учебы на семестр. Устыженный, но не сломленный, Уайльд отправился в Лондон, хотелось забыться, развлечься. В британской столице начинался весенний художественный сезон — премьеры, концерты, выставки. Бомонд ждал открытия новой картинной галереи Гросвенор. Все кругом судачили о владельце, сэре Линдси, о его коллекции и о том, что он непременно утрет нос респектабельным дельцам, покажет смелое и молодое английское искусство. Говорили, что интерьеры оформил сам Уистлер.

В Лондоне Уайльд поселился у своего друга, художника Фрэнка Майлза, вращавшегося в богемных кругах. Следил за новостями, узнавал сплетни и даже достал приглашение на открытие Гросвенор. Сообщали, что там будут самые сливки, знаменитости, аристократы и даже принц Уэльский. Отличный повод заявить о себе! Но имени Уайльда никто не знал, никому он не был интересен, ничего не изобрел, ничего не написал. Эстет решил привлечь внимание самым простым способом — броским костюмом.

Он пришел на открытие галереи в гениальном, как ему казалось, изобретении — красновато-бронзовом пиджаке в форме (подумать только!) виолончели. Свободная грудь, расширяющийся низ, зауженная талия, по бокам — карманы с эфами. Но самое главное — спинка. Она была скроена в форме виолончели. Это была тихая революция. В этом пиджаке-виолончели — вся авангардная мода ХХ века: эксперименты Сальвадора Дали и Эльзы Скиапарелли, Ива Сен-Лорана и Карла Лагерфельда, Хуссейна Чалаяна, дизайнеров Виктора и Рольфа… Пиджак заметили, но в светскую хронику он не попал. Впрочем, любопытных взглядов Оскару было вполне достаточно — для начала.

Завязка. Король эстетов

В ноябре 1878-го Уайльд сдал выпускные экзамены. Он мечтал о профессорской кафедре, о тихой прозрачной осени за мелким переплетом готического окна. Надеялся, что сможет задержаться, как-то устроиться. Но в Оксфорде для него не нашлось места, и, значит, дорога ему была в Лондон, где он совсем недавно дебютировал. На деньги, остававшиеся от продажи семейных домов в Лох-Брей, он снял второй этаж в утлом домике на Солсбери-стрит. Третий этаж арендовал его друг Фрэнк Майлз. На первом помещались склад книг и зал для занятий.

Свой пиано нобиле, «благородный этаж», как сразу же окрестил Оскар апартаменты, он наполнил оксфордским шиком: голубым фарфором, турецкими коврами, рисунками и тревожно-сладким запахом лилий. Стены гостиной зашил белыми панелями, получилось нарядно и элегантно. Теперь Уайльд был готов не только выходить в свет, но и принимать его у себя. К нему наведывался прерафаэлит Бёрн-Джонс, шумел пьяный Уистлер. Сюда забредал и принц Уэльский, тогда еще демократ, любитель певичек и сомнительных развлечений. Принц, должно быть, узнал о молодом забавном эстете от своей любовницы Лили Лэнгтри, лондонской театральной примы, с которой Оскар подружился.

Актриса Лили Лэнгтри.

Ателье W&D Downey, Лондон. 1880-е гг. Коллекция Ольги Хорошиловой

Слава Лэнгтри росла. Изящная, в драматичном гриме, она заставляла богачей-театралов задерживать на себе золотые бинокли. Она улыбалась им и оказывала приятные услуги, но особенно щедрой была к принцу Уэльскому, и тот не оставался в долгу. Лили помогла услужливому Оскару — их тандем был прекрасным и обоюдовыгодным. Актриса обеспечила Уайльду светский ангажемент, открывала для него нужные двери в мир высокого искусства и общества. Оскар сочинял ей стихи — наивные, конфетные, юношеские. Мягко, ненавязчиво занимался ее образованием, говорил об античном искусстве и литературе, о современной науке, шептал последние сплетни из области моды и нравов, учил латыни, редактировал ее грубоватый французский, сопровождал в музеи, театры.

Он стал ее личным стилистом: советовал, что с чем сочетать, какие фасоны идут ей больше, как вести приятную светскую беседу. Бывая с ней здесь и там, Уайльд неизбежно попадал в поле зрения поклонников и репортеров. Лэнгтри помогала ему стать узнаваемым, а известным его сделают стихи, так он считал. Но рифмы пока выходили дрянными. Не оставляя пера и надежды, Оскар продолжал служить Лэнгтри.

В мае 1879-го ему удалось привлечь внимание Сары Бернар, тогда уже большой звезды. Уайльд отправился в Фолкстон встретить ее корабль. И, дождавшись актрису, кинул к ее ногам пышный букет белых лилий. Звезда была очарована и даже заинтригована. Впрочем, сошедшись с Уайльдом ближе, она не смогла разгадать его: пылко признаваясь в любви, молодой поэт не пытался даже заигрывать с ней. С Лэнгтри, впрочем, Оскар был смелее.

Пока Бернар покоряла Лондон, Уайльд организовывал для нее приемы и вечера, составлял список гостей, рассылал пригласительные, придумывал развлечения, знакомил с художниками и поэтами, был в центре событий. В июне, после ее триумфального выступления в «Федре», он посвятил актрисе сонет и тут же опубликовал его в журнале. Позже он говорил, что Бернар привезла ему заветного «парижского яда». Пригубив этот «напиток», он стал истинным декадентом, перед ним открылся диковинный мир, блиставший невиданными оттенками.

Уайльд любыми способами пытался привлечь к себе внимание — острым словом, ярким костюмом, экстравагантными выходками. Он писал стихи и сочинял драму о русских революционерах, мечтал о литературной славе. Но его талант почти никого не интересовал. Талант нужно было подавать в пестрой упаковке — издателям, режиссерам, публике. Сочиняя сонеты и реплики будущей драмы, Оскар перепархивал из одного салона в другой, с одного званого ужина на другой и всюду сыпал остротами, приятно удивлял свежим глянцевым французским декадентством — лишь для того, чтобы утвердиться в обществе, найти тех отзывчивых импресарио и редакторов, которые оценят его поэтический дар, ловко обернутый в декаданс.

Он искал этих людей и на вечерах у своей матушки. В 1879 году Сперанца перебралась из Дублина в Лондон. В новом доме на улице Оукли, в Челси, она еженедельно устраивала салоны, на которые приходили важные персоны из мира политики, верткие актеры, именитые художники, влиятельные и богатые ничегонедельцы. Оскар блистал на этих журфиксах и остроумием, и костюмами.

В своем салоне Сперанца плотно занавешивала окна, зажигала подсвечники и канделябры, но лишь в определенных местах — углы гостиной оставались загадочно тусклыми. Ее сын всегда садился лишь туда, где стояли самые большие подсвечники, он был виден всем. Гости слетались к нему, словно мотыльки, оценивали его очередной броский наряд, новые истории, которые Уайльд теперь рассказывал медленно, нараспев, вводя гостей в транс.

Тогда он уже пристрастился к черным шелковым кюлотам, чулкам и туфлям (они составляли наряд члена масонской ложи Аполлона). Сшил себе курточки — одну бархатную, другую со стеганым шалевым воротником и застежками-бранденбургами. Носил их с белыми свободными шелковыми блузами. Галстуки выбирал пестрые — алые, изумрудно-зеленые, а иногда белые с аметистовой камеей.

Оскар продолжал поклоняться лилии, но в его диковинной эстетической оранжерее зацвели также зеленая гвоздика и подсолнух, которыми он украшал петлицы курток и сюртуков. Чтобы раззадорить публику (и, конечно же, прессу), он садился за столик на открытой террасе какого-нибудь дорогого ресторана, заказывал кофе, а своему подсолнуху — стакан воды. И, поставив цветок в бокал, долго-долго его разглядывал, аккуратно обращал вокруг своей оси. В те минуты он, элегантный, длинноволосый, напоминал молодого Юпитера, играющего с солнцем.

Репортеры и светские сплетники мгновенно передавали новости из жизни эстета Уайльда и в пышных пастозных красках пересказывали подсмотренную цветочную мизансцену. Неудивительно, что Оскар вскоре стал любимым газетным персонажем, и даже влиятельный сатирический «Панч» отозвался едкими карикатурами.

«Ударь меня подсолнухом».

Карикатура, высмеивающая любовь Оскара Уайльда к подсолнухам. Начало 1880-х гг.

В благородном деле высмеивания щеголя преуспел Жорж дю Морье, самое острое перо «Панча». В 1880 году он разразился целой серией шаржей. Уайльд, манерно сложив ручки, растерянно стоит посреди комнаты, заваленной «красивейшими вещицами». В черном пиджаке со стеганым воротником он наслаждается фарфоровой безделицей вместе с экзальтированной особой в стиле Бёрн-Джонса. В художественном ателье восхищается сомнительной живописью, отвернувшись от истинных лондонских красавиц. Элегантный смех дю Морье поддержали молодецким хохотом менее одаренные шаржисты.

Главные герои оперетты «Пейшенс».

1881 г.

Забавные журнальные закорючки были так же важны, как заметки критиков. «Карикатура, — скажет Уайльд позже, — это дань, которую посредственность платит гению». Он умолчал лишь о том, что эта дань помогает гению разбогатеть.

В 1880 году почва была подготовлена, и Оскар осмелился предложить обществу кое-что посерьезнее — свой талант. Он написал и издал на собственные средства пьесу «Вера, или Нигилисты», посвященную русским террористам и Вере Засулич. И уже было договорился о ее постановке, но политический климат в Британии изменился, в России совершили очередное покушение на Александра II, император скончался от ран. Нигилисты на сцене лондонского театра оказались неуместными. Премьеру отложили. Но Уайльд не сдавался. Через полгода он выпустил свой первый стихотворный сборник, разослал его влиятельным знакомцам, поэтам, актерам, литераторам, бессовестно заискивал и льстил. Знакомцы проявили гуманность и ответили похвалой, но сдержанной, сквозь зубы, не подаренной, а снисходительно одолженной.

Неподкупные критики сочинение обругали. Впрочем, они не смогли перебороть светской славы Уайльда. Как заметил Фрэнк Харрис, «на помощь Оскару пришли его короткие штаны и шелковые чулки». Имидж впервые ему помог. Публика, знавшая о нем по светским сплетням, анекдотам и шаржам, с удовольствием покупала малоудачный стихотворный сборник. Первый тираж в две тысячи экземпляров разошелся за несколько месяцев. Новоявленный пиит подписал контракт с американскими издателями.

Но истинную славу принесли не пьеса и стихи, а очередная карикатура — оперетта «Пейшенс», высмеявшая Уайльда по всем пунктам. Музыку написал Артур Салливан, либретто — Уильям Гилберт. Премьера прошла на сцене лондонской «Опера Комик» 23 апреля 1881 года. Сюжет построен на сложных любовных переживаниях трех персонажей — чувственного эстета Реджинальда Банторна, идиллического эстета Арчибальда Гросвенора (окруженного девами-поклонницами) и простой доярки по имени Пейшенс.

Ж. дю Морье. Карикатура на Уайльда, любителя голубого фарфора.

Журнал Punch, 1880 г.

Вначале девушке признается в любви Банторн, но она отвергает его. Затем настает черед Гросвенора, но мудрая доярка говорит, что его, известного поэта, она не может полюбить искренне, ведь ее чувство будет не от сердца, а от разума. Гросвенор с трудом, но понимает суть крестьянских слов и ретируется. Во втором акте он превращается в обычного молодого человека, и девы-поклонницы следуют его примеру. Теперь наконец доярка может его полюбить и выйти замуж. Несчастный Банторн остается наедине со своей «растительной любовью», своими стихами и лилиями. Эгоистичный эстет обречен на одиночество — такова мораль оперетты.

И либретто, и костюмы пестрели цитатами — из Россетти, Суинберна, Морриса, Уистлера. Бархатные куртки, белые отложные воротнички и бриджи, в которых щеголяют Банторн и Гросвенор, — прямиком из эстетического гардероба Уайльда. Зрители прекрасно поняли намек.

Сценическую карикатуру высоко оценил сам Уайльд, любивший остроты и умевший от души посмеяться над собой. За несколько дней до премьеры он выпросил у актера, исполнявшего роль Банторна, билет в ложу, объяснив просьбу тем, что «рассчитывает вволю повеселиться». 23 апреля явился в «Опера Комик» в лучшем из своих эстетических костюмов, с зеленой гвоздикой в петлице — он был готов к опереточным издевкам. И они посыпались на него в первые же минуты действия. Банторн высмеивает лилии и подсолнухи Гросвенора, с которыми тот гуляет по Пиккадилли, он называет его «юношей в сине-белом наряде» (намек на любовь Уайльда к голубому фарфору). И эти женственные ужимки, обращенные к небесам глаза, бархатные кюлоты и пышные банты, эти цветы! Публика хохотала и поминутно оборачивалась к эстету, сидевшему в ложе. Это был его личный, хотя и дешевый, триумф — не поэзии, но стиля.

После «Пейшенс» карикатур на Уайльда прибавилось, впрочем, не только их. Банторн, Гросвенор и Уайльд превратились в рекламных персонажей. Расслабленные, длинноволосые, в бархатных куртках, они стеснительно предлагали читателям обои от Хеган Броз, средства от морщин Мэри Фонтен, резиновую одежду от Джей Эйч Филлипс и даже грелки для ног компании «Гарланд». Нижнее белье теперь тоже продавали с модным грифом «рекомендовано эстетами». На одном плакате голенький амурчик торжественно вручает Банторну — Уайльду корсет от компании «Уорнер Брозерс», а тот преподносит мальчонке пламенеющий подсолнух. Надпись гласит: «Корсеты Корелайн от компании „Уорнер Брозерс“ — последний писк эстетической моды».

Реклама корсетов компании Warner Bros.

Начало 1880-х гг.

Реклама печек компании Garland, изображающая поклонницу эстетизма.

Начало 1880-х гг.

Реклама обоев компании Hegan Bros. Ее заглавный образ — эстет и любитель подсолнухов Реджинальд Банторн из оперетты «Пейшенс».

Начало 1880-х гг.

Мудрая Лили Лэнгтри заметила: «Позы Оскара были рассчитаны на публику. Над ним смеялись, но его всюду звали». Истинно так. Перед ним открывались двери художественных салонов Челси и первых домов Белгравии. Ему были рады всюду. И даже за океаном, в Нью-Йорке и Сан-Франциско, вскоре прознали про чудного английского денди и ждали, когда он своим визитом окажет честь Соединенным Штатам.

22 сентября в бродвейском театре «Стандарт» состоялась премьера нашумевшей «Пейшенс». Ни одного свободного места. Бесхитростная публика гоготала до слез и рукоплескала до боли. Постановку привез в Нью-Йорк опытный делец Ричард Д’Ойли Карт. Подстегнутый успехом, он выслал Уайльду телеграмму: «Готовы ли вы рассмотреть предложение о цикле в пятьдесят лекций, начиная с первого ноября? Конфиденциально».

Ричарду Карту было важно именно сейчас, пока «Пейшенс» еще популярна, заработать на выступлениях того, кто стал прообразом героя оперетты. По его здравым расчетам, публика должна была клюнуть: все наверняка захотят поглазеть на английское чудо в бархате и цветах. Ответ от Уайльда пришел мгновенно: «Согласен, если ваши условия меня устроят». Так началась история его эстетического турне по США, и так началась история современных поп-туров. Музыкальные шоу Дэвида Боуи, Мадонны, U2, Pet Shop Boys, Джастина Бибера — продолжение того, что начал в добропорядочном XIX веке Оскар Уайльд.

На успех шоу и тогда, и сейчас влияет многое, в том числе костюмы. Подписав контракт, лондонский эстет стал обдумывать лекционные наряды. Публику нужно удивить, она этого хочет и ждет. И ей, увы, нужен Банторн, его бархатные куртки, кюлоты, лилии, гелиотропы. Что ж, будут куртки и цветы.

Для предстоящего тура Уайльд обновил гардероб. К эффектным черным пиджакам, масонскому фраку и шелковым кюлотам добавил мягкий бархатный вестон на три пуговицы, отделанный шелковой бейкой. К нему заказал фетровую шляпу в стиле «стетсон» и длинную романтическую накидку с бархатным воротником — он будет набрасывать ее на плечи и драпироваться, словно в тогу.

Турне начиналось в январе 1882-го — зима, снег, метели. Уайльд сшил у лондонского меховщика роскошное, в русском вкусе, пальто лягушачьего оттенка, подбитое жирным мехом. Оно застегивалось на костыльки и широкие шелковые петли. И еще заказал шапочку без полей — друзья сразу окрестили ее конфедераткой, хотя к этому головному убору с квадратным верхом она не имела отношения. Уайльд не забыл о перчатках, цветных галстуках, тростях и перстнях — забавных вещицах, которые так полюбила публика. Словом, он был совершенно готов.

24 декабря король эстетов поднялся на борт парохода «Аризона», державшего курс на США. 2 января он прибыл в Нью-Йорк, первый пункт в рекламно-лекционном туре.

К неудовольствию журналистов, господин эстет должен был провести на судне целые сутки, чтобы пройти карантин. Но это невозможно — читатели ждут новостей, требуют отчета. Сметливые газетчики наняли катер, домчались до «Аризоны», взлетели на борт и устремились к Уайльду. Он назначил им встречу в капитанской каюте.

Король эстетов вышел во всем блеске своей журнальной славы — вальяжный, элегантный, экзальтированный, в диковинном наряде. На Оскаре было длинное зеленое пальто, белая сорочка с отложным воротником, небесно-голубой галстук, польская шапочка и лаковые ботиночки. Уайльд полностью оправдал надежды прессы.

Он грациозно, по-королевски, приземлился в кресло, сложил по-балетному стройные ноги, красиво зажег сигарету и, улыбаясь уголками губ, стал слушать стрекот щелкоперов. Ах, как они были рады его приезду, как все они этого ждали. Как же замечательно, что господин Уайльд уделил им время. Ведь про него все только и говорят кругом. И эта потешная оперетта «Пейшенс». И этот его образ… «И кстати, господин Уайльд, как прошло ваше путешествие?» — перешли наконец к вопросам. И Уайльд, обратив к потолку выразительные серо-синие глаза, покачал головой и произнес нараспев: «Не могу сказать, что мне понравилось плавание. Атлантический океан был не так величествен, каким я ожидал его увидеть».

Шорох карандашей в блокнотах

«А что это за штука такая, эстетизм, ради которой вы даже пересекли океан?» Уайльд от души расхохотался. Шорох стих, репортеры застыли: смеющийся эстет — это, пожалуй, сенсация. И зашуршали вновь.

«Эстетизм — это поиск проявлений прекрасного. Это наука о красоте, позволяющая находить взаимосвязи искусств. Эстетизм — это поиск тайны бытия». И Уайльд позволил себе еще немного пофилософствовать на любимую тему.

Он вальяжно сидел и все водил и водил туда и сюда красивой белой рукой с зажженной тонкой сигареткой. И кажется, ввел газетчиков в транс. Они послушно внимали и водили глазами за огненной точкой, за горящей мыслью диковинного эстета. Завороженные, полные цитат и сенсаций, они покинули Уайльда. И утром бодрые мальчишки разбудили заспавшийся Нью-Йорк криками: «Пайпа, пайпа! Газетная сенсация! Британский эстет прибыл в Америку!»

Его принимали радушно. Давали в его честь завтраки, обеды, ужины, вечера и приемы. Повсюду за ним следовали папарацци, и каждый жест, романтический вздох, каждое брошенное им слово попадали в печать. «Меня принимают здесь как petit roi», — хвастался Уайльд в письме. Не лукавил — во время тура он действительно стал молодым королем эстетов.

Как и в Англии, здесь он легко переносил издевки газетчиков и шаржи, понимая их коммерческое значение. На представлении «Пейшенс» в театре «Стандарт» он искренне смеялся хорошо уже известным шуткам Банторна и Гросвенора. Даже слегка выдвинулся из тени ложи, ближе к свету, чтобы зрители лучше его разглядели, оценили сдержанную элегантность вечернего костюма. В театр Уайльд пришел в неожиданно скромном сюртуке, но остальные атрибуты сохранил: белую сорочку с отложным воротником, голубой галстук и тяжелый перстень с греческим профилем.

9 января было решающим днем. В Чикеринг-холле он давал свою первую лекцию и волновался необыкновенно. Все места раскуплены, включая стоячие верхние галереи. Менеджер тура, полковник Морс, подсчитывал прибыль, мало интересуясь содержанием выступления. Для него все уже было позади. Но Уайльду только предстояла схватка — с публикой и с самим собой, с карикатурным газетным фигляром, который так понравился обывателям и которого все так хотели увидеть на сцене.

Эстет придумал тактическую хитрость: он даст залу возможность насладиться его экстравагантным костюмом и комичными деталями, пусть оценят, приглядятся, привыкнут. Но после первых минут созерцания он разобьет вдребезги свой газетный имидж и явит слушателям интеллект, в котором ему доселе отказывали.

Забавный фигляр вышел на сцену, раскланялся, немного повертелся, объявил тему и начал лекцию. Зал, шептавший, хихикавший в предвкушении сомнительного юмора, стих. Уайльд говорил удивительно медленно, негромко, нараспев, о вещах сложных — о красоте и эстетике, об истории живописи, королях и революционерах, о любимых прерафаэлитах, которых назвал истинными бунтарями искусства и родоначальниками нового английского Ренессанса. Он обильно цитировал Гете и Платона, обращался к античным драматургам. И с удовольствием отмечал, как менялись лица слушателей: ухмылки исчезли вместе с лорнетами, некоторые морщились, вдумывались в слова. И никто не смеялся. Говоря о сложных высоких материях, об английском Ренессансе, Уайльд видел именно то, о чем вещал, — «новое рождение человеческого духа» на лицах американской публики. Вероятно, тогда он осознал силу искусства и силу своего слова.

В этом костюме Оскар Уайльд выступал перед американской публикой.

Ателье N. Sarony, Нью-Йорк. 1882 г.

В общем, это был первый его серьезный успех. За ним последовали другие — в Филадельфии, Вашингтоне, Рочестере, Сент-Луисе, Сан-Франциско, Сакраменто. Не обошлось без казусов. Простаки, не смыслившие в красотах неведомого Возрождения, бессовестно дрыхли и даже похрапывали, чем возмущали вдохновенного лектора. «Это непостижимо, они спят на моих выступлениях», — негодовал эстет. Увы, зрители почти не изменились с тех времен.

Были проблемы и с прессой, грубоватой, не обходительной, смаковавшей сальности. Приходилось с ней пикироваться. Но это неизбежно: газетные уколы и пошлые шуточки — признак растущей славы. Это понимал Уайльд, как понимают и современные звезды. Он также догадывался, что его манерам, изысканной речи, оксфордскому акценту и внешности будут подражать. И не ошибся — у эстета появились фанаты, молодые и дерзкие, которые неприлично громко заявили о себе на лекции в Бостоне.

31 января он выступал на сцене городского мюзик-холла и получил предупреждение о провокации. Студенты Гарвардского университета подготовили сюрприз: они явятся в точных копиях его бархатного костюма и, возможно, потребуют дать им слово. Один из «заговорщиков» уже абонировал 60 мест в первых рядах. Администрация зала пригласила полицию. Все были наготове, в том числе лектор. Он появился на сцене в скандально простом черно-белом костюме — смокинг, брюки, сорочка, издевательски белый галстук. Ни толики эстетизма. Пока он подходил к пюпитру, в зал с мышиным писком шмыгнули студенты — все как один в бархатных куртках, бриджах, туфлях с пряжками, пестрых галстуках и комичных париках. У каждого в руке — лилия или подсолнух. Рассевшись, они поняли, что промахнулись.

Оскар Уайльд в эстетическом фраке, сорочке и кюлотах. Этот костюм был вдохновлен облачением масонов ложи Аполлона.

Ателье N. Sarony, Нью-Йорк. 1882 г.

Оскар Уайльд в пальто в русском вкусе.

Ателье N. Sarony, Нью-Йорк. 1882 г.

Уайльд начал лекцию с традиционного приветствия, подчеркнув, что ему как бывшему оксфордцу чрезвычайно приятно выступать в этом университетском интеллектуальном городе. И, заметив в первых рядах пестрые карикатуры, сделал удивленное лицо: «О, я вижу перед собой примеры эстетического движения. Я вижу молодых людей, вероятно, искренних, но мне приходится заверить их, что они не более чем карикатуры. Я смотрю вокруг и чувствую, что вынужден впервые произнести горячую молитву Всевышнему: „Огради меня, Господи, от последователей“». Он отметил, что в их пестрых костюмах им не разрешили бы и носа показать в Оксфорде. После наставлений вернулся к лекции. Мальчишки пытались шикать, смеялись, громко хлопали. Но эстет сохранял спокойствие. Бостонцы были на его стороне.

Разумеется, этот демарш и ответ Уайльда попали в прессу, что разожгло интерес к лектору среди простых американцев. Всем захотелось взглянуть на этого крепыша-эстета, на парня не промах, на Уайльда. Его пригласили шахтеры Ледвилла, промышленного городка в штате Колорадо. Они заполнили зрительный зал до отказа, но оказались слушателями невнимательными — спали, пока лектор вещал о неслыханных флорентийских поэтах и невиданном Возрождении. Почувствовав, что теряет публику, Уайльд перешел на простой язык и понятные (как ему казалось) темы, к примеру морские пейзажи современных авангардистов. Он описал скандальную картину Джеймса Уистлера, на которой фейерверк изображен разбрызганными по холсту красками. Шахтеры пробудились, вскочили с мест: «Так быть не должно. Ребята, айда на улицу, найдем этого Джимми и всыплем ему по первое». Они решили, что Джеймс Уистлер, Джимми, шляется по салунам где-то неподалеку.

Потом Уайльд рассказал о жизни и приключениях ювелира Бенвенуто Челлини, и парни приободрились. Галантные истории о соблазнениях были поинтереснее рассуждений о Прекрасном. Когда же лектор сообщил, что Челлини умер, один из шахтеров спросил: «Кто ж его укокошил?» Уайльд расхохотался.

Визит к горнякам закончился торжественным обедом в шахте, куда его опустили в специальной клети. Эстет продемонстрировал мускулистым парням свою физическую силу и умение много пить не пьянея. Он поднялся на поверхность лучшим другом американских шахтеров.

Своими красивыми словесами он вряд ли чему-нибудь научил горняков. Но они совершенно точно научили его. Их одежду, добротную, удобную, с некоторым даже рабочим шиком, король эстетов примерил и пришел к выводу, что она отлично подойдет современному мужчине, не знающему, что такое тяжелый труд. В следующих своих лекциях, посвященных украшению жилищ, он безжалостно критиковал скучный мужской городской костюм и, выдержав секундную паузу, неожиданно переходил к одежде шахтеров. Одобрительный гул в зале обычно сопровождал эту весьма удачную часть выступления.

«Во всех моих поездках по вашей стране, — говорил Уайльд, — единственными мужчинами, которые показались мне хорошо одетыми, были рудокопы в Западной Америке. Их широкополые шляпы, защищающие лица от солнца и дождей, их плащи, которые бесспорно являются лучшими образцами когда-либо придуманных драпировок, могут действительно вызвать восторг. Высокие сапоги их также разумны и практичны. Я даже заставил некоторых из них пообещать мне, что при возвращении в более людные центры европейской цивилизации они по-прежнему будут носить свой очаровательный костюм». Бурные аплодисменты в зале.

Хитрец Уайльд иногда пускал в ход чарующую лесть. Он воспевал красоту американок, сравнивал элегантную актрису Клару Моррис с француженкой Сарой Бернар, расхваливал местных поэтов и философов, часто упоминал талантливые экзерсисы художника Уистлера, американца по рождению и по независимому духу. Он находил прелестными некоторые города, а Сан-Франциско даже назвал Италией, «но без ее искусства».

Эстетический тур закончился столь же красиво, как и начался. Крупный делец и миллионер Сэмюэль Уорд устроил в Нью-Йорке торжественный прием в честь Уайльда и недавно приехавшей Лили Лэнгтри. Собрались сливки общества: самые красивые дамы и высокоинтеллектуальные господа. Поклонницы лектора надели особые вечерние платья в стиле нового Возрождения. И они чудесным образом гармонировали с ансамблем Лили Лэнгтри, выполненным в строгом соответствии с идеями короля эстетов.

Уайльду было приятно, что он стал автором новой тенденции в американской женской моде — костюмного эстетизма с британским акцентом. Появились дамские шляпки a la Уайльд или «Оскар», украшенные подсолнухами, бархатные лифы с отложными воротниками, голубые галстуки, а также песенки «Милый Оскар» и «Вальсы-незабудки Уайльда». Его снимки, сделанные известнейшим американским мастером Наполеоном Сарони, расхватывали юные щеголи — по фотографиям они воссоздавали костюм короля эстетов, хотя сам король так не любил последователей.

Турне изменило Уайльда. Он отбросил жеманство, пересмотрел многие из придуманных им в Англии поз, отредактировал костюм, убрал лишние детали и комичную театральность. Он оценил силу прессы, научился держать удар и парировать изящной шуткой рыночную грубость. Он понял, как владеть вниманием публики, и даже пробовал, не без успеха, влиять на ее вкусы.

Он придумал для будущих лекций новые максимы, уточнил термины, довел до пластического изящества некоторые идеи, в том числе опасные. Придумал, к примеру, изысканное определение идеала искусства: «Женская душа заключена в красоте так же, как мужская — в силе. Если бы обе могли соединиться в одном человеке, мы получили бы идеал искусства, о котором люди мечтают с тех пор, как оно существует». И о нем определенно мечтал Платон: отзвуки «Пира» ощущаются в этой дивной максиме Уайльда и во многих его лекциях.

Американские выступления прибавили ему веса в английских художественных кругах. О нем все меньше шутили и всё больше цитировали его афоризмы. Уайльд наконец понял, как важно быть серьезным. И эта новая роль ему очень понравилась. Понравилось и то, каким его изобразил живописец Уильям Фрит на полотне «Вернисаж в Королевской академии». Это уже не тот Уайльд, над которым потешался «Панч». Он занимает важное место в композиции, возвышается над чопорными британскими обывателями и почти равен премьер-министру Гладстону.

Уайльд — единственный персонаж на этом полотне, окруженный плотным кольцом верных последовательниц — прекрасных дам в тех самых «неоренессансных» платьях, о которых он так много говорил. Фрит представил Уайльда таким, каким его видели американцы: в черном сюртуке, бархатном жилете, белой сорочке с отложным воротником, алым свободным галстуком, в атласном буржуазном цилиндре. От карикатурного короля эстетов 1880 года остались лишь лилия в петлице, длинные подвитые волосы и мечтательный взгляд.

После американского турне эстет усовершенствовал свой стиль: срезал юношеские локоны и сделал прическу а-ля Нерон, вдохновившись античным бюстом, увиденным в Лувре. Вместо бриджей теперь носил аккуратные облегающие брюки, яркие пиджаки (песочно-желтые, кирпично-красные), внушительных размеров трость с набалдашником и массивные перстни. Это был уже другой стиль: современники определили его как «подражание графу Д’Орсе».

Уильям Фрит. «Вернисаж в Королевской академии».

Деталь. Оскар Уайльд и его поклонницы. 1881–1882 гг.

Домашнее облачение было не менее экстравагантным: белый широкий шерстяной халат с капюшоном, напоминавший монашескую сутану. Уайльд называл его своим рабочим платьем. Ему действительно приходилось много трудиться и вести почти монашеский образ жизни. Гонорар, полученный в США, улетучился, долгожданная американская премьера пьесы «Вера» не принесла ожидаемых доходов. Публика ее не поняла и не приняла. И даже лекционный тур по Британии не решил всех финансовых проблем.

Выгодный брак по любви и расчету казался идеальным выходом из денежных затруднений. Уайльду повезло — он нашел ту, которая составила, хоть и ненадолго, его семейное счастье и обеспечила, тоже ненадолго, безбедное писательское существование. Ее звали Констанс Ллойд, ей было 26 лет. Она происходила из богатой, уважаемой лондонской семьи.

Оскар Уайльд с новой стрижкой «а-ля Нерон».

Ателье Robert W. Thrupp, Бирмингем. 1884 г.

Констанс Ллойд, будущая супруга Оскара Уайльда.

W&D Downey, Лондон. Начало 1880-х гг.

Констанс интересовалась искусством, разбиралась в литературе и философии — знаний и мудрости вполне хватало, чтобы внимательно слушать жениха. К тому же она была хороша собой. И этого вполне хватило жениху, чтобы описывать невесту в восторженно-ботанических эпитетах: «Серьезная, изящная маленькая Артемида с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которых ее головка клонится, как цветок, и чудесными, словно точеными из слоновой кости, пальчиками, которые извлекают из рояля музыку столь нежную, что, заслушавшись, смолкают птицы. Это чрезвычайно серьезное и загадочное создание с чудесными глазами — само совершенство». Одним словом, Уайльд был влюблен.

Свадьбу назначили на 29 мая 1884 года. Король эстетов подошел к организации торжества со всей монаршей серьезностью. Он даже придумал невесте подвенечное платье в приятном его эстетическому глазу кремовом оттенке с золотистыми искрами. Лиф был слегка вытянут в стиле корсажей эпохи Людовика XIII. Форма декольте и рукава с буфами происходили из Позднего Возрождения, пышный веерообразный воротник — из времен Марии Медичи. Фата в стиле Марии Стюарт была из индийского газа шафранового оттенка, сплошь усыпанная жемчугом.

В волосах остроглазые хроникеры заприметили нежный венок из миртовых листьев с белыми цветками — в лучших традициях прерафаэлитов. Такие же листья украшали платье. Констанс держала букет, «представлявший собой сочетание двух цветов — зеленого и белого». Подружки невесты присутствовали на бракосочетании в похожих нарядах, придуманных, вероятно, самим женихом.

В 1884 году, во время подготовки свадьбы, Уайльд впервые попробовал себя в роли модельера дамских платьев. И в общем остался результатом доволен. Возможно, в другое время и при других обстоятельствах он стал бы великим кутюрье.

Экзерсисы жениха раззадорили невесту, которая, надо признать, обладала врожденным чувством вкуса и формы. Она выразила желание участвовать в разработке интерьеров их семейного особняка № 16 по Тайт-стрит. Констанс мечтала о «доме красоты» и была рада, что Оскар пригласил архитектора Эдварда Годвина осуществить задуманное. Он был лучшим другом британских эстетов, приятелем Уильяма Морриса, им восхищался Джеймс Уистлер, а Уистлер редко кем-то восхищался. К тому же Уайльд высоко ценил заслуги Годвина в области дизайна, текстиля и моды. Архитектор потрудился на славу. Под контролем молодоженов он превратил четырехэтажный особняк в живописный палаццо.

Первый этаж — элегантно скромный. Темно-синяя библиотека с бледно-золотистым лепным потолком, рабочий кабинет с чудными портретами друзей и черно-белой графикой Бёрдслея, столовая в гридеперлевых тонах туманного Лондона. Второй этаж — пробуждение красоты. Просторная гостиная для больших художественных вечеров оклеена зелеными в мелкий цветочек обоями компании Уильяма Морриса, на потолке — радужное буйство павлиньих перьев в исполнении Уистлера, на стенах — ветвистая сусально-цветочная живопись прерафаэлитов. В этих райских кущах изумрудного эстетизма гости, по мнению Оскара и Констанс, будут чувствовать себя как дома. Третий этаж — две раздельные спальни супругов, для Констанс — в плодово-ягодных оттенках, для Оскара — в цвет ночного египетского неба. На четвертом располагались комнатки прислуги.

Молодоженов сближало не только искусство. Оба страстно любили моду, но это высокое эстетическое чувство проявляли по-разному. В 1884 году Констанс увлеклась реформированным платьем, о котором вещали на лекциях и в прессе немецкие врачи. Реформированное платье — новый тип дамской одежды, крой которого следовал контурам тела, а не деформировал его. Эта идея становилась год от года популярнее, и в 1881-м году в Лондоне появилось Общество рационального платья, а через два года прошла его выставка. Миссис Уайльд влилась душою в движение за реформирование платья и в 1886-м выступала с пламенной речью на собрании «Рационального костюма». О чем именно говорила, никто не запомнил, ибо все с изумлением рассматривали ее сверхнеобычный костюм — накидку с подвернутыми краями, образующими рукава, и кофейного оттенка шаровары, удивительные, смелые, неслыханные!

Лиха беда начало. Через два года Констанс выступила в Соммервиль-клубе, и на сей раз с полноценной лекцией (как бы в подражание мужу) под названием «Мы одеты, и мы в своем уме!» И всё о том же — о рациональной щадящей одежде, о правах женщин, вреде корсетов и значении шаровар. Был успех.

Констанс без устали совершенствовала себя. В 1888 году она стала редактором газеты «Общество за рациональный костюм», в 1889-м занялась политикой: участвовала в демонстрации в поддержку английских докеров, в избирательной кампании суфражистки леди Сандхерст и много выступала на темы моды, общества и политики. «Она улучшила стиль своих публичных выступлений, — комментировал современник, — не удивлюсь, если через несколько лет миссис Уайльд станет одной из популярных „политических дам“».

В 1880-е году Констанс оставалась любимой (и на редкость терпеливой) моделью своего супруга. Она безропотно появлялась на вечерах и вернисажах в сочиненных им нарядах и приводила в замешательство консерваторов. «В галерее Гросвенор я увидел ее в зелено-черном костюме, который пришелся бы впору бандиту с большой дороги», — сообщал один господин. Другая дама, знакомая Уайльдов, отмечала: «На ней было платье из вислого муслина без турнюра; плечи закутаны в шелк шафранового цвета; на голове большая широкополая шляпа в стиле Гейнсборо, на ногах ярко-желтые с белым чулки и туфли — безнадежная безвкусица, и мы к тому же нашли ее робкой и скучной».

Теория моды удавалась лучше. Уайльд много выступал. С осени 1884-го по весну 1885 года давал лекции в британских городах, имел успех, но вызвал пересуды в обществе — отнюдь не все его идеи пришлись по душе. Он вдребезги раскритиковал современную моду, объявив ее «злейшим врагом хорошего костюма». Он был против корсетов, кринолинов и турнюров, высоких каблуков и нелепых шляп. Он выступал за рациональность и гуманность одежды. Ощущал неизъяснимую прелесть в восточных шальварах, которые пришлись бы многим его современницам впору. Он восторгался античным чувством формы и древнегреческими нарядами. Убеждал слушательниц обзавестись легкой драпированной одеждой, ниспадающей с плеч, которую носили древние афинянки. Такие платья подчеркивают природную красоту и расковывают тело. Кстати, Констанс, следуя призывам супруга, иногда появлялась на публике в подобных туниках, без корсетов и турнюров под ними. Реакция окружающих редко была положительной.

В лекции «Об одежде» Уайльд коснулся и мужского костюма. Выступая против современного черно-белого городского стиля, он рекомендовал господам одежду во вкусе английского короля Карла I — удобные куртки и мягкие бриджи чувственных барочных оттенков, широкие сапоги и рубенсовские фетровые шляпы. Впрочем, в современной моде он видел один проблеск таланта — это шерстяные рациональные костюмы и трикотажное нижнее белье доктора Густава Егера, рекламировавшего свои изобретения в журналах и на лекциях.

Уайльд заканчивал выступления модным предвидением: «Наилучшее произведение искусства в наши дни то, в котором сочетаются классическая грация с абсолютной реальностью. Так из слияния греческих принципов красоты с немецкими принципами гигиены родится, я уверен, костюм будущего».

Идеи Уайльда вдохновляли не портных (считавших его чокнутым), не женщин (считавших его милым фантазером), а редакторов изданий. Лекция короля эстетов об одежде вызвала горячую полемику в печати. Уайльд был в центре внимания, он провоцировал споры, эпатировал экстравагантными нарядами. «Самое время подписать с ним контракт», — решил Томас Уимз Рид, издатель «Мира леди» (Lady’s world), журнала о светской и модной жизни. Предложил Оскару стать редактором. Тогда, в 1887-м, эстет все еще нуждался в деньгах, к тому же Рид давал ему полную свободу действий. Уайльд прислал проект обновленного издания, Рид мгновенно принял его и подписал договор.

Новый редактор поменял название на «Мир женщины» (Woman’s world), что отвечало новым демократическим веяниям в обществе и, возможно, несло отпечаток влияния Констанс. Журнал преобразился: он поумнел и обрел то особое уайльдовское чувство юмора, которое превращало заумные статьи в легкое светское чтиво. Печатали материалы о современной моде и рациональном платье, о новом искусстве и театре, об экзерсисах Уистлера и Годвина, о политике и суфражизме.

Король эстетов публиковал заметки своей супруги (к примеру, «Детское платье в нынешнем столетии» и «Муфты»), а также собственные эссе, критические ремарки и ответы на письма читательниц, обеспокоенных опасными веяниями лондонской моды. Оскар утешал дам порциями анекдотов и продолжал писать об опасных веяниях — рациональных платьях и не менее рациональных женщинах, к числу которых относилась и его Констанс. Но все-таки журнальную работу он считал неблагородной, не подходящей его королевскому статусу. «Газетные статьи, — признавался он Конан Дойлу, — пишут пуритане для читателей-филистеров».

В конце 1888 года редакторство ему окончательно наскучило, и Уайльд расстался с «Миром женщины». А вскоре расстался и с миром женщин, пожертвовав им ради той Красоты, о которой проникновенно вещал на лекциях, которая не давала покоя и которой он посвятил свои лучшие произведения и свою мятежную жизнь.

Кульминация. «C. 3.3»

Самая прекрасная и трагичная часть его жизни началась в октябре 1887 года. Уайльд был абсолютно счастлив и невероятно собою горд. Он только что закончил «Портрет господина У. Х.» о безответной любви Уильяма Шекспира к молодому актеру Уильяму Хьюзу. Посвятил этот рассказ близкому другу, Робби Россу, которого встретил в 1886 году и с которым постиг глубины любовной философии Платона.

«Портрет» открывается романтичной сценой: в уютном кабинете автор и его приятель Эрскин пьют кофе, курят, наслаждаются интеллектуальной беседой о литературе, театре, любимом Шекспире. Эрскин как бы невзначай вспоминает своего умершего друга Сирила Грэма и рассказывает о его теории «господина У. Х.». Будто бы он, изучив сонеты великого поэта, установил имя того, кому они посвящены, — актеру Уильяму Хьюзу. Это был грациозный, стройный молодой человек с лицом девушки, небесными глазами и нежными алыми губами. С юности он исполнял женские роли в спектаклях и был невероятно талантлив, настолько, что своей игрой и, конечно, ангельской красотой покорил маститого поэта.

Эрскин считает теорию надуманной, но бережно хранит память о друге и дивный рисунок во вкусе Франсуа Клуэ, на котором позирует тот самый актер Уильям Хьюз. Рисунок — подделка. Грэм заказал его специально, чтобы доказать свою правоту. Эрскин вспоминает о фальсификаторе с горькой иронией: бедный мальчик пожертвовал жизнью ради фикции.

Сердце и воображение автора рассказа воспламеняются. Он поддается очарованию гипотезы Грэма, хотя нет в ней ни четких доказательств, ни стройной логики. Теперь он испытывает к ней то же, что испытывал Уильям Шекспир к актеру. Уайльд мастерски сопоставляет эти два чувства. Они становятся тождественными и выражают особый вид божественной любви — к истинному искусству, которым во все времена была ложь. И гипотеза Грэма, и актер Хьюз — это выдумки, способные влюблять.

Впрочем, современники не оценили и не заметили этой любопытной идеи Уайльда. Они обратили внимание на то, что в рассказе изложено ярче и понятнее, — любовь поэта к актеру. Внешность «господина У. Х.» описана со вкусом: его стан гибок, лицо нежно, глаза прелестны, губы алы. Его дьявольский дар перевоплощения вдохновил гениальное перо Шекспира. Нескольких пылких эпитетов и полунамеков на «запретную любовь» хватило, чтобы раздосадовать редактора «Фортнайти ревью». Он отправил Уайльду грубое письмо с отказом публиковать сочинение, и в июле 1889 года оно появилось на страницах журнала «Блэквудс».

«Портрет господина У. Х.» был началом новой жизни Уайльда, написанной пером и поцелуями. Идею о том, что высшая цель искусства — создавать ложь, а цель лжи — влюблять творцов, он разовьет в эссе «Кисть, перо и отрава», «Упадок лжи», «Правда масок». Эта идея станет философской базой романа о Дориане Грее, одним из главных персонажей которого тоже будет портрет.

После публикации рассказа Уайльд заказал своему приятелю, художнику Чарльзу Риккетсу, точную копию описанного изображения Уильяма Хьюза. Вещица вышла удачной — в манере Клуэ, как того требовал заказчик. У нее была воистину уайльдианская судьба. Во время суда над писателем весной 1895-го рисунок исчез, возможно, как и другие прелестные вещицы, был продан с аукциона, чтобы покрыть издержки. Фикция, вдохновленная фикцией, испарилась без следа. И это прекрасный финал «Портрета господина У. Х.», дописанный самой жизнью. Она еще не раз будет соавтором драматурга.

В этом рассказе впервые в творчестве Уайльда настойчиво звучала тема гомоэротики. Он тихо увлекался ею в студенческие годы, но говорить и писать о ней не решался. Знакомство с Россом перевернуло его мир. Робби открыл в нем то, что давно зрело: его природную склонность к мужскому интеллекту и обнаженному античному телу, к изнеженным златокудрым эфебам и сладостной запретной любви, не смеющей назвать себя. Этот рассказ был посвящен Россу: «Он наполовину твой, Робби, без тебя он никогда не был бы сочинен». В «Портрете господина У. Х.» — предчувствие будущей восторженной любви, картинной драмы и трагической развязки.

Друзья осудили сочинение за смелость и опрометчивость, с которой писатель его опубликовал. Общество и враги, которых становилось тем больше, чем ярче Уайльд проявлял свой талант, возмущенно перешептывались, завидев его в салонах и на вечерах. Поползли слухи о связях с «известными господами», о том, что эти связи давно перешли пределы невинной интеллектуальной дружбы. Пересуды забавляли писателя, любившего играть с огнем. К тому же скандал был на руку. Он уже помог ему стать королем эстетов с международным именем. Теперь благодаря скандалу он станет признанным писателем. Скандал — залог успеха. Эта максима, опробованная Уайльдом, позже превратится в главный закон шоу-бизнеса.

Писатель явно вошел во вкус. Его теория Красоты требовала доказательств. И он находил их в тайных парижских кафе, пристанищах юных декадентов, в размашистых меблированных апартаментах, пахнувших продажной любовью, в прокуренных оксфордских гостиных, куда слетались легкокрылые эроты, пробужденные серебристой флейтой — мелодичной, журчащей речью писателя. Его круг знакомых стремительно расширялся, и это был порочный круг — проклятых поэтов и продажных юнцов.

Его друзьями и поклонниками стали Лайонел Джонсон, будущий сумрачный алкоголик и гомосексуал; Уильям Йейтс, увлекавшийся магией и опиумом; Чарльз Риккетс и Чарльз Шаннон, художники, образовавшие нечто вроде семьи, несмотря на викторианские законы. Они познакомили Уайльда с молодым красавцем поэтом Джоном Греем, фамилию которого он дал своему персонажу Дориану. «Портрет Дориана Грея» стал поводом к знакомству с лордом Альфредом Дугласом, соавтором той трагедии, которая превратила Уайльда в мученика за любовь.

Оскар Уайльд и лорд Альфред Дуглас.

1894 г. Британская библиотека

Современники дружно осудили роман за безнравственность, неинтересность и неприкрытую саморекламу автора. Многие сочли его красиво написанным признанием в «непристойных деяниях против природы». И позже на суде обвинители будут сыпать цитатами из «Дориана Грея», пытаясь превратить высокое искусство в пошлую улику против автора.

Уайльд без устали сражался с критиканами, пытался вразумить общество, объяснить смысл написанного. Роман вовсе не об аморальном искусстве. И он, безусловно, не бахвальство — Уайльд меньше всего нуждался в саморекламе, в отличие от публики и критиков. Его роман об эстетизме, то есть о фантастическом спектре самых необычных завораживающих красок, оберегавших истинных художников от первобытной грубости современной эпохи. «Портрет» — об искусстве, которому претят мораль и реальная жизнь, которое существует лишь ради самого себя, и главное его орудие — ложь. Впрочем, у романа была своя особая мораль, которую автор определил так: «Всякое излишество, равно как и всякое самоограничение, приводит к наказанию».

«Дориан Грей» до сих пор вызывает споры и новые трактовки. Поделюсь своей. Еще в студенческие годы, изучая творчество Уайльда, я обратила внимание на то, что его структура и герои близки принципам и персонажам современного шоу-бизнеса. В романе три главных действующих лица. Дориан Грей — прекрасный юноша, наивный и романтичный, с ангельским лицом, точеной фигурой и развитым чувством вкуса. Он в центре внимания, он восхищает, сводит с ума. Дориан Грей — поп-звезда.

У него есть продюсер, жестокий и расчетливый, — это гедонист лорд Генри. Он знает все о красоте и пороке. Он оттачивает образ Дориана Грея, вливает в него уверенность, подчиняет своей воле, наполняет душу страстями и отравляет парадоксами. Он превращает Дориана в неотразимого порочного красавца, бессердечного эгоиста и убийцу. Но кажется, что таким Грей нравится Уайльду и современным читателям больше. Поп-звезды волнуют не только своей внешностью, но остротой, резкостью, декадансом.

Третий персонаж — художник Бэзил Холлуорд. Он пишет магический портрет Дориана, стареющий за него. Это современный имиджмейкер, задача которого — придумать эффектный сценический образ, костюм и маску, чтобы скрыть под ними недостатки. Работая над портретом юноши, Холлуорд, в сущности, создает его самого — ведь живопись и живой Грей меняются местами: картина стареет, а Дориан остается все таким же юным и привлекательным, каким его изобразил художник.

Уайльд был первой поп-иконой, что красочно доказал своим американским турне и скандальным успехом в Британии. Но он также был гениальным провидцем, предугадавшим появление шоу-бизнеса и поп-звезд. В этом ключе по-новому звучит его максима: «Искусство дает ответы на вопросы, которые еще не поставлены; сам век есть выражение Искусства». «Портрет Дориана Грея» — вопрос Уайльда, адресованный будущему. И будущее ответило поп-культурой, эпатажными шоуменами, новыми Дорианами.

***

Писатель становился известным и все смелее раздвигал границы дозволенного, пробуя на прочность нервы и терпение викторианцев. В середине 1880-х он, романтичный и верный супруг, побаивался острых дерзких мальчишек с наглым оценивающим взглядом. Он помнил, как впервые столкнулся с ними, кажется, в 1886-м, на Пиккадилли. На секунду задержал взгляд на одном, и тот с привычной ухмылкой кинул: «Ищете кого-то, сэр?» — «В ту минуту сердце словно льдом стиснуло», — признался Уайльд другу.

Но время прошло, он стал независим, смел, разборчив. Ничто уже не беспокоило его тренированное сердце. Он полюбил опасные развлечения, но особенно — «пиры пантер». Так называл Оскар безумные и опасные встречи с порочными юношами, просвещенными в искусстве любви, но еще больше — в ремесле шантажа. Они ему нравились, эти наглые «пантеры»: Сидни Мейвор, Фредди Аткинсон, Эдвард Шелли, Альфред Вуд, Чарльз Паркер и другие, чьи имена с нескрываемой брезгливостью будет выкрикивать кроваво-красный судья, оглашая приговор.

Но Уайльд еще не чувствовал опасности. Он чувствовал вдохновение: «пантеры» разжигали страсти, питали ненасытную музу. Главным именем в его любовном списке был лорд Альфред Дуглас, вероятно, единственный, кого Уайльд искренне и глубоко любил, помимо, конечно, себя самого.

Порок, смысл его личной жизни, стал и темой произведений. Среди самых порочных была пьеса «Саломея», написанная на французском языке специально для Сары Бернар, королевы ядовитого декаданса. Сюжет основан на Евангелии от Марка. Падчерица Ирода, юная, прекрасная и развращенная, пленяет иудейского тетрарха огненным танцем и желает в награду голову Иоанна Крестителя, Иоканаана. Пророка убивают, голову преподносят Саломее, и она жадно целует еще не остывшие уста. Пожалуй, это одна из самых остро эротических евангельских историй. Неудивительно, что образ Саломеи волновал творцов XIX столетия: поэта Гейне, писателя Гюисманса, художника Моро. Стефан Малларме посвятил ей драматическую поэму «Иродиада».

В этой истории Уайльда интересовал порок, множество пороков. Ирод живет с женой своего сводного брата, за что его осуждает Иоанн Креститель, которого бросают в темницу. Дочь Иродиады, юная Саломея, влюбляется в пророка, тихими ночами она змейкой прокрадывается к нему и страстно умоляет позволить ей прикоснуться к его телу, волосам, губам. Но Иоканаан неприступен, он трижды проклинает Саломею. Ирод просит ее станцевать для него и, наслаждаясь танцем, воспламеняется страстью к падчерице, убивает по ее просьбе Иоканаана, но, услышав о ее любовных чувствах к пророку, приказывает солдатам раздавить Саломею щитами.

Уайльд превратил драму в кроваво-сексуальную оргию, страстную борьбу христианства с язычеством, добродетели с пороком, жизни со смертью. Но и сама пьеса была новым жестоким актом его личной борьбы с грубым черно-белым обществом, способным карать столь беспощадно, как Ирод. Уайльд это знал и потому с особым воодушевлением занялся организацией постановки в викторианском Лондоне, назло консерваторам, критике и филистерам. Он в очередной раз полагался на благосклонность судьбы и помощь скандала.

Репетицию назначили на июнь 1892 года. К большой радости драматурга, его парижская муза-искусительница Сара Бернар согласилась сыграть роль Саломеи, пленившись ее порочностью и декадансом. К тому же прима понимала: эпатаж — залог успеха. Чарльз Риккетс, декоратор, предложил сделать пол черным, чтобы на его фоне тело Саломеи казалось болезненно-бледным, а облачения Иоканаана — белоснежными. Небо задумал в драматичном фиолетовом цвете. Луна, это «странное смутное световое пятно», меняло оттенки по ходу спектакля — от девственно-серебристого в начале до кроваво-красного в заключительных сценах. В оркестровой яме хотели расставить кадильницы с курениями, чтобы не только музыкой, но и ароматами погрузить зрителей в действие. Находка воистину революционная.

Художник Грэм Робертсон спроектировал костюмы, цвета для которых определил Уайльд: иудеи — в желтых, римляне — в пурпурных, Иоканаан — в белом рубище. С облачением Саломеи было сложнее. Писатель то видел ее укутанной в сказочные ткани, то представлял обнаженной, украшенной лишь тяжелыми звенящими браслетами. Остановились, однако, на восточном костюме, предложенном Робертсоном, — платье из металлизированной ткани с бахромой и бретелями из золоченой кожи, с массивным нагрудником, усыпанным драгоценными камнями. Волосы Саломеи были цвета индиго. Почти через 20 лет русская прима Ида Рубинштейн покорит Париж чувственным танцем Клеопатры. На ней будет синий парик Саломеи, сочиненный Бакстом, возможно, под влиянием Уайльда. С него в предвоенной Европе начнется мания на цветные парики.

Эта магическая постановка с ее эротикой, костюмами и ароматами совершила бы настоящий переворот в театре, искусстве и моде. Но, к несчастью, цензоры откопали закон, запрещавший выводить на сцену библейских персонажей. Письма и статьи возмущенного Уайльда, угрозы эмигрировать во Францию не помогли. Спектакль запретили.

Но драматург отомстил — он опубликовал пьесу. В феврале 1893-го она вышла в парижском издательстве «Библиотека независимого искусства». Суперобложка была оттенка тирского пурпура, напоминавшего о несостоявшейся премьере (пурпурными задумывались наряды римлян). К тому же этот цвет, как объяснял Уайльд, превосходно сочетался с золотистыми волосами лорда Альфреда Дугласа. Название пьесы, Salomé, было вытиснено на обложке «блеклым, утомленным» серебром. Книга быстро расходилась. Автор, довольный и оформлением, и успехом у читателей, готовился нанести второй удар консерваторам — начал работу над английским изданием пьесы.

Переводчиком выбрал своего Бози, и поначалу все шло хорошо. Они жили в романтичном уединении на даче в Горинге, которую предусмотрительно покинула супруга Уайльда, увезя с собой детей. Пока драматург набрасывал, играючи, новую пьесу «Идеальный муж», Бози, словно школьник, переводил «Саломею», строчку за строчкой, терпеливо, по часам, по словарю. Когда ему становилось скучно (а так бывало часто), он бросал работу и убегал — гулял, дурачился в саду, загорал совершенно обнаженным, нежась в ласковых лучах олимпийского солнца и смущая своей аполлонической наготой соседей. В такие минуты Уайльд понимал, как сильно любит, и прощал своему «золотому мальчику» природную лень и божественный эгоизм. Он простил и слабый школьный перевод «Саломеи», полный детских ошибок. Дуглас не чувствовал пульса пьесы, не желал углубляться в содержание, он думал совсем о других страстях. Оскару пришлось самому сесть за перевод.

Рисунки для английского издания подготовил Обри Бёрдслей, молодой талантливый художник, денди и наркоман. Ими Уайльд тоже остался недоволен. У Бёрдслея уже сложился узнаваемый стиль, ироничный и болезненно декадентский, как он сам. Художник не желал жертвовать своим почерком ради писательской фантазии, которая рисовала Саломею искушенной в пороке принцессой, гибкой, как на картине Моро, и величественной, как на византийских мозаиках. Бёрдслей изобразил ее изможденной готической фурией с проказливой мордочкой мартышки, упивающейся опиумом и черной студеной кровью библейского пророка. Иллюстрации были автопортретом художника в той же степени, как сама пьеса — автопортретом драматурга.

Обри Бёрдслей.

Снимок 1895 г.

Обри Бёрдслей.

Иллюстрация к трагедии Оскара Уайльда «Саломея». 1893 г.

Пока порочную «Саломею» преследовали неудачи, с легкого уайльдовского пера слетали одна за другой звонкие комедии о светской жизни, такие милые, остроумные, понятные и, главное, пристойные. Они мгновенно завоевывали сердца британцев. Публика готова была забыть его творческие провалы, простить ошибки личной жизни ради вот этих очаровательных, прелестных штучек, ради «Веера леди Уиндермир», «Женщины, не стоящей внимания», «Идеального мужа» и «Как важно быть серьезным». Викторианцы смаковали остроты, щекотавшие, словно пузырьки шампанского, и наслаждались неожиданными поворотами сюжетов, не лишенных журнальной пикантности. Это были триумфальные постановки. Это были его громкие славные годы. 1892-й и 1895-й определили границы имперской эпохи Уайльда.

Казалось, публика у него в руках, он подчинил, ослепил, очаровал ее, как он подчинял и очаровывал врагов. Казалось, она готова принять и полюбить все, что он сочинит, она не видела ошибок, не замечала пороков. И Уайльд делал все больше ошибок и остервенело предавался порокам. Он презирал зрителей — и теперь, опьяненный славой, даже не пытался это скрыть.

«Публика, — говорил он, — являет собой прожорливое чудище с диковинными пристрастиями». Он бесстрашно дразнил это чудище своими непонятными и неуместными выходками. После триумфальной премьеры «Веера леди Уиндермир» зал приветствовал драматурга стоя, вызывал аплодисментами на сцену. Драматург заставил себя упрашивать и ждать. Наконец вышел — в черной бархатной куртке с зеленой гвоздикой в петлице, брюках оттенка лаванды, пестром расшитом жилете. В розовато-лиловой перчатке держал немыслимую зажженную сигаретку. Это была издевка, острая иголка в брюшко раздобревшей во всех смыслах публики. Но то, что он произнес, затянувшись и выдержав паузу, было настоящим издевательством: «Дамы и господа! Сегодняшний вечер доставил мне огромное удовольствие. Актеры восхитительно исполнили эту чудесную пьесу, и вы восприняли ее чрезвычайно тонко (он сделал язвительное ударение на „чрезвычайно“). Поздравляю вас, господа актеры, с огромным успехом. Он убеждает меня в том, что вы оцениваете пьесу столь же высоко, как оцениваю ее я».

Овации стихли, публика зашипела, стала покидать зал. Прессу эта выходка возмутила не меньше, многие осудили и сигаретку, и полную презрения речь. И даже приятели не одобрили такое поведение: «Ce monsieur начинает действовать на нервы», — признался писатель Генри Джеймс. Его мнение разделяли многие. Но Уайльд ликовал: ему понравилось играть с огнем, он нашел забавным хлестать лица зрителей розовато-лиловой перчаткой. И вскоре повысил градус презрительности. Когда его вызвали после предсказуемо успешной премьеры «Женщины, не стоящей внимания», он появился на сцене в белом жилете, сюртуке, с букетиком миниатюрных лилий в петлице. Оглядел зал, дождался тишины и произнес: «Дамы и господа, я должен с сожалением известить вас о том, что мистера Оскара Уайльда в театре нет». Зал загудел. А писатель подумал, что одержал очередную победу над «прожорливым чудищем», не понимая, каким мстительным оно может быть.

Он столь же цинично и смело отдавался порокам практически на глазах публики, не пытаясь скрывать свои «противоестественные» чувства и сомнительные романы с продажными «пантерами». Их было много, этих юных алчных «пантер», — не только в Лондоне, но и во Флоренции, Неаполе, Монте-Карло, Блиде, Алжире. Он щедро им платил и осыпал подарками, ничуть не беспокоясь тем, что они умыкали его восторженные письма о «греческой любви» и потом требовали за них выкуп. Уайльд все им прощал.

В этот золотой имперский период, когда он стал знаменит и дерзко порочен, его костюм сделался элегантно скромным, почти буржуазным. Об эстетизме напоминали только лилия или зеленая гвоздика в петлице, крупные перстни и декадентские оттенки лайковых перчаток. Своей внешностью и поведением Уайльд как бы повторял сюжет «Дориана Грея». Пристойный городской костюм был маской сродни той, какую носил герой романа. В то время как внешность Уайльда оставалась безупречной и похвально буржуазной, его характер портился, душа преждевременно состарилась. И возможно, он вскоре потерял бы смысл жизни, насытившись всеми земными удовольствиями, и вместе с этим утратил бы способность писать. Но вмешались обстоятельства. Уайльд неожиданно стал протагонистом любовной драмы, которую сам же сочинил.

Ее сюжет хорошо известен. Маркиз Куинсберри, узнав о связи своего сына Альфреда Дугласа с Уайльдом, потребовал прекратить отношения. Словесные угрозы не помогли. Букет овощей, который он готовился бросить в лицо писателю в театре, перехватила полиция. Разъяренный маркиз не нашел ничего лучшего, как оставить швейцару клуба «Албемарл», где писатель бывал, карточку с красноречивой надписью: «Оскару Уайльду, выставляющему себя сомдомиту». С нее началась череда печальных событий. Драматург опрометчиво подал в суд за оскорбление, но Куинсберри, ожидавший такого выпада, подготовился на славу. Его агенты собрали информацию о бурной личной жизни писателя, предоставили судье список «пантер», и Уайльд вынужден был отозвать иск, признав маркиза невиновным. Но было уже слишком поздно. Имея на руках улики, судья подписал ордер на арест драматурга «по обвинению в непристойном поведении».

Когда два аккуратных детектива появились в его гостиничном номере, грузный, отяжелевший от рейнвейна Уайльд едва смог подняться из мягкого укачивающего кресла. Он растерянно ощупывал рукой пустоту и наконец ухватил свое пальто и еще какую-то книжку в желтой, кажется, обложке. Сопровождаемый бравыми усачами, он выбрел на улицу, где уже поджидали репортеры. Они жадно гудели у полицейского участка на Боу-стрит, куда Уайльда привезли в полицейском кебе. Многие заметили в руках драматурга желтую книжицу и приняли ее за декадентский журнал Yellow Book. Газеты вышли с заголовком: «Оскар Уайльд арестован с „Желтой книгой“ в руке!»

Трагикомичность ситуации была в том, что, во-первых, писатель не любил это издание и взял с собой в участок роман Пьера Луиса «Афродита» в желтом переплете. Во-вторых, эта ошибка репортеров вызвала большой переполох в редакции самого Yellow Book, сотрудники которого поверили газетным байкам и теперь ожидали полицейских. Издатель журнала Джон Лейн мгновенно распорядился изъять из продажи книги Уайльда, которые они опубликовали. Он уволил главного художника «Желтой книги» Обри Бёрдслея. Это не помогло — на Лейна и его редакцию посыпались обвинения в декадентстве и содомии. И все это лишь потому, что Уайльд, едва державшийся на ногах от вина и страха, случайно схватил книжицу в желтой обложке.

Впрочем, у истории были не только трагикомические последствия. С легкой и пьяной руки Уайльда желтый цвет превратился в символ бунтарей и авангардистов, живших, как драматург, на грани и творивших вопреки — времени, морали, цензуре. Желтый стал боевой раскраской либерального Парижа. В желтой кофте читал свои ершистые стихи Маяковский. Желтый был символом декадентского мистического Петербурга. В электрическую желтую магму итальянских футуристов углами валились трамваи, прохожие, бетонные города. Лимонно-желтый оттенок выбирали поклонники Уайльда, отдавая в переплет его сочинения.

Драматург, конечно, не думал тогда ни о случайной книжице, ни о ее вызывающем цвете. Он готовился к мучительным испытаниям, на которые обрек себя сам, решив свое будущее в отеле «Кадоган» пятого апреля девяносто пятого года в пять часов дня. Сценарий уже написан, роли розданы, декорации построены. Все готово. Все ждали выхода Оскара Уайльда.

Это был его последний триумф. 26 апреля он предстал перед судом — похудевший, осунувшийся, бледный, стриженный короче обычного, в аккуратном сюртуке с неизменной бутоньеркой, оживлявшей его сумрачный трагический облик.

Сначала были пошлые вопросы о клубах, притонах, ненасытных «пантерах». Чарльз Гилл, черно-белый накрахмаленный обвинитель, сыпал именами и неприятными фактами. Выпрошенные подарки, подсмотренные ужины в ресторанах, подслушанные часы оплаченных утех, женские платья, мужские свадьбы, алкоголь, испачканные простыни, вульгарности, «непристойные действия»… Уайльд тихо все отрицал, увиливал, сбивался, противоречил себе. Гилл торжествовал: заставил подсудимого запутаться в фактах его беспутной личной жизни. Но затем перешел к материям высоким, к связи писателя с декадентским журналом «Хамелеон», к поэтическому творчеству Альфреда Дугласа.

Обвинитель поинтересовался (так громко, чтоб расслышала галерка), знает ли он стихотворение Дугласа «Две любви». Уайльд кивнул. «И что же такое „Любовь, не смеющая назвать себя“?» — победно пророкотал Гилл. Писатель смутился, сник, казалось, не находил слов, что-то растерянно мямлил. Напряжение в зале росло, галерка загудела. И вдруг воспрял, дерзко, по-юношески вскинул голову и заговорил — все громче, увереннее, входя в свой привычный, немного спешащий ритм:

«„Любовь, что таит свое имя“ — это в нашем столетии такая же величественная привязанность старшего мужчины к младшему, какую Ионафан испытывал к Давиду, какую Платон положил в основу своей философии, какую мы находим в сонетах Микеланджело и Шекспира. В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить свое имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим мужчинами, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни. Так и должно быть, но мир этого не понимает. Мир издевается над этой привязанностью и порой ставит за нее человека к позорному столбу».

Галерка взорвалась аплодисментами. Благопристойные господа из партера подхватили — не смогли сдержать слез и восхищения. Судья в кроваво-красной мантии и парике изо всех сил бил молотком, кричал, тщетно призывал к порядку. Публика не унималась, кто-то даже крикнул «браво». «Оскар был великолепен, — писал Макс Бирбом. — Его речь о любви, что таит свое имя, захватила весь зал. Он не знал еще такого триумфа».

Всем, и Уайльду, казалось тогда, что это лишь спектакль, хорошо отрепетированный и талантливо сыгранный, что процесс — это мизансцена, зал заседаний — дорогой реквизит, что вот он, истинный триумф, омытый слезами и овациями, и что сейчас занавес наконец опустится и жизнь будет прежней — прекрасной, расслабленной, порочной. Но занавес не опустился. Публику кое-как уняли. Судебное заседание продолжалось — мучительное, вульгарное, бесконечное.

Присяжные не пришли к единому мнению, и был назначен новый суд. И Уайльд вновь стоял перед заседателями, выслушивал пошлые вопросы и придумывал осторожные ответы, достойные его высокого писательского звания и спасительные для тех, кого он хотел уберечь. Бози, виновника всех его бед, уже не было в Англии — с быстротой проказливого Эрота он упорхнул в спасительный Париж, отсиживаться и развлекаться.

25 мая 1895 года судья сэр Альфред Уиллс произнес заключительную речь. На слова не поскупился: «Преступления, в которых вы признаны виновным, столь тяжки, что приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не описать языком, которого я не хотел бы употреблять, чувство омерзения, вздымающееся в груди каждого честного человека. Люди, способные совершать такое, несомненно, мертвы для всякого чувства стыда. Это самое мерзкое дело из всех, какие я разбирал. То, что вы, Уайльд, были центром кружка молодых людей, в котором царил отвратительный разврат, считаю несомненно доказанным. Суд приговаривает вас к двум годам тюремного заключения и каторжных работ».

Зрители шумели. Уайльд едва понимал, что происходит. Он побледнел, пошатнулся, но был подхвачен полицейскими. Приставы вывели его из зала заседаний, и кто-то расслышал бессмысленный, сдавленный его шепот: «Боже мой, боже мой».

Потом были тюрьмы — Пентонвилль, Уондсворт. Большую часть срока он промучился в Рединге, в камере «С.3.3». Этот номер Уайльд превратил в псевдоним, подписал им «Балладу Редингской тюрьмы», один из последних своих шедевров.

Но драматург стал заключенным задолго до суда. Все то время, когда он гениально и легко творил, сочинял пьесы и роман «Портрет Дориана Грея», зло бился с цензорами за разрешение поставить любимую «Саломею», раздражал журналистов, принимал элегантные позы и отравлял свою душу, напитываясь земными страстями, — он уже был «С.3.3». Его добровольным заточением, вонючей тусклой камерой была Англия, а суровым надсмотрщиком — общество, готовое жестоко покарать за неповиновение. И заключенный «С.3.3» превратил неповиновение в правило жизни. Его известная максима: «Непокорность — вот залог прогресса, непокорность и бунт» — стала заветом поколения бунтарей, истинных и верных уайльдианцев.

Эпилог. Уайльдианцы

СТИВЕН ТЕННАНТ

Британская модная пресса 1920-х годов часто и с каким-то патологическим наслаждением описывала сумасшедшие балы и причуды молодых людей, большей частью аристократов, именовавших себя Bright Young Things. Это был своего рода закрытый клуб, в который принимали лишь тех, кто прошел несколько уровней жесткой фильтрации. Проверяли происхождение, генетические и социальные связи, наличие вкуса и чувства юмора, оценивали внешность и умение перевоплощаться — смело, сразу, в кого угодно. Счастливчики, прошедшие отбор, становились членами общества и строго соблюдали устав, предписывавший еженощное участие в пьяных поэтических тусовках, театрализованных шоу, фантастических костюмированных балах и десятках других шумных мероприятий, на которые проникали (иногда по предварительной договоренности) любопытные светские хроникеры, чьи тайные снимки теперь с наслаждением изучают в музеях и художественных институтах по обе стороны Атлантики.

Bright Young Things обожали декаданс, окружали себя произведениями искусства и сами были произведениями искусства. Так завещал их кумир, Оскар Уайльд.

Среди самых экстравагантных фигур этого общества был Стивен Теннант, которого за его великолепную жизнь и эпатажную внешность называли The Brightest, Ярчайший. Это был отпрыск породистого британского семейства, рафинированный, изящный, тоненький, с золотистыми, аккуратно уложенными волосами и кожей оттенка слоновой кости, сквозь которую просвечивали сизые ве́нки (единственное, что отличало его от мраморного эфеба).

Он был бесплотным и бесполым, и эти два аристократических свойства помогали менять маски, убедительно играть роли: Ганимеда, румынской королевы Марии, вампира полуночной Трансильвании, Очаровательного принца, пажа, маркизы фарфорового осьмнадцатого века. Но лучше всего Теннанту удавалась роль произведения искусства — безупречной, филигранной хрисоэлефантинной статуэтки. Статуэтка красиво и многозначительно безмолвствовала, растянувшись на благородной парче старинного резного ложа. Все остальные, приглашенные Теннантом в его музейный особняк, должны были приветственно шаркать, кланяться, влажно вздыхать и сыпать, сыпать комплименты этой ювелирной, искусной, невыразимой, восхитительной, несравненной статуэтке, произведению богов, принцу всех принцев, Стивену Теннанту, Ярчайшему.

На этих странных, в кэрроловском стиле, смотринах разрешалось хранить молчание лишь Сесилу Битону, фотографу и близкому другу. Со страниц именитых светских журналов за него потом говорили эстетские черно-белые снимки, пожалуй, лучшие комплименты, когда-либо высказанные Теннанту. На одних он хрупок и бестелесен: полуобнаженное тело, болезненная худоба, впалая чахоточная грудь, рельефные ключицы, тонкая талия, пикантно приспущенные брюки с обмякшими подтяжками. Гламурная гомоэротика. На других одет с иголочки и застегнут на все пуговицы, неприступен, прекрасен, закрыт и величественен в ладно скроенных, мягко облегающих шерстяных костюмах, шелковых сорочках, при запонках и галстучной булавке. От шаблонного благовоспитанного юноши с лондонской Сэвил-роу его отличают позолоченные волосы и яркий женский макияж, которым Теннант эпатировал баронетов и соблазнял британских поэтов.

Стивен Теннант в образе прекрасного пастушка.

Позирует в свободной блузе, шелковых кюлотах и чулках в стиле XVIII века, волосы слегка припудрены

Ярчайший был воплощением уайльдианства — саркастичный, любивший афоризмы, в основном собственные, красиво изъяснявшийся, утомленный и порочный, восхитительно молодой, но главное — никогда и ничего не делавший. И это не преувеличение. Теннант буквально ничего не делал. Статуэткой лежал на диване, наблюдая на безупречно белых стенах спальни представление театра теней, срежиссированное Сири Моэм, супругой известного писателя. Тихонько прогуливался по саду с воркующей стайкой жеманников и забавлялся с ними в маскарадах. Правда, кажется, еще он сочинял колонки для светского журнала и состоял в переписке со знатнейшими бонвиванами Британии и континента. Это единственное, что он позволял себе делать.

Когда наивные газетчики спрашивали о планах на лето, Ярчайший манерно закатывал глаза и монотонно, в подражание поэтам, декламировал: «Мои планы — стать самой красивой райской птицей». Иногда манерники-друзья брали его на автопрогулку, и тогда Теннант просил завязать ему глаза (указывая на кусочек припасенной драгоценной парчи), объясняя желание в типичном для себя стиле: «Вокруг так много красоты, что мое сердце не выдержит. Ах, скорее же, завяжите мне глаза». Следующая картина была достойна пера Ивлина Во: по сельской дороге, поднимая клубы пыли и ревом мотора пробуждая гейнсборовский ландшафт от серебристого сна, в открытом кабриолете «Изотта-Фраскини» мчат четверо молодых тонких красавцев во фланелевых пиджаках. Громко споря друг с другом и с двигателем, трое описывают сельские красоты (при этом врут, конечно) вдохновенному четвертому, самому молодому и самому тонкому, с блесткой материей на глазах. Это продолжается, пока четвертый не скомандует: «Довольно». Так же громко споря и хохоча, четверка выруливает обратно в Уилсфорд-Мэнор, родовое имение Теннанта, в башню из слоновой кости.

Будь жив Оскар Уайльд, он, безусловно, оценил бы костюмы Ярчайшего: шелковые свободные блузы в стиле XVII века, двубортные пиджаки и широкие брюки, скроенные на матросский манер, сорочки с жабо, жилеты и тесные шелковые кюлоты. Впрочем, юноша мог ходить и запросто — в футбольных пуловерах и фланелевых брюках, но непременно с несколькими массивными серьгами в ушах, в обильном дамском макияже и с алым «луком Купидона» на губах. Он носил «локоны Марселя», подвитые раскаленными щипцами, как завещал парикмахер Марсель Грато, и покрывал их золотой краской или сбрызгивал сусальной пылью, от чего становился похожим на прекрасного принца из сказочных грез Оскара Уайльда. Впрочем, сейчас он легко сошел бы за модель Эди Слимана эпохи его царствования в Dior Homme.

НОЭЛ КОВАРД

Он сызмальства считал себя гением. Уайльд, король декаданса и драматургии, был его любимым писателем. Ноэл копировал его стиль одежды, учился эпатажу и знал, что тоже станет звездой, завоюет мировой шоу-бизнес, ни больше ни меньше.

Слава пришла в 1924 году. Ноэл, тогда начинающий актер и драматург, автор нескольких пьес, ласково и спокойно принятых критиками, одетый со вкусом, но без шика, хороший парень, каких в Лондоне много, написал пьесу «Водоворот» и сыграл в ней главную роль. И критика, прежде панибратски хлопавшая Коварда по плечу, дружески, с толикой высокомерия трепавшая по щеке, вдруг застыла в том самом немом широкоротом удивлении, которое так хорошо удавалось художникам британского «Панча». Рецензенты безмолвствовали, пока публика, ветреная и гибкая, аплодировала «новому гению, новому Уайльду».

В «Водовороте» было много уайльдианства: лондонская high life в дородных дорогих интерьерах, длинные, отточенные монологи с блестками колких афоризмов, декаданс, опиум, дым сигарет и живописно умирающая красота. Но было и много нового, что в конце 1920-х назовут «ноэлизмами», — лихо закрученная психологическая драма, слова, полные тайного смысла, откровенные диалоги с интимными подробностями и все виды пороков современного общества: мать-нимфоманка, молодые любовники-жиголо, ищущие удовольствий и быстрых денег, сын-наркоман с неодолимым влечением к юношам. Блистательный скандал, ловко рассчитанный успех, затмивший литературные достоинства пьесы.

Не успела критика опомниться, как Ноэл представил еще две постановки, в которых также сыграл главные роли: «Падшие ангелы» и «Сенная лихорадка». Обе про жизнь высшего света, далекую от христианских добродетелей, о продажной любви, алкоголизме, наркотиках и застенчивом, замаскированном шуточками обожании представителей собственного пола. В 1925 году Ковард написал мюзикл On with the Dance и представил его в Манчестере и Лондоне. В постановке, между прочим, участвовал Леонид Мясин. Она имела колоссальный успех. Заглавная песня «Бедная маленькая богатая девочка» стала главным хитом двадцатых, гимном флапперов — и бедных, и богатых.

Первый триумф драматург принял как должное. Прошел испытание медными трубами без особых психологических проблем и нервных срывов. Но было другое испытание, посложнее, — фотовспышками. Они заставили перекроить гардероб. Если до «Водоворота» Ноэл обожал красиво одеваться, то после научился одеваться с лондонским щегольством, с легкой вест-эндовской сумасшедшинкой. До 1924-го года он щепетильно подбирал сорочку к костюму, пошетку — к галстуку, галстук — к пиджаку. За два триумфальных года понял наивную нелепость подобных попыток и сделал правилом (ставшим законом целого поколения) надевать что-то, выбивавшееся из общей гаммы и дополнявшее ее одновременно.

Ноэл Ковард и Гертруда Лоуренс в пьесе «Частные жизни».

1930 г.

Щегольская карьера Коварда началась с носков — ярких, цветастых, нагло торчавших из-под классических брюк. Он сделал им отличную рекламу, и такими вскоре обзавелись экстравагантные модники Челси и Сохо.

Фотовспышки преследовали его повсюду, и приходилось с маниакальной тщательностью подбирать костюм и аксессуары, не забывая шокировать папарацци, как того требовали законы шоу-бизнеса. В 1924 году он совершил ошибку, о которой жалел, кажется, всю жизнь. Для обложки журнала The Sketch решил позировать в шелковой пижаме, одной из тех, которые приобрел сразу после успеха «Водоворота», сделав их популярными в артистических кругах. Уселся на кровати, взял в руку трубку «Эриксона» и непринужденно болтал, пока фотограф наводил объектив. Потом как-то забыл про эту сессию, доверился редактору. И с ужасом обнаружил свой снимок на обложке — на кровати, в пижаме, с телефонной трубкой у накрашенного лица, со щелками вместо глаз (Ковард неудачно моргнул, и это фото сочли лучшим). «Я был похож на китайского фокусника, любителя чувственных наслаждений, находящегося на последней стадии физической и моральной деградации» — так, почти научным языком, драматург отозвался о себе на снимке. Это была первая и, пожалуй, единственная его имиджевая ошибка.

Разносторонне одаренный драматург, Мастер, как его теперь величали, ввел в моду пестрые шелковые халаты. В одном из них дебютировал в «Водовороте» и потом еще много раз появлялся, атласный и подпоясанный, на сцене и на вечеринках перед гостями. «Эти халаты такие забавные, в них так удобно играть. И эта их мягкость, этот свинг». — Ковард мягко переливал невидимый струящийся шелк из одной руки в другую.

Халат с шалевым воротником, кушаком, широкими рукавами он носил поверх белой сорочки для смокинга и с галстуком-бабочкой. Изнеженно-салонный облик дополняли длинный костяной мундштук (еще один «ноэлизм») и глянцевые дорожки на черных, жестко уложенных волосах.

Еще в начале двадцатых, съездив в рациональную спортивную Америку, Ноэл полюбил яркие водолазки из джерси и носил их со светлыми фланелевыми брюками и теннисками, а также, в более формальных случаях, с классическими двубортными пиджаками. Получалось демократично, но в британском стиле. «Из вечерних газет я узнал, что начал новую моду», — вспоминал Ковард. Отныне все — и денди, и мальчики из хора — носили именно такие водолазки из джерси, иногда весьма смелых цветов. Он обожал пурпур, непременно носил что-то в этом оттенке: шелковый галстук, носки, сорочки, халаты. Пурпур, бесспорно, подходил его лучистым с бирюзовой искрой глазам, но Ковард также знал, что этот цвет был зна́ком для «своих»: по нему узнавали друг друга элегантные лондонские гомосексуалы.

Ковард был по-уайльдовски элегантен. Он любил сдержанные безукоризненные костюмы от Hawes & Curtis и других закройщиков с лондонской Сэвил-роу, на раутах появлялся в классических смокингах и, в общем, почти не хулиганил и не эпатировал публику.

Один из главных «ноэлизмов» Коварда — произношение. Драматург выработал особый, весьма примечательный стиль речи — торопливый, немного в нос, мягкий, как будто слегка смазанный, с твердыми, негрубыми «р». Слова «волшебный» и «дорогуша» (русский перевод не передает певучее очарование marvelous и darling), часто звучавшие в монологах и песенках Коварда, перекочевали в словарь модников, ими бросались прожженные эстеты, американские брокеры и даже школьники. «Я был группой „Битлз“ своего времени», — говорил журналистам стареющий драматург, красиво затягивался сигареткой, скрывая насмешку в толстых складках губ. Иронизировал. Знал, что юмор — лучший комплимент уму. А Ковард был чертовски умным.

РЕДКЛИФФ-ХОЛЛ

В романе «Колодец одиночества» есть забавный персонаж — драматург Джонатан Брокетт, эстет, острослов, симпатяга. Он лучший друг главного героя Стивена Гордона, с которым природа обошлась жестоко: наделила женским телом и мужской душой. Джонатан Брокетт — звезда лондонской high life. Его пьесы идут в лучших театрах, залы переполнены, о нем восхищенно пишут уважаемые издания. Но Брокетт — гомосексуал и вынужден это скрывать. Он обожает Оскара Уайльда и чувствует особую невыразимую с ним близость, которую ощущает и Стивен Гордон. Легкий, изящный Брокетт советует другу бежать от британского ханжества в Париж — только там его поймут, там он обретет счастье и признание. Гордон отправляется в столицу Франции и открывает для себя уайльдовскую неведомую страну, полную диковинных цветов и тонких ароматов, тайный мир, населенный такими же, как он, изгоями общества.

Этот роман — автобиография. Его автор — Маргарита Редклифф-Холл. Прообразом Брокетта стал драматург Ноэл Ковард, друг писательницы.

Редклифф-Холл никогда не отличалась гибким литературным стилем, легким слогом, острым умом. Она не сочиняла афоризмов в духе Уайльда и Коварда. Но было то, что сближало ее с королем эстетов, — независимость, яркая индивидуальность, экстравагантный стиль в одежде и мальчишеская азартная смелость, главное ее оружие в войне с постылой моралью.

Писательница говорила о себе в мужском роде (хоть английский язык не восприимчив к грамматике пола), откликалась на имя Джон и уже в юности смело ухаживала за дамами, даже если они были в многолетнем счастливом браке. Она закрутила невероятный роман с Мейбл Баттен, немолодой меццо-сопрано, ставшей, несмотря на мужа и детей, подругой Джона на многие годы.

Редклифф-Холл повезло — в 1900-е годы она получила огромное наследство от деда, обеспечившее ей полную независимость от сумасбродной матери и отчима. Она занималась тем, чем хотела, — спортом, искусством, верховой ездой, любовью. И еще писала второсортные стихи, которые выпускала на собственные деньги. Позже выкупала и уничтожала эти книжицы, справедливо считая их позорными.

В 1915 году, в разгар Первой мировой, Редклифф-Холл познакомилась с леди Уной Трубридж, эксцентричной, немного взъерошенной аристократкой. Та уже успела побывать замужем за орденоносным адмиралом, но стремительно с ним развелась. Уна без памяти влюбилась в Редклифф-Холл и превратилась в заядлую сафистку. У этой неразлучной парочки все было на двоих — увлечения, деньги, костюмы. И даже на книжной марке личной библиотеки их имена стояли рядом. Они прожили вместе вплоть до смерти Джона в 1943 году.

Уна окружала писательницу любовью, заботой, уютом, была ей настоящей преданной женой в самом банальном, семейном смысле. И без устали расхваливала ее литературный талант. В итоге Джон сочинила несколько серьезных романов: «Незажженная лампа», посвященный Мейбл Баттен; «Кузница» — об Уне и парижской художнице Ромэн Брукс; «Адамово племя», в котором описала свои детские переживания и религиозный экстаз. Но, бесспорно, самым важным был для нее «Колодец одиночества», исповедь в той самой любви, которая не смела назвать себя, которой посвятили свои жизни и сердца Уайльд, Ковард и она сама.

Сюжет почти скопирован с жизни Джона. В викторианской семье рождается девочка, но родители ждали мальчика и потому назвали ребенка выбранным уже именем — Стивен. По внешности и поведению она совершеннейший сорванец. В двадцать лет превращается в стройного красивого молодого человека, стрижется коротко, носит мужские костюмы и с пугающей легкостью овладевает сердцами замужних женщин. Переезжает в Лондон, пробует себя на литературном поприще.

Первая повесть Стивена хорошо принята критикой, но ему все сложнее в Британии, его внешность вызывает неоднозначную реакцию, творить и публиковаться нелегко. И как раз в это время близкий друг Джонатан Брокетт советует переехать в либеральный веселый Париж, что Стивен и делает. Потом начинается война, Гордон в составе санитарного отряда отправляется на фронт, получает Военный крест за проявленный героизм и там же, на линии фронта, знакомится и влюбляется в медсестру Мэри Льюэллин. Чувство взаимно, но обречено. В то время и при тех обстоятельствах Стивен Гордон не может сделать возлюбленную по-настоящему счастливой. Он обманывает Мэри, делая вид, что влюбился в другую, и этим заставляет ее принять предложение о замужестве от уважаемого джентльмена. Роман заканчивается молитвой, почти криком Стивена: «Признай нас, Боже, перед всем миром! Дай нам право на существование!» Эти слова стали лозунгом современной ЛГБТИК-культуры.

В 1928 году, когда роман вышел в издательстве Джонатана Кейпа, его мгновенно окрестили «оскорбительным и неприличным», пресса подняла шумиху, и дело дошло до суда. То, что происходило в зале заседаний, напоминало разбирательство 1895 года о «непристойном поведении» Уайльда. Думаю, это даже льстило Редклифф-Холл, которая на глазах британцев и всего мира превращалась в мученика за любовь.

В ноябре 1928-го судья вынес вердикт: книга признана непристойной. Апелляция и письма влиятельных лиц не помогли. Сочинение запретили в Британии, но продолжали активно распродавать в США и Франции. Джон получила неплохой доход и международное имя. «Колодец одиночества» — до сих пор ее самый известный и читаемый роман.

Была у Редклифф-Холл еще одна общая с Уайльдом черта — дендизм. Но если писатель эпатировал костюмом ради самого эпатажа и банальной популярности, которую тот обеспечивал, Джон стала денди поневоле. С юности ее раздражали женские наряды, томно выгнутые корсеты, шелковые платья в мещанский цветочек, нелепые шляпы-подносы и длинные волосы, уложенные в стиле японской гейши. Она ненавидела всю эту приторную, обморочно-кружевную Прекрасную эпоху, которая заставляла ее мириться со своим (но чужим ей) женским полом и носить то, что считалось в ту эпоху приличным для молодой особы. Она мирилась, но лишь до того момента, пока была жива сама Belle Époque. В 1914 году разразилась Первая мировая, и старый мир скончался от апоплексического удара.

В 1918-м началась новая эпоха — джаза, секса, веселья, свободы, пусть даже мнимой. В середине 1920-х Джон придумала себе стиль, созвучный ее внутреннему миру. Современники назвали его «необычным женским дендизмом». Писатель сделала короткую стрижку «итонский кроп» (в парикмахерском зале универмага Harrod’s) с подбритым затылком и волнистыми прядями спереди. Ей, конечно, повезло: такими мальчишескими укладками баловались тогда многие девушки и дамы: «кропы» уменьшали возраст, и мужчины считали их very sexy.

В своих элегантных костюмах Джон сочетала мужской верх со стеснительно женским низом. У нее был отменный вкус. Британская точеная фигура позволяла оставаться изящной даже в твидовых куртках-норфолках, габардиновых плащах и муаровых смокингах. И она не казалась необычной, потому что эти вещи прочно вошли тогда в дамскую моду, полюбившую эксперименты с травестией. Были компании, производившие жакеты-смокинги, были фирмы, предлагавшие дамские охотничьи комплекты. Девушек, заигрывавших с брутальным стилем, считали тогда невероятно привлекательными.

Ни модницы, ни Джон не носили брюк: общество считало обрюченных дам непристойными, и в некоторых странах существовали законы, запрещавшие прекрасному полу появляться в брюках в публичных местах. Джон придумала компромисс. Со смокингом надевала юбку, украшенную атласными лампасами. На прогулку отправлялась в норфолке и разрешенных дамам твидовых бриджах. Так же поступали и некоторые другие аристократки, любившие легкий эпатаж.

Благодаря сохранившимся скрупулезным записям Уны известно, где именно Джон покупала вещи. Прогулочные комплекты приобретала в магазинах Gamages и Barkers. С середины 1920-х часто посещала Harrod’s и Weatherill’s. Маскарадные накидки, венецианские треуголки, кюлоты в стиле XVIII века и парики заказывала у Nathan’s, одной из лучших театральных мастерских, куда иногда заходил Уайльд на заре своей эстетической славы.

Подобно ему, Редклифф-Холл носила говорящие аксессуары, к примеру большой монокль в золотой оправе на черной шелковой ленте. Еще в начале 1900-х он стал символом сексуального раскрепощения, секретным знаком, по которому определяли друг друга поклонники «любви, не смеющей назвать себя». Другими любимыми вещицами Джона были перстень на мизинце и сережка в правом ухе.

Обо всем этом писательница со свойственной ей прямотой сообщила в «Колодце одиночества». Что тут началось! Сафистки завалили ее гневными письмами. Подруги подлавливали на вечеринках и гневно шептали: «Джон, зачем ты это сделала?» Ведь теперь их будут узнавать на улицах, начнут тыкать пальцами в театрах и ресторанах: «Смотри, это одна из них». И ее нервные приятельницы оказались правы. Журналистку Ивлин Айронс, знакомую Джона, носившую мужские шляпы, пиджаки и монокль, однажды окликнул водитель грузовика: «Эй, дамочка, вы что, Редклифф-Холл?» Портреты писательницы появились в газетах, и теперь каждую особу в необычных жакетах и смокингах принимали за Джона или за «одну из них».

Ее подруга, леди Уна, тоже баловалась переодеванием, чтобы уравновесить слишком мужской стиль Редклифф-Холл. Она с легкостью перевоплощалась в изящного мальчика, надев белую сорочку, черный сюртук, высокий викторианский галстук-крават. Ввинчивала в глаз презрительный монокль в золотой оправе. Считала это забавным. Иронизировала — над окружением и немного над собой. В этом образе ее запечатлела художница Ромейн Брукс.

Джон Редклифф-Холл за чтением газеты.

Начало 1930-х гг. Центр Гарри Рэнсома (США)

Мне всегда нравился этот портрет, хотя современники называли его карикатурой. В нем есть какая-то особенная холодно-острая поза, лоск и холеная стать, которой славились женщины двадцатых. И еще британская ирония. Сухая мордочка злой мартышки — не шарж. Это карикатура самой Трубридж на чопорное общество, в котором приходилось жить ей, Джону, Коварду, Уайльду и всем прочим «другим», непохожим.

КВЕНТИН КРИСП

«Первый наш жизненный долг — принять позу. В чем второй, еще никто не дознался». Этот афоризм Оскара Уайльда, открывающий его «Заветы молодому поколению», был воплощен в жизнь Квентином Криспом.

Экстравагантный англичанин, писатель и острослов 30 лет работал натурщиком в художественных классах. Обнаженный, хрупкий, совершенно беззащитный, он по многу часов каждый день в течение долгих 30 лет принимал невероятные позы и терпел — холод, боль в немеющем теле, обидные реплики остолопов-студентов. Сомнительное ремесло превратил в искусство — без устали выдумывал новые аттитюды и образы для копирования. Мог убиенной Дездемоной замереть на полу, завернуться в драпировку и застыть в воздухе подобно Лои Фуллер, скрутиться трагичным эмбрионом в растерзанном кресле. Иногда смелел — изображал, к примеру, неприлично восторженного самурая с эротической гравюры, предлагая студиозам домыслить его визави.

Тридцать лет Крисп терпеливо позировал в классах. Остальное время он, истинный уайльдианец, занимался позерством. Увлекся этим в школе, в самом начале двадцатых. Тогда он, застенчивый юноша с невыразительным именем Денис Пратт, стал дерзко, на глазах одноклассников, меняться. У артистов эстрады перенял балетную манеру ходить, ставя сначала носочек и лишь после пяточку. Легко покачивал бедрами. Научил руки двигаться в плавном такте своих хорошо заученных речей о прекрасном, в которых то и дело искорками вспыхивали афоризмы Уайльда и обожаемого Коварда. Он не пропускал ни одного зеркала — тщательно разглядывал себя, по-женски поправлял сбившийся локон в роскошной, заботливо уложенной шевелюре.

Денис научился владеть щеточкой с тушью, легонько подкрашивал губы материнской помадой. И еще он обожал платья, тайком перемерил весь семейный женский гардероб, от бабушкиных корсетов до блузок сестры. Неудивительно, что в школе его нещадно били — за странные ужимки, аккуратные прически, подозрительно алые губы. Когда его били, он тоже принимал позу: сворачивался калачиком на холодном школьном граните, закрыв голову руками, чтобы было не так больно. Он научил себя не отвечать ударом на удар: «Это бессмысленно — один никогда не победит стадо». После экзекуции Денис торопливо поднимался, отряхивался, приводил в порядок волосы. «Джентльмен уходит, он никогда не убегает», — и джентльмен Крисп, распрямив спину, вздернув окровавленный нос, терпя боль и страх, семенил по-балетному прочь.

Кое-как окончив школу, поступил на факультет журналистики в Кингс-колледж, но вскоре бросил учебу. Увлекся живописью. Его мятежная молодость пришлась на тридцатые годы. Хотя в Лондоне таким, как он, не было места, он упорно жил в британской столице, с каждым днем совершенствуя свой стиль и доводя им до безумия мускулистых рабочих парней, ненавидевших таких вот «крашеных извращенцев». Ему крепко от них доставалось. Его били, он лежал терпеливым калачиком, кое-как поднимался и хромал прочь.

Впрочем, в Лондоне тридцатых были тайные места встреч тех, к которым Денис-Квентин себя вынужденно относил. По вечерам они слетались в Сохо, в злачные темные пабы и закрытые клубы, куда можно было попасть по особому стуку или вызвонив нужную мелодию электрической кнопкой у входа. Там было немало таких, как он, — красивых, стройных, напомаженных, женственных «королев», «принцесс», «волшебниц», «душек». Они щебетали на «полари», особом птичьем языке, которым он скоро в совершенстве овладел.

«Душки» радушно приняли его, но Крисп не стал пташкой в их пестром вольере. Он считал себя частью café-society, так именовали в тридцатые годы лондонский интеллектуальный бомонд, в котором Стивен Теннант и Ноэл Ковард были главными звездами и первыми уайльдианцами. В отличие от своих кумиров, Крисп не был богат, художественно одарен и не имел нужных связей. Его связями в тот предвоенный период стали хорошо одетые джентльмены средних лет и пожилые комичные щеголи, которые ловили его накрашенные улыбки в кафе и пабах, преследовали на темных улицах Сохо и Челси, настойчиво просили о своеобразных услугах и щедро за них платили. Квентин Крисп стал уличным проститутом и много позже экспрессивно и красочно описал свои приключения в симпатичных мемуарах «Голый чиновник».

Впрочем, с продажной любовью у него не слишком получилось. Ремесло это он вскоре бросил. И стал… Воплощая афоризм Уайльда, Квентин Крисп стал истинным произведением искусства. Он жирно пудрился, нагло красил лицо, красил так, чтобы наверняка, чтобы заметили, осудили, ударили. Это был его боевой уличный макияж — яркие драматичные тени, блеск на чувственных губах, пышные растушеванные ресницы, утонченные изящные брови, взбитые огненно-рыжие волосы. И эти его костюмы — богемные шелковые блузы, манерные фулярчики, боа из перьев, жабо и уставшие кружевные манжеты, облегающие брюки, аккуратные туфельки на каблучках. Зимой он иногда выходил в сандалиях на босу ногу, чтобы щегольнуть дорогим педикюром самого модного оттенка. За руками ухаживал не меньше, носил вызывающе длинные ногти. В клубах Сохо, в любимой «Черной кошке», он был звездой, красавчиком, принцем ночи. На улицах — посмешищем и легкой мишенью для гомофобов. Но Крисп столь смиренно принимал привычные побои, что вскоре обидчики потеряли к нему интерес.

В конце тридцатых Квентин перебрался поближе к центру, в квартирку на первом этаже Бофор-стрит, Челси. Там устраивал ночные приемы. В своих лучших женских костюмах, нагло раскрашенный, он потчевал гостей королевскими угощениями — бледно-серым холодным кофе и позавчерашними тостами. Гости были в восхищении.

В начале Второй мировой он выразил искреннее желание защищать родину на фронте, но доктора ему отказали — и в уме, и в нравственности — и выдали белый билет. В 1942-м, в самый разгар войны, Крисп стал натурщиком, тем самым завершив то, что начал в тридцатые. Теперь он действительно был произведением искусства, которое ежедневно мучительными долгими часами переводили на ватманы и холсты школьники и студенты.

Крисп говорил, что ни о чем, кроме позирования, не думал. Лукавил, конечно: пока ученики скрипели карандашами, он тихо, втайне от мира сочинял рассказы, афоризмы, нанизывал перламутровые бусины воспоминаний на шелковую ниточку сюжета, но какого, еще не понимал. Только в середине шестидесятых по настоянию своего агента Квентин перевел бисерные картины памяти на понятный английский язык, и в 1968 году сочинение вышло в британском издательстве под провокационным названием «Голый чиновник». Это были искренние без вульгарности, ироничные без злобы, подробные без сальностей мемуары о его жизни в искусстве — о платьях и макияже, закрытых клубах и «любви, не смеющей назвать себя», о позировании в студиях и позерстве в жизни. Если бы Оскар Уайльд был жив, он аплодировал бы этому удивительному сочинению.

Вначале продажи не радовали — разошлось всего 3500 экземпляров. Один попал в руки телевизионного продюсера, решившего экранизировать книгу. В 1975 году «Голого чиновника» показали в Британии и США. Крисп стал звездой.

В 1981-м ему опостылели старушка Тэтчер и старушка Англия. Он переехал жить в США, поселился в Ист-Виллидж на Манхэттене, много выступал, давал интервью. Его обожали режиссеры, приглашали на третьи и вторые кинороли. В 1985 году на съемочной площадке фильма «Невеста» он познакомился со Стингом. Они подружились. Певец посвятил забавному старику песню Englishman in New-York, мгновенно ставшую хитом. В эстетском черно-белом клипе позер Крисп сыграл самого себя.

Вслед за Стингом интерес к артисту проявила режиссер Салли Портер — пригласила сыграть королеву Елизавету I в своем фильме «Орландо». Крисп отказывался, не мог представить, как он, 80-летний джентльмен, будет изображать регину британскую. Но режиссер не сдавалась, старик поддался — и сыграл великолепно. Рыжеволосая тюдоровская Тильда Суинтон в роли андрогина Орландо стала Криспу прекрасной парой.

В США экстравагантный британец одевался вызывающе и превратился во флюоресцентного ковбоя с сиреневой шевелюрой и в психоделическом макияже. В 1980-е у него уже была масса поклонников по обе стороны океана. Некоторые имитировали его космическо-ковбойский стиль, другие — макияж. Любопытно, что даже художник Эрте, франт и тихий уайльдианец, в те годы повторял боевую раскраску Криспа, выпудривая лицо и жирно подкрашивая глаза. Позже, впрочем, он отказался от этого безумства.

Квентин Крисп.

Фотопортрет, 1986 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

В восьмидесятые, на пике своей телевизионной и светской карьеры, Крисп устраивал творческие вечера, длинные, увлекательные one man show, во время которых делился тонкими наблюдениями о жизни, учил простодушных американцев высокому стилю в одежде и поведении, сыпал остротами и рассказывал душещипательные истории о том, как его, накрашенного и женственного, преследовали в Англии.

Криспа превратили в борца за свободу меньшинств и мученика британской морали, он стал гей-иконой. Но, пока наивные активисты маршировали на митингах с его портретами, напечатанными на радужных флагах, Квентин бурчал журналистам о том, что он геев не любит, не понимает этого их движения за права, не приемлет их флагов и вообще считает голубое сообщество таким же консервативным и нетерпимым, как гетеросексуальное большинство. Милый старик был тысячу раз прав.

Его позиция не может не восхищать. Он никогда не шел на поводу у толпы — ни в черно-белой Британии, ни в радужной Америке. Всегда был самим собой. И этим неизбежно раздражал викторианцев, либералов, гей-активистов, откровенно его не понимавших. Их шумные бессмысленные толпы он по лондонской привычке называл стадами.

Артист никуда не рвался и ни к чему не призывал. Он не был лозунгом. Он был истинным произведением искусства, у которого, как известно, лишь две задачи — позировать и вставать в позу. И это Криспу удавалось великолепно.

УАЙЛЬДИАНЦЫ СЕГОДНЯ

Имя Оскара Уайльда вновь зазвучало на протестных митингах и в либеральной студенческой прессе в 1967 году, когда разразился скандал с группой Rolling Stones. Ее фронтмена Мика Джаггера и гитариста Кита Ричардса арестовали по обвинению в употреблении наркотиков. Приговор суда, конечно, обжаловали, Ричардса оправдали, срок Джаггера заменили на условный, но общественность негодовала. «Роллинги» сочинили достойный ответ истеблишменту — в том же году записали песню We Love You и сняли клип, в котором своеобразно представили суд над Оскаром Уайльдом.

Драматурга изображал Джаггер, судью — Кит Ричардс. Роль Бози сыграла подруга Джаггера Марианна Фейтфул. Дирекция программы Top of the Pops отказалась показывать клип якобы потому, что он посвящен аморальной истории взаимоотношений Уайльда и Альфреда Дугласа, а также содержит скрытую пропаганду наркотических средств.

В 1970-е годы афоризмами и поэзией Уайльда вдохновлялись глэм-рокеры Марк Болан и Дэвид Боуи. Последний, между прочим, превратил тоскливые рок-концерты в шоу, как некогда Уайльд обратил свои тихие лекции в перформансы. И если Уайльд выбрал для американских выступлений маску короля эстетов, то Боуи в 1972 году отправился в мировое турне в образе андрогинного Зигги Стардаста. Во время концерта он много раз менял костюмы и грим, один эпатажнее другого. Неудивительно, что некоторые зрители в буквальном смысле теряли рассудок от ярких инсталляций, звука и баснословных эротичных нарядов артиста.

В 1980-е фигура Уайльда заинтересовала композиторов новой волны, работавших на стыке мягкого рока и электроники. Самым верным его последователем был и остается Стивен Моррисси, в то время фронтмен группы The Smiths. Практически в каждой его композиции слышны известные афоризмы короля эстетов. Чем яростнее была гомофобия в тэтчеровской Британии, тем чаще Моррисси цитировал Уайльда, превращая песни в пощечины английской чопорности. Драматургу он посвятил композиции Cemetery Gates, Oscillate Wildly, Paint a Vulgar Picture. В 1988 году предстал на обложке известной музыкальной газеты NME в образе обнаженного святого Себастьяна, будто скопированного с картины Гвидо Рени (которую так любил Уайльд).

В течение 1980–2000-х он множество раз позировал с книгами писателя в руках или возлежал среди них, обернувшись в зеленое боа. Портреты драматурга украшали сцену во время концертов. И даже документальный фильм о певце, снятый в 2002 году, был назван в подражание известной пьесе — «Как важно быть Моррисси».

Нил Теннант, солист британского дуэта Pet Shop Boys, — главный уайльдианец современной поп-музыки. Ироничный эстет, модник, блистательный интеллектуал, коллекционер рваного авангарда (в его доме в Челси соседствуют работы Дэмиена Хёрста и Ханны Глюкштайн). К тому же Нил — тонкий знаток творчества Уайльда. Цитирует его бесконечно — и в песнях, и в интервью. В клипе DJ Culture он сыграл драматурга в сцене суда. Теннант любит со сдержанной иронией описывать свой юношеский опыт общения с королем эстетов во время спиритического сеанса. Говорит, что уже тогда почувствовал духовную связь с писателем, которую ощущает до сих пор и которая сквозит в его движениях, словах и текстах песен, отнюдь не всегда бравурных. Именно через композиции Pet Shop Boys и знакомство с Нилом я начала открывать для себя Оскара Уайльда.

Группа Pet Shop Boys: Нил Теннант (справа) и Крис Лоу (слева).

Открытка 1980-х гг. с автографом Нила Теннанта. Коллекция Ольги Хорошиловой

Ольга Хорошилова и Нил Теннант.

Санкт-Петербург, 1998 г.

Английский модельер Джон Гальяно буквально живет по «Заветам молодого поколения». В течение 15 лет работы в модном доме Dior он доказывал, что «скука — совершеннолетие серьезности». Его коллекции были буффонадами, бурлесками, напитанными юмором, сексом и декадансом самой высокой пробы. Гальяно предлагал модницам носить искусство. Себя, понятно, считал бесценным work of art и в конце показов Dior появлялся на подиуме в новом экстравагантном амплуа: флибустьера XVII века, испорченного маркиза эпохи Бурбонов, американского хиппи, парижского буржуа и гашишиста. В 2000 году он представил коллекцию, посвященную английскому декадансу и «Портрету Дориана Грея». По традиции в завершение шоу вышел сам в образе лорда Генри — в цилиндре, искусной визитной тройке, с зеленой гвоздикой в петлице. В личной библиотеке кутюрье были книги об Уайльде, которые легли в основу этой и некоторых других коллекций. Одна из них теперь в моем собрании.

Критики иногда ругали модельера за эти его уайльдовские качества — эксгибиционизм, эгоизм. И получали от Гальяно ответ — новый образ, новую изящную коду показа. Этим он воплощал афоризм: «Полюбить самого себя — вот начало романа, который продлится всю жизнь». В 2011 году за высказывания националистического характера Джона Гальяно уволили из Dior и парадоксальным образом из John Galliano. Но, кажется, он не слишком об этом жалел, просто потому, что «преступление никогда не бывает вульгарным, но вульгарность — всегда преступление». Понимая это, он, теперь арт-директор Maison Margiela, легко балансирует на грани между высоким искусством и китчем, талантливо избегая вульгарностей.

На современном британском телевидении главный уайльдианец — Стивен Фрай. Балагур и острослов, известный журналист, писатель, драматург, ведущий телеканала BBC. И еще он — артист. В начале 1990-х сыграл роль слуги Дживса в сериале «Дживс и Вустер» по мотивам романов Вудхауса. В изысканно одетом, статном и невероятно ироничном великане угадывались уайльдовские черты, не говоря об объективном внешнем сходстве Фрая с драматургом. Неудивительно, что режиссер Брайан Гилберт выбрал его на роль Уайльда в одноименном биографическом фильме 1997 года. Фрай сыграл писателя на пределе возможностей, аккуратно имитируя жесты, походку, речь. Несмотря на толику бутафорности, кино получилось удачным.

Актера избрали почетным попечителем Общества Оскара Уайльда. В этом качестве он много пишет и выступает. Не так давно его пригласили в Филадельфийский университет прочесть лекцию о драматурге. Фрай закончил ее в стиле Уайльда — красивой историей. Как-то раз он проезжал в такси мимо Эмпайр-стейт-билдинга в Нью-Йорке. И заметил, что рядом с этим величественным небоскребом все кажется выше — и дома, и прохожие. Но чем дальше Фрай отъезжал, тем выше становилось здание, росло буквально на глазах, а дома и люди вокруг быстро уменьшались и в конце концов превратились в лилипутов. «Точно так же с Оскаром Уайльдом, — подытожил Фрай. — Чем дальше он от нас, тем значительнее становится, а люди, его окружавшие, теперь кажутся нам ничтожными пигмеями». Кажется, лучше о драматурге никто не сказал.

ЮРИЙ АННЕНКОВ: РЕВОЛЮЦИЯ, МОДА, КИНО

Юрий Анненков.

Автопортрет с моноклем. 1950-е гг.

12 июля 1974 года в Париже на 86 году жизни скончался известный русский художник Юрий Павлович Анненков. На кладбище Баньё его тихо и торжественно похоронили. С моноклем в глазу. Такой была его последняя воля.

Супруга художника Мадлен, очень любящая и очень верная, сделала всё, как он завещал: Sans musiques, ni fanfares, ni sonneries. Ни музыки, ни фанфар, ни траурных рожков. Юрия Павловича некогда впечатлили похороны президента де Голля, и он, талантливый сценограф, решил, что все будет именно так.

И было так. Ни музыки, ни пафосных речей, ни бесполезных рыданий. Никаких чужих высокопоставленных лиц с траурным кое-как слепленным гримом. Только близкие, только друзья. Скромные венки, скромный гроб, строгий шерстяной костюм. И монокль в глазу.

Это был не старческий каприз и не жутковатое щегольство post mortem. Монокль был частью Анненкова-портретиста и Анненкова-модника, его всевидящим оком, которым он изучал прихотливые мелочи жизни и бесстыже разглядывал молоденьких ведетт в сочиненных им самим костюмах. Но раздевать ведетт ему нравилось больше.

Анненков и монокль

ЩЕГОЛЬ-ЭРОТОМАН

Кажется, Юрий Павлович не расставался с ним никогда. Он прогуливался со «стеклышком» по любимому Петербургу вдоль ночного полуобморочного Екатерининского канала и бойкого во все часы Невского. Он шлепал по заплеванной топотливой Сенной, на минутку забегал в дремотную Коломну, желтую, жухлую, в заплатанных фасадах и заплаканных ржавых крышах.

Он жадно пил пахучую жизнь, наслаждался колоритными персонажами, жирными буржуа, синепузыми кучерами, ватными торговками, пустозвонкими столичными офицериками, разрисованными дамочками. Он подмечал их жесты, словечки, ухмылочки. Наслаждался их кружевным слащавым мещанством.

В красиво измятом шерстяном костюме, накрахмаленный и развязный, он крутил хмельных продажных девок из Воронежа, Орла и Тулы в петроградских дансингах и кабаре, в «Гигиене», «Эрмитаже» и «Екатерингофских номерах». Он впивался в их податливую теплеющую плоть своим пронзительным третьим, всегда холодным глазом. И потом эти размалеванные лица, расцелованные, растекшиеся вишневые рты, атласное сало платьев, жемчужины пота и очаровательные дырки на фильдекосовых чулках — всю эту продажную пахучую бедность он остроумно рисовал днями и даже ночами, поблескивая всевидящим безжалостным «стеклышком».

Монокль Анненкова хохотал сотнями электрических фонариков в артистических кабаре, блестел колкой иронией на революционных митингах. В августе 1924-го, когда спасительный экспресс мчал его прочь из России через Литву, Австрию, Германию в благословенную Италию, художник наблюдал новую жизнь сквозь монокль, ставший, как и он, эмигрантом. С ним перебрался в Париж.

Анненкова часто видели в монпарнасских кабаре. Его напудренное лицо с белой точкой бликующего стекла можно разглядеть на задорной фотографии артистического маскарада. Кажется, это 1926-й.

Он веселился с моноклем, работал с моноклем. И парижские друзья говорили совершенно серьезно: «Жорж не снимает „стеклышка“ ни когда ест, ни когда спит, ни когда тесно общается с дамами». Вполне может быть.

На киноплощадке во время съемок Анненков-костюмер поправлял сбившиеся складки на бюстах киноактрис, скользнув по ним прохладным «стеклышком». Он щедро раздавал интервью журналистам. И на радио «Свобода» читал отрывки из своих русских воспоминаний, часто поправляя дрожащий, не к месту растрогавшийся монокль.

Юрий Анненков и Сильвана Маньяно во время примерки платья.

Конец 1940-х гг. Фото из книги «Одевая эпоху» (1951)

Юрий Павлович в монокле почти на всех автопортретах, которые нынче украшают обложки «Дневника моих встреч». Он есть и на шарже 1922 года. Мастер изобразил себя нэпманом: полная зубов осклабившаяся челюсть, жесткий воротничок, полосатая бабочка, котелок и глаз в круглой черной оправе. На своем единственном скульптурном автопортрете, выполненном в 1930-е, он отметил любимый аксессуар пустотой вместо глазного белка. Монокли носят и киноперсонажи Анненкова: граф из фильма «Карусель», сюрреалистская Маска из «Удовольствия», позолоченные придворные старички из «Майерлинга», карлик-конферансье из «Лолы Монтес». А элегантный генерал из фильма «Мадам де» не только на плацу, но и в постели со «стеклышком», ввинченным в глаз.

Но все-таки почему монокль? Почему художник превратил его в особый знак?

Юрий Павлович был до смешного близоруким. На выставке он скоренько подбегал к понравившейся картине, словно к смазливой девушке, и, вставив покрепче монокль, принимался рассматривать, все ближе и ближе, водил носом туда и сюда, пока не утыкался в самое полотно. Говорили: «Анненков опять облизывает картины».

И то же было с молоденькими натурщицами. Он рисовал их без устали. Сперва абрис, несколько быстрых штрихов и затем самое вкусное — детали одежды и тела. Анненков приближался, модели терпели и его пристальный монокль, и вкрадчивое ощупывание («пардон, мадмуазель, я, знаете ли, близорук»), и дыхание, и резковатый парижский парфюм.

Анненков обожал парфюмы и ладные костюмы. Он обожал моду, ее буржуазные сложности, мещанские детали, кружева и панталончики, корсетные крючки и каучуковые подвязки. И он питал нежнейшие чувства к безделицам, запонкам, перстням, натурщицам, всякой вообще галантерейной мелочи.

Но монокль — не только оптический прибор. Это вещица истинных франтов начала ХХ века. Ни один артист, режиссер-денди или модный писатель не мог обойтись без «стеклышка». Оно поблескивало в глазу германского актера Конрада Вейдта, русского писателя Михаила Булгакова, парижского сюрреалиста Тристана Тцары, немецко-американского режиссера Фрица Ланга. И даже черно-белый немой коротышка Чарли карикатурно укрощал прыткий монокль, но тот не слушался, выпрыгивал, порхал, вертелся, не давался. Так Чаплин передразнивал богему.

Cамым модным видом считался монокль без оправы — широкий, плотный, с насечками на гурте, которыми он держался в глазу. Носить такой необыкновенно сложно, но в этом был богемный шик — уметь удержать его на месте даже во время тряского джаза. Впрочем, для таких случаев модники-интеллектуалы имели наготове и другой — из зеленого целлулоида, специальный, танцевальный, небьющийся. Возможно, у Анненкова был и такой.

Юрий Павлович любил «стеклышко» и за его связь с темным опасным миром плотских наслаждений, о котором знал почти все. Аксессуар был тайным знаком, которым гедонисты-художники, артисты, дамы полусвета и денди обоего пола сообщали о своих сексуальных желаниях, порой своеобразных. Монокль был символом сексуального раскрепощения, либертинажа высшей богемной пробы. В размашисто-смелые двадцатые «стеклышко» полюбили артисты галантного жанра, мужские и женские имперсонаторы, которые намекали им на свой истинный пол, тщательно скрытый костюмом и пудрой.

Режиссер Фриц Ланг со щегольским моноклем без оправы.

Фотооткрытка

Модный образ garçonne в смокинге, с моноклем и мундштуком.

Открытка. Франция. Вторая половина 1920-х гг. Коллекция Ольги Хорошиловой

«Стеклышки» надевали дорогие монпарнасские проститутки, сообщая клиентам (тоже в моноклях) о богатейшем репертуаре любовных утех, которым владели в совершенстве. И не случайно в свободном и пьяном Париже двадцатых на улице Эдгара Кине работал клуб с красноречивым названием «Монокль». Туда пускали только женщин. Завсегдатаи носили отлично сшитые мужские костюмы, жесткие воротнички и монокли в золотой оправе на широкой черной ленте.

Тихий гедонист Анненков обожал секс, порнографию, закрытые душные клубы, сально пахнущую женскую плоть в тугой черной корсетной коже. И ему нравились странные коротко стриженные дамы, белые от пудры и кокаина, в брюках и моноклях. Он помнил Лулу де Монпарнас, хозяйку клуба «Монокль». И восхищался трагической наркоманкой Анитой Бербер, звездой берлинских кабаре, дивно певшей и танцевавшей чарльстон в мужском костюме.

«Стеклышко» в глазу Юрия Павловича сообщало о его страстях и желаниях столь же красноречиво, как его эротическая графика.

Первые из сохранившихся экзерсисов относятся к 1915–1916 годам. Тяжелые крупные модели с растушеванными лицами академично лежат или стоят. Кажется, ничего особенного, все как в студенческих рисовальных классах. Но эротика образов — в деталях. На ногах натурщиц — ловкие туфельки с красивым изгибом подошвы, с изящными каблучками. Обнажение превращено в наготу. Академические ню — в продажных девок с витрин публичных домов.

Где он их видел, этих голых дам с предусмотрительно засвеченными лицами и туфлями на босу ногу? Конечно, в Париже — на стремительно стареющем Монмартре, на цветущем бульварами и бульварностью Монпарнасе, в этом свежем райском саду, куда уже проник змий разврата. Мода Анненкова, безусловно, в деталях. Но эротика тоже.

Этот прием — раздевать модель, оставив две-три детали костюма или пару аксессуаров, прием превращения абстрактной наготы в ждущее, продажное, манящее тело, в порнографический объект желания — Анненков будет использовать позже в своем искусстве и своей бурной личной жизни, полной красивых тел и возбуждающих аксессуаров. Самые изысканные и тонкие работы в жанре risqué он создал в начале двадцатых в нэпманском Петрограде. Тогда все были немного пьяны от военного голода, вдруг разрешенной свободы, сивухи и скверных китайских наркотиков, от секса, заполнившего собой улицы, скверы, кабаре и клубы, отделения милиции и ателье художников.

Петроградская жизнь учащенно пульсировала в такт биоритмам. «Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины, — иронизировал Корней Чуковский. — Красивого женского мяса — целые вагоны на каждом шагу, — любовь к вещам и удовольствиям страшная… Все живут зоологией и физиологией».

Мода Петрограда тоже жила физиологией. Царствовал порношик. Проституцией занимались легально. В 1918 году дореволюционные законы были упразднены. Жрицы любви не скрывались от милиции, не шмыгали по темным подворотням. Они вызывающе одевались и даже придумали себе коммерческие логотипы — татуировки в форме возбужденных мужских членов, которыми покрывали ноги, в особенности икры и коленки — там заметнее. Надев дорогие полупрозрачные чулки, татуированные дамочки смело шагали на Невский. Вечер их был пьяным, а ночь прибыльной.

Возможно, такую дамочку Анненков поймал в лассо монокля в восемнадцатом году. Поймал и тут же перевел в графику — превратил в рыжеволосую Колдунью в комедии «Первый винокур». Баба-Колдунья нага, пьяна, косоглаза, и ноги ее в татуировках — птичках, глазках и многозначительных рогах изобилия.

В те оголтелые раннесоветские годы появился лозунг: «Мода — продажная девка империализма». У империализма, как известно, было много продажных девок. Но падшей ниже других считали моду — и не только за ее политическую беспринципность. В начале НЭПа хитрые портные и галантерейщики открыли в дальних помещениях своих заведений богато меблированные «нумера» для интимных встреч. Милиция об этом знала, но каждый раз, когда боевые молодцы врывались в пристанище порока, девушки мгновенно преображались в моделей, резво ходили по комнатам и демонстрировали покупателям текстильные прелести бесстыже разодетого империализма. Они только показывали моду: «Ведь мода, товарищи, не запрещена».

Бутики и мастерские стали публичными домами, а их обитательницы — первыми нэпманскими щеголихами. Быстро зарабатывая, они быстро тратили — на косметику, чулки, кружевное белье, туфельки. У них были лучшие корсеты, бюстодержатели и пояса с подвязками. Бельевой шик и порношик сочинили именно они, насельницы бутиков и «меблирашек», музы Анненкова.

Он их рисовал вдохновенно, бесконечно. Для себя, в стол, и для редакторов, спешивших украсить его девицами книги Юркуна, Чудновского, Евреинова. Невероятно, но в 1923 году по заказу издательства «Время» Юрий Павлович создал целый эротический альбом — 45 рисунков натурщиц, вернее, привлекательных голых девиц в чулках, корсетах, с подвязками на коленках, туфельками на босу ножку. Настоящее пип-шоу, не хуже парижского.

Портфолио с девицами ходило по рукам — цензоры влажно спорили, разрешить или нет. Время шло, и «Время» отказалось. Но тут же возник товарищ Ионов из «Госиздата» и пообещал издать всё, непременно все, и, конечно, без купюр. И конечно, издание зависло. Анненков удрал в Италию, оставив листы с голыми девицами в Петрограде. И они исчезли. Почти все.

Художника вдохновляли не только профессионалки, но и случайные несмышленые озорницы. Он подхватывал их в каком-нибудь кабаре, трактире или на улице: девчушка Мурка из «Яра», Сонька и Лайка с Подьяческой, Манька с Литейного… Они были послушны его дизайнерской воле, разоблачающим и требовательным рукам, превращавшим малоопытных «птичек» в прожженных монпарнасских жриц любви, раскинувшихся в позе призывного ожидания на листах плотного дореволюционного картона.

Одну из таких «птичек» Анненков поймал в августе 1918 года, когда искал образ новой Катьки для поэмы «Двенадцать» вместо старой, забракованной Блоком. И нашел ее в облепленном бродягами и мухами московском трактире. Ее звали Дунька. Анненков рисовал ее с натуры — толстомордую, тупую, курносую, упругую, на все готовую. Настоящую, блоковскую. И, нарисовав, добавил мещанского колорита — кота, туфелек с гетрами, чулок с керенками, бант, флажок у груди вместо цветка и еще ходики, отсчитывавшие оплаченные минуты любовных утех.

На чужбине Анненков не оставлял своих старорежимных увлечений. Были жёны, привлекательные, любящие, были поклонницы, все до одной писаные кинокрасавицы, но были и безымянные нагие девицы, живописные и акварельные, в розовом мареве невыразимой тоски по оставленному жутковатому Петрограду, бедняцкому веселью, теплу нездешних рук. Русские обнаженные красиво умирали на эмигрантских картинах художника.

Юрий Анненков.

Иллюстрация к книге Юрия Юркуна «Дурная компания», 1917 г.

Юрий Анненков. Катька.

Иллюстрация к поэме Александра Блока «Двенадцать», 1918 г.

Юрий Анненков.

Иллюстрация к книге Люка Дюртэна «Преступление в Сан-Франциско», 1927 г.

Но были и другие — бойкие упругие девицы в стиле Дикса, Пикассо и Леже, в стиле Neue Sachlichkeit и бульварной vie modern. На иллюстрациях к книге «Преступление в Сан-Франциско» они послушно расстилаются на койках и дают себя облапать. На рисунках к роману Ивана Голля «Стареющий Люцифер» они ловят клиентов у Нотр-Дам-де-Пари и позируют в витринах берлинских борделей. Толстухи и скелеты, инвалидки и карлицы, негритянки и совсем еще девочки с трогательными куколками в руках. Иван Голль описывал погрязшую во грехе Европу языком иезуита: все низко, все пошло, все бездуховно. И всё в этой книге скучно, кроме иллюстраций. Каждая — о сальной, терпко пахнущей ночной жизни, которую Анненков обожал. Он даже ввел автопортрет: человечек, сидящий в тени и глядящий на голых девиц в витрине, — это сам художник.

В тридцатые годы Юрий Павлович создал, на радость любителям эротики, иллюстрации к сборнику Верлена «Женщины, мужчины, друзья». Обнаженные персонажи гнутся обручами, вибрируют стальными машинами, делают невероятные порнографические вещи. Изобретательные гимнастки так вдохновили «любителей», что те мгновенно раскупили дорогие книжицы. Всего было издано 200 нумерованных экземпляров — возбуждающе большой раритет.

Еще один проект великого эротомана в монокле, оставшийся не завершенным и не изданным, — книга Cine-Baisers, или «Антология экранных поцелуев». Вероятно, Юрий Павлович задумал ее в 1940–1950-е годы, когда активно работал в кино. Отобрал 118 иллюстраций, стоп-кадров из фильмов с целующимися актерами и написал к каждой комментарий. «Антологию» предварял его рассказ «Горничная мне открывает великую тайну» о первом юношеском любовном опыте. Он же приведен в его «Повести о пустяках».

ОДНОГЛАЗЫЙ ЛЬСТЕЦ

Монокль Анненкова — вещица замечательная. Она сразу о многом: о моде и дендизме, об эротике и бельевом шике. В монокле хохочут и перемигиваются мещанство и авангард, сверкают танцы и революции. Но в нем не разглядеть самого художника. Его «стеклышко» — самозащита. Юрий Павлович, такой симпатичный, веселый, общительный, весь буквально наизнанку, весь буквально на ладони, скрывался за бликами монокля. И был искренним лишь наполовину — на один, правый, надежно застекленный глаз, превращенный в белую пустоту на автопортретах.

Второй, плохо видящий глаз прислуживал властям, замечал только великое, только патетическое, только цензурой одобренное и бессовестно, высокохудожественно льстил.

Анненков был необычайно гибким мастером, настоящим акробатом. Лидеры большевиков считали его почти своим. Он был вхож в Таврический и Смольный, расцеловывался с Луначарским, давал знатного храпака с Зиновьевым в его взъерошенном кабинете. Со Львом Троцким податливо спорил об искусстве и громко восхищался его глубокими познаниями. Он носил маску покорной услужливости, но не снимал монокля.

Триумф его гибкости — портрет Ленина. Было два сеанса, и каждый раз вождь проявлял старорежимную учтивость, вставал при появлении юркого Юрия, скоро приветствовал, жал руку, терпеливо высиживал положенное время. И потом Анненков будет много раз вспоминать эти сеансы и брошенную вождем фразу: «Искусство — это слепая кишка, настанет время, и мы его того — дзык, дзык — вырежем». И гибкий льстец Анненков, конечно, смеялся этой неожиданной, острой, уморительной шутке. В согбенном благодарении у прощальных дверей он кланялся и крепко, по-пролетарски, тряс и не отпускал, тряс и не отпускал руку дорогого Владимира Ильича. И этой дрожащей согбенностью, и этим портретом выкупил себе еще несколько лет тихой свободы в Советской республике.

Но ленинской шутке про «дзык-дзык» Анненков придумал ответ — шутку фотографическую. В 1924 году по карандашному наброску он написал живописный лик Ленина для Гознака. И снялся рядом со свежим полотном. Калмыкоподобный вождь нацеливает в невидимых врагов две расстрельные щелочки глаз. И на его фоне позирует Анненков с широко распахнутыми глазами и большим, в черной оправе, упрямо круглым моноклем. Окружности против щелок, ирония против бойниц. За такое футуристское «другоглазие» можно было поплатиться карьерой. Но фотошутка осталась тайной. Снимка этого никто не увидел.

Анненков остроумно иронизировал и над собой. Едкое скоморошество — его бесспорный талант. Монокль был участником шуток. Сохранилось любопытное фото: художник позирует с моноклем и чертежным треугольником, угол которого вставлен в распахнутый рот. Замечательный и по-анненковски ироничный парафраз плаката Эль Лисицкого «Клином красным бей белых».

Впрочем, для меня этот снимок — еще и удивительный двойной автопортрет Анненкова, который, возможно с толикой иронии, отражает двуличие его натуры. На узнаваемое, обычное, почти паспортное изображение наложен авангардный и на самом деле более точный и правдивый автопортрет-коллаж, составленный из треугольника-«носа» и двух окружностей-«глаз». Левый «глаз» — это монокль, то есть независимое богемное, авангардное, аполитичное начало художника. Правый «глаз» — это круглый советский знак Общества друзей воздушного флота на лацкане пиджака. Он символизирует политическое послушание, верность ленинским заветам и веру в скорую победу мировой революции, которую олицетворяют на этом значке аэроплан и кувалда.

Два «глаза» — два начала Анненкова, признание в двуличности, которая в советской России спасала ему жизнь, а на чужбине помогала выживать.

Перебравшись в Париж, Юрий Павлович не спешил становиться эмигрантом с паспортом Нансена. Несколько лет он убедительно выдавал себя за деятеля большевистского искусства, находящегося по долгу службы в столице Франции. Он готовил советскую экспозицию для Международной выставки 1925 года, тесно общался с Союзом русских художников, членствовал в Обществе франко-русской дружбы, выступал от имени Советского Союза на 5-м Международном конгрессе по рисунку, выставлялся на советско-французском «Салоне Паука» и в экспозиции «красного» журнала Clarté. Он демонстрировал портрет Ленина (тот самый, с прищуренными бойницами глаз) в советском павильоне Международной выставки 1925 года. С 1927-го писал статьи в прокоммунистический журнал Notre Union. Бегал в советское полпредство, пил и от души хохотал над кирзовыми шутками тамошних сотрудников. Он был своим парнем, приветливым, веселым, безобидным. И льстивым — но только на один глаз. Его буржуазный монокль вызывал у сотрудников подозрения.

В то неуверенное время Юрий Павлович бегал как никогда резво. И безнаказанно пересекал границы. Здороваясь и обнимаясь с советскими симпатягами, налаживал связи с белоэмигрантским миром. Дружил с Владимиром Вейдле (Вейдличкой) и «правыми» журналистами, приноравливался к православным философам. Поддерживал отношения с Сириным-Набоковым, а Сирин-Набоков поддерживал его литературные начинания и напитывался ими для будущих «Других берегов».

Журнал «Звено» премировал Бориса Тимирязева (псевдоним Анненкова) за рассказ «Любовь Стеньки Пупсика». Его печатали белоэмигрантские «Современные записки», что, по выражению Нины Берберовой, было бесспорным знаком отличия и временным пропуском в среду правых эмигрантов. Но и для них он не стал до конца своим. Даже его монокль с буржуазным блеском многие считали советской маскировкой.

После Второй мировой Юрий Павлович продолжал необычный кросс — дружил с Обществом советских патриотов, печатался в газете «Советский патриот» и одновременно участвовал в проектах антикоммунистического общества Paix et Liberté, публиковал злые карикатуры на Сталина…

Он был со всеми и ни с кем. Он просто выживал — тихонькими перебежками, сладкими улыбочками, округлой речью (углы были только на его рисунках и холстах). Врожденным искренним дружелюбием обеспечивал себе возможность работать, выставляться, публиковаться, получать банальное удовольствие от творчества. И творил он, словно сражался, — острым глазом зоркого критика и щитом спасительного монокля.

«НЕ ЗАБЫВАЙ МЕЛОЧЕЙ!»

Монокль был лупой. Пока левый, невооруженный, глаз обозревал макромир, схватывал силуэты и прилаживал их к математической системе координат, увеличительный монокль нацеливался в самую плоть жизни, вытаскивал оттуда все сокровенное, смрадное, пульсирующее, сумасшедшее, пошлое. Все самое важное. Самую суть. Монокль оживлял то, что фиксировал профессиональный глаз официального художника. Это особое зрение, как бы сквозь разные диоптрии, помогало Анненкову создавать объемный, подвижный, кишащий деталями мир.

Его мир был переполнен аппетитными деталями даже тогда, когда сизый дистрофик-Петроград истлевал посреди ледяной пустыни, страшной тишины и голода. Нет еды, нет горячей воды, из окон дует холодом и сталью военного коммунизма, фуфайки до дыр заношены, обувь истоптана, мрак. Но художник берет карандаш, садится и смотрит в зеркало, напряженно, внимательно, так, что видны ледяные оконца и белые квадратики зимнего солнца в его левом черном зрачке. А правого глаза как бы нет — он скрыт моноклем.

Анненков глядит на себя и отогревается иронией: залысина над морщинами, четыре волоска возле губ — брился кое-как, замерзли руки. Прыщ вскочил на носу, а другой на щеке. Никакой ретуши, сгодятся оба. Галстук-бабочка в ромбиках Пьеро, сорочка без пуговиц, а может, и вовсе нет сорочки. Кульминация безбытности и остроумия — грубая самокрутка в уголке рта, матросская, большевистская. И на ней мушки газетных строчек и четыре жирные буквы «Изве» — «Известия». Иронично, неожиданно смело. Анненков нашел единственно верное применение печатному органу большевиков, уменьшив его название до размеров мухи.

«Милый Анненков, больше, больше деталей!» — требовал Михаил Бабенчиков, художественный критик, закадычный друг. «Хочешь больше деталей? Держи». В 1921 году Анненков рисует его портрет. Подвижное лицо с подвешенной на гвоздики улыбкой, лучики морщинок, хмельные глазки, вздернутая оценивающая бровь, и еще очки на лбу, в которых все бабенчиковское существо: петербургские домики, возможно Коломна, колонки, оконца, ребра жестяных крыш. Прыщ на щеке и кожаная пуговица на френче — приятный бонус критику от художника.

Юрий Анненков.

Портрет критика Михаила Бабенчикова из альбома «Портреты», 1922 г.

Деталь автопортрета Юрия Анненкова, 1922 г.

Деталь портрета Михаила Бабенчикова, 1922 г.

Рисунок «Модель» 1920 года — микромир безымянной жрицы любви. Стройная дама, знающая себе цену (и цена эта высока), поправляет прическу, глядясь в зеркало. Ее тело в обертке дезабилье пристально, в упор рассматривает самого художника. Кровать и подушка с мещанским цветком — предвкушение близости. Пока модель смотрится в зеркало, художник изучает ее мир. Чайная чашечка-арлекин — вероятно, из Вены. Пуховка и хрустальный графин с мастью треф. Коренастый стеклянный сосуд с этикеткой Guerlain Vague Souvenir. У незнакомки неплохой вкус. Этот парфюм (в переводе «Смутное воспоминание») от известной французской компании Guerlain был хитом в десятые годы. Сочетал высокие цветочные оттенки, лаванду и низкие тяжелые ноты специй и табака. Как раз для такой высокомерной расслабленной модели.

Самая лакомая деталь — инициалы «О. К.», вышитые на резинке чулка. Предполагают, что это Екатерина Карнакова, актриса «с самыми красивыми ногами», как о ней говорили. Но Анненков всегда точен в деталях. Первая буква имени — О. Это не Екатерина. И вероятно, не Карнакова. Но кто? Возможно, одна из нэпманш, которых видела Ирина Одоевцева. Зайдя к художнику в гости на Кирочную, она столкнулась в прихожей с безымянной дамочкой. Та куталась в меха, шуршала шелком, шевелила кроваво-красным порочным ртом и терпко пахла духами. Такие часто навещали маэстро. Думаю, неслучаен и сам аромат. Модель безымянна, только инициалы на чулке. От встречи с ней в памяти Анненкова осталось «смутное воспоминание» и только две буквы имени.

Портреты современников Анненкова тоже полны деталей и юмора. Эмиль Верхарн, картавивший что-то о людях и звездах на вечере в «Бродячей собаке», был зацелован публикой почти до смерти. Юрий Павлович изобразил, как он, изысканный и котоусый, брезгливо отмахивается от жирных русских поцелуев людей и звезд. Корней Чуковский вещает о литературе, упираясь головой в потолок (писатель был высокого роста), под его элегантным платочком шмыгает носом чумной венецианский доктор. Этот же доктор уже на другом портрете беспардонно сопит в ухо режиссеру и актеру Николаю Петрову, Коленьке Петеру, волшебному, многоликому. На нем черная маска, черный шелковый шапокляк, множатся его улыбки и роли, рабочие сцены ползают муравьями, и возле цилиндра парит фаянсовый чайничек цветочного мещанства, над которым так потешался Петер.

Художница Оленька Судейкина в завитках увядающего модерна. Актриса Авдиева-Плятт в кружевах нераспустившегося еще НЭПа. Балерина Спесивцева вся в быстрых прошивках карандаша — шелестит шершавой тушью ресниц в шелковых тенях клоша.

Множество дивных деталей на книжных иллюстрациях Анненкова. В «Двенадцати» Блока он рассказывает впопыхах, взахлеб, давясь от смеха и слез, о клошарах Монмартра и коньяке из «Ротонды», о шумном авангарде и Петрограде в революцию, о пропойцах с Охты и проститутках с Литейного, о Катьке и Ваньке, о разбитых стеклах, летящих из окон самоубийцах, о пугающей черной, жуткой, сдавившей горло тишине военного коммунизма.

Есть здесь и предвиденье будущего, оно зашифровано в костюме Ваньки. Он предал идеалы революции, предался порочной жизни. Теперь он — «сукин сын, буржуй». Пьет, гуляет, ходит щеголем, записался в солдаты, служит Временному правительству, получает жалованье керенками. Ванька сидит с Катькой в кабаке, пьет, целуется взасос. На нем модный френч с пухлыми карманами, ладная фуражка и бриджи-галифе с тремя пуговичками под коленкой (восхитительные анненковские детали). Он без пяти минут нэпман.

Блок в поэме сохраняет Ваньке жизнь. Анненков Ванькину жизнь продлевает: добротным костюмом, модными безделицами он переносит его в «светлое будущее», в самое пекло новой экономической политики. Ванька определенно станет буржуем, откроет лабаз, обзаведется модным гардеробом и десятком дородных, задастых, улыбчивых Катек. Жизнь наладится.

Больше, милый Анненков, больше деталей!

Мелочи, десятки мелочей — комнатная дребедень вертится звонким хороводом на страницах «Мойдодыра». Уносится прочь одеяльце, прыгают задорно подушки, левитирует ночной горшок. На взвившейся белой простыне видна вышитая буковка «В». Маленького неряху звали Ваня или, возможно, Вася. Так решил Анненков.

Незнакомка прихорашивается у зеркала.

Из альбома «Портреты», 1922 г.

Юрий Анненков. Ванька и Катька.

Иллюстрация к поэме Александра Блока «Двенадцать», 1918 г.

«Центрконфетка», «Раймочалка» на Садовой и Сенной, все бегут по Петрограду, волокут добро домой. И добро это нэпманское — белые аппетитные булки на подносе, спички в дородных коробах, масляные купюры в лоснящихся бумажниках. Советские граждане распаренными горошинами наполняют жестяные банки трамваев. Головы, спины, котелки, фуражки, портфели, цветастые юбки, галифе, сапоги, галоши. Город жужжит, город бежит. Петроград Анненкова — проворная многоножка.

Чумазый пацаненок, жертва Мойдодыра, живет безбедно. У него своя комната и масса чудных вещиц. Есть даже мандолина, деревянный кавалерист с сабелькой и шлем римского легионера. Все это печально улетает в окно, прочь от неряхи. На кухне, куда он наведывается за чаем и «конфектами», модные мелочи: полотенце в венскую шашечку (намек на дизайнера Йозефа Хофмана), расчески и щеточки для волос из дореволюционного счастливого детства. Оттуда же родом мыло «Нестор» — генеральским погоном лежит на плече Мойдодыра. Этот знаменитый продукт выпускало «Невское стеариновое товарищество» с начала ХХ века. Его любили не только в России. До Первой мировой «Нестор» успел получить золотую медаль на престижной Парижской выставке. И газеты рекомендовали не покупать, а непременно «требовать» его во всех петербургских магазинах.

От чумазого парнишки убегают ложки, вилки-балерины и большой нож. На лезвии название марки — Fiskars. Это была одна из самых известных финских компаний в дореволюционной России. Производила предметы быта из стали, в том числе ножницы, ножи, вилки. Стоили они недорого в сравнении с дородным купеческим серебром Кузнецова или Хлебникова. Их покупали петербуржцы средней руки. Во время военного коммунизма многие семьи распродали столовое серебро и оставили недорогие ножи и вилки Fiskars. В начале НЭПа, когда Анненков сочинял иллюстрации для «Мойдодыра», именно столовые приборы финской компании чаще всего присутствовали на столах и в буфетах. И в этой едва заметной детали — десяток лет истории русского быта.

Впрочем, даже она — не самая известная мелочь в творчестве мэтра с моноклем. Самая известная — это муха, и не где-нибудь, а на просвещенном челе Алексея Ремизова. Муха принесла Анненкову первый орден.

В двадцатом, самом жутком, самом голодном году Юрий Павлович (с печной трубой во рту, по его меткому карандашному выражению) замерзал в опустошенном Петрограде. Замерзал, но работал и шутил — остроумно, а порой зло. И тогда особенно ценил теплые, мягкие, мятые часы дружеского ничегонеделанья. Он обожал ничего не делать у Ремизова, в его тусклой, неприбранной, жужжащей, живущей свой жизнью квартирке, среди рваных освежеванных стульев и кресел в пролежнях былой роскоши, среди пухлых книг и папирусов с фантастическими кренделями, среди притихших недобрых ничевоченок, фигурочек, трубочек, куколок, которые отовсюду таращились на Анненкова. Впрочем, были еще обезьянки, шаловливые и недобрые, но их видел только Ремизов и с ними перемигивался украдкой.

Однажды во время тихого жужжащего желтого вечера Юрий Павлович взялся рисовать его портрет, без подготовки, сразу, запросто. Ремизов послушно сидел полтора часа, растрепанный, с чертячьими рожками волос, в клошарном рубище: нечто вязаное непонятного цвета, а поверх бесформенная пестрая тряпица, в прошлом блуза супруги Серафимы, женщины уважаемой и весьма дородной. Кофточка была велика. И она вся была в мелкий сказочный цветочек, на уголке воротничка пестрела кумачовая заплата. Ремизов носил ее словно восточный халат, уютно запахнувшись, и водил пальцами по цветочкам: для него они тоже были живые, он с ними разговаривал.

Этот обедневший нездешний сказочник, случайно забытый революцией, сидел в своей живой жужжащей норе в волшебной кофточке и послушно позировал Анненкову. Мешала только муха. Она упрямо садилась на влажный от вечера и горячего чая лоб. Сказочник ругался, муха не сдавалась. Анненкову даже показалось, что они вдвоем разыгрывают перед ним спектакль. Он хохотал, поправлял развеселившийся монокль, скрипел карандашом. Цветочки, заплатка, нечто вязаное, черные чертячьи рожки, заколдованная муха — все попали на портрет.

Он считается удачным, хотя Ремизов здесь похож на общипанного революцией лавочника-мещанина. Не спасают даже рожки.

Ремизова многое объединяло с Анненковым. Оба любили пошлость и острые детальки жизни, ее скорлупки, заплатки, бородавки, грязь под ногтями, невыметенные крошки жилищ. Оба любили Достоевского и обожали его тихий шедевр — «Скверный анекдот». В 1945 году Ремизов перевел рассказ на французский язык и написал предисловие (не включенное, однако, в издание). Анненков создал иллюстрации.

В беседах они часто вспоминали слова Достоевского: «Не забывай мелочей, чем мельче черты, тем иногда важнее». Ремизов и Анненков мелочей не забывали. И не забывали друг друга. Юрий Павлович навещал ослепшего, но все еще бодрого сказочника в его эмигрантской волшебной норе, куда чудесным образом переместились петроградские насельники, в том числе невидимые злые мартышки. И до конца своих дней бережно хранил рукописный орден «Обезьяньей Великой и Вольной Палаты», которым Ремизов наградил Анненкова за портрет с мухой. Такой же орден был и у моего дяди, Ростислава Гофмана, французского музыковеда, близко знавшего петроградского сказочника и сказочника в монокле.

Мода и революция

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

Анненков с детства обращал внимание на костюмы и моду, хотя его скромные родители этим совсем не интересовались. Отец, Павел Семенович, убежденный народоволец, бывший ссыльный, служил страховым агентом в компании с говорящим названием «Надежда» — работал без удовольствия, но семейство обеспечивал. Павел Семенович не любил имперской роскоши, буржуазных мелочей, моду. Детей воспитывал в достатке и скромности. Его супруга Зинаида Александровна, из семьи народовольца, разделяла убеждения Павла Семеновича. Не позволяла себе дорогих безделиц, носила неприметные платья, почти не пользовалась косметикой.

Их дети, Надя, Саша, Боря и Юра, выглядят на фотографиях ухоженными. Но костюмчики без столичного шика: на девочках муслиновые белые платьица, на мальчиках — неизбежные матроски. Все достойно и скромно, как велел отец.

Страсть к буржуазным мелочам, которые так не любили родители, у Юрия Павловича появилась как бы сама собой. И странно, конечно, если бы он, знаток и критик всяческой дребедени (почитай, жизни), не стал бы щеголем. Ведь мода — как раз в деталях, в пошлых ничевочинках, банальностях, пустяковинках. Они для художника стали ключами к жизни. Впрочем, иногда он подглядывал за ней в замочную скважину.

Лет в пять ему стали нравиться модные вещицы и острые мелочи женской красоты. Он запомнил вкусно хрустящее шоколадное платье матери со сдобными буфами рукавов, тонкий, приятно изгибчивый лиф, облитый вкусной помадкой пайеток, и кофейную сеточку шитых сутажом узоров. И еще туфельку — с бронзовым отливом, со вздорным юрким носочком. Она не раз мелькнет на его рисунках.

Нянька Анфимья, любимая, теплая, родная, рядилась в диалектический материализм — блузка из белой материи в черный горох, юбка из черной материи в белый горох.

Еще Анненкову запомнилась форма гимназистов, очень петербургская: дымчато-серая шинель, серебристые пуговицы, синий околыш — вечный школьный унылый ноябрь с проблесками холодного солнца.

Самые яркие костюмные воспоминания были связаны с Максимом Горьким. Впервые Юрий увидел писателя в 1901 году, в Куоккале, где семья снимала дачу. Пешков жил на мызе Линтула, окруженный «голосистым и разношерстным народом». После нескольких часов работы и вкусного завтрака шел в сад и там устраивал для соседских детей развлечения: рядился стариком-индейцем, то вдруг обращался в злую колдунью или пьяненького попа, дети пугались, рассыпались по кустам. Несмотря на густые усы и хриплый голос, Алексей Максимович не брезговал дамскими платьями. Натянув бабий капот, передник и чепец, он бегал шаловливой гувернанткой за визжащими от ужаса и восторга детьми.

Максим Горький в простой косоворотке и шароварах. 1900-е гг.

Травестийный жанр Горькому удавался и в профессиональной жизни. Маленький Юра отлично запомнил писательский костюм — тонкую черную косоворотку с кожаным ремешком, шаровары, высокие сапоги в складку и широкополую шляпу революционного романтика. Уже тогда чувствовал, что наряд этот невсамделишный, что это «декоративный костюм». Именно таким он и был.

Одновременно с законами моды юный Анненков постигал законы искусства. Начал в России, а продолжил в более подходящем для щеголя месте — в Париже.

ПАРИЖСКИЙ ШИК И «ЖАЛКИЕ ТУФЛЯ»

Весной 1911 года Юрий Павлович поехал во Францию, в столицу резкого, революционного, пьяного авангарда. Уже закатилось медвяное солнце импрессионистов. Обморочные ржаные поля Ван Гога и шоколадные таитянки Гогена почти не волновали — к ним привыкли. Но Сезанн был еще новостью. Шершавыми руками, крепко и грубо Сезанн слепил новых, на себя похожих художников — крепышей с хрупкими чувствами и сложным мироустройством, угластых вздорных одиночек, единых в своих различиях. Пикассо, Брак, Грис, Дерен, Марке, Модильяни, Дюшан, ван Донген, а еще шумная когорта сумасбродных итальянцев, убежденных футуристов и ниспровергателей всего, в том числе Сезанна.

Среди сотен «измов», рождавшихся в Париже чуть ли не каждый день, главными были три: авангардизм, космополитизм, эротизм.

Приехав в Париж, Анненков снял крохотную мастерскую на улице Кампань-Премьер — Первого похода. Много позже перебрался в удобную, немного буржуазную мастерскую на той же Кампань-Премьер и любил по этому поводу шутить: «Эта улица моего первого и моего последнего похода».

Анненков был голоден и пугающе всеяден. Он везде. Он сразу со всеми. Он учится у Мориса Дени, Феликса Валлотона, в академии Родольфа Жюлиана, в «Ла Палетт», в «Гран Шомьер» и еще, конечно, в Лувре, где напитывается старинным искусством, тихо, в полном секрете от коллег-авангардистов.

Он неплохо пишет. Портрет Ивана Пуни 1912 года решен в манере учителей, Валлотона и Гогена, но главное — схвачен образ. «Парочка на карусели», милый ранний эротизм Анненкова, говорит о его интересе к примитивам, Дюфи и мюзик-холлам. (К мюзик-холлам, кажется, больше.) Пейзаж «Вечер» — оммаж кубизму. «Городок в Бретани» — оммаж лубку.

Он учится в «Ротонде», «Баль-Бюллье» и «Клозери де Лила», в знаменитых кафе и дансингах. Там художники вытанцовывают идеи, орут манифесты, упиваются спорами, знают — истина в вине, но также в абсенте.

Юрий стеснителен, он украдкой забегает в эротические бары, на секундочку, чтобы оценить резиновую упругость монпарнасских девок, схватить, запомнить их движения, груди и рты, все их возбуждающие «штучки» — подвязки, чулки, кружева, плетки. И потом он бежит дышать — в ночь, в прохладу фиолетовых парков, озаренных искрами фейерверков и улыбками фарфоровых фей.

В Париже он влюбляется, учится высокому искусству донжуанства. Он без ума от юной натурщицы Генриетты Мавью, в Люксембургском саду грезит о маленькой Габриэль и пишет стихи о нежной Мариетт, которой всего шестнадцать лет…

Анненков учится сложному искусству — терпеливо изучать и запоминать детали. Видеть детали он мог с рождения. Он в этом преуспел благодаря своей сестре Наде, студентке биологического факультета Сорбонны. Они поехали в Бретань, в оранжево-сизый, вечно ветреный Роскофф. Там Юрий заперся в лаборатории биологической станции и в микроскоп наблюдал миры. Он тщательно зарисовывал для архива лаборатории всех этих необыкновенных инопланетян со сложным строением и не менее сложными латинскими именами. Было непросто оторваться от окуляра — хотелось наблюдать движения, пульсацию, жизнь, все увидеть, все запомнить.

Потом Анненков будет так же внимательно изучать жизнь человеческую — сквозь стекло проницательного монокля. И окажется, что она очень похожа на мир под микроскопом. Тот же хаос, те же инстинкты. Люди тоже живут биологией и отчаянно питаются друг другом.

В Париже Анненков сделался настоящим, прожженным монпарно. Быть монпарно значило не только обитать на Монпарнасе. Это значило быть художником (естественно, гениальным), тянуть часы и тянуть алкоголь (только в богемных «кафе артистик»), мурлыкать стихи, драться за истинное искусство, сновать по галереям (лучшие, конечно, на Монпарнасе) и одеваться соответственно.

Анненков одевается, как монпарно: мятая темная шерстяная тройка, элегантное поношенное пальто, галстук-бабочка (немного набок, важна небрежность), шикарная черная широкополая шляпа, почти сомбреро, непременно сигаретка в красивых пальцах истинного художника. И еще — приятная модная хрипотца в голосе. Ею Анненков форсил, вернувшись в Петроград. Ее расслышал и отметил в дневнике Корней Чуковский, тоже весьма острый — на язык, на слух и зрение.

Истинный монпарно должен любить эпатаж. Что делает Анненков? Он выворачивает пиджак наизнанку и надевает в рукава. Точно так же поступает Иван Пуни. И два художника, два друга, расхаживают в них по Grands Boulevards, к большому возмущению спесивых бульвардье. И только через три года состоится московский демарш — Малевич и Моргунов будут ходить с ложками в петлицах по Кузнецкому мосту. Но что такое русские ложки в петличках против вывернутых пиджаков в центре спесивого Парижа?

Среди взъерошенных художников Юрий Павлович выглядел элегантно-небрежным денди, монпарно без изъянов. К его стилю примерялись друзья-авангардисты и даже просили совета, где бы достать таких вот недорогих безделиц — «что-нибудь эдакое, по части моды». Юрий Павлович был спец по части моды и знал места. Он знал, где продают неплохие костюмы и боты, где можно сторговаться, а кто может отдать так, задарма, за быстрый набросок. Он знал всех лучших (то есть щедрых) старьевщиков и одевался выгодно в обоих смыслах.

Замечательная история произошла с Давидом Бурлюком. Зазнавшийся Париж был к нему неприветлив. Одноглазый футурист крайне нуждался. Он походил на клошара: весь в заплатах, ботинки перевязаны бечевкой — у них тоже болят зубы. И вот из самых глубин своей нищеты он шлет письмо Анненкову, хлюпает и хнычет о невзгодах, о том, что «трагические времена пришли», что случилось страшное — у ботинка отпала подошва, и выйти из комнаты невозможно. Бурлюк умоляет немедленно зайти к нему, взять «жалкие» 2 франка 50 су и непременно купить «столь же жалкие туфля». Но Бурлюк знает своего друга, юркого Юрку. Он надеется, что тот непременно сторгуется, купит «туфля» за 2 франка, а на оставшиеся 50 су отыщет ему что-то, «в чем можно выйти на улицу».

Это гораздо позже Юрий Павлович будет одевать кинозвезд. В Париже 1910-х он одевал нищих художников. И себя.

ПЕТРОГРАДСКИЙ МОНПАРНО

Поздней осенью 1913 года Анненков вернулся в Петербург и сразу погрузился в работу. Его жизнь похожа на карусель: едкие карикатуры для «Сатирикона», иллюстрации для книг, декорации для театров. Пишет пейзажи, ню, кое-что на библейские темы. Но лучше удаются портреты. Его «Мирон Шерлинг» — безусловный шедевр.

Анненков нарасхват. Он в Союзе молодежи, нежно обжимается с Леночкой Гуро и на дружеской ноге с ее супругом Михаилом Матюшиным. Он в Художественном бюро Надежды Добычиной и на салонах современной русской живописи. Он в артистических кафе и дансингах. Анненков становится известным. Его обожают женщины. В мастерской щебечут стайки прелестных натурщиц. Знакомые дамы льнут к нему в ресторанах и на выставках — умоляют о портретах, пока цена еще не слишком высока. Личная жизнь — калейдоскоп, но все же он делает выбор. Его женой становится Леночка Гальперина. Они знакомятся в 1914-м — ему двадцать пять, ей только семнадцать. Она стройна, гибка, послушна. Она танцует в кабаре. Анненков много пишет ее обнаженную, рассматривая сквозь монокль. Не забывает о любимых вещицах: чулочках, подвязках, панталончиках и кружевных сорочках.

Он сочиняет ей сценические костюмы — в одном она играла вместе с Ольгой Глебовой-Судейкиной пантомимы в «Привале комедиантов». Он много работает над театральными костюмами, в том числе для «Кривого зеркала». Они комичны, гротескны и, конечно же, эротичны.

Истинный монпарно не забывает о современных нарядах. Кажется, что увлечение женщинами растет в нем одновременно с интересом к моде. Он в курсе того, что носят, он сам старается не отстать. Элегантные тенденции Парижа отражены в его дореволюционных работах.

Наверно, самая яркая — рисунок Sunbeam, настоящий модный ребус. «Он» — быстрый абрис: пальто, цилиндр. «Она» — полная, во всех смыслах, противоположность: жирной тушью лоснится манто, роится тень за спиной, сливаясь с жужжащим мехом ее соболей. Детали очаровательны: туфельки с острыми носками и французскими каблучками и грациозная сигаретка на асфальте. За парочкой на стене — печатный обрывок газетной фразы: SUNBEAM. Reproductions represent a quality of highest …

Случайностей у Анненкова не бывает. Мне захотелось узнать, что означает этот Sunbeam, к чему относится и как может быть связан с элегантной парочкой на первом плане. Задача непростая. Известен год — 1917-й. Есть обрывок фразы, которая рекламирует бесспорные достоинства некоего продукта под названием Sunbeam («Солнечный луч»). И, вероятнее всего, этот обрывок происходит из английского журнала или газеты. Анненков — книгочей, журнальный червь. Собирал библиотеку светских изданий, которыми вдохновлялся, и кое-что из них, в том числе пикантные детали «ланжери», умыкал для своих графических экзерсисов.

Реклама из британской газеты The Sphere (февраль 1917 г.), использованная Юрием Анненковым для коллажа Sunbeam

Если расчет верный, то искать рекламу Sunbeam следует в британской периодике. Поиски привели меня в электронный архив прессы. Выбрав год и уточнив поиск по обрывку фразы на рисунке Анненкова, стала перелистывать все подходящие по времени и набору слов издания. И вот — первый успех. В номере журнала The Sphere за 3 февраля 1917 года на рекламной странице опубликован именно тот рекламный блок, который использовал Юрий Павлович, — те же слова, тот же шрифт и размер. Та же реклама встречается в некоторых номерах за 1916 и 1917 годы. Sunbeam — британская автомобильная компания, предлагавшая также моторы и двигатели. Технические достоинства продукции вряд ли интересовали Анненкова. Ему, вероятно, понравилось само название. «Солнечный луч» — нечто романтическое, любовное, метафора чувства, вспыхнувшего между полуневидимкой в цилиндре и растушеванной дамой в мехах, игриво подставляющей пудреную щеку для поцелуя.

Вероятно, и саму сценку Анненков подсмотрел в том же издании. В февральском номере под рекламой Sunbeam помещен блок с пальто-тренчкотами компании Burberry, очень в тот период модными. На рисунке слева британский офицер, справа чуть поодаль — дама в шляпе, манто и черных мехах, полуобернувшись в сторону офицера. Композиция схожа. Во всех других номерах журнала The Sphere опубликованы рекламные блоки с другими изображениями. Получается, свой рисунок он создал, вдохновляясь февральским номером журнала Sphere и рекламой модных тренчкотов.

НЕСБЫВШИЕСЯ ПЛАТЬЯ

Пока Анненков наслаждался жизнью, кутил и работал без устали, в Петрограде началась революция. Сперва — весенний политический хаос, «волынка» — побег солдат с войны, забастовки рабочих, голодные, лающие хвосты очередей. Потом Керенский — бобрик стриженых волос, коричневый френч, бонапартовская рука за бортом и полный по всем фронтам провал летнего наступления. В октябре пришли большевики.

Юркий Анненков сориентировался быстро. Примкнул к большевикам, вернее, к их просвещенной части, художникам, литераторам, искусствоведам, композиторам, поэтам, выразившим солидарность с товарищами политиками и готовность влиться в борьбу за свободное искусство и счастливую жизнь. «От революции мы ждали новых впечатлений», — запишет он позже.

Впечатления были контрастными, и работа тоже. Приходилось бегать по кабинетам, придумывать красочные шествия, орать на скудоумных рабочих, пить и пилить с ними бревна, мерзнуть на митингах и отогреваться лекциями для учащихся художественных мастерских. Учащиеся читали по слогам и стыдливо потели при виде живописных Венер.

По заданию исполнительного комитета рабочих и солдатских депутатов Анненков подготовил массовое зрелище в пользу русских военнопленных, посвященное эпохе Великой французской революции. Он участвовал в выставках, боролся за организацию всероссийского профессионального союза работников искусств. В октябре восемнадцатого он — председатель баснословной «флажной комиссии» в Москве. Его задача — подготовить оформление Красной площади к годовщине революции. Анненков носится из Наркомата имуществ в Моссовет, из Моссовета в кремлевские кладовые, из кладовых в художественные мастерские, оттуда — прямиком на площадь. И так ежедневно десятки раз, без отдыха, без сна. У него в подчинении «десятки портных», в его распоряжении «многие тысячи аршин материи».

Москва должна быть красивой и красной. Ленин покажет народу мощь молодой республики. И не важно, что войска недавно с фронта и одеты кое-как, что красная авиация, которая по сценарию будет слать привет из завоеванного поднебесья, представлена одним фанерным аэропланом, что у Наркомата имуществ нет даже гранита на памятную юбилейную доску (ее слепили из цемента), что в Москве голод, холод, политический хаос.

Трещит телеграф, трещат телефоны, Ленин трещит — шлет приказы во ВЦИК. Москва должна быть красивой и красной. Анненков носится по столице, готовит ей новое революционное платье.

К 7 ноября Красная площадь должна быть готова. Сценарий такой. Столица в празднично-траурном убранстве. Венки, лозунги, плакатная живопись. Трибуны в кумачовых полотнищах. Оркестр возвещает начало парада. Маршируют войска, гудит авиация, затем идут штатские (рабочие, химики, инженеры) и за ними — члены IV съезда. Ленин открывает цементную доску «в память погибших за мир и братство народов» и, поднявшись на трибуну, кричит победную речь.

Почти все так. Почти все сделано. Анненков дико устал, едва держался на ногах — он не спал целых две недели! Так он написал в «Дневниках моих встреч», предаваясь, конечно, милому мемуарному хвастовству. И в них же упомянул об истинно героическом поступке. Несмотря на дефицит материалов, он умыкнул из-под самого носа Наркомата имуществ несколько аршинов кумачовой ткани. Радовался как юнец — будет подруге отличное платье. Но в последний момент (как бывает в хорошо придуманных историях) ему позвонил сам Николай Подвойский, член Реввоенсовета. Диспозиция меняется, срочно нужны дополнительные трибуны для десятка, нет, для сотни членов правительства и других официальных лиц. «Товарищ Анненков, быстрее, полагаемся на вас, не забудем», — и гудки в телефонной трубке.

Делать нечего, Анненков бежит с рабочими и саперами в беспробудную мерзлую ночь — строить тумбы, подмостки. Кумачовой ткани не хватает. Художник скрепя сердце выстеливает перед трибуной и на ступенях тот самый прибереженный красный текстиль. В 9 часов утра, пишет Анненков, «Ленин зашагал по несбывшимся платьям подруги». Живописная картина, кровавый апокалипсис — мода под полусапожками вождя, платья обернулись лужами крови. Кажется, вся история придумана именно для этого красочного мемуарного эффекта, для этой последней впечатляющей фразы.

Ведь не было «десятков портных, шьющих многие тысячи аршин», упомянутых Юрием Павловичем. Да и самих тысяч аршин не было. Подтверждает это переписка между Управлением московскими народными дворцами и наркомом имуществ. Они учитывали каждый метр ткани и канатов. К примеру, 4 октября Управление сообщает Наркомату, что оно может выделить для проведения празднования 5 тысяч аршин красного сукна для украшения Кремля, но «сукно должно быть использовано в полном виде и возвращено в кладовые в полной сохранности». Контроль был жесткий, времена жестокие, положение Анненкова шаткое. Вряд ли бы он, такой осторожный и предупредительный, рисковал карьерой и жизнью ради нескольких аршин материи «для подруги».

Но картина, им нарисованная, зрелищна. Ботинки вождя, топчущие «несбывшиеся платья», — превосходная метафора. Одна из лучших в литературном творчестве Юрия Павловича.

КОСТЮМЕР ПЕТРОГРАДА

«Москва была самой большой ведеттой, которую я одевал», — писал мастер и, конечно, лукавил. Что такое тысячи аршин красного сукна против десяти тысяч петроградских статистов и сцены размером с Дворцовую площадь? Москва была старлеткой, Петроград — настоящей, немного уставшей звездой, требовательной и дорогой. Петроград не прощал ошибок. Юрий Павлович это знал. И пытался не делать ошибок, работая в искусстве площадной пропаганды. Этот вид творчества тогда, в голодное лютое время военного коммунизма, был единственной разрешенной отдушиной. Анненков бессовестно кайфовал — от масштабов, огней и красок, от своего высокого положения и подчиненных ему масс, которых можно было превратить в гайки и винтики подвижного футуристического представления.

Именно таким было массовое шоу «Взятие Зимнего дворца», представленное 7 ноября 1920 года. Главным режиссером назначили Николая Евреинова. Ассистентами были Николай Петров, Александр Кугель, Константин Державин, а также композитор Дмитрий Темкин. Музыку написал Гуго Варлих. Юрия Анненкова выбрали главным художником.

Николай Евреинов не видел революции — в октябре 1917-го он был почти на самой границе Российской империи, на Кавказе, ласковом, безмятежном и спасительном. О событиях знал в пересказах идеологически подкованных участников, а также из газет. И было сложно понять, кто из них врал больше.

Впрочем, Евреинова не интересовала историческая правда. Его интересовала правда ритма. Революция — это ритм: речь вождей, речь орудий, шумное движение масс. Революция — это рожденный ритмом организм. Организм был рожден на Дворцовой.

У арки Главного штаба соорудили «белую» (справа) и «красную» (слева) трибуны — два сообщающихся сосуда, соединенные мостом-веной. Массы статистов — кровь организма, ритмично меняющие политическую окраску и свое положение на сцене. Организм существует, пока идет борьба — политическая (слова, жесты) и военная (стрельба, рукопашная). Евреинов был первым художником, представившим революцию в образе живого агрессивного существа, созданного не горсткой политиков, а ритмом народных масс.

Шоу открывал актер в роли Керенского. Его лай, театральные жесты, оловянный марш-марш по сцене заводил статистов. Народные массы вскипали. «Белая» платформа учащенно двигалась в ритме станков, печатавших ассигнации. «Красная» платформа притихла: трудовые массы уныло наблюдали триумф «капиталистов». Но вот раздаются голоса: «Ленин, Ленин». Оживает «красная» сцена, левый сосуд наполняется жизнью. Вождь пролетариата диктует новый ритм. Под его картавое «тга-та-та» движутся рабочие, усердно работает пулемет, взвивается знамя революции. Трусливые струйки защитников Временного правительства перетекают по мостку на «красную» сцену. «Белая» платформа пустеет, ее статисты в автомобиле мчат во дворец. Заканчивается первый акт.

Акт второй — взятие Зимнего. Еж-грузовик в иголках солдатских штыков приближается к дворцу. Красногвардейцам уныло сопротивляются юнкера и бабы-солдаты. После краткой перестрелки пролетарии врываются в Зимний.

Он уже готов. Он превращен в театр теней. Слепые прожектора (целых 150 штук) хаотично ощупывают фасад. На занавешенных окнах кривляются тени, старый мир бьется с новым, и в этой схватке — будущие гротески Мейерхольда, трагикомедия Эйзенштейна. Непрерывно грохочут орудия «Авроры» (дольше, непоправимо дольше указанного в сценарии времени). И вот победа. Под треск винтовок и рев шрапнелей прожекторы медленно и дружно сходятся на огромном красном полотнище над поверженным Зимним дворцом.

Николай Евреинов убедительно пересказал события, которых, в общем, не было. Его ярким увлекательным рассказом открывается книга о революции в советском искусстве. Как многие издания того времени, она полна ленинских цитат, кабинетных легенд и карикатур на идеологических врагов. Следующий рассказ в этой примечательной книге — «Октябрь» Сергея Эйзенштейна, написанный, впрочем, эзоповым языком.

Судя по воспоминаниям, в постановке задействовали от восьми до десяти тысяч актеров. Юрий Павлович сохранил в своем архиве список личного состава статистов для «белой» платформы: «125 — балетных артистов; 100 — циркачей; 1750 — статистов и студистов; 200 — женщин, желательно студисток; 260 — вторых артистов и 150 — сотрудников; а также Лопухов, Масловская, И. Дворищин и 18 помощников».

На «красной» трибуне актеров было больше, и кроме них — группы статистов у Зимнего дворца, изображавшие юнкеров и женский ударный батальон, а также многочисленные ассистенты и помощники, обеспечивавшие связь режиссерской группы с артистами, артиллерийскими расчетами, крейсером «Авророй».

Каждого из актеров требовалось одеть соответственно роли. Проблем с «красной» платформой не возникло. Рабочая, простая одежда 1920 года почти ничем не отличалась от той, что носили вершители Октября, — те же шинели, пальто, кожаные куртки, кепи и фуражки, кацавейки, платки, валенки, галифе. Гораздо больше времени и нервов Анненков потратил на костюмы артистов «белой» платформы. Здесь должны были заседать заплывшие ленью министры, перекатываться тугими мешками черно-белые капиталисты, отсюда должен был вещать Керенский, призывая юнкеров и женщин ударного батальона дать отпор красным бунтарям. Масса мундиров и старорежимных костюмов.

Обошлись малой кровью — сшили лишь то, что нельзя было найти. В революционном Петрограде можно было найти почти все. На складах и в реквизированных дворцах высились груды рубах, мундиров, полукафтанов, кирас, касок, фраков, цилиндров. Судя по кадрам «Взятия Зимнего дворца», статисты, игравшие министров, надели подлинные мундиры сановников и чинов императорского двора — благородную, чуть потухшую вышивку сложно спутать с бутафорскими росписями. На некоторых артистах хорошо читаются расшитые министерские треуголки с жирными петлицами. «Банкиры-спекулянты» катаются по сцене в черных фраках, пальто и цилиндрах — их подобрали из революционного реквизита, кое-что вытребовали из театров. Одинаковые огромные портфели под мышками сделали специально для шоу.

Со статистами, изображавшими армию, было проще: шинелями, гимнастерками, погонами и папахами были завалены петроградские цейхгаузы. Красные власти берегли их для обмундирования РККА, для нужд театра выдали столько, сколько затребовал Анненков. На старых кадрах постановки видны замечательные детали времени. К примеру, «доброволицы» женского батальона носят шинели с фронтовым шиком — отвернув углы и пристегнув их на пуговицы сзади. Так делали французские солдаты, и эту моду переняли сначала нижние чины русского экспедиционного корпуса во Франции, а затем она распространилась среди частей русской армии на Восточном фронте Первой мировой. Анненков, безусловно, об этом знал.

Или другая деталь: актеры, изображавшие генералов на «белой» платформе, играли в простых военных шинелях с бутафорскими эполетами и орденскими лентами. Но их головы украшали подлинные парадные кивера конца 1900-х годов. Все они оставались в армейских цейхгаузах, когда началась Великая война: полки отправлялись на фронт в полевой форме, парадная была оставлена для будущих торжеств, которые, как известно, не состоялись. В 1918–1920 годах кивера носили части Красной армии (в том числе курсанты) в качестве парадных головных уборов, нисколько не смущаясь их царским происхождением. И потому никого не удивили бутафорские военные в царских киверах.

Анненков отвечал не только за костюмы, но и за революционный реквизит. Он получил броневики, пулеметы, винтовки и разрешение властей использовать «Аврору», которую для этих целей пришвартовали у набережной неподалеку от Зимнего дворца. Накладки, конечно, были. Но шоу удалось. И щедрое красное правительство выделило постановщикам премии. Анненков получил табаку на сто папирос и два килограмма мороженых яблок. А Евреинова, главного режиссера, одарили сверх того лисьей шубой, у которой, вероятно, была столь же богатая старорежимная биография, как и у вещей, участвовавших в шоу.

НАРЯД ДЛЯ ВОЖДЯ «КРАСНОКОЖИХ»

Глаза. Анненков запомнил глаза. Они пугали, резали по живому. Серо-холодные со стальным безжалостным блеском, который множился в острых льдинках пенсне.

Глаза вспыхивали холодным пламенем — искры танцевали, вертелись гранями, дрожали в скользких студеных стеклышках.

В них дрожала сама жизнь, пойманная, осаженная, лесками стянутая в две месмерические горящие точки. Вспышки шрапнелей, всполохи взрывов, острые звоночки стальных окопов, раскаленные позвонки пулеметных очередей. Великая война, Гражданская война, ор революций, дикие пляски цветного террора, жизни, размолотые в бурую хлябь. Острые блики солдатских штыков, свистящие лезвия шашек, рубище прошлого, углами заваленный горизонт, апокалипсис будущего.

Они пугали, завораживали, пронзали, прожигали насквозь. Глаза Троцкого были необычными, чертовски необычными.

Анненков запомнил, зарифмовал их линиями, штрихами, гранями, углами изрубленного горизонта. Правый зрачок рассечен лезвиями, левый ножом врезается в душу. Карандашный портрет Льва Троцкого — талантливая работа. Чертовски талантливая.

Но художника вызвали к Троцкому не за этим.

В 1923 году в Москве готовили выставку к пятилетию Красной армии. Организаторы рыскали по столице и Петрограду, искали портретистов, знающих толк в искусстве пропаганды. Анненков — прекрасная кандидатура. Проверенный мастер, работящий, «почти свой». Ему выдали заказ: нужен масштабный убедительный живописный портрет товарища Троцкого. «Сможете?» — «Непременно. Сию же минуту». И юркий Юрий Павлович мчится в Москву, в штаб председателя Реввоенсовета. Миновав кордоны охраны и отметив про себя молодцеватость часовых, художник оказался в тихом благородном кабинете «красного Бонапарта».

Анненков много слышал о нем, и плохого, и хорошего. Знакомые отмечали его ум, артистичность, хитрость и высокохудожественную жестокость. Говорили между прочим, что он превосходно разбирается в искусстве, любит Пикассо, а Матисса не жалует. Еще говорили, что он невысокий, и потому называли «меньшевиком». Анненков готовился увидеть жестокого карлика-интеллектуала.

Юрий Павлович впрыгнул в кабинет. Навстречу поднялся председатель Реввоенсовета — энергичный, огненный, крепкий, среднего роста, прекрасно сложенный, превосходно одетый. В стеклах его пенсне боязливо затрепетало съеженное отражение художника. Справившись со страхом и трепетом, Анненков присел по команде вождя и стал работать — карандашом, но больше языком. Говорливость расковывала модель и его самого. Он говорил, разбавлял речь шутками. Троцкий позволял себя рассмешить, остроумно отвечал. Об искусстве уже беседовали свободно, без кабинетного официоза.

Лев Давыдович, погрузившись в бурое скриплое кресло, тихо вспоминал о «парижской школе», галереях, бульварах, натурщицах, и маслянистые блики пенсне вторили его мягкой полуулыбке. После была представлена хорошо отрепетированная речь об искусстве и революции, о Давиде, Жерико и Делакруа.

Анненков восторгался умом собеседника, не забывая подбросить пару уголков в почти сформированный образ. Распрощались по-дружески. Юрий Павлович не без удовольствия отметил, что за 20 минут сеанса председатель Реввоенсовета стал ему «личным знакомым».

Это была первая и отнюдь не последняя встреча. Художник регулярно наведывался в ставку «красного Бонапарта» в Архангельское — делать наброски. Сеансы проходили в приятных разговорах с «личным знакомым». Троцкий говорил, Анненков рисовал, потом прощались, потом встречались вновь. В итоге были созданы три карандашных «бюста». Один из них — тот самый, чертовски талантливый. Это были подготовки для масштабного живописного портрета председателя Реввоенсовета. Его Анненков писал уже в Москве.

Как только был подготовлен холст, Троцкий озадачил неожиданным вопросом: в чем он, собственно, будет изображен? Тогда вождь носил особую полуформу — френчи, гимнастерки, галифе, фуражки без опознавательных знаков. Она не была ни военной, ни светской. Этот свой полуплацевый стиль он объяснял ненавистью к «чепухе военщины». Лукавил, конечно. Троцкий был тонким знатоком армейского шика, к военной форме присматривался еще в Великую войну. И после стал форсить в черных и коричневых кожаных комплектах — фуражке, куртке, бриджах, крагах. Долгое время его любимой одеждой оставался плащ-непромокайка из габардина, какие в период Великой войны носили русские офицеры и генералы. Возможно, плащ Троцкого также был английского происхождения.

Юрий Анненков и Лев Троцкий в костюме, придуманном художником специально для будущего портрета.

1923 г. Коллекция Ольги Хорошиловой

Существует красивая легенда о том, что охрану своего легендарного агитационного «Поезда Предреввоенсовета», в котором ездил по фронтам, Лев Давыдович одел с ног до головы в красное кожаное обмундирование — «для тяжеловесной внушительности», как сам утверждал. Окруженный этими рослыми молодцами, вождь «краснокожих» Троцкий в куртке оттенка кровавой революции выступал перед обомлевшими бойцами, рявкал, лаял, тряс кулаками. Производил неизгладимое впечатление. И если есть в XX веке фигура, с которой ведет свой отсчет мода power dressing («силовая одежда»), то это именно Лев Троцкий.

Однако позировать для портрета в военной форме он отказался, сославшись на нелюбовь к «военной чепухе».

Лев Давыдович, конечно, понимал, что военная форма со всеми ее уставными деталями помещает человека в определенное время и место, указывает на звание и пост. Троцкий в гимнастерке с «разговорами», с петличками, нашивками, в галифе и буденовке — это просто нарком по военным делам и председатель Реввоенсовета в обмундировании образца 1922 года. Это функционер, олицетворение Армии и Власти.

Но Троцкий мыслил себя шире. Он был кратен лишь космическим величинам. Армейская форма — прокрустово ложе. К чему она, если Троцкий — лидер мировой революции, вождь вселенского масштаба, демиург. Он вечен!

Анненков отлично понял идею и на глазах демиурга набросал костюм для портрета: непромокаемое пальто с высоким воротником, клапаном и большим карманом посередине груди (такой обычно украшал зимние шинели русских офицеров), кожаные перчатки с крагами, сапоги и фуражка с автомобильными очками. Поверх плаща — перекрещенные ремни амуниции, планшет и кобура. Юрий Павлович обошелся без военной определяющей атрибутики, без петлиц, знаков различия и даже без красной звезды на фуражке.

Затем вместе с кремлевским портным сформировал одобренный костюм. Анненков пишет, что были примерки, то есть пальто все-таки сшили. Остальные элементы, вероятно, подобрали в гардеробе вождя и на складе. Художник сетовал, что костюм получается слишком невоенным. Троцкий, бесспорно этим довольный, говорил о его трагичности (и отмечал про себя его вечность).

Во время примерок Анненков закончил композицию портрета. Троцкий вне формы и вне форм, вне системы жизненных координат. Он сам определяет координаты. Он указывает вектор движения физических масс и масс биологических. Он расчерчивает лезвиями месмерических глаз траекторию будущей жизни. Он попирает старый буржуазный мир карающими сапогами, в его стальных глазах, в стеклах льдистых пенсне зарождается, оживает, лучится новая, железная, сверхскоростная нечеловеческая эпоха.

Титанический образ, гигантское полотно (почти три метра). Все в нем пугающе масштабно, пафосно, грандиозно.

Но Анненков — гностик и смехач, петь гимны не в его стиле. Лезвие вытянутой руки — кульминация композиции, фаллическая непреклонность демиурга, острие его атаки на вселенную — комично переломлено. Указательный палец смотрит вниз, вместо того чтобы протыкать поднебесье. Кисть руки превращена во фронтон буржуазного домика. Деталь убила пафос, вождь сделался карикатурой. Не помогли даже месмерический блеск сапог и всполохи изрубленного на куски мира.

Удивительно, как Троцкий просмотрел, не заметил эту деталь. Но, возможно, ему мешали дрожащие в пенсне блики и всполохи одержанных побед.

Председателю Реввоенсовета портрет понравился. Кроме благодарности, его автор получил от демиурга крепкие модные валенки серо-палевого оттенка на тонкой кожаной подкладке, «с неизносимой подошвой». Заглянув внутрь, Анненков увидел выбитое золотом посвящение: «Нашему любимому Вождю, товарищу Троцкому — рабочие Фетро-треста в Уральске». Таких именных подарков у любимого вождя был целый склад — он премировал ими подчиненных за доблестный самоотверженный труд.

Анненков носил валенки до самого своего отъезда за границу в 1924 году и, уезжая, оставил их в квартире, в шкафу. Оттуда они быстро исчезли, гораздо быстрее графических портретов Троцкого, пропавших из советской прессы и альбомов во второй половине двадцатых. Живописный портрет кисти Анненкова ждала та же участь: он вернулся в Россию с Венецианской биеннале и пропал. Осталось лишь несколько фотографий, сделанных в Италии, а также памятный снимок Анненкова с Троцким в костюме для портрета. С этой карточкой произошла одна забавная история.

Юрий Павлович работал над полотном в Москве, на Пречистенке, в квартире на первом этаже. Вход был со двора, калитка закрывалась ночью на ключ, и у каждого жильца он был. Но художник оставил его по рассеянности в квартире, а дверь захлопнул. Что делать? Первый этаж — совсем невысоко. Форточку, к счастью, не закрыл. Пришлось лезть. Вдруг предупредительное «стой». Чья-то железная рука выдернула незадачливого художника из окна. Милиционеры. Оглядывают подозрительно: «Предъявите, товарищ, документы». Но их нет, ключа от калитки тоже. Быть художнику под арестом. Но, к счастью, он вспомнил, что в бумажнике — снимок с вождем в «портретном» костюме. Вытащил, показал, объяснил все как мог. Милиционеры даже откозыряли из уважения, подкинули обратно на окно и поскрипели прочь.

ФОРМОТВОРЕЦ

Костюм для Троцкого — не единственная форма, придуманная Анненковым. В самом конце 1910-х он свел близкое знакомство с Борисом Каплуном, заведующим административным отделом Петросовета. Это был настоящий романтик революции — хладнокровный и жестокий чиновник, тонкий знаток пыточного искусства, обожатель всяческих занятных аппаратиков. Он находил особую прелесть в эксгумации великокняжеских останков и считал главной своей партийной задачей строительство крематория в Петрограде. Его открыли в 1920-м, он стал первым в Советской республике. Товарищ Каплун, вдохновенный создатель, лично руководил запуском регенеративной печи «Металлург» и торжественно (рисуясь, конечно) сжег первого покойника — красноармейца Малышева 19 лет от роду.

Гурман Каплун придумал особое ночное развлечение. Собрав гостей на своей служебной квартире, полной картин, реквизированной мебели и орудий убийства (для будущего музея криминалистики), он приглашал их на кремацию трупа, специально для этого приготовленного. Гости редко отказывались. Предложение Каплуна стеснительно принимали даже тишайшие балерины — любопытство побеждало страх. И потом они, избежавшие репрессивных советских печей, живописно пересказывали увиденное — как вспыхивал гроб, как он разваливался на части, как вдруг в огне поднималась рука безымянного трупа, как искрились глаза и выливалась синяя магма мозга.

Каплун был милейшим человеком, чувствительным, на редкость образованным. Он искренне любил поэзию и музыку, имел персональную ложу в Мариинском театре, неплохо разбирался в балете, но лучше — в балеринах. Он искренне, от всей души, помогал Блоку, Анненкову, Гумилеву. Щедро делился с ними наркотиками и раздавал заказы, к примеру написать заметку в журнал «Красный милиционер» или прочитать лекцию в Первой общеобразовательной коммуне милиционеров, которую он же и основал.

Каплун заботился об интеллектуальном уровне и нравственном облике блюстителей порядка. Пекся даже об их внешности. Анненков упоминает (правда, всего только раз, во французской книге «Одевая звезд»), что они вместе разработали первую форму для петроградской милиции. Каплун действительно участвовал в проектировании обмундирования и лично контролировал ее ношение — сохранились его донесения 1918 года на имя военного комиссара Северной области. Но форма милиции в тот период утверждалась на более высоком уровне — коллегией НКВД. Каплун и Анненков если и имели какое-то отношение к новому регламенту, то лишь опосредованное.

В эмиграции художник продолжал проектировать форменные наряды — для статистов, первых артистов и даже для знати.

В 1937 году он работал в Италии — готовил костюмы для кинодрамы Федора Оцепа «Княжна Тараканова». Дорогая постановка, роскошные декорации, съемки в Риме и Венеции. И поистине имперские костюмы — платья «по-французски» на широких смешных фижмах, раззолоченные кафтаны первых екатерининских вельмож, ордена в россыпях бриллиантов, колье и диадемы, пудра, мушки, веера. И конечно, сюжет — подкупающий, драматичный, замешанный на политике и любви. В общем, был успех. И была хорошая пресса. На премьере блистали (в тех же романовских, торгсинных украшениях) ведетты и аристократы всех рангов и цветов. Вечер был хмельной и веселый.

Утром Анненкова разбудил телефонный звонок. Это был некий граф Жё. Он просил не отказать в просьбе явиться сегодня же в пять часов в отель «Эксельсиор» на личную встречу с греческим принцем, братом короля эллинов. Отказывать таким чревато. Анненков прибыл в указанное место в обычном рабочем мятом костюме и с помятым лицом. Слегка опоздал — манерничать он умел.

Его приветливо встретил греческий принц Христофор, оказавшийся сыном великой княжны Ольги Константиновны. Впрочем, Анненков (опять мемуарное жеманство) тут же забыл его имя. Поговорили, обменялись любезностями, и принц объяснил, что, пригласив Анненкова, выполняет личное поручение своего родственника Амадея Савойского, герцога Аостского. И тут на улице кто-то громко по-мальчишески свистнул. Это он!

Амадей Савойский, герцог Аостский отлично свистел, так сообщал городу и миру о своем приближении. Прибыл он на встречу, тоже манерничая: не в деловой тройке, а в спортивном костюме, который, в отличие от имени греческого принца, Анненков запомнил с лёта: «Спортивный ансамбль из серой фланели, пиджак небрежно наброшен на одно плечо. Он был бы идеальным Тарзаном, этот прекрасный исполин, вице-король, спортивный и отменно сложенный». И он рассекал по древнему Риму на новеньком спортивном Bugatti. Словом, произвел на Юрия Павловича самое приятное впечатление.

Принц хотел, чтобы Анненков помог ему с костюмом: он собирался принять пост вице-короля Эфиопии и должен был надеть на инаугурацию что-то особенное, торжественное. На вопрос, куда следует нашить неизбежные «фашины», символ фашизма, художник получил ответ: «Поместите их в нижней части мундира — я буду на них сидеть».

Нахохотавшись, принц объяснил, что не любит пышной военщины и всегда путается в форменных нюансах. «Мы захватили Эфиопию силами наших войск, — подытожил Амадей, — но я восстановлю в ней мир красотой вашего костюма».

Уже на следующий день герцог получил проект облачения и вознаградил художника по-королевски — бессрочной итальянской визой, которую, впрочем, аннулировали, как только началась Вторая мировая война.

САПОГ «ПРАВЫЙ», САПОГ «ЛЕВЫЙ»

В работах Юрия Павловича много аксессуаров — от корсетов до туфелек. Но самый важный — это русский кирзовый сапог. Не аксессуар даже, а живой подвижный персонаж, и, между прочим, двуличный. Сапог — ура-патриот, монархист, красный и красивый, с мелодичным поскрипом. И он же — элемент обмундирования, орудие подавления масс. На картине Кустодиева в таких сапогах оголтелый большевик месит хлипкую людскую грязь.

«Адама и Еву» Анненков начал в 1913-м — жирном, дородном, хлебородном, ура-патриотическом году, в самый юбилей 300-летия дома Романовых. На первом плане — русский сапог, базарный жирный весельчак, словно выпрыгнувший из частушки. Пляшет вприсядку в стиле итальянского футуризма, заикается черными гранями. Над сапогом — угластый ярмарочный Адам в золотой косоворотке и домотканых шароварах. Он вытренькивает камаринскую на балалайке. Лицо его не мужичье: острый нос, выразительные глаза, артистическое каре волос, оно прекрасно рифмуется с внешностью Николая Евреинова. Важно, что 1913-й — год знакомства Анненкова с Евреиновым. Важно и то, что режиссер обожал русские частушки, песни, эпос (вероятно, перенял их у своего учителя Николая Римского-Корсакова). В гостях у Анненковых на бис выстукивал камаринскую расписными ложками на собственном лбу. И стал Адамом на полотне Юрия Павловича.

Но сапог, изогнувшийся пружиной в ударе, — это и символ любовного напряжения (обнаженная Ева справа на холсте вкушает запретный плод). И он олицетворяет угрозу: еще мгновение — и декадентских грешников грубо вытолкнут из рая, сапогом в спину. Полотно было закончено в 1918-м. Как раз когда «блудницы и грешники» были изгнаны из России такими же молодцеватыми народными сапогами.

Была и другая картина — «Купальщики», того же, 1918 года. Две хрупкие нежно-розовые фигурки, проникшие одна в другую, углами сцепленные, тихо застыли в персиковой песочной зыби небытия, над изумрудным обморочным морем. Купальщик Адам и купальщица Ева ждут золотого рассвета ар-деко. Но черный русский сапог нацелился прямиком в колено Адаму. Еще секунда — и хрустальная пара рассыплется, персиковый мир перевернется. Не будет золотого рассвета. 1918 год — начало Гражданской войны, начало конца.

И потом были еще сапоги. В «Двенадцати» на вывеске, в тени буржуя, оборотившегося псом-императором: черная обувь — тень истребленного прошлого, белая обувь (сапог и галоша) — лица народных масс. Здоровенными сапогами-утюгами давит бедного неряху кривоногий Мойдодыр. Невозможно не увидеть в этом чумазом мальчонке тех самых чумазых, голодных и злых художников, которые чувствовали на себе тень исполинского сапога, занесшегося над их головами.

Юрий Павлович любил моду и, конечно же, знал, что в это время во Франции мастера тачают свои черные и белые сапожки a la moujik. Именно тогда они шагнули со сцены Шатле и Гранд-опера, из «Русских сезонов» прямиком в haute couture. В 1913 году Поль Пуаре и талантливый обувщик Фаверо сочинили ловкую белую пару со складками у щиколоток и после не раз повторяли этот хит. Народный сапог с полотна «Адам и Ева» можно считать легким кивком в их сторону.

Юрий Павлович в эмиграции тоже тачал сапоги — для костюмных фильмов. «Московские ночи» (1935), «Тарас Бульба» (1936), «Тараканова» (1938), «Ностальгия» (1938), «Отец Сергий» (1945) — только самые главные. Со времен революции сапоги выросли, потяжелели, обрюзгли театральными складками. Анненков предсказуемо превратил их в символ потерянной России, царской, квасной, сафьяновой, нелюбимой им, но хорошо продаваемой в мире.

«ЖИЗНЬ ЕМУ ВКУСНА»

Помнили, как Анненков бегал. Почти все его друзья, дожившие до серебряных мемуаров, писали о нем с отдышкой — пытались схватить за полы, остановить хотя бы в мыслях этого подвижного, кругленького, быстроногого счастливца. Он уворачивался, не давался, его сложно было описывать — звонкие пятки, звонкий хохот и монокль, тоже звонкий.

Ему завидовали. Анненков мог быть счастливым и легким даже в жутком двадцатом году, в умирающем Петрограде, на самом дне выгребной ямы. Но он все же неплохо жил: был принят большевиками, обласкан, вознагражден заказами. Его кормили не только лукавство и услужливость. Его кормили ноги. Он резво бегал, сверкал пятками в партийных кабинетах, студиях, театрах. Пока другие уныло стояли затылок в затылок в очереди за общегражданским (то есть голодным, на убой) пайком, Юрий Павлович пайки ловил.

Утром он трещал о высоком искусстве в промерзших, неосвещенных залах Академии художеств. Был там и теплом, и светом. И получал за просвещение (в обоих смыслах) «ученый» паек. Потом мчал в Общеобразовательную коммуну для милиционеров. И там с миниатюрной сценки грохотал пламенными речами про подлую белую гидру, доблестный труд и торжество коммунизма. И на пальцах весьма убедительно объяснял суть «Сотворения Адама» Микеланджело. Служители порядка гоготали аплодисментами, Анненков летел в бухгалтерию — за жирным «милицейским» пайком.

Юрий Анненков в образе нэпмана на портрете Зинаиды Анненковой.

Опубликован в альбоме «Портреты», 1922 г.

Моряки от «фараонов» не отставали. Они тоже хотели знать про красивое, ведь среди них (как сообщали «фараоны») водились волшебники перевоплощения — опасные ценители женских платьев, матросы-травести. Балтфлот оставался доволен выступлениями товарища Анненкова и награждал «усиленным» пайком.

На выходных художник нежно улюлюкал дистрофичным роженицам о мадоннах и материнстве в живописи. И ему подносили кружку молока и скромный паек «матерей, кормящих грудью».

Вечерами Юрий Павлович, хорошенький, вычищенный, напомаженный, несся в кабаре порезвиться. Обожал «Вольную комедию», театрик на Итальянской, игравший пародии, гротески, вкуснейшие скетчи, которые Анненков даже не смотрел — пил жадными большими глотками. Чуковский тогда подметил его пугающую «плотоядность». И еще запомнил, как неуютной ночью, возвращаясь с танцевального шоу, в самый жуткий, хлесткий ливень Анненков вдруг остановился посреди улицы и стал вытанцовывать перед Чуковским точь-в-точь те самые затейливые па, которыми напился допьяна в театре.

Художник обожал витрины. Мотыльком порхал вокруг съестных лавок. В проголодавшемся монокле подпрыгивали окорока, расплывались в улыбках швейцарские сыры, крутились кренделями колбасы, копчености, языки, бычьи хвосты. «Глядите, это же настоящее скульптурное барокко, Бернини желудков», — бросал Анненков друзьям, продолжая жужжать возле соблазнительно пахнущего живого натюрморта. И точно так же художник порхал над обнаженными моделями, но в этом случае предпочитал не барокко, а утонченную античность. Натурщицы тогда пустили слух, мол, господин Анненков даже спит с моноклем. И, говоря так, краснели, конечно.

Друзья отмечали его маскарадное щегольство прямо-таки вызывающего характера. Кругом все только и делали, что сводили концы с концами, послушно хвостились за государственной подачкой. А Юрий Павлович выворачивался наизнанку, делал невозможное, лишь бы сохранить свой довоенный лоск. Это был его личный тихий протест против революции, против диктата советской власти. Он смог не поддаться, выстоял, остался собой, щеголем «во френче полувоенного образца с моноклем, как бы ввинченным в правый глаз» (Ирина Одоевцева).

Он поражал показным изяществом костюма. Приходил в гости, валился на диван и жадно слушал дружеские байки, не сняв правой перчатки. Любил перстни, запонки, котиковые шапочки, мягкие ботиночки с крагами, в которых было так удобно и легко танцевать. На портрете сестры Зинаиды 1921 года мэтр представил себя эдаким прожженным нэпманом: искристо-белая сорочка, черная бабочка, пиджак в огненную черно-оранжевую полоску, белые фланелевые брюки с манжетами и, конечно же, «лаковые». Ножки по-балетному скрещены, возле них — жирный черно-белый кот, олицетворение НЭПа и, быть может, самого художника. Анненков польстил себе до невозможности. Не было ни этого огненного костюма, ни этих журнальных глянцевых «лаковых». Он весь на портрете — словно бы из несуществующей американской рекламы.

Он тогда уже чувствовал, что пора. Верному другу Корнею Чуковскому нашептал, что собирается в Америку, и тот дал Анненкову два урока английского языка. Художник ликовал — теперь он знал, чего именно требовать от американок: I do not want to kiss black woman, I want to kiss white woman. И это он проделывал много раз в своей другой, эмигрантской жизни. Она началась 11 июля 1924 года.

Как он одевал звезд

В ПАРИЖ!

11 июля 1924 года Анненков получил заграничный паспорт с итальянской въездной визой. Всё. Сделано. Он поставил жирную точку в советском послужном списке. Чувствовал: еще год-два, и поставят точку на нем самом. Может, просто шлепнут, а может, приговорят к долгому мучительному умиранию в запасниках, в спецхране, без возможности выставляться. Это хуже смерти.

Анненков трусил: вдруг на границе не пропустят, завернут, это будет конец. Но кордон пройден. Художник с легким сердцем и тяжелым багажом вещей, архивов, воспоминаний пролетел Литву, Германию, Австрию, чтобы оказаться внутри вкусной, кипящей художественной жизни, в самом чреве Венеции, будто созданной специально для плотоядного Анненкова.

Он не эмигрировал. Официально Юрий Павлович в числе прочих советских мастеров участвовал в 14-й Венецианской биеннале. Его исполинский портрет Троцкого, тот самый, во вневременном костюме, со смешно переломленным указательным пальцем, занял центральное место в советском павильоне. Развернутый влево, на запад, вождь словно бы подталкивал, поторапливал художника, указывая единственно верное направление движения. Портрет позже вернулся на родину. Его автор остался в Европе и никогда больше не приезжал в Россию.

После Венеции — Париж. Все такой же теплый, уютно-пыльный, мещанский, тихо нежился в лучах ленивого солнца, жмурился, лоснился боками. Задастые сдобные молочницы кисти Вермеера приветливо расплывались в улыбках: Bonjour, maître. Шаркал, шелестел лохмотьями букинист из альбома Гаварни в альбом Домье. Продавщица бакалейной снайдеровской лавки, дородная, белая, с упругими тестяными локтями, скрещенными над аппетитной грудью, изъяснялась на базарном арго, она тоже была рада видеть мэтра. Все здесь были упокоенными, упоенными негой Матисса, всегда ласковые, всегда весенне-летние. Здесь не говорили о политике, не ходили с лозунгами, не требовали невозможного и категорически не интересовались голодающими детьми Поволжья. Пеклись о хлебе насущном, ели от пуза и вкусно жили по часовым стрелкам кренделей-циферблатов.

Анненкову здесь было хорошо. На тихой, вечно солнечной улице Буало, где он снял квартирку-студию, жили его друзья, насельники петербургских зим, Николай Евреинов и Алексей Ремизов. С ними было уютно и вполне весело.

Юрий Павлович быстро освоился в Париже, который успел изучить в первую поездку в десятые годы. Он вновь включил свой мотор и бегал без остановки: искал заказы, заключал договоры, обзаводился новыми связями и поддерживал старые, то есть советские. Он рисовал непрерывно — пытался угодить, угадать вкусы публики. На Монпарнасе говорят об абстракции, о Моранди и Дюфи — voila: Анненков пишет натюрморты с тающими контурами, почти Дюфи. Он пишет прозрачно-персиковые бутылочки и дрожащие, застенчиво обнаженные вазочки, почти Моранди. Он везде успевал, его картины и рисунки повсюду — в галереях Бернхайма, Зака, Гиршмана, в Салоне Независимых и Салоне Франка, в десятках мест.

Работал лихорадочно, с особым остервенением, в котором чувствовался не только творческий голод, но и страх перед голодом физиологическим: еще не было твердой почвы под ногами, а кредит доверия, выданный французской публикой, требовалось стремительно обернуть в доход, солидный и постоянный. Был успех: персональная выставка в галерейке Aux Quatre Chemins, в 1930 году — ретроспектива в галерее Bing. Тогда же Пьер Куртьон издал первую монографию об Анненкове.

Плотоядный мэтр не отказывался от плотских удовольствий. Танцевал в кафешантанах, гудел в ночных клубах, купался в море обнаженных моделей, подбадривал творческий пыл, продолжая, однако, пылко любить супругу, Валентину Мотылеву, с которой вступил в официальный брак в 1924 году.

КИНО И КОСТЮМЫ 1930-х

Предчувствие кино. В кубе, собранном из хлипкой фанеры, пахнет свежим деревом и скипидаром. Лоснятся доски нерешенной еще картины, спорят с фаустовым крылом непреклонного кульмана. Работа еще не начата. Краски капают из пузырьков, истаивают в оливковой взвеси нерешенной еще мастерской. У самого потолка трепещет белый квадратик — мотыльком порхает в смуглеющей мути пространства, словно бы кто-то включил кинокамеру и проецирует в густоту кубической сцены немую любовную драму. Квадратик трещит, и лицо оживает: два уголька черных глаз, челка «гарсон», купидоновы губки. Так дебютировала в живописи Анненкова его любимая старлетка — Генриетта Мавью. Он спроецировал ее фотогеничное личико в 1928-й году из прекрасного немого прошлого, из Парижа десятых. Он помнил эту верткую улыбчивую девчушку, ее дешевые духи и дешевые поцелуи в прохладной тени Люксембургского сада.

Эта небольшая симпатичная картина, «Мастерская с портретом Мавью», — сразу о прошлом и будущем. О первых парижских поцелуях, конечно, но еще и о первом киноопыте Анненкова. В 1922 году для постановки «Бунта машин» по пьесе Алексея Толстого, представленного в БДТ, он придумал революционный прием. Протагонист заканчивал реплику, покидал сцену через зрительный зал. И тут же появлялся на киноэкране: перед фасадом БДТ он бежит, прячется в складках петроградской ночи от преследующих его демонов. Демоны разбегаются в стороны, герой вновь всплывает у здания БДТ, проскальзывает внутрь… и в этот момент экран погасал, на сцене возникал тот же молодой человек. Зал взрывался аплодисментами. Публика обожала такие аттракционы. Через 80 лет похожими трюками будут веселить публику видеоартисты Сэм Тейлор-Джонсон и Билл Виола.

В «Мастерской с портретом Мавью» зашифровано и личное предвидение. В 1934 году Анненков впервые примет участие в кинопроекте — не как малосильный ассистент (которым был в «Фаусте» у Мурнау), а в качестве ответственного и очень важного члена команды. Его назначили художником по костюмам фильма «Московские ночи» Алексея Грановского. Трепещущее личико в оливковой мути превратилось в проект прически и грима.

Юрий Анненков. Ателье художника с портретом Генриетты Мавью.

Вторая половина 1920-х гг. Фото из прессы 1960-х гг. Местоположение оригинала неизвестно

Первыми всамделишными кинозвездами, которых одевал Анненков в «Московских ночах», были Аннабелла, Жермена Дермо, Спинелли, Гарри Баур, Роже Карл, а также певец Тино Росси, который убедительно сыграл голосистого неаполитанца. Кино было задумано для успеха — сценарий напичкали модными «русизмами».

1916 год, златоглавая парчовая Москва. Она — бедная девушка из приличной дворянской семьи, он — лубочный купец Брюков, борода лопатой, любит водку, ест селедку, гоняет чай из самовара. Они помолвлены и скоро поженятся. Но сейчас самый разгар Великой войны. Она идет медсестрой в госпиталь, встречает красиво израненного офицера Игнатова и, конечно, влюбляется. Но Игнатов — аферист, немецкий шпион. Его раскрывают, и только толстосум Брюков может помочь офицеру.

Для этой вампуки Анненков создал более 200 костюмных проектов. Не было ничего проще и ничего приятнее. Он все это помнил, отлично все это знал до петелек, пуговичек, стежочков. Купец Брюков — конечно, в серой поддевке, так понятнее французскому зрителю. Но в некоторых сценах он форсит во фраке с белым жилетом-пике. Русские купцы ведь тоже ходили в нарядах от лучших портных, от Лидваля и Тедески. К фраку придумал замечательную деталь: у крахмального воротника висит орден Святого Станислава 3-й степени — пустячок, звонкая ничевочинка, которым в императорское время брезговали даже канцелярские бумагомараки. Но купцы Станиславов очень любили — за золотых орлов на крестах и пеструю бело-красную ленту. Анненков, конечно, это знал.

Гарри Баур в роли купца Брюкова в фильме «Московские ночи», 1934 г.

Коллекция Ольги Хорошиловой

Он также отлично справился с военной формой — хорошо помнил царский регламент. Сцены фильма переполнены гимнастерками и шароварами, полевыми мундирами и летними кителями. Есть несложная офицерская фурнитура, подкупающе правдоподобная (возможно, настоящая). Есть и офицерский шик — капитан Игнатов щеголяет зализанной стрижкой с аккуратным английским пробором, модным в Первую мировую. Анненков позволил себе даже шутку: один из блистательных офицеров в черной черкеске, лысоватый, полноватый, с седой бородкой клинышком — точь-в-точь генерал от кавалерии Баратов, знатная фигура русской белой эмиграции, знакомец художника.

В тридцатые годы Россия по-прежнему в моде. И проворные режиссеры, убежавшие из Страны Советов, пытаются поймать рассеянное внимание публики, заработать, сделать имя. С Алексеем Грановским соперничают Виктор Туржанский и Федор Оцеп, творцы сусального мифа о златоглавой царской России, тонкие ценители пушкинского слога и любители Достоевского. Они заваливают Анненкова заказами. Художник не отказывал никому. Он создал серию костюмов для «Ностальгии» Виктора Туржанского по мотивам пушкинского «Станционного смотрителя», для него же сочинил эскизы к фильму «Ложь Нины Петровны».

Федор Оцеп предложил участвовать в кинопостановке «Княжна Тараканова». Анненков ликовал — не потому, что любил этот пикантный сюжет или питал нежные чувства к несчастной самозванке. Снимать фильм должны были в Венеции! Этот город был ему родным. Венеция беспокоила душевно и творчески, она часто снилась, ее хотелось писать бесконечно, вдохновенно.

И, пока Оцеп ждал оборудование, пока он настраивал камеры и актрис перед ними, Анненков наслаждался Серениссимой, ее неверным солнцем, обманчивым горизонтом, ее вечно уплывающими контурами и повисшими над бездной улыбчивыми масками выразительных фасадов. И потом было кино. Эскизы екатерининских платьев и парчовых кафтанов обретали пышную фактуру, галунный блеск и шанжановый хруст. Пуфы, туфли, веера, мушки, тонны пудры и помады — все было к услугам Анненкова и его ассистентов.

Привычная, немного даже скучная работа — примерка, укладка, проба макияжа, первые выходы в образе. Но как раз в этом таилась проблема. Анни Верне, старлетка, выбранная на роль Елизаветы Таракановой, ничего не понимала в нюансах исторического этикета, такого же сложного, как и мода барокко. Она не умела двигаться в екатерининских платьях, не знала, какие принимать позы, как кланяться, куда, наконец, деть руки. Парадокс: костюмы готовы, но к ним не готова актриса.

Оцеп и Анненков решили пригласить наставницу из «своих», то есть знающих старых русских императорских актрис, помнивших балы и придворные явленья в Зимнем дворце. Выбрали 50-летнюю диву — Екатерину Николаевну Рощину-Инсарову. Она блистала на лучших императорских сценах и подходила на роль наставницы. Четыре месяца Екатерина Николаевна неспешно и величественно учила Анни Верне основам русского придворного этикета — как сидеть, как вставать, как кланяться, что говорить, как соблазнять светских львов и самого царя-батюшку. Старлетка мучилась необычайно. Целых четыре месяца взаперти, в роскошном номере люкс-отеля «Эксельсиор», она по команде многоопытной дрессировщицы выполняла светские трюки. Не видела света белого и даже фиолетовых венецианских ночей. Но, кажется, муки не были напрасны. Верне естественно смотрелась в кадре, легко вертелась в пышных платьях, красиво отдавалась мужчинам и поверила в то, что она — натурально княжна Тараканова. Рощина-Инсарова вбила в старлетку не только законы этикета, но и законы Станиславского.

Оцеп сочувствовал Таракановой даже больше, чем запертой в отеле артистке. Она ему нравилась, он считал ее прекрасной жертвой русских деспотов (от которых пострадал и сам). Княжна в его кино очаровательна, лукава, хохотлива, похотлива. Невозможно не влюбиться. Такого эффекта, однако, режиссер достиг благодаря правильному гриму, предложенному всевидящим Анненковым. У Анни Верне был невысокий лоб, и это Оцепу не нравилось — не отвечало его представлениям о блистательной, лучащейся бриллиантами авантюристке. Анненков предложил сбрить часть волос на лбу, сделать лицо шире, круглее, приятнее, пусть оно лучше отражает свет киноламп. Так и поступили. Мягкая белая пудра скрыла режиссерскую ретушь. Этот фильм сделал Верне звездой.

Другим совместным проектом Анненкова и Оцепа была «Пиковая дама» 1937 года. Художнику поручили редактировать костюмы — именно редактировать, не создавать. История вышла щекотливая. Эскизы к фильму готовил Мстислав Добужинский. Но в последний момент вспылила актриса Мадлен Озере, заявила: все что угодно, только не костюмы «этого, как там его, Добжинского или Добриского, словом, только не его». В это время Добужинский должен был срочно уезжать в Вену и, понимая, что не успевает с костюмами, передал эстафету Анненкову — «недели на две». Передал и умчался, а возмущенная мадемуазель Озере обрушилась на Анненкова. Художник, впрочем, быстро ее унял: новые версии костюмов ее несказанно порадовали и совершенно умиротворили.

Однако Юрий Павлович почти ничего не придумал и не изменил, почти скопировал эскизы Добужинского (он признался в этом в мемуарах), но сделал рисунки более a la mode: удлинил пропорции в стиле тридцатых годов, прибавил журнального лоска, элегантности и, главное, сделал проекты цветными. Это, вероятно, и подкупило рассерженную фурию.

В тридцатые годы кинозрители все еще обильно поглощали русский рафинад. Казаки, Распутин, принцы и нищие, монахи и братья Карамазовы, водка и винтовка, Москва белая и Москва красная — их интересовало категорически все русское. Кларенс Браун превратил Грету Гарбо в Анну Каренину, Эрнст Любич снял ее как большевичку Ниночку. Морис Турнёр сделал ремейк немого фильма «Патриот» об убийстве Павла I. Жак де Баронселли был автором приключенческого кино «Михаил Строгов». Жак Деваль экранизировал пьесу «Товарищ» о русских аристократах в Париже. Французский мэтр Марсель Л’Эрбье посвятил русской теме целую серию кинопроектов. Для его «Огненных ночей» и «Дикой дивизии» костюмы разработал Анненков.

Впрочем, хмельная крестьянская Россия — не единственная национальная тема в пестром кино тридцатых. В моде дикий наркотический Китай, погубленная имперская роскошь и пугающе романтичный стиль серо-стальных республиканцев, точеные китаянки, искушенные в искусстве порока, и хитроглазые продавцы дурмана. Экзотический, опасный Китай нравился зрителям, обеспечивал высокие кассовые сборы. Среди главных кинохитов — триллер «Смерть над Шанхаем» Рольфа Рандольфа, любовная драма «Горький чай генерала Йена» Фрэнка Капры и, конечно, эстетский «Шанхайский экспресс» Джозефа фон Штернберга, дуэль двух кинодив — Марлен Дитрих и Анны Мэй Вонг.

Определенного успеха добился и Георг Вильгельм Пабст, экспрессионист в 1920-е и удачливый коммерсант в 1930-е годы. Смекнув, что тема губительного Китая отлично продается, он смастерил кино «Шанхайская драма», незатейливое, плоское (в сравнении с его ранними острыми шедеврами). Но здесь есть и тайна, и шпионы, и опиум, порок, и, конечно, убийство. И еще русская линия для гарантированного успеха. Главные герои драмы — русские эмигранты. Парадокс в том, что их играют европейцы, а китайского шпиона и заговорщика изображает выходец из России — Валерий Инкижинов. Для этого фильма Юрий Анненков выполнил множество костюмных проектов, с легкостью, ему свойственной, примирив холодный европейский шик с маньчжурскими одеяниями.

Валерий Инкижинов в роли китайского шпиона в фильме «Шанхайская драма», 1938 г.

Коллекция Ольги Хорошиловой

Пабст держал нос по ветру. Конец 1930-х годов — Европа в предчувствии войны. Лающий фюрер уже не кажется смешным. Растет градус шпиономании в обществе и в кино. Лоснящиеся, изящно скроенные разведчики, с квадратными подбородками, вступают в трепетные военно-эротические отношения со стройными блондинками, чьи длинные ресницы равнозначны длине их шпионского ума. Любовь в объятиях политики — хит конца тридцатых.

Пабст это знает. Он снимает драму «Мадемуазель доктор», у которой, впрочем, было второе название, побойчее, — «Салоники, гнездо шпионов». Анна-Мария Лессер, она же Мадемуазель доктор, она же красивая немецкая шпионка, прибывает в Салоники с секретной миссией — выведать военные тайны у французов. Знакомится с подходящей жертвой, молоденьким капитаном, который оказывается не таким глупым. Он тоже шпион.

Хорошее, ровное, крепко сбитое кино с эффектными костюмами, которые Анненков придумал с лету. Но Георг Вильгельм Пабст, известный перфекционист, не оставлял художника в покое и после утверждения проектов. Во время работы над сценой с бакалейщиком (агентом немецкой разведки), которого играл Луи Жуве, режиссер резко остановил съемки: «Всё. Так нельзя. Срочно вызовите Анненкова». Быстроногий Юрий Павлович был тут как тут. «Мне не нравится его костюм. Чего-то не хватает. Чего-то светлого. Нужна короткая куртка. Светлая. Сможете найти? У вас пятнадцать минут».

Актер Луи Жуве в куртке, сшитой из жилета-чепкен и штанин. Фото из фильма «Мадемуазель доктор», 1937 г.

Коллекция Ольги Хорошиловой

Но такой куртки не было. Для съемок Анненков выписал сотню национальных нарядов, восточноевропейских и османских. Но не было ни одной светлой короткой куртки. Была, правда, светло-серая жилетка-чепкен, расшитая черными шнурами. Уже кое-что. Анненков приказал портнихе-ассистенту: «Возьмите этот жилет и вон те светлые брюки. Отрежьте штанины и вшейте в рукава жилета». Грубо, но сделано ровно в пятнадцать минут. Пабст остался доволен. Изобретение Анненкова выдержало крупные планы.

Эта работа сблизила Юрия Павловича с режиссером. Когда они встречались, Пабст торжественно поднимал правую руку, потрясал дородным кулаком: «Рот фронт, товарищ Анненков». Приветствовал по-коминтерновски. Шутил, а может, намекал на красное происхождение мастера.

В середине тридцатых кино и мода всерьез интересовались политикой. Гитлер выводит Австрию на первые полосы газет, в витрины модных универмагов и на кинопленку. 1936 год — федеральный канцлер Шушниг клянется в верности нацизму и этим развязывает руки фюреру, который в 1938-м совершает аншлюс — присоединяет Австрию к германскому рейху. Казалось, Австрия агонизирует.

Предсмертное политическое состояние страны многим тогда напомнило ситуацию конца XIX века, когда империя лишилась законного наследника, кронпринца Рудольфа. Он покончил с собой в самом неуместно-декадентском стиле в живописном замке Майерлинг, в объятиях легкомысленной любовницы баронессы Вечеры. С этого началась черная полоса в истории семьи Габсбургов. Убийство Франца-Фердинанда летом 1914 года предрешило гибель империи. Соглашательство Шушнига, как считали, предрешит гибель Австрийской республики.

Режиссер Анатоль Литвак в 1936 году снял фильм «Майерлинг», посвященный жизни и трагической смерти Рудольфа, зашифровав в нем современную политическую драму, в центре которой была Австрия. Кронпринц — enfant terrible семейки Габсбургов. Пока его отец, император Франц-Иосиф I, комично надувает щеки и делает вид, что в Вене все спокойно, Рудольф протестует. Он дружит со студентами, пишет статьи в либеральные журналы, веселится в кабаках с девками, дебоширит, трется среди простого люда на ярмарках. И наконец, влюбляется в баронессу Марию Вечеру, не простую, конечно, девушку, но и не королевских кровей. Объявляет отцу, что хочет на ней жениться. Получает, понятно, отказ. Погружается в депрессию из-за любви и невозможности делать то, что хочет. Со своей избранницей он уединяется в замке Майерлинг и совершает самоубийство.

Анненков рассчитал все точно. Рудольф и Вечера противостоят помпезному, напыщенному, злому имперскому миру. Противостояние усиливают костюмы. Кронпринц одет подчеркнуто демократично — в серую военную куртку без наград. Он почти арестант в своей семье и своем государстве. Лишь в Майерлинге, вдали от ненавистного витринного мира, позволяет траурное щегольство — твидовый костюм-норфолк, меховую шапку и пальто в венгерском вкусе.

Мария Вечера ему соответствует. Юрий Павлович сочинил для нее, как и для Рудольфа, изящные простые наряды, подчеркивая ими нежную юность баронессы, а вернее, актрисы Даниэль Дарье, 19-летней красавицы, в которую Анненков, конечно, сразу влюбился. Позже он вспоминал, что ради Дарье перекроил образ Вечеры: сузил силуэты платьев, усилил приятную выпуклость бедер, занизил декольте, сделав акцент на юных нежнейших прелестях Дарье, которые так его волновали. Он трепетно прорисовывал детали: воздушные оборки рукавчиков, кружева и газ лифа, бархат и хрусткую тафту драпировок, шелковую каракульчу ее аккуратных «русских» шапочек. В общем, это было особое признание в любви — не словами, но костюмом.

До конца своих дней Анненков помнил робкие «да» и «нет» Даниэль, а также мечтательные «ах» во время примерок. Но эта ни с чем не сравнимая шепотливая мелодия междометий прерывалась иногда писклявыми «ай», когда ассистентки случайно (а может, намеренно) кололи юную красавицу завистливыми иголками.

Костюмы для Даниэль Дарье и других актеров выполнили два русских модельера — Мария Громцева и Варвара Каринская. Если для первой это был дебют в кино, то вторая уже была звездой, в США и Европе ее знали под именем Barbara Karinska. Она работала с Жоржем Баланчиным и Русским балетом в Монте-Карло. В Париже, в своем доме на рю Вашингтон, 32, создавала костюмы для Жана Кокто, Кристиана Берара, Луи Жуве, для живописных маскарадов графини де Мюссей и семейства де Бомон. Каринская с интересом работала над проектами Анненкова — платья статистов блистали, наряды Дарье были равны творениям haute couture.

КОКТО И «НАЦИШИК»

В конце тридцатых Юрий Павлович работал пылко, вдохновенно. Была живопись, все больше абстрактная, лирическая, с нотками красивой меланхолии. Была графика — книжная и нежно-эротическая. Были костюмы и декорации к спектаклям, кино. И конечно, была любовь. В 1942-м он потерял голову от юной блондинки Наташи Беляевой, обеспечил ей ангажемент, придумал ее для киноэкрана, превратив в старлетку Натали Натье. С ней, начинающей поэтессой, он в четыре руки сочинил стихотворный сборник «Нищета». В общем, как всегда: вертелся, трудился, порхал. И не сразу заметил перемены.

Летом 1940 года Францию оккупировали нацисты. Париж трепетал под черно-бело-красными флагами. По элегантным улицам носились вороньи стаи свастик, преследуя раздобревших буржуа. Все, кто мог, уезжали. Многие подались на юг, некоторые вступили в ряды Сопротивления. Анненков остался в Париже, поменяв место жительства лишь потому, что драматично ушел из семьи, чтобы соединиться с Наташей Беляевой.

Любовники выбрали подходящий их романтичному настрою отель «Таран» на бульваре Сен-Жермен. Улыбчивое в любое сезон солнце, шепотливые каштаны, треньканье шарманок и птиц, стук вилок о ресторанный фарфор, быстроногие гарсоны — левый берег Парижа, казалось, тоже пребывал в любовной истоме, не слышал тевтонского карканья и кирзовой поступи молодцов из гестапо.

Новые политические обстоятельства почти никак не повлияли на темп жизни и творчества. Он писал, сочинял, ставил, с наслаждением работал в кино. Один из его самых успешных проектов — костюмы для фильма «Вечное возвращение» 1943 года.

Сценарий написал Жан Кокто. Он, как Анненков, остался в оккупированном Париже и, по меткому замечанию Эрнста Юнгера, «жил в Аду, но устроился в нем вполне комфортно». И работал тоже в полном комфорте.

Кокто любил Вагнера и осторожно восхищался Ницше. Он весьма своевременно, как раз на пике расцвета наци-культуры Парижа, придумал новую версию истории о Тристане и Изольде. На киноэкран ее перенес режиссер Жан Деланнуа.

Действие происходит в некой современной стране, в замке, где живет благородный вдовец Марк, приютивший беспутное семейство своей покойной супруги. К ним приезжает погостить веселый здоровяк Патрис (Жан Маре), племянник Марка, прекрасно сложенный платиновый блондин из золотых снов Кокто. Патрис бывает «в городе», не брезгует тавернами и кабаками. Он знакомится с очаровательной девушкой Натали (Мадлен Солонь) и предлагает ей утешить своего дядюшку Марка, вступив с ним в законный брак, что она и делает. Дальше история развивается согласно средневековому роману: Патрис и Натали по ошибке выпивают волшебный напиток, влюбляются друг в друга без памяти. Марк в бешенстве, Патрис убегает вместе с Натали. В конце — трагическая развязка: любовники красиво умирают.

Патрис в коротком вязаном пуловере и Натали в неоклассическом платье.

Кадр из фильма «Вечное возвращение», 1943 г.

Фильм, конечно, был снят с расчетом на главных и, увы, неизбежных зрителей — германских военных и чиновников, новых парижан. Немецкое в фильме все, от сюжета до платиновых укладок Патриса и Натали. Анненков, талантливый имитатор, быстро перенял германский акцент и одел персонажей в стиле оккупационной моды с элементами готики, столь любимой и понятной для просвещенной немецкой публики. Мать беспутного семейства шуршит по замку в эффектном платье со шлейфом, в этом наряде — отзвуки голливудского шика 1930-х и бургундских причуд XV века. Натали одевается патриотично, то есть в духе Третьего рейха: она в скромных белых блузках, шерстяном пуловере и жакете со шнуровкой и прямоугольным вырезом — почти копия немецкого народного костюма дирндль, который стал формой женщин рейха. В оккупированном Париже в них появлялись на парадах даже коренные француженки и выпрастывали в нацистском приветствии руки. Анненков это видел и передал в фильме.

Он также понимал, что цвет блонд — не просто модный, а политически модный в оккупированной Франции. К тому же его Наташа Беляева была натуральной блондинкой. И моду, и политику, и волосы любовницы он зашифровал в прическе Изольды. Мягко вьющиеся локоны Мадлен Солонь велел окрасить пергидролем, распрямить и подвить на концах. Не прическа, а настоящий рыцарский шлем-барбют, еще одна зашифрованная цитата из готического немецкого Средневековья. Интересно, что после премьеры фильма в Париже появились модницы с точно такими же укладками. Назывались они «а-ля Изольда» и «а-ля Солонь».

Юрий Павлович, конечно, сочинил для актрисы не только пангерманскую прическу и костюмы-дирндль. Он сделал изящный комплимент ее стройной фигуре, предложив для самых важных сцен великолепные платья с древнегреческими драпировками. Античность в то время была популярна, отчасти благодаря режиссеру Лени Рифеншталь и ее эстетской «Олимпии» 1938 года. Но Юрий Павлович, конечно, знал модельера мадам Гре и, бесспорно, видел ее творения — трикотажные платья с невероятными скульптурными складками. Язык Фидия и Скопаса она переводила на язык французской haute couture. Эта стилистическая близость костюмов Анненкова и Гре становится явной в сцене, когда Натали встает у высокого камина, превращаясь в мраморную кариатиду.

Образ Патриса художник решил в современном спортивном стиле. Патрис — высокий блондин с квадратным подбородком, широкими плечами, узкой талией и крепкими лошадиными икрами. Он фатоват, простоват, влюбчив и доверчив как дитя. Он носит короткие трикотажные пуловеры и галифе. И еще носит высокую челку — непослушную, волнистую, волнующую. Ее придумал друг, любовник и патрон Маре — Жан Кокто. И потом гордился этой своей деталью, говоря, что Элвис Пресли с его коком — ну это же пародия, беспардонный плагиат, кошмар. Молодые люди и даже девушки, подражая Патрису, обзавелись галифе с пуловерами, украшенными затейливыми тевтонскими рунами.

Жан Кокто, соавтор Патриса, сам был известным модником. Во время работы над «Вечным возвращением» Анненков присмотрелся к его стилю: вечно элегантный, бутафорно небрежный, вихрастый и расслабленный, в свободных пиджаках и куртках, рукава которых подворачивал. Многие задавались вопросом, почему мэтр так делает. И сами придумывали ответ: ну конечно же, чтобы привлечь внимание к своим красивым рукам, к длинным артистическим пальцам. Но дело было в другом. Кокто, записной денди, знал главное отличие пиджаков магазинных от сшитых на заказ: рукава первых украшали ложные петлицы, петлицы заказных были настоящими. И, чтобы продемонстрировать их дороговизну, Кокто непременно расстегивал пуговицы манжет и подворачивал рукава. Анненков понял этот трюк.

С Максом Офюльсом

«КАРУСЕЛЬ» И ДРУГИЕ УДОВОЛЬСТВИЯ

После Второй мировой всем захотелось красоты — чистой, дорогой, журнальной, сексуальной. В 1945 году закончилась мужская гонка вооружений и началась женская. Война жестоко отредактировала многих ловеласов, красавцев осталось наперечет. За редкими симпатягами началась охота. Женщины стреляли глазами, бомбардировали огненными поцелуями, не забыв ярко накрасить губы «гильзами» (так назывались тюбики помады). Они манили пышными бюстами и пышными бедрами, которые без устали кроил для них волшебник Кристиан Диор.

Женщины, все до одной, хотели быть принцессами. За шесть военных лет они истосковались по ярким цветам, золоту, роскоши. Пока парижские мэтры моды шуршали тафтой, шелестели шелками, кроили цветочные платья на венчиках-кринолинах, режиссеры и сценаристы сочиняли сказки — одна другой краше, одна другой слаще. О королях и принцах, куртизанках и шарлатанках, о временах ушедших и нынешних, таких восхитительных, таких — ах! — сказочных. Блокбастерами были фильмы «Поющие под дождем», «Как выйти замуж за миллионера», «Анастасия», «Война и мир», «В джазе только девушки».

Французский кинематограф не отставал от голливудского. Жан Деланнуа сотворил «Собор Парижской Богоматери». Жан Ренуар в забавных подробностях рассказал историю «Мулен Руж». Кристиан Жак сочинял кинороманы плаща и шпаги, самый модный среди которых — «Фанфан-тюльпан» с Жераром Филипом.

Макс Офюльс тоже был режиссером-сказочником, но с душой меланхоличного романтика. Его сказки были немного грустны и не всегда с хеппи-эндом. Офюльс нашел себя поздно, уже в 1950-х. До этого были необустроенная хаотичная жизнь и раздерганное творчество. В двадцатые — неуверенные поиски себя в веймарском театре и кино. В тридцатые — бегство от нацистов: из Германии во Францию, из Франции в Швейцарию, оттуда — в США. Но и там его приняли нерадостно и проектов не оценили. Лишь в 1950 году в свободной, спокойной и приветливой Франции он нащупал свой стиль. Нашел понятливых финансистов, не стеснявших движение его пластичной авангардной кинокамеры, и этим обеспечил успех своему первому послевоенному фильму «Карусель». Костюмы для него сочинил Анненков.

«Карусель» по одноименной пьесе Артура Шницлера — карикатура на венское общество fin de siècle. Все чтут заповеди, пекутся о нравственности и еженощно изменяют друг другу. Проститутка обслуживает солдат, один из которых потом крутит роман с горничной, юный прощелыга встречается с замужней дамой, а ее благоверный супруг весело проводит время в объятиях актриски… Крутится любовная карусель, крутятся персонажи и мебель в ресторанах, лихо взвинчиваются лестницы особняков, кружатся юбки, шляпки, монокли на круглых венских лицах. И быстро вальсирует легкая камера Офюльса.

Карандаш Анненкова вторил ее темпу. Художник работал стремительно и вдохновенно, пытался передать ощущение ароматного венского шика эпохи цветочного югендстиля. Костюмы, однако, придумал в стиле пятидесятых: короткие мужские пиджаки с широкими плечами, мешковатые брюки, дамские платья и дезабилье рифмуются с диоровским нью-луком.

Юрий Анненков. Проекты костюмов для героев фильма «Карусель».

Иллюстрация из книги «Макс Офюльс» (Париж, 1962)

Следуя принципам Офюльса, Анненков не просто сочинял наряды. В каждый из них он вкладывал характер персонажа. Замечательно решил образы шляп — они выдают происхождение своих хозяев. Служанка носит аккуратную, игривую, ветреную «биби», которую вот-вот унесет ветер. Эмма Брайткопф, замужняя дама из высшего общества, устало изменяет почтенному супругу и носит широкополую шляпу с плюмажем — тяжелую, утомленную, печальную, как она сама. Проститутка, веселящая солдат, вовсе без головного убора.

Юрий Анненков. Проекты костюмов для фильма «Мадам де», 1953 г.

Иллюстрация из книги «Макс Офюльс» (Париж, 1962)

Офюльс так увлекся пороками общества, что следующий фильм «Удовольствие» целиком посвятил этой пикантной живой теме. Режиссер любил Мопассана, ставил его выше Золя и Бальзака. Он любил его за лаконичные и лакомые образы дурнопахнущей парижской жизни, за точность фраз. Писатель легко, без сальностей очерчивал пошлейший мирок буржуа, от души смеялся над пороками, избегал скучнейшего моралите. Офюльс моралите ненавидел.

Для кино выбрал три пикантные истории на тему любви и масок. Каждый из героев по-своему решает в фильме дилемму «быть и казаться».

«Маска» открывает мир «Удовольствий». Черно-белый шелковый денди, худой и выпудренный, скользит по влажно-золотистой парижской улице в сторону блистательного, полного праздничных теней кабаре с призывно горящей надписью «Элизе-Монмартр». Взлетает по лестнице и оказывается во дворце наслаждений — гарсоны, хрустальные горы шампанского, птифуры, ананасы, музыка, смех. И женщины, много атласных, кремовых, вкуснейших женщин, они шуршат платьями и веерами и щедро расточают улыбки, единственное бесплатное здесь удовольствие.

Денди — это фрак, цилиндр, ниточки усов, монокль на ленте. Он пляшет самозабвенно, от всей души, изо всех сил. И падает в обморок. Беднягу уносят, зовут элегантного доктора, тоже знатока по части наслаждений. Тот расстегивает сорочку, срезает манишку, и, о ужас, — на бедняге каучуковая маска, а за ней — лицо старика и серая, зябкая, необустроенная жизнь.

Зарисовка — всего двадцать минут, но сколько статистов, сколько реквизита. Анненков работал без остановки, придумывал один за другим парижские типы, которые помнил по первой своей поездке во Францию. Старый «бо» и «бо» молодой, вихрастый писатель и прилизанная министерская крыса, кругленький буржуа с ватными усами и генерал в отставке с усами а-ля Наполеон III, фермер, кучер, гарсон, бармен, повара, маршаны, жандармы. А еще танцовщицы канкана с ветреными оборками, хрусткими юбками, прыгающей озорной грудью. Всех видел, всех вспомнил.

Сложнее было с маской. Нужно было ввести зрителей в заблуждение, заставить их поверить, что маска — это настоящее лицо. Анненков подготовил проект и отправился к своему приятелю, скульптору Александру Головину. Тот снял мерки с актера Жана Галлана, игравшего роль старика, и сделал гипсовый слепок.

Настал черед Ростислава Добужинского. Сын известного русского художника был превосходным рисовальщиком и декоратором. В Париже после войны вместе с супругой открыл декорационную мастерскую. Он даже создавал маски и бауты для роскошных венецианских маскарадов, ведь послевоенная аристократия обожала дорогие развлечения, гондолы, листон, казино и карнавалы. Добужинский все сделал великолепно: каучук блистал юностью и здоровьем, рот маски улыбался (хотя и беззубо), глаза и уши выглядели как настоящие. Компания Le Pontet подготовила парик, брови, бакенбарды, ресницы и усики. Дантист, нанятый Анненковым, выполнил вставную верхнюю челюсть для улыбчивого денди. Стеклянные глаза и монокль вмяли в каучуковую плоть, и визажист пару раз прошелся по ней кистью. Щеголь был готов. Жан Галлан был неподражаем.

«Заведение Телье» — вторая часть «Удовольствия». Жюлия Телье — хозяйка одноименного притона. У нее много клиентов — и аристократы, и матросы. На несколько дней она закрывает дом и вместе со своими «пташками» улетает к брату, фермеру-простаку, чтобы отпраздновать первое причастие племянницы.

Юрий Павлович дал волю воспоминаниям: он воссоздал всех до одной жриц любви, которых встречал на Монпарнасе в светлые довоенные десятые годы. Но актрисы, конечно, были тоньше, юнее, сексуальнее тех гоготливых пышек, лоснящихся жирным кремом и пошлыми шутками. Анненкову хотелось больше тела. При молчаливом согласии цензурного комитета он раздел «пташек» мадам Телье до приятно возбуждающего дезабилье, соединив моду 1880-х с нью-луком 1950-х и добавив пестрого китча, вечного спутника дам самой древней профессии. В нескольких особенно острых сценах обнажения Юрий Павлович повторил свои эротические рисунки 1920-х годов и процитировал пару «эротизмов», посмотренных у художника Бориса Григорьева, своего большого друга.

Заключительная часть «Удовольствия» должна была стать кульминацией сюжетной и костюмной. Был выбран рассказ «Подруга Поля» о борьбе мужчины и женщины за любовь женщины! в самом зловонном местечке буржуазного Парижа, близ островка Круасси расположилась «Лягушатня» — ресторан и притон одновременно. Здесь все живут физиологией, отправляют самым живописным образом свои насущные потребности: едят, пьют, дерутся, спариваются. Сюда приезжает молодой прощелыга Поль с подружкой, любящей подарки и щедро оплаченное веселье. Она издевается над ним, играет с чувствами, устраивает настоящую пытку — отдается у него на глазах даме, одетой в мужской костюм, чье имя, Полина, является производным от его собственного — Поль. Молодой человек не выдерживает и кончает жизнь самоубийством, прыгнув в зловонное болото.

Эскизы костюмов были уже готовы, в том числе нарядов мужественных дам, столь смачно описанных Мопассаном. Но продюсер фильма остановил съемки. Официальная причина — нет средств, статистов слишком много, декорации слишком сложные. Юрий Павлович указывает другую: продюсер испугался пикантной темы. В итоге «Подружку Поля» заменили «Моделью», скучнейшей симпатичной историей о художнике и натурщице.

В 1953 году выходит новый проект Офюльса — фильм «Мадам де». Сюжет лихо закручен вокруг бриллиантовых сережек в форме сердца. Они переходят из рук в руки: от Мадам де к ювелиру, от него — к даме полусвета, от нее — вновь к ювелиру, и затем попадают в руки итальянского дипломата, влюбленного в Мадам де… в конце ее муж убивает итальянского дипломата на дуэли.

Анненков дал волю любви к деталям, ведь фильм — про изящные мелочи и про мелочность высшего общества. Аристократы блистают вышивкой мундиров и моноклями. Горничная графини застегивает ее боты дивным обувным крючком. В сцене охоты месье демонстрирует кожаный стек с чехлом для подзорной трубы, модную вещицу конца XIX века. Сцену бала, важнейшую в этом фильме, открывает деталь — карне де баль, крохотная книжечка для танцев, в которой итальянский дипломат чиркает свое имя. В этот вечер Графиня де будет танцевать только с ним.

Вечер заканчивается, но вальс продолжается. Сцена бесконечного танца — одна из лучших в картине, это метафора романа итальянца и Графини де. С каждым туром они все ближе, кружатся все быстрее, в темпе вальса меняются наряды, графиня будто разоблачается: исчезают пышные рукава, лифы платья теснее облегают стан, любовник обнимает все крепче, расходятся гости, музыканты зачехляют инструменты, слуги недовольно шаркают по паркету, тушат свечи, но любовники продолжают вальсировать, они в зимней верхней одежде, и нужно уходить, но они не в силах остановиться, расстаться.

В творчестве Анненкова этот бесконечный тур вальса с переменой нарядов был одним из главных успехов. Не только публика, но и крупные кинокритики признали «Мадам де» талантливой работой и в 1955 году номинировали на премию «Оскар» за лучшие костюмы. Правда, у картины были сильнейшие конкуренты, в том числе «Сабрина» с Одри Хепберн. Автор костюмов к этому фильму, известная художница Эдит Хед, обогнала Анненкова и получила золотую статуэтку, шестую в своей звездной карьере. А Юрия Павловича премировали дипломом, который он с гордостью называл призом, введя в фатальное заблуждение своих биографов, которые до сих пор настойчиво именуют художника оскароносцем.

«ЛОЛА МОНТЕС»

Пока американские киноакадемики готовили наградные списки, Офюльс и Анненков начали работать над новым амбициозным, дорогим проектом — «Лола Монтес». К счастью, продюсеры не ограничивали ни в средствах, ни в фантазии, и получилось историческое многофигурное полотно с необычной композицией. Фильм начинался как бы с конца — с грустного финала жизни стареющей куртизанки и танцовщицы Лолы Монтес (Мартина Кароль). Она стоит на арене цирка и рассказывает о своей невероятной жизни, полной роскоши, приключений и любви. Ее историю переводят на язык тела гимнасты, акробаты, силачи и карлики, смутные метафоры тех, кто ее обожал и кто предавал.

Юрий Анненков. Цирк. Проект для фильма «Лола Монтес», 1955 г.

Иллюстрация из книги «Макс Офюльс» (Париж, 1962)

Первый флешбэк — свежая осень, хрустальное небо, холодный изумруд леса, золотая листва и золотой Лист. Он утомлен и своей славой, и этой осенью, и увядающим романом с Лолой Монтес. Сезонную усталость передают октябрьские оттенки костюмов.

Вновь сцена цирка. Под фанфары и посвисты выезжает серебристая колыбель. Лола Монтес вспоминает свое отрочество. Вечные скитания, возвращение из чуждой Индии в чуждую Британию, неприятные объятия старых мужчин — она рассказывает все как есть (и как любит публика, конечно). Костюмы решены в сумрачных оттенках сороковых годов XIX века — черный, темно-зеленый, мундирный серо-синий, а также кружевной белый, цвет надежды Лолы на выгодный брак.

Потом вновь цирк, и вновь флешбэк: теперь Лола Монтес именитая танцовщица, дорогая куртизанка и модная любовница, за тело которой борются политики, банкиры, редакторы, режиссеры. Она выбирает лучшего — Леопольда I, короля Баварского. Король превращает ее в графиню фон Ландсфельд. Это 1847 год. В Баварии неспокойно. В 1848-м вспыхивает революция, Монтес теряет все. Она вновь на большой дороге. Повозки, дешевые отели, бедные молодые любовники, безрадостный брак с офицером. И вот она здесь, на арене, развлекает никчемных американских фермеров. После своего опасного прыжка без страховки из-под самого купола цирка она предлагает фермерам себя потрогать и поцеловать. Цена объявлена, желающие встают в очередь.

Один неприятный момент, связанный у Анненкова с этим фильмом, — капризы Мартины Кароль, игравшей Лолу Монтес. Узнав, кто будет сочинять ей платья, актриса заявила: «Либо Анненков, либо я». Она читала (или, возможно, ей нашептали), что художник в книге «Одевая звезд» плохо о ней отозвался. Кароль встала в позу, чем окончательно убедила Офюльса в правильности выбора: актриса была истинной Лолой Монтес. Отказаться от нее — ошибка. Но Анненков — единственный, кто может быстро и виртуозно сочинять костюмы. Режиссер пытался примирить парочку — не вышло. Анненков не понимал обвинений (надуманных, конечно). Кароль держала позу. Но компромисс нашли: платья Монтес отдали художнику Марселю Эскофье. Остальные 700 костюмов нарисовал Анненков, включая наряды зрителей, роли которых играли бумажные манекены.

Несмотря на звездных актеров, богатые наряды, дорогой реквизит, фильм провалился. Офюльс придумал слишком сложный сюжет — нелогичный, пестрый, вспышками. Такой была жизнь Монтес, но продюсеры не поняли задумки. В итоге они фильм распрямили, раскромсали, сшили заново, и он стал непонятнее. В такой грубой лоскутной версии он потерял смысл и тонкий художественный шарм. Напрасно Офюльс бегал в кинокомпании, умолял, кричал в кабинетах непроходимых дельцов. Никто не желал слушать. Ничто не спасло фильм.

Анненков запомнил Офюльса в засиженном случайном кафе, за столом, со смутным стаканом чего-то крепкого в растерянных пальцах. Мятый пиджак, комичная шляпка на затылке, рассеянная дежурная улыбка и совершенно потухшие глаза. Через год режиссера не стало.

Его последний и, возможно, самый важный проект — фильм о Модильяни. Он должен был стать сложной полуабстрактной картиной, в которой движения камеры вторили бы первобытной пластике живописи. Но проект был погублен. После скоропостижной смерти Офюльса режиссером назначили Жака Беккера, и он снял другое кино — романтичное, черно-белое, легкое, несмотря на трагичный сюжет. От Офюльса осталось лишь краткое упоминание в титрах.

Анненков, однако, из проекта не ушел. Ему было важно донести до зрителя свои личные (хотя и отрывочные, скомканные) воспоминания о Модильяни. Он познакомился с ним шапочно в начале 1910-х, когда жил в Париже. Знал его как скульптора и узнал как художника позже, заочно, в Петербурге. О нем вдохновенно рассказывала Ахматова, его хвалили французские журналы. В двадцатые, перебравшись в Париж, Анненков, конечно, с ним познакомился, но уже посмертно.

Юрий Павлович талантливо передал его картинно неряшливый стиль: вельветовый костюм, свежие утренне-белые сорочки с расслабленным галстуком, фетровая мятая шляпа, усталая осенняя элегантность, утонченное лицо, сигаретка — настоящий монпарно, истинный Модильяни. Жерар Филип прекрасно дополнил этот костюм-воспоминание.

Окружение тоже вышло удачно. Жанна Эбютерн, художница и муза Моди, стройна и элегантна, придумана в стиле парижского Vogue. Беатриса Гастинг из высшего света — бархат, атлас, драгоценные соболя, свистящая линия рю Опера. Молоденькая бонна в полосатом передничке — само очарование, почти дитя. Профессор академии Гран Шомьер задумчив, небрежен, расстегнут и, конечно, гениален. Проекты Анненкова — единственная в своем роде портретная галерея монпарнасских типов, кадры из его неснятых парижских мемуаров.

В пятидесятые годы Юрий Павлович много выступал и писал о значении художника по костюмам. Ему приписывается авторство термина «создатель костюмов для кино» (createur des costumes du cinema). До 1950-х таких называли уничижительно костюмерами. Но Анненков считал их настоящими художниками, истинными творцами. Его доводы убедили, и теперь во французской Ассоциации костюмеров кино и аудиовизуальных искусств существует сложная табель о рангах, высшую позицию в которой занимает звание «создатель костюмов». Ему подчиняются все остальные, чинами пониже: шефы-костюмеры, первые ассистенты, рабочие ателье…

В те годы Анненков сочинил сотни проектов для кинофильмов: «Легенда Фауста» Кармине Галлоне, «Леди Панама» Анри Жансона, «Большая игра» Роберта Сиодмака, «Распутин» и «Кастильоне» Жоржа Комбре, «Две сироты» Джакомо Джентиломо. Но самой важной считал работу, точнее сотворчество, с Офюльсом. Ему Юрий Павлович посвятил проникновенную книгу. Другим же его союзником и соавтором была Мария Громцева, Машенька, как он ее называл, — нежно, по-русски, по-семейному.

«МАДЕМУАЗЕЛЬ МАРИ»

В архиве моей семьи в Париже хранится снимок, совсем небольшой, с фигурно обрезными краями, как было модно в сороковые. На фоне щедрой листвы весеннего парка позируют двое: Юрий Анненков, в шерстяном пожившем пиджаке, фланелевых брюках, с неизменным моноклем в глазу, и его спутница, моя дальняя родственница, Мария Громцева, в неловком костюме, со странным бантом в волосах, в смешных, не по возрасту, носочках и сандалиях. Она заметно стесняется и себя, и того, кто делает памятный снимок.

Юрий Анненков и Мария Громцева.

Париж, конец 1940-х гг. Архив семьи Гофман (Париж)

Мария Васильевна, «мадемуазель Мари», как ее называли французы, хозяйка известнейшего парижского ателье костюмов, была стеснительной и скромной от природы. Не любила публику, почти не давала интервью и редко выходила в свет, хотя высший свет ее обожал. Громцева одевала кинозвезд, как это делал Анненков, ее друг и наставник.

У них было много общего. Оба родились в России и любили Россию искренне, тихо, без слез и накипающей пены у рта. Мария Васильевна родилась в 1901 году в семье священника. Ее дед Виктор Матвеевич Громцев был настоятелем Чудской церкви Череповецкого уезда. Отец Василий Викторович служил священником в 255-м Аварском резервном батальоне, в 1914 году в составе 5-го Кавказского стрелкового полка отправился на войну, на Персидский фронт. Младшая сестра Тамара впоследствии вышла замуж за белого офицера Виктора Гулунова и тоже эмигрировала.

С Анненковым Мария Васильевна познакомилась в Париже в середине тридцатых и быстро с ним подружилась: они обожали театр, кино, искусство, оба прекрасно рисовали и выдумывали наряды. Но если в тридцатые художник уже имел определенное имя, Марию Васильевну почти никто не знал.

Тогда она с сестрой стеснительно предлагала свои дизайнерские проекты театрам и кинокомпаниям. Проекты нравились, сестер хвалили, но серьезной работы не предлагали. Мария и Тамара брались за любой, даже самый мелкий заказ. Эмиграция развила чувство страха перед будущим — нужно обеспечить себя и свои семьи, несмотря ни на что. Семья, впрочем, сложилась только у Тамары. Мария замуж не вышла, вероятно, пожертвовала личной жизнью ради творчества. Ей пришлось смириться с французским немного обидным обращением «мадемуазель Мари», что, впрочем, сближало ее с талантливой современницей — великой Коко, упрямо остававшейся «мадемуазель», несмотря на умопомрачительные любовные романы с великими князьями и спортсменами.

Тамара (слева) и Мария Громцевы.

Петровск-Порт. Конец 1900-х гг. Архив семьи Гофман (Париж). Публикуется впервые

В сестринском дуэте Мария играла главную роль, Тамара ассистировала, помогала с бухгалтерией. А Юрий Павлович помогал связями. В 1935 году он работал над эскизами к фильмам «Тарас Бульба» Алексея Грановского и «Майерлинг» Анатоля Литвака. Было несложно убедить режиссеров, хороших приятелей, заказать костюмы для этих картин в мастерской Громцевой и Гулуновой. Режиссеры дали добро. Сестры позвали дальних родственниц и подруг-эмигранток, умелых рукодельниц, научившихся кроить и шить еще в императорской России. Мало кто из них думал тогда, что домашние девичьи навыки помогут выживать на чужбине. Пестрый и очень дружный дамский коллектив подготовил наряды в самое короткое время. Это был первый крупный заказ и настоящий творческий прорыв.

В конце 1930-х Мария Васильевна вместе с Ольгой Покровской, именитым дизайнером, организовала в Париже мастерскую по изготовлению театральных костюмов и масок. Дело пошло, от клиентов не было отбоя, и всем следовало угодить, всех осчастливить сказочными нарядами. Времени не хватало. Громцева работала на износ, днями и ночами. Понимала: если откажется или сделает плохо, клиенты уйдут. Конкуренция в Париже жесткая, слишком много талантливых русских работало тогда в моде.

В 1940 году Мария Васильевна, как Анненков, осталась в оккупированной нацистами Франции. Театр и киноискусство процветали, зрители валом валили на представления. Немцы, кажется, не особенно интересовались русским происхождением модельера и позволили спокойно работать. Громцева получила предложение от Робера Анселена, нового директора театра Порт-Сен-Мартен, возглавить отдел костюма. Сомневалась — слишком ответственная работа, затратная по времени, ведь еще есть театры, кинокомпании, они ждут заказов. Но как отказать и правильно ли вообще отказывать? Попросила у Анненкова совета. Тот сказал как отрезал: «Машенька, берите непременно! В наших обстоятельствах отказываться глупо». Согласилась, конечно.

До прихода Анселена театр Порт-Сен-Мартен жил прекрасными мифами XIX столетия. Здесь ставили оперы только двух типов — провальные и оглушительно провальные. Публика желала веселья, скабрезных шуток, пестрых платьев, и новый директор превратил театр в драматический. Играли комедии, баловались оперетками, но особенно успешными, кассовыми были драмы плаща и шпаги. Этот жанр Громцева знала, как говорили русские парижане, «на ять». И нежно любила его за остроту, задорный сюжет, за то, что костюмы к таким постановкам — непременно из бархата и парчи, непременно с кружевами, галунами и страусовыми перьями — стоили дорого и позволяли хорошо заработать.

Среди ее самых громких и дорогих проектов — 100 костюмов к драме плаща и шпаги «Цветочница невинных» и 200 костюмов к «Двум сиротам». Они имели успех и хорошую прессу.

Громцева отлично сработалась с Анселеном. Он не давил, не навязывал своего мнения и, главное, не торопил. Со сметой не спорил — Громцева никогда не перебарщивала с цифрами. В начале каждого проекта она изучала сценарий, знакомилась с актерами, обсуждала с постановщиком будущие наряды (форму, цвета, аксессуары) и вскоре представляла Анселену макеты. Затем — контрольная репетиция в костюмах, генеральная репетиция и, наконец, премьера. А после — щедрые режиссерские поцелуи, пышный букет роз и небольшая прибавка к жалованью в качестве благодарности.

Ее успехи в кино и на сцене впечатлили немецкого продюсера кинокомпании «Континенталь». Осыпав тяжелыми тевтонскими комплиментами, он предложил ей восемь тысяч франков ежемесячно (против двух тысяч франков, которые она зарабатывала у Анселена) и, конечно, мировую славу. Ведь победоносная армия Гитлера скоро завоюет все континенты — и это смелое предвидение прекрасно рифмовалось с амбициозным названием самой компании. Громцева отказалась. Как потом говорила, не хотела служить германцам. Осталась в Порт-Сен-Мартен, но Анселен не оценил ее патриотических чувств. С 1943 года заказывал все меньше, в основном костюмчики к пошлейшим водевилям. Терпение лопнуло, она ушла из театра и скрепя сердце приняла предложение «Континенталь». Однако согласилась выполнять заказы «только на расстоянии» и «только через посредников». Решение, как показали события, было мудрое.

Война закончилась. Началась другая эпоха, для Марии Громцевой более счастливая, яркая, обустроенная. Теперь она признана всеми — французами, немцами, британцами, американцами, великий дизайнер костюмов всех великих времен — от златопарчовых византийцев до блистательных венских Габсбургов.

В пятидесятые — шестидесятые годы она нарасхват. Работает с крупнейшими международными кинокомпаниями, шьет костюмы для шумных блокбастеров, среди которых фильмы «Анжелика — маркиза ангелов», «Анжелика и король», «Анжелика и султан». Сотрудничает с Гранд-опера, Фоли-Бержер, исполняет костюмы для балетов маркиза де Куэваса: его «Золушка» и «Спящая красавица» получили поистине королевские выходы.

Но самые важные ее проекты — костюмы по рисункам Юрия Анненкова для восхитительных фильмов Макса Офюльса: «Карусель», «Наслаждение», «Лола Монтес» и «Монпарнас, 19».

«ЗНАМЕНИТАЯ КОЛЛЕКЦИЯ»

Так называли современники богатейшее собрание костюмов Громцевой. Говорили, что Мария Васильевна, эмигрируя, чудесным образом вывезла из Страны Советов десятки тюков, набитых сокровищами: тканями, бальными платьями, купеческими сарафанами, богато расшитыми мундирами, кушаками, эполетами, треуголками. Так это или нет, сказать сложно. Однако мои двоюродные братья, ее внучатые племянники, прекрасно помнили волшебные кокошники, кафтаны, русские рубашки, хранившиеся в ее ателье. Кое-что из сокровищ она даже выдавала им напрокат — на очередной золотой бал золотой молодежи. В пятидесятые — семидесятые годы в Париже один за другим тихо умирали ее друзья, эмигранты первой волны. Их платья, костюмы, мундиры, фуражки переходили в коллекцию Марии Васильевны, к большому сожалению, распылившуюся после ее смерти.

Такая же участь постигла и библиотеку — второй важнейший источник информации об истории костюма. У Громцевой было богатейшее собрание книг и журналов о моде. Юрий Анненков часто забегал к Машеньке, чтобы отыскать в ее фолиантах ответ на какой-нибудь каверзный вопрос: какой тип шоссов носили, к примеру, в 1631 году или сколько карманных клапанов было на рединготе образца 1830 года.

Юрий Павлович разделял с Громцевой любовь к собирательству книг. Он владел замечательной библиотекой. Помимо редких первых изданий, подписанных его друзьями, поэтами, критиками, писателями, здесь были книги и каталоги по истории искусства, мебели, фарфора, архитектуры, скульптуры и, конечно, костюма.

Были в собрании и «эмигранты» — добротные русские журналы об искусстве и моде, вывезенные Анненковым из советской России. Иногда они становились материалом для картин. В 1960-е годы, к примеру, Юрий Павлович сочинил небольшой, аккуратный абстрактный коллаж: белый картон, изящно отточенный тушью, деревянные палочки, барабанящие о несбывшемся русском авангарде, милая кружевная тряпица и рядом с ней — «Журнал для хозяек», — слова, срезанные с обложки русского дореволюционного издания. Вероятно, оттуда же родом фигурка дамочки в платье сезона 1917 года, наклеенная слева. Этот коллаж — светлое, с толикой поэтической грусти воспоминание о Петрограде, революции, искусстве, а также о толпах, смраде, пошлом мещанстве, которое Анненков обожал не меньше абстракции.

Для своей обширной библиотеки Юрий Павлович придумал экслибрис. Черный стол, этакий неуклюжий буржуа, комично валится на каток перспективы: книжка в одну сторону, сигаретка в другую. Соскальзывает со столешницы изгрызенная мышью газета — едкая самокритика на литературные успехи Бориса Тимирязева. Справа от буржуа левитирует черная туфелька, и под самым ее носочком — имя автора забавного экслибриса. Даже в этой грациозной ничевочинке Анненков верен себе: шутит, смакует мещанство и думает об изящно обутом женском поле, перед которым готов расстилаться буквами и междометиями.

В «ПЕЩЕРЕ АЛИ-БАБЫ»

Юрий Павлович обожал веселые семейные щедрые вечера в доме 14 на улице Антуана Руше. Туда, в тихий дачный парижский район Отёй, мадемуазель Мари перенесла свое ателье — на обжитой улице Лафит места уже не хватало. В одном из помещений новой квартиры Громцева устроила творческую лабораторию, вместе с ассистентками, русскими и француженками, выполняла костюмы. В другой части организовала хранилище, которое называли «пещерой Али-Бабы». Там покоились настоящие сокровища — сотни нарядов, блесткие парчовые платья эпохи «короля-солнца», ферязи времен царя Алексея Михайловича, дивные куртки и плащи испанских Габсбургов, расшитые жемчугами и галунами кафтаны во вкусе Людовика XVI, строгие мундиры русской гвардии, треуголки д’Артаньяна, платья-шмиз Марии-Антуанетты, а еще звонкие доспехи, которые притягивали детей. И тысячи, тысячи красивейших мелочей — перевязей, аксельбантов, плюмажей, шпаг, шпор. История костюма во плоти, всех времен и народов.

В «пещеру Али-Бабы» часто наведывались гости, и какие! Весь цвет русской эмиграции: балетмейстеры Серж Лифарь, Леонид Мясин, Борис Кохно, изящный, миниатюрный, вечно напомаженный график Эрте, художники Лев Зак, Жорж Вакевич. Юрий Анненков приходил непременно с каким-нибудь приятным подарком: портретом, модным наброском или симпатичной карикатурой.

Громцева щедро, по-русски (с пирогами и неизбежной ледяной водкой) принимала Питера Устинова, Брижит Бардо, Симону Синьоре, Макса Офюльса — всех не перечесть. Жан Маре, красавец актер и режиссер, заказал ей костюмы по собственным проектам для своей постановки «Ученик дьявола». Он был доволен работой мадемуазель Мари, и ею самой, и ее пышными русскими угощениями, и, говорят, даже пел с ней русские песни.

Завсегдатаем «пещеры» был прославленный модельер Ив Сен-Лоран, тоже известный любитель русской культуры и водки. Громцева выполняла для него костюмы к «Сирано де Бержераку» в постановке Ролана Пети, а вместе с Варварой Каринской подготовила костюмы для «Гибели розы». Кутюрье обожал Россию, но посвящал ей не только коллекции. Четырех своих французских бульдогов он называл «в честь русских крестьян» — Мюжик.

На улице Руше, 14, по-дружески, запросто принимали Майю Плисецкую. Семейная легенда гласит, что впервые балерина посетила «пещеру» в 1961 году, когда гастролировала в Париже. Прима заказала у Марии Васильевны пачку. В Советском Союзе их шили в лучших царских традициях из жесткого, древнего как мир тарлатана. На Западе балерины выступали в податливых и элегантных «тютю» из тюля, и лучшим считался английский. Именно из английского тюля Громцева сшила Плисецкой балетную юбку. Судя по воспоминаниям костюмеров, когда Майя Михайловна вернулась в Москву, ее пачка произвела настоящий фурор в Большом театре: балерины, гримерши, портнихи — все просили Плисецкую предъявить им волшебную капиталистическую «тютю».

Андрей Гофман в костюме из ателье Марии Громцевой. 1960-е гг.

Париж. Коллекция Ольги Хорошиловой

Владимир Гофман в костюмах из ателье Марии Громцевой. 1960-е гг.

Париж. Коллекция Ольги Хорошиловой

МЭТР ДЛЯ ДВОИХ

Громцева и Анненков никогда не отказывали соотечественникам. Сколько бы ни было заказов, художник ловил минутку, чтобы набросать сценографии для балетов Гржебиной, нарисовать билеты и программки для «Вечеров балета» своего большого друга Сержа Лифаря, начертить грамоты для частной Русской консерватории имени Сергея Рахманинова. Мария Васильевна тоже охотно помогала эмигрантским антрепризам и любительским театрикам. В 1966 году к ней обратился близкий друг, сценограф Андрей Барсак — попросил о костюмах для новой постановки «Трех сестер» в театре Эберто. Она выкроила время и скроила наряды. В платьях Марии Громцевой играла в чеховских «Сестрах» Марина Влади.

Она не отказывала своим навязчивым внучатым племянникам, когда те просили сочинить что-нибудь для предстоящего маскарада. В ее роскошных расшитых кафтанах времен Людовика XV они блистали на богемных вечеринках. В девяностые годы в их семье еще хранился роскошный тюрбан, созданный Громцевой по мотивам «Шахерезады» Льва Бакста. Он был лучшим украшением рождественских вечеров, на которых иногда вспоминали мадемуазель Мари и сокровища из «пещеры Али-Бабы».

Анненков и Громцева вместе сочиняли костюмы для забавных спектаклей Русского студенческого христианского движения (РСХД). Особенно памятной была чеховская пьеса «Иванов» 1963 года в постановке Владимира Субботина (бывшего актера, державшего в Париже фотографическое ателье). Анненков разработал сценографию и вместе с Марией Васильевной подобрал подходящие костюмы. В них запечатлены на фотографии оба моих кузена, а слева их мэтр, как всегда, элегантный и подтянутый Юрий Анненков.

Он действительно был их мэтром, их учителем. Художник не любил преподавать, считал, что это не его, что не умеет доходчиво объяснять, к тому же терпеть не мог студиозов. Но Анненков дружил с Машенькой Громцевой и Ростиком Гофманом. У Ростика были сыновья, Андрей и Владимир, симпатичные, хорошо воспитанные, проявлявшие определенные способности к рисованию. И вот, когда они поступили в Школу изящных искусств, отец попросил Юрия Павловича стать их учителем. Знал, что он побурчит, поворчит и не откажет. Так Анненков стал мэтром.

Вместо тусклых уроков анатомии и скучнейших копирований античных слепков он придумал особенные увлекательные уроки, которые кузены запомнили на всю жизнь. Это были уроки познания — искусства и красивого женского тела, между которыми Анненков всегда ставил знак равенства.

Субботним утром мэтр встретил неуверенных стеснительных юношей у входа в свою мастерскую (улица Кампань-Премьер, 31) и провел в зал «для штудий». В центре на возвышении нежилась нагая, сквозящая молодым солнцем незнакомка. «Натурщица из Академии», — представил ее Юрий Павлович.

И вот он стал объяснять основы основ, красоту во плоти, ожившую хрисоэлефантинную наготу Кановы, Гудона, нет, пожалуй, Праксителя, да что там, самого Фидия! Тонкая шея, хрупкие предплечья, а бедра приятно округлые, звонкие, дивные бедра, кожа — нежнейшая, полупрозрачная, тонкая. Потрогайте, вы должны дотронуться — это мрамор, это Каррара, совершенство Натуры, само божество!

Он говорил и все быстрее кружился жужжащим юрким шмелем над присмиревшей натурщицей, не понимавшей странных русских слов, но понимавшей, что производит эффект. Модель лежала. Мэтр кружил, жужжал, остро блестел моноклем, и ученики, стыдясь и краснея, постигали суть возбужденных слов мэтра, познавали телесную красоту и через нее высокое искусство пластики и любви.

Они запомнили его таким — быстрым, проворным, порхающим, тонким, чувствительным, необычайно отзывчивым на утреннюю, сквозящую женскую наготу. Всегда элегантным, всегда в изящном костюме. С моноклем в глазу, сквозь который он подглядывал за жизнью, высматривал ее детали, оценивал ведетт в сочиненных им костюмах. Но раздевать ведетт ему нравилось больше.

МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ: ПРИМА АССОЛЮТА МОДЫ

Майя Плисецкая

Марианна Меликсетян / Фотобанк Лори © Фотопортрет, 2006 год

Первые воспоминания. Звонкое, лучистое белое лето. Все говорят: «Дача». И по-особенному, шумно, всей грудью, вдыхают эту дачу — свежие, душистые, колкие запахи — осока, крапива, ромашка, иван-чай, медуница. Взрослые, похожие на белых льняных гусениц, тихо расползлись по лугу и сочно рвут дачные пахучие шорохи. Напитываются ими, набухают от удовольствия.

Утро лениво, оно проспало. Часов, наверное, одиннадцать. Холодная, влажная, скользкая земля. Жемчуг росы липнет к ногам, к подошвам белых пробковых сандаликов. В траве они похожи на колокольцы. Или на подснежники.

Гусеницы тонут в зелени.

Чистый хрустальный шепот речки. Дачной речки — так ближе по звучанию. Ни души. Шуршит прохладный лесной изумруд, глядит, вздыхая, на заспанное свое отражение. Прозрачная трель полощется сквозь любопытные детские пальцы — пять линий с нотными ключами, почти мелодия. Очень хочется купаться, ходить по речке, но «гусеницы» не велят. Можно лишь сидеть у воды, уныло полоскать руки. Но ведь никто не запретил…

Вспышка памяти. Дивная старинная открытка, выпавшая из книжки. Смутно-голубая река, у пунктирного берега катаются разноцветные шарики — дети. Пускают белые кораблики: один послушно взял курс на почтовый штемпель, второй только спущен на воду. Красота. Как же хочется, чтобы непременно было так: кораблики, белые паруса, река.

…Ведь никто не запретил придумывать из обуви кораблики. Белые пробковые сандалики волевым решением превращены во фрегаты. Сняты с ножек — спущены со стапелей, прямиком на воду, холодную, стремительную, звучную. Толчок. И понеслись. Весело обгоняют, поддакивают друг другу, стукаются носами и кормой. Волны играют ими, крутят, подбрасывают, мягко ловят, кружат в задорном фуэте, словно в танце. И, хохоча, уносят прочь. Растревоженная ветром листва прошумела на прощание овациями.

Потом, конечно, были упреки: «Майя, как ты могла! Где нам достать вторую пару? Сейчас трудное время». Скука, проза советской жизни.

Тайное детское волшебство было ее первым ярким воспоминанием. Первым хореографическим представлением. Туфельки-кораблики, туфельки-пуанты, и река — сильный, властный танцовщик. Зеленый шум аплодисментов — кода спектакля, занавес.

В этом сказочном случайном дивертисменте — ее будущее: музыка, учащенный ритм творчества, сцена, овации, балет и мода. Майя Плисецкая, икона стиля и прима-ассолюта, появилась тогда, в 1929-м, на даче, на берегу речки, унесшей ее туфельки в вечность.

Техника и свобода

Ролан Пети, умевший коротко в танце раскрыть суть жизни, однажды заметил: «Майя обладала удивительной техникой и удивительной свободой». Очень точные слова.

В 1950-е она впервые гастролировала за рубежом. Западные критики хвалили: «Госпожа Плисецкая виртуозна, легка, божественна!» Многие отметили ее волшебную элевацию — высокие прыжки с непременным баллоном, замиранием на долю секунды в воздухе. И было, конечно, лестно, когда его сравнивали с гран жете Нижинского.

Советская пресса оценила ее элевацию еще раньше — в марте 1948-го, когда Майя остро, будто на ножах, танцевала Зарему в «Бахчисарайском фонтане». До Плисецкой это была пыльная, ничем не примечательная хореодрама времен очаковских и покоренья Крыма, то есть эпохи хана Гирея, протагониста спектакля. Своей невероятной техникой, пластикой и психологизмом танцовщица превратила милый ориент-балет в кровавую любовную драму.

Зарема страдала от страсти к хану и ревности к княжне Марии, которую крымский правитель нежно любил. Неистовствовала, изгибалась, корчилась в любовных муках. И волшебно левитировала над замершими зрителями. Потом, объясняя этот свой трюк, Майя отшучивалась: «Пришлось несколько задержаться в воздухе — дирижер взял слишком медленный темп». Ее огненные неистовые баллоны много позже вошли в учебники. Тогда, в 1948-м, так могла только Плисецкая, изобретательная и техничная от природы.

Она не танцевала — рисовала телом. Оно было совершенным произведением искусства — взмах кисти Дега, экспрессивный изгиб Родена, холодная стать Чипаруса. Выразительное и податливое, тело Плисецкой было созвучно образам, которые воплощало на сцене. Его называли гениальным, умным, волшебным. Хореограф Михаил Лавровский выразился сложнее: «По своей танцевальной одаренности тело Майи Плисецкой представляет собой явление редкое».

И еще руки. Стройные, сверхгибкие, послушные. Полутона эмоций. Каждым своим движением, каждым мускулом, изгибом чувствительных пальцев они расцвечивали то, что тело рисовало.

Артистический прорыв случился в «Раймонде». Майе было всего девятнадцать. Но у нее был дар и хорошие наставники: хореограф Елизавета Гердт и артист Рубен Симонов. Они выучили, вылепили, раскрыли талант, помогли не бояться свободы в танце. Она исполняла Раймонду по-особенному — экспрессивно, объемно, чувственно. Раймонду влюбленную, юную, наивную девчушку и одновременно — величественную, гордую провансальскую графиню.

Свободолюбие — еще один ее природный дар. Она перечила родителям. Огрызалась на воспитателей в ненавистном детском саду, похожем на хорошо обустроенный лагерь, в котором, по ее словам, малышей делали верными ленинцами. В садике она, понятно, не задержалась. Позже как бы в шутку говорила, что родители отдали ее в балет из-за несносного характера: думали, застращают, сделают послушной. А получилось наоборот — только закалили характер, развили волю.

Она не выносила самого духа советского коллективизма. В сороковые, когда ее только приняли в Большой театр, злостно нарушала правила. Сказавшись больной, пропускала революционные праздники. По той же причине не посещала политчасы или картинно засыпала, пока партработник гундел о сложной политической обстановке в мире.

Ее обвиняли в «отлынивании от диалектической учебы». В партийную ячейку Большого сыпались доносы: «Плисецкая прогуливает, пренебрегает, нет у нее комсомольского задора». И быть бы ей навечно в черном списке антисоветчиков, если бы не другой ее дар — терпеливость.

Она терпела. Несмотря на пылкий характер, пыталась быть осторожной, держала себя в ежовых рукавицах. Не говорила лишнего, не реагировала на обиды, хоть и помнила каждую. И терпеливо, шаг за шагом, тур за туром, совершенствовала — пластику, тело, ум, выдержку. Свободолюбие и терпение, такое редкое сочетание, закалили характер, помогли выжить в Советской стране и советском балете (что было даже сложнее).

Плисецкая умела быть свободной в тягостные позднесталинские годы, во время послевоенных чисток, в сложную эпоху хрущевского «закручивания гаек», в Большом театре при жестком и властном Григоровиче. Она оставалась свободной и дерзко смелой, несмотря на постоянную слежку «искусствоведов в штатском» и неискоренимую, убийственную балетную зависть, мешавшую работать, отравлявшую жизнь.

Народная артистка РСФСР Майя Плисецкая.

Открытка. 1950-е гг. Коллекция Ольги Хорошиловой

В «оттепельной» Москве долго помнили ее «протесты против системы», три ее «Лебединых», сыгранных одно за другим осенью 1956-го, сыгранных назло, в лицо КГБ, не отпускавшему за границу, не разрешившему гастролировать в Лондоне. Это была ее месть и ее сверхтриумф. Она танцевала неистово, фуриозно, зло, великолепно. Публика бесновалась: аплодисменты захлопывали оркестр, захлопывали белых от страха капельдинеров, тщетно призывавших к тишине, глушили сотрудников в штатском, рявкавших «молчать!». Зрители не унимались, не отпускали — бешеные овации были их личной немой демонстрацией в поддержку невыездной балерины. После этого бунта рук администрация Большого, как говорят, вывесила объявление: «Запрещается прерывать действие аплодисментами».

Плисецкая была свободолюбивой в творчестве. Свободолюбие развило в ней артистичность и особое тактильное ощущение персонажей — буквально кожей, подушечками пальцев, кончиками пуантов. Она их чувствовала и понимала, как сыграть. В шестом-седьмом классах балетной школы станцевала Пахиту, придуманную Мариусом Петипа когда-то очень давно, в серебристо-имперское уютное время. Его Пахита была куклой из табакерки, ее же — острой, живой, объемной, невероятно прыгучей, свободолюбивой. Другой ранний удачный опыт — нимфа в хореографическом этюде «Экспромт» Леонида Якобсона. Это был действительно практически экспромт.

Во второй половине сороковых Плисецкая, недавно принятая в труппу Большого, незаметно, легонько меняла рисунок классических партий. Придумывала новые вращения, усложняла вариации. В третьем акте «Лебединого озера», ее первом настоящем триумфе 1947 года, вместо положенных двух станцевала четыре пируэта. И с каждым новым выступлением Одетта-Одиллия менялась. Балерина неспешно, год за годом раскрывала характер, усложняла оттенки, совершенствовала выразительные средства танцевального языка.

Говорили, что она всерьез изучала строение и кинематику лебединого крыла, чтобы лучше понять, изобразить Одетту. Научила руки сильно выгибаться во взмахе, мелко трепетать, лепетать на ветру. И они необычайно плавно, волнообразно переливались в финале, когда уходила Одетта. Критики поймали идею: «Руки переходят в движение волн, по которым уплывает лебедь». Это был один из первых авторских трюков Майи. Другой — превращение лирического «Лебединого озера» в настоящую любовную драму.

Свободолюбие и невероятная техничность помогли ей реформировать классические партии. Ее большие экспрессивные жете и баллоны в «Дон-Кихоте» настолько впечатлили исполнительниц, что им начали подражать, и позже эти прыжки вошли в арсенал советских танцовщиц.

Балерина не любила общих мест и расхожего мнения. В 1950-е, к примеру, говорили: «Плисецкая — холодная». И прочили ей хрустальную карьеру снежной королевы адажио. А она, величественно и нежно станцевав умирающего лебедя, истово, против всех правил, жарила аллегро. Ее Мирта в «Жизели» — фурия. Лауренсия в одноименном балете — пламенная революционерка. Ее шкодливая Царь-девица потешалась над простофилей-царьком и заигрывала с Иваном в «Коньке-Горбунке».

Китри в «Дон-Кихоте» была кремнем. «Вы устроили на сцене пожар» — так сказал ей Руди Нуреев много позже, вспоминая это ее острое, зажигательное выступление в марте 1950-го. Ему было тогда всего одиннадцать. Он тихонько следил за Китри-Плисецкой из зрительного зала, напитывался ею, запоминал трюки и робко, по-детски плакал, то ли от красоты, то ли от ревности к сцене…

Когда ее спрашивали, что больше нравится танцевать, Плисецкая бросала: «Кармен». Она вся в этом ответе. Кармен — острая, резкая, своевольная, упрямая, жестокая, дерзкая, огненная, сексуальная. Неслучайно она так рассердила Фурцеву.

Поставленная кубинским хореографом Альберто Алонсо в 1967 году, году «Кармен» была первым авангардным опытом примы. После премьеры товарищ министр, застегнутая на все пуговицы, запертая за решетку своего полосатого стального костюма, обвинила постановку в откровенном эротизме, порочащем советский балет. Лучшего комплимента игре и танцу Плисецкой не придумать. Спектакль пришлось отредактировать, но даже в таком оскопленном виде он продолжал возмущать партийцев.

Времена, однако, менялись, партийцы тоже. После того как товарищ Косыгин посмотрел «Кармен-сюиту» и выразился в том смысле, что «постановка вполне неплохая», критики поубавилось. В 1970-е году Плисецкая и Щедрин смогли показать на сцене Большого ее оригинальную полнокровную версию.

Успех вдохновил на другие эксперименты, на «копродукцию». Этот термин вошел в культурный словарь Советской России благодаря Плисецкой. «Копродукция» — блистательные совместные проекты Майи Михайловны с революционерами авторского балета. Она вдохновила Ролана Пети на его бессмертную «Гибель розы» и танцевала эту миниатюру восхитительно. Она горела в «Болеро» и телом рассказывала историю любви Айседоры Дункан, сочиненную Бежаром. Она танцевала его эротичную «Леду» с царственным Хорхе Донном и перевоплощалась в черно-белого паука-травести в «Курозуке».

Свободолюбие и жажда нового подготовили метаморфозу: Плисецкая-балерина стала Плисецкой-хореографом, автором балетов «Анна Каренина», «Чайка», «Дама с собачкой».

Ее «копродукция» — сотворчество не только с балетмейстерами, но и с миром моды. Плисецкая отважилась пригласить французского кутюрье Пьера Кардена к работе над постановками. Она дружила с Ивом Сен-Лораном и выступала в его костюмах. Она стала музой прославленных зарубежных фотографов Ричарда Аведона и Сесила Битона. Ею восхищалась даже скупая на комплименты Диана Вриланд, редактор американского журнала Vogue. Майя Плисецкая стала подлинной иконой стиля в российском балете второй половины ХХ века.

Чувство стиля

У Плисецкой оно было врожденным, но проявилось не сразу, не в детстве. Ее детство было, как у многих, коммунально-уплотненным, бедным, беглым. Все пытались убежать от нищеты, кое-как извернуться. Хорошую одежду не покупали — ее доставали с большим трудом, через знакомых, и было ее мало. Носили что придется. Плисецкая запомнила, как горевала мать, узнав, что она пустила новенькие белые сандалики вниз по реке, — она с таким трудом их достала. И еще запомнила ее слова: «Тяжелые, тяжелые времена». Все тогда так говорили, качали головами, пытались выживать под мажорные, душераздирающие звуки светлого будущего, лившиеся из радиоприемников. Родители в него почти не верили. Не видели пламенеющего горизонта. За поворотом истории ждали гнетущие бедность и страх.

Впрочем, страхи маленькой Майи были иными — вещественными. Одежду в семье берегли. Когда толстые пальто и шубы отправляли на зимнюю спячку в кладовку, их сдобно обсыпали нафталином, говорили: «Чтобы не съела моль». Осенью няня Варя и мама вытаскивали вещи из коробов и причитали: «Опять моль поела. Ничто ее не берет. Эта моль ест все!»

Моль ест все. Ужасная, огромная, злая, со страшной пастью и цепкими клешнями, пахнущая лекарствами, горькой осенью, нафталином. Она ест все. Это значит, думала трехлетняя Майя, моль ест и детей. И ее тоже непременно съест. Она пугалась до слез и все ждала: вот распахнется дверь, и влетит гигантская голодная моль. Потом, конечно, пришло разочарование: всеядный кошмар оказался невзрачным мотыльком, питавшимся шерстью.

Еще воспоминание, как легкий полупрозрачный шлейф, — длинная, нескончаемая, шелковая музыкальная волна, голубая лента, которую ей вплетали в косу и вязали пышным бантом. И еще одно — смешные «бегемотики», аккуратные мягкие башмачки со скругленными носами. В них она танцевала на полупальцах на Сретенском бульваре под нестройный вальс из «Коппелии», выдуваемый оркестром курсантов. Она легонько семенила, смешно подпрыгивала под одобрительные хлопки взрослых и в конце дивертисмента изящно делала реверанс. Протерла башмачки до дыр и опять расстроила бережливую маму. Тяжелые, тяжелые времена.

Родители, конечно, разглядели талант. После триумфальных выступлений на Сретенке и протертых туфелек решили отдать ее в Хореографическое училище Большого театра. В 1934-м сдавала экзамен. Едва себя помнила от волнения, но запомнила наряд — весь белый: платье, носочки, бант. Из неоклассического строя выбивались коричневые сандалики — белые, как мы помним, уплыли вниз по реке. Ее судьбу на экзамене решил незатейливый реверанс (отрепетированный на Сретенке). Он так понравился директору училища, Виктору Семенову, что тот решил сразу: Плисецкую нужно брать.

Детство кончилось в тридцать седьмом, в апреле. Она хорошо запомнила те несколько дней. Запомнила окрыленного, совершенно счастливого отца. Ему, опальному, исключенному из партии, уволенному со службы, неожиданно выдали пропуск на кремлевскую трибуну: 1 мая он будет смотреть парад вместе со Сталиным! Значит, прощен, значит, можно работать, жить. Мама тут же расчехлила швейную машинку — осталось всего два дня, нужно смастерить дочери что-то красивое, в оборках и воланах, достойное кремлевской трибуны. Она задумала платье в истово сталинском парадном цвете — белом.

Плисецкая помнила радостный швейный стрекот, звуки оголтелых маршей, зелень, солнце и шум оттаявшей, весенней, счастьем накипавшей жизни. А потом была ночь с 30 апреля на 1 мая. Скверно написанный, всегда один и тот же сценарий: топот сапог на лестнице, удары в дверь, черные плащи, мерзкие красно-синие фуражки, обыск, все вверх дном, плач разбуженных детей, трусливый шорох соседей. Беспомощный, растерянный отец: пиджак на майку, брюки, перехваченные дрожащим ремнем, чемодан в охапку, воронок. Отец исчез.

В начале марта тридцать восьмого арестовали мать и вместе с грудным ребенком отправили в Акмолинский лагерь. Майя, к счастью, осталась в Москве — ее удочерила тетя, Суламифь Мессерер, именитая балерина, ставшая покровительницей и хореографической наставницей. Плисецкая продолжала учиться. Весной сорок первого вернулась мать, а летом началась война, их эвакуировали в Свердловск. В 1943 году Майя успешно закончила училище, ее приняли в труппу Большого театра. Первая мечта сбылась.

Жили очень бедно, ютились в коммунальной десятиметровой комнатке дома № 8 в Щепкинском проезде. Плисецкая зарабатывала крохи, но помогала братьям-школьникам и матери. Уже тогда она пыталась хорошо, по-особенному одеваться. Чувство стиля, развивавшееся стремительно вместе с пластикой и балетной техникой, помогало сочетать цвета, детали. Советский навык выживания подсказывал, где и что достать. Умела находить, училась носить. В голодные, скудные сороковые вырабатывала свой стиль, утонченный, царственный, сознательно антисоветский.

Бунтарская элегантность

Плисецкой повезло. Она все-таки работала в Большом театре, где трудились лучшие в стране костюмерши. В их мастерские со всего Союза свозили текстиль, пуговицы, атласные ленты, кружева, прочий дефицит для будущих сценических костюмов. Грех не воспользоваться благами.

Зрелые этуали по секрету друг от друга заказывали костюмершам кое-что для себя. Платили по-царски — и за работу, и за дорогой материал, и за драгоценное молчание. Бедным юным танцовщицам приходилось терпеть и копить. Плисецкая терпела и копила. Шутила: «Диета помогает одеваться». Она отучила себя много есть (хотя очень это любила). Блюла фигуру и собирала деньги на новое платье от театральных портних.

Среди любимых мастериц была Нина Халатова, балерина Большого, а в свободное время — швея и модистка. На сцене она почти ничего не достигла, но продвинулась на костюмном поприще, кроила профессионально, всегда придумывала что-нибудь эдакое — для себялюбивых актрис. Говорили, что мать Халатовой была белошвейкой и научила этому ремеслу дочь. Плисецкая очень ее хвалила.

Шляпы заказывала у Раисы Капустянской, услугами которой пользовались многие московские артистки. Вероятно, балерину с ней познакомил брат модистки Григорий Капустянский, именитый фотограф. Он часто снимал Майю, начиная с «Раймонды» 1945 года.

В конце сороковых о Плисецкой заговорила партийно-модная Москва: да, молодая, и не без таланта, но дерзкая, смотрите, как одевается, что ни платье — то вызов, она же комсомолка, зачем так выделяться?.. Цековские дамочки цокали, фыркали, завидовали красоте, юности, утонченному чувству стиля, который Майя превратила в орудие борьбы с системой. Она была не такая, как все. Одевалась не так, как все, хотя все (и даже самые первые среди равных) одевались у тех же Халатовой и Капустянской.

Выделяться помогали пестрые восточные шелка. Она купила их, очень удачно, в 1954 году во время гастролей в Индии, в ее «первой всамделишной загранице». До этой поездки балерина выступала в странах соцлагеря: ГДР, Венгрии, Чехословакии. И вот наконец ее выпустили в некоммунистическую страну. В конце гастролей вырвалась в магазины и накупила «расписных цветастых материй». Выбрала те цветочные мотивы, которые индийцы, вероятно, скопировали со знаменитых текстилей Рауля Дюфи для лионской компании Bianchini-Ferrier. Они вновь вошли в моду в пятидесятые, когда в Европе расцветал диоровский нью-лук. И в этом ее выборе уже ощущалась тяга к французскому стилю, с которым она познакомилась только в шестидесятые.

Плисецкая выделялась из смутной советской толпы не только нарядами. У нее были дивные, густые волосы рыже-каштанового оттенка. Говорили, что, когда она злилась, шевелюра становилась ярко-медной. Дамочки, особенно седеющие этуали, брали балерину под локоть и заговорщицки шептали: «Слушай, где ты достала стрептоцид, поделись секретом, я никому не скажу, обещаю». В те времена таблетки красного стрептоцида разводили в воде и втирали в волосы, чтобы добиться неистово-рыжего оттенка. Хна, как и многое другое, была в дефиците. Впрочем, стрептоцид тоже. Его доставали, и потому этуали изводили Майю тихими настойчивыми вопросами. И конечно, не верили искреннему ответу: «Я от природы такая!»

От природы дерзкая, рыжая, яркая, она блистала на кремлевских раутах — огненная, статная, непременно в чем-нибудь эдаком, немного даже театральном. В 1955 году явилась в норвежское посольство в искристо-белом длинном парчовом платье со смелым декольте, которое, впрочем, стушевала тюльмариновым шарфом. Ворошилов потел и не находил слов, Булганин сверлил глазами и обкладывал грубыми комплиментами. Она всем понравилась.

Канун 1956-го, новогодний бал в Кремле. Плисецкая в белом гипюровом, слегка эротичном наряде, тонкая, невыносимо рыжая. Хрущев, партийцы, зарубежные дипломаты слетелись, окружили, возбужденно жужжали черно-белыми шмелями. И столь же дружно кремлевский мир насекомых реагировал на сиреневое вечернее платье, в котором Плисецкая расцветала на раутах и приемах в середине пятидесятых. В те годы ее жестоко не пускали на зарубежные гастроли, и выходы в броских нарядах были ее своеобразными сольными выступлениями протеста. Партийцы, далеко не такие глупые, как принято думать, улавливали в этих вызывающих, драматичных явлениях что-то бунтарское, но не могли нащупать, в чем оно крылось. Хрущева они тоже беспокоили. Однажды он решительным шаром подкатился к балерине и резко, со всего маху влепил: «Слишком вы красиво одеты. Богато живете?»

Она производила такое впечатление и вопрос этот сочла комплиментом. Если даже «сам» отметил ее стиль, красоту и богатство, значит, бунт удался. Это была победа против гнетущей системы. Но каждая такая победа рисковала оказаться пирровой: немой костюмный бунт обходился дорого.

«Элегантность давалась кровью», — вспоминала балерина. Не преувеличивала. Приходилось соглашаться на любые концерты, даже в захолустных пролетарских клубах с разбитыми полами, сломанным роялем и случайным людом в зрительном зале. Приходилось терпеть мучительные изматывающие перелеты в тряских «Яках», ужасные автодороги, прокуренные плацкарты, холодные залы, необустроенные гримерки и даже их полное отсутствие, боль в спине, ногах, руках. Но бунтарская элегантность стоила жертв.

Плисецкая многим жертвовала ради изящных и очень редких в Советском Союзе заграничных вещей. Покупала их у Клары, фарцовщицы от бога и от партии. Ее знала вся «оттепельная» Москва. Фарцовщица Клара, без прошлого, без рода и фамилии, появилась как бы из ниоткуда, обрела важных покровительниц, развела бурную торговую деятельность.

Покровительницы, богатые жены и родственницы партийных бонз, сбывали Кларе то, что доставали в благословенной загранице или получали в подарок от супругов. Фарцовщица зло с ними торговалась, сбивала цену, выкупала вещи с большой скидкой. Потом, конечно, цену накручивала, предлагая «эксклюзив» из Парижа, Лондона, Шанхая платежеспособным клиенткам «из невыездных», среди которых была и Плисецкая. Она знала все Кларины фокусы, знала, что обманывает, накручивает, что иногда продает секонд-хенд, выдавая за «свежайшее, только из бутика». Но кто еще в советской Москве, где сажали за фарцу, мог достать заветное платье нью-лук от Dior, искусную шляпку Patchett, элегантную накидку Lanvin, блузку от Cardin, перчатки, сумочки, туфельки-стилетто, а еще нижнее белье, телу ведь так хотелось изнеженного нездешнего комфорта.

Но вот добротных заграничных мехов, без которых в стылой Москве не прожить, она себе позволить не могла. Приходилось изворачиваться. И голь была на выдумку хитра.

Шуба для Катанянов и другие «звери»

Майя Михайловна любила меха и умела их носить. Ей безумно шли аккуратные каракульчовые шубки в стиле «мини» с шалевым воротником. В длинных манто из лисицы, куницы, песца она выглядела, по словам Ричарда Аведона, «настоящей русской цариной». Этот известнейший американский фотограф разглядел в Плисецкой талант позировать в мехах. В 1959 году он сделал для журнала Harper’s Bazaar серию фотографий, на которых прима предстала в драгоценных шубах от известного дома Emeric Partos. О таких балерина тогда могла лишь мечтать и позировать для рекламы.

В сороковые — пятидесятые она носила шитые-перешитые меха, которым регулярно продлевала жизнь. Семь лет кряду проходила в «старом облезлом манто», которое прежде принадлежало ее тете Суламифи Мессерер. Когда-то это была симпатичная вещица, сшитая безымянным мастером средней руки из добротной серой каракульчи. Теперь оттенок едва читался, подкладку много раз меняли и называли эту вещь «манто» скорее в шутку, кисло иронизируя.

Периодически оно попадало в мастерскую театрального скорняка Миркина на починку. И каждый раз, когда Плисецкая тихонько, с извинениями, переступала порог его жреческой пещеры, завешенной дикими шкурами, начинался диалог, достойный пера Гоголя. Плисецкая на полупальцах семенила к столу, у которого камлал Миркин, вытаскивала шубку и под неодобрительное сопение скорняка раскладывала ее на столе. «Опять», — гундел жрец, глядя из-под очков. Плисецкая заикалась: «Да, мне бы вот… Здесь вот прорвалось. Надо бы, Миркин… поправить. Починить надо бы». «Но, барышня, сие невозможно, — входил в роль скорняк. — Это черт знает что такое, а не вещь. Ее надобно уже того — в расход. Починить никак невозможно-с».

Плисецкая не отступала — Акакию Акакиевичу ведь удалось уломать Петровича. Миркин уступит, нужно терпение. После нескольких туров вокруг манто, уговаривания и щедрых доз женского обаяния скорняк театрально сдавался, сопел, гундел, важно отдувался: возьмет, сделает, ладно. Закусив губу, он терпеливо, волосок за волоском перебирал истлевший мех, слегка укорачивал, чтобы не осыпался низ и не облысели бортики. Аккуратно вшивал клинья. Делал шубку на два-три года моложе.

Майя Михайловна не только продлевала жизнь своим «соболям». Иногда ее истертые советские шубы помогали выживать друзьям.

Эту историю я знаю от моей бабушки Ольги Николаевны Пуниной. Еще в 1920-е годы она коротко познакомилась с Лилей Брик. Тогда они обе увлекались искусствоведом Николаем Пуниным. Брик ненадолго стала его любовницей, а бабушка вышла замуж за его младшего брата Льва, моего деда. В послевоенное время, когда Ольге Николаевне удавалось выбраться в Москву, она виделась с Лилей Юрьевной, ее супругом, писателем Василием Абгаровичем Катаняном, и его сыном Василием, режиссером. Вспоминали веселые двадцатые, Маяковского, Ахматову, Пунина (бабушке казалось, что Брик все еще его немного любит). Говорили о современной музыке, балете, о Плисецкой, которую, конечно, обожали. Однажды рассказали бабушке историю о том, как балерина спасала Василия Катаняна-младшего и его маму Галину Дмитриевну от голода.

Это было, кажется, в самом конце сороковых. Тогда Плисецкая носила элегантную шубу из чернобурки, за которую несколько раз получала мягкий выговор от руководства Большого театра за «некомсомольский» вид. У Плисецкой в ту пору был весьма скромный заработок, средств не хватало, но она умела помочь и своей семье, и друзьям.

Хороший знакомый Вася Катанян, только окончивший ВГИК, обратился к ней со стеснительной просьбой дать немного в долг. Им тогда жилось нелегко. Отец Василий Абгарович в конце тридцатых ушел к Лиле Брик, и мать наотрез отказалась с ним видеться и принимать от него помощь. Лиля Юрьевна, дама свободная от старомодных «принсипов», искренне не понимала этого решения, пыталась их примирить, звонила, утешала: «Ну и что, Галочка, подумаешь, ну, поживет у меня, потом к вам вернется. В этом нет ничего…» Мать даже не дослушивала — бросала трубку.

Словом, денег у Катанянов не было, и Василий попросил взаймы. Что делать? Балерина тоже едва сводила концы с концами, но отказать нельзя. Шуба! У Плисецкой ведь есть шуба из чернобурки, неплохая, еще не тронутая тлением и Миркиным. А что, если ее заложить в ломбард? Лето не за горами, шубе все равно пылиться на антресолях. Катанян-младший с благодарностью принял помощь и сделал как договорились: отнес вещь в ломбард и получил нужную сумму. Через месяц дела у Катанянов наладились, они выкупили шубу и вернули ее владелице. Но деньги быстро закончились, и Плисецкая опять вытащила шубу, и опять был ломбард… Эта операция повторялась, по словам Катаняна, несколько лет кряду. А потом, когда чернобурка совсем истлела и Миркин наотрез отказался ее оживлять, Майя отдала ее своей маме, и та украсила полоской меха воротник своего жакета.

Великая собирательница

Лиля Юрьевна Брик, для друзей просто Лю, была страстным коллекционером, особенным, искусным. Лиля Юрьевна собирала людей — только ярких, только талантливых, известных, интересных и, конечно, удобных самой Лю.

Время начала коллекции: 1920-е годы. Место хранения: Москва. Характер единиц хранения: таланты и гении разных национальных и политических мастей. Количество единиц хранения — в графе поставлен прочерк. Этого не знали ни сами экспонаты, ни те приставленные к Брик «друзья в штатском», гости поневоле, которые вели учет бриковскому собранию, тихо участвовали в беседах и передавали услышанное куда надо. Такие друзья были неизбежны, с их молчаливым присутствием мирились и о делах политических на Кутузовском проспекте, в новой просторной квартире Лю, не говорили, все больше перемигивались.

Свою примечательную коллекцию Лиля Юрьевна собирала скрупулезно, вдумчиво, ревностно и очень долго, начиная со злых авангардных революционных времен. Сначала приглядывалась к заинтересовавшей персоне, примеряла ее масштаб к своему. После собирала информацию и, убедившись в бесспорных достоинствах особы, в ее неоспоримом таланте, делала первый шаг к приобретению — предлагала дружбу и приглашала на свои «квартирники». В разные годы ее гостями (экземплярами коллекции) были Маяковский, Эйзенштейн, Крученых, Мейерхольд, Родченко, Хлебников, Пунин, Пудовкин, Симонов, Параджанов, Картье-Брессон, Арагон, Леже, Неруда, Ив Сен-Лоран. На вечерах у Лю бывал и мой дядя, французский музыковед Ростислав Гофман, приезжавший в Москву по делам Союза композиторов.

Каждый гость оставлял Брик что-то на память, и с годами салон на Кутузовском превратился в хранилище шедевров. Здесь были картины Пиросмани, Шагала, Леже, Штернберга, рисунки Митурича, Тышлера, Маяковского, Альтмана, Григорьева, фотографии Родченко и Картье-Брессона, книги с дружественными автографами, стихотворные посвящения, ценные подарки, в том числе ювелирные украшения, которые Брик так любила, и сотни милых безделиц, за которыми — анекдоты, истории, главы чьих-то красивых биографий.

Но коллекция не была музейной. Она жила в приятном богемном подвижном хаосе: «экспонаты» то появлялись, то исчезали — Лю вычеркивала их за провинности или когда теряла к ним интерес. На стенах возникали новые шедеврики, на столы, подоконники, полочки стайками слетались подписанные фотокарточки, книжицы, драгоценные парфюмы «только что из Парижа». Другие предметы волшебным образом испарялись. Увы, это их вечное богемное свойство и особая черта богемных гостей, которые не могли устоять перед притягательной и ценной красотой.

В квартире было уютно, интересно, весело и очень сытно: кормила Лиля Юрьевна щедро, по-царски, с большим придворным вкусом и тонким знанием старорежимного этикета.

И вот сюда, в это собранье пестрых глав мировой культуры, 31 декабря 1947 года попала Майя Плисецкая и стала жемчужиной коллекции Лю.

Брик впервые обратила на нее внимание в том же сорок седьмом, в опере «Руслан и Людмила», в которой балерина исполняла небольшую партию Девы. Плисецкую почти никто не знал, но Лю острым глазом прирожденного собирателя оценила дар, увидела будущее. «Какое тело, как она сочетает современность с классикой», — шептала она Катаняну в антракте. Ей понравились ее огненно-рыжие волосы (как у нее самой в молодости) и дивная балетная техника (Лю в двадцатые годы тоже занималась балетом). Она увидела в талантливой Майе несостоявшуюся себя. Подготовила место в коллекции и пригласила в гости отпраздновать наступающий 1948 год.

Это было новое удачное приобретение Брик, больше ради удовольствия, из бескорыстной любви к красоте и таланту. И это была новая победа Плисецкой — она обрела важного покровителя. Ведь вся творческая Москва знала: попасть к Лю непросто. А если попадешь, то многие двери откроются, в том числе дубовые бюрократические: Брик берегла партийные связи, помогавшие в жизни ей и друзьям.

Майе следовало произвести впечатление, теперь не телом, а величавой внешностью и нарядом (Брик была записной модницей). Балерина обдумала образ, макияж, аксессуары и явилась без опоздания «в черном тафтяном платье, в золотых с синей эмалью серьгах». Такой ее запомнил Василий Катанян-младший. Экзамен на чувство стиля Плисецкая в тот вечер сдала «на отлично с одобрением». И Брик легко, ненавязчиво стала ее стилистом, полировала то, чем одарила природа, оттачивала вкус, подбрасывала изящные вещицы. Она покупала их, бывая за рубежом, или получала через сестру Эльзу Триоле, жившую в Париже. Та почти каждый месяц отправляла Лю посылки с модными новинками, а в придачу — ироничные письма о последних писках кутюра и всхлипываниях авангарда.

31 декабря 1958 года балерина вновь встречала Новый год у Лили Юрьевны, на этот раз в компании Эльзы и Арагона, приехавших в Москву и остановившихся у Брик. Стол, как всегда, ломился от всякой заграничной всячины, и у каждого куверта лежал подарок. Плисецкая, едва скрывая любопытство, развернула пеструю бумажку. На черной этикетке строгого флакона поблескивала свежим золотом надпись Bandit de Robert Piguet.

Разработанный совместно с известным парфюмером Жерменой Селлье и впервые представленный в 1944 году в освобожденном от нацистов Париже, он стал самым успешным парфюмом модного дома Пиге. Эльза привезла его, заранее обговорив подарок с Лилей Юрьевной. Обе модницы сошлись во мнении, что Плисецкой Bandit, безусловно, понравится, ведь он так ей созвучен: острый, свежий, резковатый, шипровый, с нотками цветов и ароматом кожи, классика и авангард в одном флаконе. И они угадали: в тот вечер Майя Михайловна влюбилась в Bandit.

Позже, бывая в Париже, она непременно покупала заветный строгий флакончик или просила друзей привезти его из Франции. Впрочем, это был не единственный аромат, который она любила носить. В 1990-е годы прима пристрастилась к Fracas, который Робер Пиге разработал еще в сороковые годы также в сотрудничестве с Жерменой Селлье.

Самым, однако, важным, воистину царским подарком Плисецкой от Лили Брик был Родион Щедрин, еще один экспонат коллекции. Лю собирала не только людей, но и голоса. После войны она обзавелась магнитофоном, чуть ли не первым во всей Москве. Брик решила составить своеобразный альбом автографов, но вместо пухлой книги с золотым обрезом она ставила перед талантами коробку с бобинами и просила наговорить ей что-нибудь, по желанию.

В пятидесятые об этом увлечении Брик знали все, и Плисецкая ничуть не смутилась, когда Лю привычно пододвинула двуглазый короб: «Напойте мне что-нибудь» — и тут же нажала кнопку. Бобины зашуршали. Плисецкая запела — ровно, не сбиваясь, со всеми тональностями — труднейшую прокофьевскую «Золушку». Она отлично ее знала, еще в 1945-м блистала в образе феи Осени. Импульсивный Катанян-старший, куратор домашней фонотеки, не мог скрыть восторгов. Лиля Брик тихо и очень лукаво улыбалась — у нее родилась отличная идея будущего союза.

Вскоре она пригласила к себе молодого, подающего надежды композитора Родиона Щедрина. И, как бы между делом, так, для отдыха от разговоров, включила голос Плисецкой. Щедрин даже стал по-дирижерски водить головой в такт пению, прислушивался, не находил ни одного огреха: «Уникально, как чисто поет, как по нотам». Брик назвала имя «певицы», озадачив и даже немного смутив композитора. Он думал, что петь так чисто балерины не могут. Лю обещала их познакомить.

В октябре 1955-го — новый вечер у Брик, на сей раз камерный. Приглашены киновед Жорж Садуль, Жерар Филип с супругой, Плисецкая и Щедрин. Французы курлыкали с гостеприимной хозяйкой. Щедрин играл на «Бехштейне» что-то из своего, из нового, немного рисовался и даже горячился — хотел понравиться огненно-рыжей сладкоголосой балерине. Возник взаимный интерес. Но любовное чувство вспыхнуло позже, в 1958-м. И не последнюю роль в этом сыграл купальный костюм.

Волшебный нейлон-эластик

В марте 1958 года Плисецкая ежедневно по многу часов репетировала партию Эгины в пафосном, невыносимо тяжелом балете «Спартак» на музыку Хачатуряна. О нем шли разговоры задолго до премьеры. Многие знали о конфликте Хачатуряна, Моисеева и Якобсона, судачили о том, что композитор не дает сокращать громоздкое творение, рвет и мечет, проклинает хореографов, пытавшихся примирить Терпсихору с разгневанной полнотелой Полигимнией. В итоге на компромисс согласился Моисеев, и в марте на сцене Большого представили монументального «Спартака».

За несколько дней до премьеры Плисецкая навестила Брик и вновь встретила у нее Щедрина. Говорили, смеялись, Майя даже представила несколько танцевальных фраз из будущей постановки. Пользуясь моментом, стеснительный композитор посетовал, что не может достать билетов, а так хочется увидеть «Спартака», ведь кругом все только о нем и говорят. Нет ничего проще — балерина забронировала две проходки.

Плисецкая-Эгина танцевала великолепно, легко, эротично и, надо сказать, спасла постановку от неминуемого провала. Щедрин был потрясен премьерой и красотой балерины. Расхрабрился и утром следующего дня позвонил Майе. Тараторил отрепетированные комплименты, заикался пустыми словами и, выдохнув, перешел к главному: он готовит для Большого балет «Конек-Горбунок», пишет музыку, хореограф Александр Радунский ставит танцы. Но ему необходимо видеть пластику, нужно, знаете ли, ощутить музыку в теле танцовщицы. А что, если он, скажем, завтра придет в класс на занятия к Плисецкой, тихонько посидит, посмотрит, никому мешать не будет?.. Балерина, конечно, понимала, что дело не только в пластике и музыке. Согласилась сразу — жеманиться не любила. Но любила тонко соблазнять. И выбрала для этого свое недавнее приобретение — черный купальный костюм нейлон-эластик. В нем ежедневно занималась у станка.

Советские танцовщицы тогда обреченно репетировали в смешных трикотажных античных хитонах времен Мариуса Ивановича Петипа. В них было жарко, неудобно, они скрывали тело, и ошибки было сложно разглядеть в зеркале. Плисецкая мучилась до тех самых пор, пока к ней на Щепкинский не заявилась фарцовщица Клара с дорогими заморскими вещами, предложив между прочим примерить и закрытый черный купальник. Майя поняла, что это идеальный костюм для репетиций, и сразу же его купила, как всегда, втридорога. И конечно, знала, что он — très chic.

Нейлон был необычайно моден. Еще в 1931 году изобретательный технолог Уоллес Каротерс из компании DuPont синтезировал высокотехнологичное, эластичное, прочное волокно. Легковерные журналисты окрестили его волшебным. Сначала предполагали обогатить им тяжелую промышленность. Но компания DuPont рассмотрела в формуле волокна могучий модный потенциал и в 1939-м представила новинку — нейлоновые чулки, прочные, разноцветные и, что важно, тоньше шелковых. Началась Вторая мировая, модное производство заморозили и возобновили только после окончания войны. Дамы со всего белого света ринулись в США. И пестрые бесконечные очереди перед нью-йоркскими галантерейными магазинами назвали тогда «нейлоновыми чулками».

DuPont и европейские (французские и немецкие) конкуренты быстро расширили ассортимент. Нейлоновыми стали носки, отделка, кушаки, платья, пончо, манто, пальто и даже сумочки. Нейлон «под кожу» научились производить хитроумные японцы в начале 1960-х.

Невероятно модными в пятидесятые годы были закрытые купальники из нейлона. Они решили множество проблем. До них дамы плавали в трикотажных костюмах, а после купания бежали в этих мокрых растянутых мешках в тряские пляжные кабинки — переодеваться. Трикотаж не делал комплиментов полной фигуре, а на худой висел как на вешалке. Нейлоновый купальник высыхал в момент, выгодно облегал тело, даже молодил. И можно было выбрать какой угодно размер, какой удобно фасон и какой хочется цвет, от черного до нежно-розового, или что-нибудь с эротичными красными розами. Модные журналы тех лет пестрели рекламой купальников из нейлона.

Реклама черного купального костюма из нейлона фирмы Jantzen, 1952 г.

Реклама нейлоновых купальников фирмы Catalina. 1950-е гг.

Плисецкая это знала и, возможно, видела журналы: Брик получала их прямиком из Парижа, от Эльзы. И вот, когда к балерине вновь пришла Клара и предложила тот самый костюм, устоять было сложно, соблазн был велик: черный нейлон-эластик, не купальник — поэма.

А то, что произошло в репетиционном зале, — история. Плисецкая, тонкая, гибкая, силуэтная, разминалась и танцевала перед обомлевшими Щедриным и Радунским. Повторяла даже кое-какие возбуждающие па из «Спартака». Словом, с задачей своей справилась — «обрушила на Щедрина ураган фрейдистских мотивов» (так потом писала сама). В перерыве пригласила его на две репетиции во второй половине дня. Композитор затараторил стеснительные «нет-нет-нет» — для начала впечатлений достаточно. А вечером он позвонил и пригласил «покататься по Москве». Вспыхнуло искреннее обоюдное чувство, последовали признания. Сердечный союз молодых скрепила Конкордия — так звали маму композитора.

На улице Варенн

Лю, конечно, помогала не только советами по части быта и стиля. Она знала, что балерину не выпускают, и слышала, что где-то в жутких недрах Лубянки хранится и постоянно растет ее «дело», бледно-серая пухлая папка, и в ней — распоряжение за подписью самого Серова, главы КГБ: «Плисецкую не выпускать». Но у Лю были связи, она могла дергать за ниточки, когда этого требовали обстоятельства. Брик хлопотала за балерину, и так делали многие. И наконец с нее сняли «невыездной» гриф. В 1959 году были триумфальные гастроли в США. В октябре 1961-го Плисецкую и танцовщика Николая Фадеечева пригласили в Париж.

На сцене Гранд-опера, ревнивой, придирчивой, сложной, они готовились представить три «Лебединых озера» в хореографии Владимира Бурмейстера. Боялись, конечно, и величия места, и расхоложенной публики, избалованной гениями. Впрочем, во Франции шестидесятых Чайковский гением не считался. Тогда в обновленном, молодом, дерзко авангардном Париже гениями были левобережные философы, нью-йоркские битники, оголтелые абстракционисты, концептуалисты, коммунисты и все те громкие талантливые ничегонедельцы, которых называли café society. И таким зрителям Плисецкая и Фадеечев должны были представить самый классический, белый, тактичный балет, опыленный благородной сединою времен.

Техника, драматургия, любимые всеми трюкачества, баллоны и эти дрожащие в такт умирающим звукам лебединые крылья, гибкие, тонкие, прощальные, — все это поразило парижан. И Плисецкая удивила, растрогала, влюбила в себя балетоманов и прессу. «Истинное наслаждение», «подлинное совершенство», «царина балета», «звезда звезд» — журналисты не скупились на эпитеты.

Эльза Триоле была на премьере. Она тоже очень переживала, прекрасно зная этих черствых, скептичных парижских снобов, набившихся в партер. «Пока не раздались оглушительные „браво“, я пережила несколько смертей», — напишет она после. Эльза втайне от Майи вела переговоры с партийными невидимками, просила отпустить танцовщицу, не держать в отеле под присмотром, ведь ей будет гораздо лучше у нее, в уютной двухэтажной квартире на рю де Варенн, 56. Она за Плисецкой присмотрит, она обещает. Сотрудники советского посольства отнекивались: не положено, невозможно, точка. Но вмешался Арагон, вернее, товарищ Арагон, член партии, истинный коммунист-интернационалист, большой друг советского народа и вождей. И Майю отпустили на рю де Варенн, на оживленный, прогрессивный, революционный левый берег Парижа.

Здесь, за резными барочными воротами с рельефной Афиной Палладой и ее победным реквизитом, в элегантном особняке, помнившем времена порочных Людовиков, находились апартаменты творческой пары. Не так давно парижане отметили адрес табличкой: «В этом доме жили и писали Луи Арагон и Эльза Триоле». Надо сказать, писали даже больше, чем жили.

Они вставали спозаранку, пили крепкий кофе (которым не забывали угостить Плисецкую) и расходились по комнатам работать: скрипели ручками, стучали печатными машинками до полудня, а порой до позднего вечера. И в этой соседской перебранке вздохов, тихого скрипа, стальных стуков, рукописного шелестенья, нетерпеливого «merde» и русского «черт подери» отчетливо слышалась конкуренция. Казалось, Арагон и Триоле писали наперегонки, зло соревновались друг с другом и со временем. Эльза, строгая, четкая, пунктуальная, не любила терять ни минуты и этим подстегивала супруга, разжигала в нем чувство соревнования, хотя по природе Арагон был женственно-мягким, расслабленным, любил валандаться, тянуть ром в шумных кафе.

Ради Майи Триоле жертвовала рабочим временем — устраивала приятные экскурсии, не спеша показывала Париж. Вечерами вкусно беседовали. Сохранились симпатичные снимки. На одном — Эльза Юрьевна и хохочущая Майя сидят совсем по-русски, на кухне, за скромным, уютным обеденным столиком. Выполняя обещание, данное советским чиновникам, Триоле направляла балерину по нужным адресам, знакомила с людьми, проверенными и одобренными партией; когда выдавалась свободная минутка, ходила на встречи, помогала с переводом. Но в общем «надзор» был условным. Плисецкая чувствовала себя вполне вольготно.

По заданию сестры Эльза занялась гардеробом балерины. Советовала, где и что лучше купить, кое-что выдавала напрокат из своих вещей. На встречу с Ингрид Бергман в ресторан Maxim’s Плисецкая пришла в белой меховой накидке Триоле. И актриса не устояла, сравнила балерину с Анной Карениной: осень, меха, красота и личная драма. Актриса, вероятно, думала, что Плисецкая непременно бросится под поезд от страшной тюремной жизни в Советской стране, и во время ужина даже предложила Майе бежать — сделать свое «гран жете». Но та лишь горько ухмыльнулась и промолчала.

Эти гастроли вызвали ажиотаж в среде русских эмигрантов. Все хотели познакомиться с балериной, непрерывно звонили Триоле, напрашивались в гости, ловили Плисецкую у театра. Серж Лифарь, балетмейстер-мусагет, недавно уволенный из Гранд-опера, но все еще известный, влиятельный, все еще в отличной творческой форме, не мог упустить такого подарка судьбы.

Приезд Плисецкой был для него действительно подарком. Он любил Майю, обожал ее техничное, гибкое, свободное тело, восхищался игрой. В определенном смысле он тоже был жертвой советской системы: если Плисецкая была невыездной, то он был невъездным. Он, конечно, мог приезжать в СССР, но только как турист, а не прославленный балетмейстер. Сергей Михайлович мечтал устроить «Вечер балетов Лифаря» в Большом, но тщетно: советские власти и администрация театра на каждое предложение отвечали уклончивым отказом. И вот — новый шанс, Плисецкая в Париже. Она теперь на хорошем счету у партийцев, она прима Большого и наконец стала выездной. Хореограф задумал интригу.

Мундир от Шанель и другие сюрпризы

В антракте «Лебединого озера» Лифарь впорхнул в гримерку Плисецкой. Сначала буря утонченных комплиментов, а после — натиск антисоветских советов: «Вам нельзя жить в России. Какого черта вам возвращаться в Москву? Надо бежать. Оставайтесь. Завтра же идем в полицию!» Балерина отшучивалась, она вовсе не хотела бежать. Тем лучше, подумал Лифарь. Значит, на нее можно положиться. Майя станет его переговорщиком с советскими чиновниками.

На следующий день — новый тур де форс, второй акт балетной интриги. Лифарь подхватил приму у артистического входа Гранд-опера: «Майя, поедем. Нас ждет Шанель». Свидетелем того, что произошло дальше, был мой дядя, русский парижанин Ростислав Гофман, друг и секретарь Лифаря. Он был посвящен в планы Сергея Михайловича и с большим интересом следил за развитием событий.

Лифарь и Коко дружили. Об этом знал весь Париж, и многие удивлялись, ведь Мадемуазель никого не любила, отзывалась обо всех только нейтрально или плохо, была эгоисткой и почитала всех нулями. Всех, кроме Лифаря и еще, пожалуй, Ива Сен-Лорана. Их она называла «дети мои». И «дети» отвечали взаимностью. Сергей Михайлович именовал Коко marraine, «крестной матушкой».

Он познакомился с Chanel в середине двадцатых — не с модельером, а с ее драгоценным парфюмом № 5, авангардным, ярким, острым. Полулитровый флакон преподнес ему Сергей Дягилев, страстный поклонник и патрон Лифаря. Лишь в июне 1928-го танцовщика представили Мадемуазель. После триумфальной премьеры балета «Аполлон» она пригласила всю пеструю, шумную, талантливую дягилевскую труппу к себе на улицу Камбон, 31. Тогда она завела традицию потчевать «гениальных русских» после каждой парижской премьеры. Лифарь ответил красивым театральным жестом: припорхнул на рю Камбон, подлетел к Мадемуазель и, драматично упав на колени, преподнес ей золотую лиру, которую только что получил из рук Дягилева. Шанель оценила и жест, и подарок молодого гения. Они стали близкими друзьями.

Отправляясь на гастроли, Лифарь каждый раз составлял завещание (на тот случай, если что-то с ним случится в поездке) и в каждом упоминал свою подругу Коко. Одно из них, датированное 1956 годом, хранится в моей семье. В нем Сергей Михайлович просит «сделать ценный подарок Coco Chanel». Но какой именно, увы, неизвестно.

После окончания Второй мировой, когда Шанель вернулась в Париж, Сергей Михайлович вновь стал часто навещать ее на рю Камбон, старался не пропускать ни одного сезонного показа и активно рекламировал ее наряды среди своих влиятельных знакомых. Сейчас это сложно представить, но в пятидесятые Коко нуждалась в рекламе и деньгах. Ее геометрические костюмы из букле тогда много критиковали, клиентов было наперечет.

И вот осенью 1961-го, познакомившись с Майей Плисецкой, Лифарь решил представить ее Мадемуазель. С тех пор много пишут об этой легендарной встрече, о бескорыстном Лифаре, щедрой Шанель и осыпанной подарками Плисецкой. Все красиво, все полно восторгов. Но та встреча была интригой.

Встреча с Шанель — лишь предлог. Сергей Михайлович добивался сразу нескольких целей (о чем поставил в известность и своего поверенного, Ростислава Гофмана). Во-первых, ему хотелось сделать приятное 80-летней Мадемуазель, ведь она так любила русских и обожала балет. Во-вторых, он рассчитывал на то, что Плисецкая не уйдет от Шанель с пустыми руками и любой презент из рук кутюрье будет щедрым подарком. И, в-третьих, Майя была примой Большого, а Лифарь мечтал показать на его сцене свои постановки. Он был уверен, что Плисецкая, щедро принятая, обласканная, осыпанная комплиментами, поможет ему наладить связи с советским руководством. А для того чтобы руководство стало сговорчивее, Лифарь приготовил ценные подарки.

И вот, подхватив Майю на выходе из Гранд-опера, Лифарь быстро повез ее на свидание с Коко на улицу Камбон, 31. В этом чистеньком беленьком особнячке, похожем на старенькую гувернантку в игривых седых завитушках, по сей день находится дом моды Chanel. Пришли, расцеловались с ассистенткой, поднялись на второй этаж, в зал демонстраций. Там — рабочий хаос. Девицы одетые и раздетые, стрекот каблучков, шепот шерсти и шелков, клекот ножниц, колкая бижутерия и колкие словечки — все это шевелится, переливается, и трудно разобрать, где, кто, что.

«Enchantée». — Коко черным морским чертиком вынырнула из-под волны букле. Протянула шершавую ручку, вычертила сухонькую улыбку — в две ниточки, в один всего стежок. Черно-белая, худая, строгая, иглоподобная. Прошила взглядом, обметала комплиментами — tres belle да pas mal. И усадила смотреть коллекцию — она готовила осеннее дефиле и вновь одела моделей в геометрические костюмы. Теперь они хорошо продавались, утренние шестидесятые научились понимать идеи Мадемуазель.

Манекенщицы замаршировали вдоль подиума. Шанель отдавала команды и, конечно, рисовалась: рявкала громче обычного, выстукивала такт быстрее обычного и чаще делала моделям замечания. Потом вдруг фыркнула, подпрыгнула, очень театрально возмутилась: «Черт побери! Эти девочки не могут носить мои вещи!» Сорвала с манекенщицы жакет, набросила на себя и прошлась, делая Плисецкой длинный глаз, оценивая реакцию. Произвела нужное впечатление: прима с испугом и восхищением смотрела на Мадемуазель, аплодировала костюмам и ей самой, конечно. Коллекция очень понравилась. Шанель, довольная, бросила: «Выбирайте, что вам приглянулось». И балерина, верно, выбрала бы всю коллекцию, каждый ее выход. Но Шанель, это поняв, опередила: «Что ж, раз вы молчите… я выберу за вас. Вот тот белый мундирчик, что на Жанет. Он ваш».

Балерина получила комплект — платье-сарафан из плотного белого шелка и жакет из той же ткани с золотыми пуговицами. По-военному строгий, но женственный и элегантный, как всегда у Шанель. По ее команде прима тут же надела его и прошлась по подиуму, подражая моделям. Получилось неплохо. Коко высоко оценила старания примы и даже сухо похлопала. Экзамен сдан.

Костюм из белого шелка, подаренный Шанель Майе Плисецкой. 1961 г. Ныне в собрании Александра Васильева.

Фотография Ольги Хорошиловой

Дефиле кончилось. Довольная Шанель скомандовала перерыв и велела Лифарю и Плисецкой следовать за ней на третий этаж, где находились ее личные покои, в которых она принимала только близких.

Было торжественно тихо. Паркет приятно поскрипывал под ковром. Сквозь занавешенные окна пробивались лучи парижского осеннего солнца, и ожившие от их прикосновения золотые пылинки тихонько танцевали менуэт в такт глухим ударам ворчливых часов. Этот танец казался шутливым пересказом только что увиденного дефиле.

Осипшие часы едва поспевали за скороговоркой хозяйки. Она сыпала сухими горошинами слов, которые разлетались по напряженно-тихому кабинету: казалось, он тоже побаивается Мадемуазель. Она глухо и скоро объясняла свой мир, и от каждого слова, будто по команде, вспыхивали дивные предметики, его населявшие.

Китайские шелковые ширмы в золотых журавлях, танцующих у изумрудных скал, черно-красные лаковые столики династии Минь, благороднейшие истово-бирюзовые вазы эпохи Цин, панели с парящими летучими мышами — японскими веерами разных форм и оттенков, резная шкатулка с забавной ручкой Дюймовочки, безумные резные итальянские рамы с капризными амурами, запутавшимися в театральном занавесе, услужливые арапчата в костюмчиках эпохи Веронезе, маски греческие и маски венецианские, лошадки, верблюды, птичка в клетке на старинной Библии, бесконечная пестро-золотая лента книжных корешков, опоясывающая все комнаты, весь этот старинный, наивный, уставший мир, который так удачно рифмовался с антикварной сусальной парижской осенью, шелестевшей за окнами особняка.

Шанель зычно скомандовала, и появились, буквально из ниоткуда, миловидный юноша и хрупкая девушка, вынесли шкатулки и открывали их одну за другой в хорошо заученном порядке. Мадемуазель показывала свои сокровища: камеи, ожерелья, перстни, шатлены, сотуары, броши. Предъявила, между прочим, браслет с изумрудами, назвав его подарком от великого князя Дмитрия Павловича, с которым у нее был роман, слишком громкий для настоящего.

Потом расположились на широком диване, обитом бежевой замшей. На столике чудесным образом возникли закуски и бутылка водки. Сергей Михайлович знал слабость Мадемуазель к обжигающему русскому напитку. Надо сказать, Шанель не только любила водку, но и умела ее пить — научилась этому в привольные двадцатые у великосветских эмигрантов.

Сначала все было тихо и чинно: Шанель сыпала словами под гомон часов, Лифарь отвечал «да, да, да» и чокался с ней по-русски. Плисецкая улыбалась, внимательно рассматривала интерьер и примеряла его к черно-белой Коко. Закуски и волшебный напиток быстро развязали язык. Лифарь вспоминал Дягилева, Стравинского, балет, все то, что так любила гостеприимная хозяйка. А Шанель под его сладкое воркование возвращалась в свою давно ушедшую молодость, бесцеремонно разглядывала Плисецкую, пыталась шутить, смешно надувала шагреневые щечки и корчила рожицы. А во время позирования для памятного снимка даже ухватила приму за грудь, совсем по-дружески. В общем, вечер удался.

Лифарь ликовал: все шло по плану: Шанель, незабываемый вечер, подарок. Плисецкая, конечно, была на его стороне. Она тоже мечтала, что знаменитый хореограф привезет в Москву свои балеты. Обещала помочь. В обмен на «вечер балетов Лифаря в Большом» Сергей Михайлович приготовил советскому правительству бесценное подношение — письма Пушкина своей невесте Наталье Гончаровой.

У этих писем невероятная история.

Сначала они хранились в архиве графини Софии Николаевны де Торби, внучки Натальи Гончаровой. После смерти Софии Николаевны письма перешли к ее морганатическому супругу, великому князю Михаилу Михайловичу, который, по отзывам Дягилева, не смыслил ни в чем, кроме хороших вин. Сергей Павлович начал активно обрабатывать бонвивана и в 1929 году выкупил у него бесценные документы за 50 тысяч франков. В июле он получил их через своего лондонского представителя и, не имея времени даже распаковать, положил в банк, надеясь вернуться к письмам осенью, чтобы подготовить к публикации. Но в августе 1929-го Дягилев скоропостижно скончался в Венеции. В 1930 году Лифарь выкупил библиотеку и архив своего великого протеже, заработав для этого деньги, как он выражался, «собственными ногами». Начался увлекательный период изучения документов вместе с моим сводным дедом Модестом Гофманом, который тогда был научным секретарем и соавтором Лифаря. В 1936 году они выпустили книгу «Письма Пушкина к Н. Н. Гончаровой», всего 210 нумерованных экземпляров.

Модест Гофман (зачитывает приветственную речь) и Серж Лифарь (пятый справа) на открытии выставки «Пушкин и его эпоха», которую они организовали и курировали. Париж, 1937 г.

Коллекция Ольги Хорошиловой

Сергей Михайлович дорожил этими документами, связанными одновременно с двумя ему близкими эпохами: пушкинским временем и эрой Дягилева. Мечтал, что письма займут достойное место в собрании Пушкинского дома. Он верил в успех сделки с советскими властями. Но потерпел фиаско. Плисецкая, как бы хорошо ни относилась к нему, не сумела пробить бюрократическую стену Большого. И позже, когда худруком театра стал Юрий Григорович, Лифарю в гастролях было решительно и резко отказано, даже несмотря на заманчивое предложение подарить Советскому Союзу письма Пушкина. Возможно, если бы наши власти и Григорович тогда согласились, пушкинские автографы и вся огромная богатейшая коллекция и архив Лифаря оказались бы в России, а не на аукционах.

Лифарь проиграл. Но все же доставил удовольствие Шанель, которая осталась под большим впечатлением от русской примы, хотя старалась этого не показывать. А Плисецкая была невероятно тронута королевским подарком — эффектным шелковым геометрическим костюмом. Она очень полюбила его и надевала лишь по торжественным случаям. Много позже Майя Михайловна передала «мундирчик» и сарафан историку моды Александру Васильеву, который щедро демонстрирует их на выставках по всему миру.

В тот первый визит в Париж Плисецкая побывала не только в доме высокой моды. По совету всезнающей Эльзы Триоле она отправилась в отдаленную северо-восточную часть города, на бульвар Рошешуар, в магазин Tati.

Магазин Tati. Рядом с названием размещен слоган, придуманный Жюлем Уаки: Les plus bas prix («Самые низкие цены»)

Теперь сюда опасно приходить даже днем: здесь бродят неприветливые смуглые парни, жарят каштаны, варят какое-то зелье, танцуют и дерутся до крови. Но тогда, в элегантное послевоенное время, здесь в округе жили безденежные студенты, осанистые рабочие, неприметные учительницы начальных классов, сиреневые старушки, вполне еще вежливые мигранты, в общем, простой парижский люд, любивший мещанский комфорт, но не имевший больших средств.

Именно для них предприниматель Жюль Уаки открыл на бульваре Рошешуар в 1948 году свой первый Tati, дешевейший магазин самообслуживания. И придумал броский слоган: «Самые низкие цены!» Это была чистая правда. Одежда, обувь, бытовые вещицы стоили сущие сантимы. Качество, конечно, было низким, но разве это помеха? Изголодавшиеся по уюту и нормальной одежде работяги выстаивали часы в очередях, чтобы оказаться в потребительском раю, вернее, в тотальном хаосе: здесь все шумело, все кричало, здесь вещи буквально висели в воздухе вместе с проклятьями тех, кого толкали и отпихивали от прилавков. Именно здесь начиналась история послевоенного французского масс-маркета.

Тогда Tati был магазином, в котором плакали русские. Не от длинных очередей и проклятий, а от его капиталистического совершенства. Ведь в сравнении с советской грубой допотопной одеждой эти блузки, брючки, свитерки и сандалии всех оттенков, форм и почти всех размеров казались элегантными, легкими, модными. Цены даже по советским меркам были доступными. Потому сюда приходили счастливые «выездные» русские, теряли коммунистическое самообладание, покупали горы и выплакивали море.

Плисецкая не плакала. Но тогда, в первый свой поход в потребительский рай, накупила подарков всей семье и друзьям. И потом, когда бывала в Париже, заглядывала в Tati за нужными вещицами «по самым низким ценам».

В свой первый визит в Париж балерина получила множество симпатичных подарков. Но один из самых важных, в определенном смысле судьбоносных, сделали ей Триоле и Арагон. В один из вечеров они пригласили добрую знакомую, Надю Леже, вдову знаменитого художника Фернана Леже, чтобы представить ее Майе. Плисецкая помнила, как в тот день Эльза страшно суетилась на кухне, раздавала приказы домработницам и все поминала какую-то вареную курицу. Оказалось, что Надя не садилась за стол, пока не подавали это блюдо, ее самое любимое. Была вареная курица, был веселый хмельной вечер на улице Варенн, были Арагон, Триоле и Надя Леже, ставшая проводником Плисецкой в мир современного искусства и авангардной французской моды.

«Красная Надя»

Так ее называли французы — Nadia rouge, «красная Надя». Надежда Петровна Ходасевич (в замужестве Леже) была ярой коммунисткой, хотя советские репрессии коснулись и ее семьи. Она цитировала Маркса, восторгалась Лениным и лукаво отмалчивалась, когда французские друзья проклинали Сталина. Она вообще умела лукавить и молчать, когда нужно. Эти качества, а также природный артистизм очень помогли ей в жизни.

Девочка из богом забытой белорусской провинции, из деревни Осетище, сначала оказалась в Смоленске, убедив преподавателей Государственных свободных мастерских в своем ярком таланте. Потом она столь же легко перепорхнула в Варшаву, став студенткой Академии художеств и удачно выйдя замуж за польского барчука Грабовского. С ним на деньги его небедной семьи переехала в Париж, легко рассталась с супругом, потеряла средства к существованию и вынуждена была устроиться служанкой в пансион. Но, к счастью, легко нашла нового супруга — Жоржа Бокье, чиновника с тонким художественным чутьем. Вместе они посещали академию Фернана Леже, тогда уже весьма известного живописца.

Надя неплохо писала, отлично рисовала и, конечно, делала длинный глаз мэтру. Леже не смог устоять перед чарами русско-польской панночки. Когда началась Вторая мировая и Бокье призвали в армию, мэтр настойчиво звал ее уехать с ним в Америку. Надя не сдалась — Леже уехал один. Неутомимая мадам Бокье присоединилась к Сопротивлению. Как говорила потом, печатала листовки, собирала деньги и довольствие партизанам, жила по фальшивым документам и боялась ареста. Однажды, заметив гестаповского шпика, шмыгнула в какую-то парикмахерскую. Но шпик упорно стоял у витрины, дожидался, когда Надя выйдет. Что делать? Она просит мастера срезать ей косу и немедленно сделать платиновой блондинкой. Она покинула салон неузнанной. В общем, осторожничала, хитрила — и выжила. После ухода нацистов из Франции вступила в Союз советских патриотов (в коммунистическую партию вступила еще в конце тридцатых), собирала деньги для советских военнопленных, устраивая аукционы, на которых уходили с молотка картины авангардистов, ее друзей.

«Красная Надя» была одним из главных пропагандистов советского искусства во Франции и французского авангарда в СССР. Коммунистическая партия наградила ее орденом Трудового Красного Знамени, а судьба подарила ей несколько счастливых лет с Фернаном Леже, чьей законной супругой она стала незадолго до его кончины. И после открыла первоклассный музей его имени в городе Бьот.

Она воспитывала вкусы советской публики. Привозила в Россию выставки супруга и других французских авангардистов. Благодаря ей в шестидесятые — семидесятые годы в Союзе лучше узнали Парижскую школу живописи. Неплохой мозаичист, она создала масштабные портреты известных деятелей XX века и подарила их Советскому Союзу (их можно увидеть в городе Дубна под Москвой).

«Красная Надя» развивала чувство стиля у первых лиц советского государства. Она помогала составлять гардероб Екатерине Фурцевой, министру культуры, с которой дружила. Привозила ей подарки, вещи, парфюм и, как говорят, учила основам этикета. Ирина Антонова, бывшая директор ГМИИ им. Пушкина, рассказывала о необычной пиар-стратегии Нади: каждый день та появлялась на парижских выставках в разных норковых шубках (Леже обожала мех). Ее, конечно, замечали, переменам ее гардероба завидовали, публика понимала: раз у нее много шубок, значит, богата, значит, ее картины хорошо продаются и растут в цене. Так Леже смехом и мехом поднимала цены на свои работы.

И еще «красная Надя» была заядлой модницей, водила знакомство со многими французскими кутюрье. Со своим близким другом Пьером Карденом придумывала проекты брошей, навеянных русским кубофутуризмом и рубленой урбанистикой Леже. У нее с Плисецкой было много общего, они должны были подружиться. К тому же балерине было спокойнее под опекой проверенных дам, Триоле и Леже, ее не слишком донимали советские партработники.

В 1965 году Плисецкая с супругом, кажется впервые, приехала во Францию просто так, вне гастрольного графика, по дружескому приглашению «красной Нади», отправившей письмо-запрос на адрес Министерства культуры СССР лично товарищу Фурцевой. Екатерина Алексеевна возражать не стала — Леже была проверенной коммунисткой и личным стилистом. Плисецкую и Щедрина выпустили во Францию на целых 30 дней. Они провели их с большой пользой: много ездили по Парижу и окрестностям, исколесили юг Франции, завернули в Сен-Поль-де-Ванс к Марку Шагалу. Художник как раз работал над проектом фресок для Метрополитен-оперы, попросил балерину позировать, что Плисецкая с удовольствием сделала. И потом, конечно не без труда, узнала себя среди стаек круглобедрых балерин высоко на потолке в Метрополитен-опере.

Плисецкая виделась с Леже в каждый свой приезд в Париж и никогда не уходила с пустыми руками. В 1966 году Надя подарила ей черную каракулевую шубу, эффектную, длинную, с какими-то невероятными прошивками из кожи. Таких в Москве никто не носил. Майя Михайловна говорила, что выглядела в ней «настоящим Христофором Колумбом». Действительно, в советской моде она стала первооткрывателем стиля «макси», который лишь начинал зарождаться в Париже, но о котором ничего еще не слышали в СССР.

В другой раз Леже преподнесла балерине пару чудесных туфелек, в которые Плисецкая влюбилась сразу и на всю жизнь.

Серебряные любимцы

Это было в 1977 году. Майя Михайловна вновь навещала любимый Париж: выступления, встречи, интервью, вспышки папарацци. В торжественной обстановке мэр города Жак Ширак вручил ей золотую медаль Парижа. Были торопливые походы на вернисажи и в магазины и уютные вечера в компании Леже. Проницательная «красная Надя» еще в шестидесятые узнала тайну: Плисецкая мучилась с обувью, очень редко находила подходящую для своих привередливых балетных ног. Леже решила сделать особый подарок. Обставила все крайне торжественно, ужин, напитки, тосты и после — кульминация вечера: Леже преподнесла богатую, в шелковых лентах, коробку, сопроводив подношение торжественной разъяснительной речью о том, зачем это, что это и кто из великих это носил.

Майя Михайловна нетерпеливо сорвала ленты, смахнула крышку — в коробке, обитой атласом, лежали туфельки, серебристые, аккуратные, с джазовыми перепонками и элегантными каблучками, чудесные, изящные, такие свои. Мгновенно надела — казалось, что век их носила. Туфельки сидели как влитые. Тогда, любуясь подарком, она почти не слышала заготовленную речь Леже, запомнила только, что они исторические, что их носила, кажется, Анна Павлова и что туфли этой марки (английской или какой-то еще — не уловила) обожает сама Надя.

Леже не делала случайных подарков и туфельки выбрала непростые. Компания Rayne, их создавшая, — известнейший производитель дамских туфель в Британии. Ее история началась в 1885 году, когда Генри Рейн вместе с супругой открыл обувную мастерскую и магазин недалеко от лондонского театра Олд Вик. Клиентами компании стали многие именитые актрисы, и среди них — Лили Лэнгтри, звезда британской сцены, икона стиля Викторианской эпохи.

Дела Рейнов пошли в гору. В 1920 году Джозеф, сын и восприемник Генри Рейна, открыл новый бутик на Бонд-стрит, в самом центре фешенебельного Лондона. Теперь элегантную обувь заказывали не только актрисы, но и аристократки. Верными клиентами Рейнов стали представительницы правящей династии Виндзоров. Первый монарший знак качества (Royal Warrant) семейство получило от королевы Мэри, супруги Георга V, в 1936 году. Позже подобными знаками их наградили королева-мать и ныне здравствующая Елизавета II.

В 1952 году началась новая страница в истории компании. Ее главой стал внук основателя династии Эдвард Рейн. Это был бизнесмен от Бога — быстрый, острый, сообразительный, очень современный. Он все держал под контролем, следил за тенденциями и даже угадывал их. Компания находилась в авангарде моды. Он расширил экспорт: в пятидесятые годы туфли Rayne продавались уже в 12 странах, включая США. Эдвард Рейн делал все возможное, чтобы туфли мелькали в кассовых блокбастерах. Несомненной маркетинговой удачей было участие Rayne в создании обуви для Клеопатры, которую сыграла Элизабет Тейлор в одноименном фильме.

Другой удачей компании был интерьер: в 1959 году бутик на Бонд-стрит преобразил известный декоратор Оливер Мессель. Кажется, впервые в истории британского дизайна обувь выставили так, будто это ювелирные украшения, — на уровне глаз, в изысканных витринах рококо, со специальной подсветкой.

В шестидесятые Эдвард Рейн привлек в компанию молодых авангардных дизайнеров, и вместе они разработали новую линию обуви, отвечавшую духу свингующего десятилетия и вполне доступную по цене. Ее, к примеру, продавали в демократичном Harrods. Одновременно Rayne продолжала сотрудничать с именитыми и дорогими авторами — Мэри Квант, Харди Эмисом, Роже Вивье, Биллом Гиббом.

Реклама компании Rayne в программке Анны Павловой 1923 г. Реклама утверждает, что «Анна Павлова носит туфли компании на и вне сцены». Каталог предоставил Н. Рейн

Реклама модных туфелек Rayne, которые так любила Майя Плисецкая. 1960-е гг.

Туфли компании участвовали в показах Dior, Nina Ricci, Lanvin. Их рекламировали звезды: Гертруда Лоуренс, Марлен Дитрих, Вивьен Ли, Элизабет Тейлор, Брижит Бардо. За свои неоспоримые заслуги Эдвард Рейн стал рыцарем Британской империи в 1988 году.

У компании была особая связь с Россией, и Надя Леже, носившая туфельки Rayne, конечно, об этом знала. Уже в начале XX века продукция Рейнов стала известна среди петербургских актрис и балерин: тогда в России было много англоманов, и то, что носили в Лондоне, мгновенно попадало в журналы и на витрины магазинов. Отличную рекламу сделал компании талантливый антрепренер Сергей Дягилев. Судя по сохранившимся документам, уже в начале 1910-х он заказывал большие партии сценической обуви и текстиля для своей труппы (в то время Рейны еще занимались пошивом театральных костюмов). Оценив качество и быстроту исполнения, Сергей Павлович сам стал верным клиентом Rayne. В Музее Виктории и Альберта хранится лист с его заказом от 1925 года: импресарио просит сделать четыре пары лакированных русских сапог (скорее всего, для балетных нужд) и одну пару кожаных гетр для себя.

В двадцатые все русское было в моде, даже имена. Некоторые дягилевские танцовщики специально выбирали себе русские фамилии, чтобы привлечь внимание европейских славянофилов. Рейны, державшие нос по ветру, не теряли времени и мгновенно подписали контракты с русскими этуалями. Вацлав Нижинский и Анна Павлова стали официальными рекламными ногами компании. Они танцевали и блистали на светских раутах в обуви Rayne. В их гастрольных программках несколько страниц было непременно посвящено «уникальным, волшебным, художественным» произведениям компании. И, рассматривая буклетики, балетоманы узнавали, что «Анна Павлова носит туфельки Rayne на сцене и в жизни», что она «покупает их на Бонд-стрит, 52 и Руперт-стрит, 15» и предпочитает туфельки «Каприз», «Флорида» и «Беркли».

Надя Леже, вероятно, пристрастилась к обуви Рейнов в безбедные пятидесятые годы. И ей, конечно, льстило, что такие же туфельки носили Ромула Нижинская, Анна Павлова, Ида Рубинштейн — почти все дягилевские примы. Думается, что она, коммунистка, неофициальный стилист советских дипломатов и министров, помогла наладить коммерческие связи Рейнов с Советским Союзом. В начале шестидесятых, когда министром культуры была Екатерина Фурцева, Эдвард Рейн посетил Россию, надеясь начать там продажу обуви. Совпадение вряд ли случайное. Возможно, Леже действительно повлияла на свою подругу и подопечную. В любом случае Эдвард Рейн своего добился: его туфли узнали в СССР, их стала покупать партийная элита.

Неунывающая модница Надя Леже сделала рекламу туфелькам через Майю Плисецкую. Прима оценила качество обуви, показала коллегам. И, как водится, включилось сарафанное радио: о чудесной английской обуви узнала культурная московская элита. Редкие выездные балерины и актрисы, имевшие средства, покупали аналогичные туфельки от Рейнов или заказывали подругам. Сколько именно советских танцовщиц носили продукцию Rayne, пока неизвестно, однако Плисецкая среди них была самой верной. Она очень берегла серебристых любимцев и надевала их лишь на торжественные вечера, а также когда танцевала «Ave Майя», номер, поставленный для нее Морисом Бежаром. Подарок Нади Леже можно увидеть и на фотографиях примы, сделанных в 2005 году во время ее юбилейного вечера на сцене Кремлевского дворца.

В 2015 году компания Rayne готовилась отметить 130-летие со дня основания. По этому случаю обновили сайт, совместно с историками моды составили каталог-резоне, а вместе с двумя лондонскими музеями работали над масштабными выставками об истории семейного предприятия. Однако ни в каталоге, ни на сайте компании я не нашла ничего о том, что туфли Rayne носила и очень любила Майя Михайловна. В списке клиентов ее имени не было.

Вкратце описав историю серебристых туфелек балерины, я отправила письмо на электронный адрес Rayne. И в этот же день получила ответ от самого Николаса Рейна, главы компании, сына сэра Эдварда. Забыв о британской чопорности и сдержанности, он выразил крайнюю степень своего восторга и осыпал меня благодарностями. Как оказалось, ни его дед, ни отец, ни он сам ничего не знали о том, что их туфли носила сама Плисецкая. Сообщив ему все, что удалось узнать о туфельках, их происхождении, а также о том, как они были дороги Майе Михайловне, я попросила непременно указать имя примы в книгах и выставочных каталогах, ведь она действительно была одной из самых верных их клиенток. В очередном письме Николас сообщил, что ведет переговоры о приобретении туфелек в архив компании.

От него я узнала и о личной связи Рейнов с Россией. Николас родился в 1957-м, и в следующем году родители выписали для него и старшего брата старенькую няню по фамилии Бриггс. В свои 70 лет она оставалась безукоризненной мисс, носила смешные очки, говорила на чистейшем викторианском английском, в общем, была совершеннейшей британской няней. Лишь много позже Николас узнал от своей матери то, что мисс Бриггс никогда не афишировала и почти никому не рассказывала, что до революции она жила в Петрограде и служила нянькой в семье двоюродного брата Николая II. После 1917-го с трудом покинула Россию благодаря лишь тому, что была британской подданной. В пятидесятые годы, как сообщил мне Николас, он и его родители близко общались с представителями семейства Романовых. Возможно, они, а также их великокняжеские предки носили туфли компании Rayne.

В пространстве Кардена

Балерины нередко становятся музами кутюрье. В современной моде достаточно тому примеров: Иссей Мияке создал десятки плиссированных костюмов для прославленной Марты Грэм и ее Танцевальной компании. Пина Бауш, не любившая моду и демонстративно ее отрицавшая, тихо носила тихие шедевры Йоджи Ямамото. Жан-Поль Готье начиная с 1980-х годов вдохновляется авангардной пластикой Режины Шопино, французской танцовщицы и хореографа. Он не только придумал для ее постановок более 300 фантастических нарядов и аксессуаров, но в 2008 году организовал вместе с ней громкое выставочное шоу «Дефиле».

В предреволюционной России тоже существовал этот особый вид сотворчества. Русские художники вдохновлялись балеринами и создавали для них портновские изыски. Среди них — Леон Бакст, успешно работавший в моде, проектировавший костюмы Иде Рубинштейн и Анне Павловой. Но эта традиция прервалась в раннее советское время. Благодаря Майе Плисецкой, ее смелым танцевальным проектам, бесспорному чувству вкуса традиция сотворчества балерины и кутюрье была возрождена в России.

С Плисецкой Кардена познакомила вездесущая и всех знающая «красная Надя». Художница и модельер дружили еще в пятидесятые. Леже, любившая помогать своим приятелям и умевшая делать им правильную рекламу, подумала, что было бы неплохо представить кутюрье самой Екатерине Фурцевой. А там авось им заинтересуется советская элита, может, что-то купят… Надя организовала их встречу в Москве в 1963 году. Министр культуры оказалась дружелюбной, вполне элегантной и чрезвычайно внимательной к мэтру. Узнав, что он интересуется балетом, наговорила массу теплых слов о Плисецкой, и, конечно, пылкий дизайнер захотел непременно с ней повидаться. Но встреча произошла позже — в 1971 году во Франции.

Тогда Надя часто виделась с Карденом — придумывала для него проекты брошей. Много и восторженно рассказывала о Плисецкой и, основательно его раззадорив, отправилась с ним на Авиньонский фестиваль, в котором участвовала Майя Михайловна с несколькими известными номерами, в том числе «Кармен-сюитой».

После представления Леже пробралась с Карденом в гримерку. Сверкнув геометрической брошью и ослепив комплиментами, «красная Надя» коротко представила балерине месье Кардена, который эмоционально — глазами, жестами, словами — передавал свое восхищение вечером, танцем, пластикой…

И через несколько месяцев они увиделись вновь — в Париже, после ее очередного успешного выступления в Гранд-опера. Сидели в отеле, улыбались, жестикулировали, пытались понять друг друга через расхоложенного советского переводчика. Карден потом вспоминал этот их сумбурный разговор и то, как балерина, опустив глаза и застеснявшись, попросила совета: вечером она должна быть на приеме, но не знает, что обычно в таких случаях надевают парижанки. Остальное Карден понял без слов: скромность примы, ее искреннее замешательство, скудные средства, которых недостаточно для хорошего платья, и, конечно, ее желание — такое понятное, женское — выглядеть безупречно. Он захотел, чтобы Плисецкая была самой элегантной на том вечере. Отшутившись дежурными фразами про изменчивость моды, извинился, вышел на минутку, позвонил своему ассистенту, и — voila! — через час портной с убийственно театральным именем Отелло преподнес Майе коробку с чудесным вечерним нарядом, первым подарком от щедрого и чуть влюбленного Кардена. В нем она блистала на приеме и вызывала завистливые ухмылки: «Подумать только, советская прима с парижским апломбом, как прелестно».

Так начались их сотрудничество и дружба.

В 1972-м — первый проект, их копродукция, балет «Анна Каренина». Маэстро опять с полуслова понял Плисецкую, не говорившую на иностранных языках. Нужны были легкие, элегантные, удобные костюмы, созвучные эпохе Толстого и настроению современного танца. Ничто не должно мешать. Карден приподнял боковые части юбки, сделал аккуратные сборки, освободив ноги Плисецкой. В этом приеме было не только глубокое понимание сущности танца, но и традиционно карденовское следование истории. Сделав боковые сборки, маэстро превратил их в «тюники», особый вид драпировок, модный в первой половине 1870-х годов, когда разворачивается действие романа Толстого. И посмотреть на снимок Плисецкой в сценическом платье и репродукцию улыбчивой васильковой «Парижанки» Ренуара (современницы Карениной), окажется, что эти дамы удивительно похожи.

Впрочем, Карден не мог «усидеть» в одной эпохе, он добавил других десятилетий. Роскошный монументальный страусовый веер Карениной — цитата из моды 1920-х. Почти с такими же выступали очаровашки сёстры Долли и глянцевитые девушки Ziegfeld Follies. Вуалетка, оттеняющая предсмертную белизну лица Анны, родом из Прекрасной эпохи. Кое-что Карден приглядел в гардеробе самой примы. Крохотная шляпка Карениной-Плисецкой напоминала меховой ток, в котором она встречалась с Жаклин Кеннеди в 1962-м. Интересно, что супруга американского президента во время их недолгой беседы сравнила Майю с Анной Карениной. Это было сродни предсказанию: слова Жаклин, брошенные мимоходом, стали для Плисецкой призывом к действию.

Для постановки Карден сделал десять платьев, которые прима назвала сокровищами. Они прибыли в Москву, перевязанные атласными лентами, в изысканных фирменных коробках с надписью Pierre Cardin. Но имя их автора не попало на афишу: советские бюрократы боялись ненужных ассоциаций с западным миром. Впрочем, мэтр не расстроился. Главное, ему дали возможность показать свое творчество в СССР, пусть даже в сценическом варианте. Это была победа кутюрье и триумф «Анны Карениной». В следующем году для одноименного фильма-балета месье Пьер создал точные дубли этих костюмов. Он был таким же пылким трудоголиком, как и прима-балерина, его первая советская муза.

Следующий совместный проект — телевизионный фильм «Фантазия» в постановке Анатолия Эфроса по мотивам тургеневских «Вешних вод». Плисецкой достаточно было произнести фамилию писателя и название повести. Карден всплеснул руками: «Знаю, конечно же, знаю: Россия, сороковые годы XIX века. Мое любимое десятилетие!», и вскоре костюмы к фильму были готовы: шелковые лифы, юбки с легким намеком на кринолин, кружевные воротники-берты, газовые полувоздушные рукава жиго, пастельные оттенки в сочетании с испанским красным и викторианским черным… Карден действительно отлично знал то время и моду. Это был его очередной успех и личная победа над советской идеологией — в титрах к фильму большими буквами значилось: «Костюмы для М. Плисецкой в драматических эпизодах Пьера Кардена (Франция)». Отныне его имя никто не вымарывал из списков.

В 1976 году маэстро придумал для Плисецкой необычный авангардный наряд для участия в советско-американском фильме «Синяя птица». Назывался он «Костюм Воды» и представлял собой широкий бледно-голубой балахон с аккуратно нашитыми узкими серебристыми лентами, тихо шуршавшими при каждом движении. Метафора убедительная. По непонятным причинам Майя Михайловна участия в фильме не приняла. В 2001 году необычный костюм был передан в петербургский Музей театрального и музыкального искусства.

В 1980 году для балета «Чайка» модельер подготовил чудные выходы — легкие платья, навеянные морской романтикой, неоклассицизмом и курортными модами второй половины 1890-х годов, времени действия чеховской пьесы.

Через пять лет — новый проект, балет «Дама с собачкой». На сей раз маэстро пожертвовал любовью к истории ради модного в те годы концептуализма. Он создал всего лишь один костюм и к нему два пояса — строгий с серебристыми прострочками и гротескно-театральный с огромным бантом на спинке. К наряду приложил короткую записку, что и как лучше надевать. Плисецкая тоже умела понимать кутюрье с полуслова. Он будто подсказывал ей режиссуру платья, не желая, однако, навязывать мнение и давить. Плисецкой понравилась и задумка, и утонченная деликатность маэстро. Три варианта одного наряда — как три эмоциональных оттенка. Первый дуэт, Анна Сергеевна и Гуров (в исполнении Бориса Ефимова), — нежный эпиграф в пастельных тонах. Она танцевала его без пояса, в одном легком полупрозрачном платье. В сцене прогулок («там больше статики») прима надевала бант. «Видение» исполняла со строгим белым простроченным поясом. Финал — вновь без пояса, как в эпиграфе.

Кутюрье умел быть разным — избыточно театральным, жестко минималистичным, комично космическим. Он обожал устраивать шоу. В 1998 году вместе с Плисецкой организовал представление «Мода и танец», первый в России art-fashion-проект такого масштаба. Было все: классический балет, элементы танца модерн, кино, выставка костюмов, модное дефиле. И были фантастические костюмные выходы Майи Михайловны.

В финале первого, танцевального отделения она появилась на сцене концертного зала «Россия» в черном бархатном платье с зеленым шелковым поясом и черным шелковым тюником в испанском вкусе. Это шедевр Кардена: шелк и бархат, черное на черном. Впрочем, авторами идеи не были русские авангардисты. Это изобрели гораздо раньше, уже в первой половине XVI века итальянские художники и портные талантливо сочетали фактуры, понимая, что они дают разную глубину черного. Карден — итальянец по происхождению, знаток Ренессанса. Он соединил в одном ансамбле черный бархат с черным шелком, Италию Рафаэля с Испанией Габсбургов.

Второе отделение посвятили творчеству кутюрье. Эпиграфом выбрали первое платье Кардена, сшитое в 1950 году, серое, с плоскими кукольными пуговицами и расклешенной юбкой, дань Кристиану Диору и его нью-луку. Затем были бодрые солдатики и девы-космонавты из эпохи шестидесятых, после — выходы в стиле «макси», за которыми маршировали дамы-жрицы и дамы-вампы прямиком из 1980-х. Завершали шоу главные виновники вечера — прима и кутюрье, танец и мода.

Для этого выхода маэстро придумал Плисецкой «платье XXI века» из серебристой структурной материи и светодиодов. Но, думая о будущем, модельер воскрешал хорошо забытое прошлое, которое он, фанатичный историк костюма, превосходно знал. Он знал футуристический наряд Жанны Ланвен, в котором она пришла на маскарад в 1907 году и который затем стал логотипом её модного дома. Он помнил феерические костюмы Александры Экстер и Надежды Ламановой для фильма «Аэлита» 1924 года. И Карден смешал цитаты, соединил русский авангард с парижским шиком — два главных ингредиента, составившие стиль Майи Плисецкой.

«Платье XXI века» стало серебристой чертой, подведшей итог сценическому сотворчеству маэстро моды и примы-балерины в уходившем XX веке. Но дружба и общение продолжались. Карден оставался любимым модельером Плисецкой. В жизни она часто носила его вещи, столь ей созвучные: геометрические, элегантные, жестковатые, острые, прямолинейные, как она сама.

Эзопов язык моды

Плисецкая в сотворчестве с дизайнерами создала не только восхитительные балетные постановки, но и особый эзопов язык, которым рассказывала о тенденциях современной «буржуазной» моды, в Советском Союзе ее если и не запрещали, то считали опасной и чуждой идеологически. Ведь что такое костюмы к «Анне Карениной», как не реклама ярких, смелых, живых карденовских цветов, а также главной тенденции первой половины семидесятых — психоделики. Нежные и одновременно строгие геометрические выходы для «Чайки», конечно же, сообщают о неоклассицизме сродни лаконичным ансамблям Аззадина Алайи, Армани, модного дома Chanel. Буффонированные рукава и акцент на линию плеча в платье для «Дамы с собачкой» — это легкая метафора так называемой «силовой одежды», тяжеловатого и агрессивного стиля восьмидесятых.

На том же эзоповом языке Плисецкая говорила в балете «Гибель розы». Эта очаровательная миниатюра родилась буквально в недрах парижской моды. В начале семидесятых прима вновь приехала в Париж и вновь увиделась с Роланом Пети, тогда уже именитым хореографом-экспериментатором. Времени было мало, и она предложила заглянуть в бутик Repetto на улице Де-ля-Пе, 22. Этот известный и очень любимый европейскими этуалями магазин был основан в 1947 году мамой Ролана Пети, Розой Репетто. Здесь продавали лучшую балетную обувь, отличные трико и симпатичную фурнитуру для сценических костюмов. Бутик Repetto обожал Руди Нуреев, сюда наведывались почти все выездные советские балерины.

Плисецкая стояла перед витринами, выбирала трико и пуанты, приценивалась, а Пети, любуясь ее статью и огненными волосами, делал откровенные комплименты красоте (которые прима, впрочем, игнорировала, не понимая по-французски). И все говорил, говорил о каких-то баснословных проектах, о том, что они должны придумать что-то вместе. И вот, когда Майя уже готова была расплатиться, возбужденный Пети, задев прилавок и свалив покупки на пол, стал отчаянно жестикулировать, танцевать руками, вязать ими узлы, рисовать в пространстве: пытался объяснить идею, которая буквально только что, в магазинчике мамы, вдруг на него снизошла.

Плисецкая, правда, ломаных объяснений не поняла. Но сразу согласилась — как можно отказать революционеру танца! Впрочем, ее жесткий график и еще более жесткая администрация Большого во Францию не отпускали. И Пети приехал в Москву сам, но как! в длинной жирной енотовой шубе до пят, в невероятной меховой шапке, которую Ролан почему-то считал très russe, в облаке изысканного парфюма и с Руди Брианом под руку. Этого талантливого танцовщика Пети привез Плисецкой «на смотрины» — проверить, насколько они подойдут друг другу, как станцуются. Бриан оказался дивно хорош, прекрасно сложен. У него были умные руки. Репетиция прошла на ура. Пети столь же величественно, в барственной шубе, покинул снежную Московию.

В январе 1973-го в Марселе — генеральная репетиция «Гибели розы». Плисецкая и Бриан оттачивают па. В это время в Париже лучшие портнихи Ива Сен-Лорана вносят последние штрихи в сценические костюмы. Французский модельер обожал Майю, тогда он даже немного ревновал ее к Кардену, соревновался с ним за внимание русской дивы. Плисецкая познакомилась с Ивом, вероятно, в феврале 1971 года в Париже. Хорошо известны их первые совместные снимки: стройный моложавый кутюрье стоит позади балерины, поправляет оборки на платье; Плисецкая и Сен-Лоран на винтовой лестнице его модного дома красиво позируют фотографу Алэну Дежану, рисуются друг перед другом.

Их встречу, скорее всего, организовала Лиля Брик, близко дружившая с Сен-Лораном. Немолодая щеголиха казалась кутюрье сказочным пришельцем из прошлого: Маяковский, Сталин, Малевич, Блок, Ленин, Татлин, Родченко — с ними он был знаком буквально через одно Лилино рукопожатие. Он боготворил Лю, разъезжал с ней по Парижу, дарил вещи и получал в благодарность истории из времен русской революции, а также petits souvenirs — автографы, графику, фото из ее обширного авангардного собрания (Сен-Лоран уже тогда был страстным коллекционером). Конечно, с радостью познакомился с гениальной советской примой. Через два года после их первой встречи на сцене Дворца спорта в Париже Плисецкая танцевала «Гибель розы» в его неоклассических костюмах.

В оригинале это был трехчастный балет. Первая — «Сад наслаждений»: шесть танцовщиков попарно, юноша — девушка, юноша — юноша и девушка — девушка. Пикантные намеки, наслаждение во плоти — неудивительно, что эта часть была запрещена в Советском Союзе. Вторая — «Гибель розы» на адажиетто из Пятой симфонии Густава Малера. Бриан — юноша, влюбленный в нежную розу-Плисецкую. Он пылко объясняется ей, сжимает в объятиях, обжигает цветок неразделенной страстью. И роза тихо умирает, истаивает в объятиях.

Для этого 12-минутного па-де-де Сен-Лоран придумал лаконичный нежнейший костюм — легкое эластичное трико с шифоновым хитоном, покрытым полупрозрачными лоскутами-лепестками разных оттенков розового. Было в нем много от классицизма начала XX века, угадывались нотки шелковых палантинов Жанны Ланвен, и, конечно, было сложно не сравнить его с тем легким озорным хитоном, в котором Анна Павлова танцевала свою хореографическую миниатюру «Стрекоза» в 1911 году (костюм сочинила сама). Эти ассоциации не случайны. Придуманное Сен-Лораном трико создала Варвара Каринская, русская эмигрантка, известнейший модельер. Перед ее заметливыми глазами прошла вся история русского балета. Она знала Дягилева, Нижинского, Павлову, сотрудничала и дружила с Баланчиным. В этот костюм Розы она вдохнула память о дягилевской эпохе.

Дуэт Плисецкой — Бриана под акварельное адажиетто — единственная часть балета, представленная на сцене Большого в 1973 году. Но даже ее было вполне достаточно, чтобы заворожить чувствительную советскую публику. Не менее чувствительные мастерицы Большого плакали, когда увидели нежнейший сен-лорановский костюм Розы. Они плакали и от его совершенства, и от его тихой парижской элегантности, и от остро современного эластичного трико. Такого никто в Союзе не делал.

Третья часть — кульминация, торжество любви, исполненное Плисецкой с шестью танцовщиками. На приме — изысканный головной убор, это драгоценная тиара и терновый венец одновременно, ведь любовь — это и дар богов, и муки ада. Автор тиары — близкий друг Сен-Лорана, аргентинец Эктор Паскуаль, архивариус модного дома, художник, дизайнер, мастер на все руки. Шесть танцовщиков выходили на прыжковые вариации в облегающих трико, имитирующих античную мускулатуру. Образ этих спартанцев, рабов любви, вдохновили кутюрье на новый проект. В 1981 году специально для рекламы своего мужского аромата «Курос» Сен-Лоран придумал плакатного парфюмированного героя — древнегреческого атлета с бронзовым лоснящимся телом. Он смотрелся убедительно на фоне синего олимпийского неба и белого дорического флакона. Мускулатура и античность обеспечили «Куросу» высокие продажи.

Тогда, в 1973-м, Плисецкая и Сен-Лоран почти подружились. Они обнимаются и дуэтом хохочут на вечеринках, беседуют с французскими кинозвездами и режиссерами, объясняются друг другу в вечной любви. И все это перед ненасытными фотокамерами папарацци. Однако настоящей дружбы и «копродукции» не получилось: их связь как-то резко, в одночасье, прервалась. Позже Плисецкая вспоминала об Иве как бы между прочим, между «Анной Карениной» и «Чайкой».

Были ли в том интриги Кардена, боровшегося за внимание примы? Творческие разногласия с Ивом? Кажется, самая убедительная версия — ссора с Лилей Брик. В 1974 году что-то произошло между Майей и Лю, появились какая-то прохлада, разочарование, даже ревность. Василий Катанян-младший винил в этом саму Лилю Юрьевну, которая будто бы сказала что-то нелестное, повела себя слишком резко. В итоге они разошлись, а вместе с Брик приму покинули и многие друзья Лили Юрьевны, в том числе Ив Сен-Лоран, который предпочел байки о Маяковском и драгоценные подношения смутной перспективе сотрудничества с советским балетом.

Плисецкая осталась верна Кардену. Впрочем, любила она и других кутюрье. Василий Катанян запомнил ее в эффектном шелковом платье Lanvin с букетом фиолетовых роз в руках. Впечатлительные римляне оценили ее выход на поклон после премьеры «Раймонды» в термах Каракаллы: она принимала аплодисменты в роскошном летящем газовом платье от Ирен Голицыной, княгини и кутюрье.

В девяностые окрепла связь Плисецкой с русской модой. Она познакомилась с петербургским дизайнером Татьяной Парфеновой. Во время своего первого визита в ее бутик заказала блузку и юбку, а сопровождавший балерину Анатолий Собчак преподнес ей шарф. Майя Михайловна всегда с большим удовольствием смотрела показы Парфеновой, настоящие театральные шоу, и непременно что-нибудь покупала. Больше всего любила парфеновские брюки, считала их гениальными (так, по крайней мере, утверждает сама Татьяна). В 2015 году после кончины примы Парфенова и многие другие петербургские мастера приняли участие в выставочном проекте «Божественная Майя», организованном Музеем театрального и музыкального искусства. Их трактовки образов Плисецкой соседствовали с оригинальными нарядами примы из собрания музея.

В костюмном творчестве Майи Михайловны были и гендерные эксперименты. В 1995 году она вдохновенно танцевала с Патриком Дюпоном «Курозуку», балет, поставленный Морисом Бежаром.

Первая сцена — встреча кровожадной паучихи (Патрик Дюпон) с легковерным юношей-путешественником (Майя Плисецкая). Паучиха в серо-стальном шелковом платье-кимоно и черно-белом парике. Прима — в черно-белой фрачной тройке (крахмальная манишка, фрак, брюки). Бежар, революционер танца, обожал острую, авангардную моду. Тогда все кругом говорили о новой тенденции — андрогинности. Лучшие западные кутюрье участвовали в забавной травестии. Образы мальчиков-девушек создавали Армани, Лагерфельд, Дольче и Габбана, Маккуин и Гальяно. В начале девяностых стали популярны образы дам-травести из немых фильмов, но особенно часто цитировали знаменитый костюм Марлен Дитрих из кинофильма «Марокко» 1930 года. Собственно, Бежар хотел, чтобы Плисецкая была похожа на Дитрих. Во время репетиций он все бегал вокруг нее, пенно жестикулировал, почти кричал: «Comme Dietrich, comme Dietrich. Я хочу, чтобы ты была как Дитрих!»

Помог сценическому перевоплощению известный художник по костюмам и хореограф Валид Ауни. Он разработал фрачную тройку, а также много дивных нарядов в дальневосточном стиле. Но была одна проблема: на генеральной репетиции Плисецкая никак не могла совладать с белой крахмальной манишкой: она мешала, вертелась и подпрыгивала к самому подбородку при любых резких па. Делать нечего, Бежару пришлось от манишки отказаться, заменить ее черной водолазкой, которая несколько стушевала эффект от фрачного дитриховского наряда.

Но все остальное, задуманное маэстро, осталось. Был страстный танец с паучихой-Дюпоном, его ядовитый укус и превращение юноши в послушную куклу, а паучихи — в японского мускулистого самурая. Была очаровательная декадентская сцена перед зеркалом: Плисецкая (не то мужчина, не то женщина) накладывает макияж, красит губы и курит, всматриваясь в свое меняющееся отражение. Затем статисты набрасывают на нее пестрое кимоно, она сражается с пауком, убивает его и садится на поверженного врага, покрывая своим кимоно. Юноша-путешественник обращается в паучиху и ждет свою жертву. Круг метаморфоз замыкается.

Майя Михайловна была очень довольна и постановкой, и своей ролью. Пожалуй, в ее творчестве это был единственный травестийный опыт, если не считать генералиссимуса Чан Кайши, которого она, девятилетняя, комично изобразила в постановке Леонида Якобсона «Конференция по разоружению».

Вечернее платье Майи Плисецкой из трикотажного полиэстера.

Дом моды Pierre Cardin. 1975 г. Коллекция Александра Васильева. Фотография Ольги Хорошиловой

Ансамбль из набивного шелка, отделанный воланами. Принадлежал Майе Плисецкой.

Дом моды Pierre Cardin. Коллекция Александра Васильева. Фотография Ольги Хорошиловой

Штрихи к красоте

Пышные рыжие волосы, огненные глаза, длинная шея, идеальная балетная «ассолютная» фигура — кутюрье лишь усилили, оттенили то, что подарила Плисецкой природа. Большего не требовалось. Ну разве что два-три штриха, пара аксессуаров, изящно завершающих образ.

Прима не любила украшений. Она, конечно, носила броши, серьги, кольца. Но лишь скромные, тихие, которые не перебивали ее врожденную красоту, но послушно вторили ей. Плисецкая бережно хранила подарки, ценность которых измеряла не ценой, а значением дарителя и памятью о нем.

В 1978 году она добилась разрешения станцевать «Айседору» и «Болеро» на сцене Большого во время шумных московских гастролей «Балета ХХ века». Руководитель труппы Морис Бежар, преисполненный благодарности, преподнес балерине брошь Фаберже — эмалированные анютины глазки с крохотным бриллиантом в центре. Сложно сказать, было ли то совпадение, или внимательный маэстро, зная русское название цветка, намекал подарком на недавний триумф примы — «Анну Каренину».

Потом была еще одна схватка с советскими аппаратчиками за разрешение танцевать «Леду» у Бежара. После успешной парижской премьеры партнер Плисецкой Хорхе Донн робко приблизился к приме и, конфузливо встряхивая льняными волосами, протянул кожаную коробочку: «Это вам, Майя, за „Айседору“… Тогда, в Москве». Внутри было золотое кольцо с сапфиром. Оно стало любимым.

Были подношения от политиков. Комплиментами, улыбками, подарками осыпал приму Роберт Кеннеди, министр, сенатор, известный ловелас. Возил в автомобилях, угощал в ресторанах, не скрывал своих пылких к ней чувств. Дарил цветы, дорогие вина. В 1962 году на день рождения (они оба появились на свет 20 ноября) прислал милый золотой браслет с двумя брелоками, фигурками Скорпиона и святого Архангела Михаила. В 1966-м сделал подарок с легким укором. Тогда Плисецкая гастролировала в Нью-Йорке. Кеннеди вновь захотел ее увидеть. Плисецкая на встречу с ним бессовестно опоздала. Роберт понимал, что имеет дело с актрисой. Послушно дождался и повел завтракать, а потом устроил прогулку по Манхэттену. И вот, когда они поравнялись с ослепительным Tiffany’s, он резко остановился, присмотрелся и завел балерину в бутик. Там в почтительной тишине красиво ходил меж витрин и смиренных продавцов, неспешно выбирал. Но приобрел не брошь и не кольцо. Плисецкая получила миниатюрный позолоченный будильник в кожаном футляре, чтобы она наконец перестала опаздывать.

Лиля Брик, ее покровительница, дарила не только платья, парфюмы и друзей. В минуты особенной царственной щедрости она жаловала что-нибудь из своих драгоценностей. Так Майя Михайловна стала владелицей бриллиантовых сережек, которые Лю впервые надела в 1912 году во время свадьбы с Осипом Бриком. Лиле серьги подарил будущий свекор. Плисецкая их берегла и носила даже после разрыва с Лилей.

Майя Михайловна тоже умела делать щедрые подарки. Когда впервые увидела, как танцует молоденькая гениальная Сильви Гиллем, впечатлительная прима поймала ее за кулисами, сняла бриковские непослушные серьги и протянула их без преамбулы, как-то поспешно, заикаясь, путая слова (дарить умела, но не могла подношения обыгрывать). Гиллем ничего не могла сообразить: Плисецкая здесь, в кулисах, резкий подарок, резкие восторги. Подумала сначала, что это неловкая шутка, что это бижу. И прима спорить не стала: «Бижу, бижу, конечно, берите». Потом Сильви все поняла — и чувства Плисецкой, и ценность нечаянного дара.

Туфли. Были и такие подношения. Плисецкая обожала обувь, в особенности итальянскую и французскую, порой ломала ноги от неистовой любви к стилетто. Называла себя отпетой шузоманкой. И конечно, с удовольствием принимала в подарок какие-нибудь эдакие авторские произведения, пусть даже невыносимо и неносимо авангардные. Самыми необычными в ее собрании были ботильоны — мужские, тяжелые, танцевальные. Она получила их вечером 20 ноября 2005 года в свой юбилей, который помпезно отмечала на сцене Кремлевского дворца. Их преподнес на глазах шести тысяч зрителей Хоакин Кортес. После своего нервного, взъерошенного фламенко, переполненного страстью к приме, он вывел Майю на сцену и, не теряя ритма, не срывая гневной цыганской маски, продолжил свое дикое верчение вокруг плавной, умело холодной партнерши. И потом, принимая аплодисменты, скинул свои звонкие, металлом подбитые ботинки и преподнес их Плисецкой в знак высшего признания, в знак одержанной ею победы в этом огненном дуэте. Прима была польщена до слез и буквально на следующий же день передала эти сокровища в Бахрушинский музей.

Легкие штрихи к ее природной красоте добавили фотографы, все как один звезды модной журналистики: Сесил Битон, Ирвин Пенн, Беттина Реймс. Прима влюбила в себя Ричарда Аведона. В 1966 году, когда гастролировала в США, получила лестное предложение — позировать для американского Vogue. И не скрывала — была им польщена, ведь снимать должен был сам Аведон, любимец международного глянца, проницательный и тонкий мастер. И очень, очень требовательный. Она пришла к нему в нью-йоркскую студию полностью готовой, то есть собранной и накрашенной (искусством макияжа прима владела в совершенстве). Рассчитывала на час, быть может, два часа съемки. А были вечер и ночь мучительного творчества.

Статья о Майе Плисецкой с фотографиями Ричарда Аведона.

Журнал Vogue USA, 1966 г.

Сначала Аведон опротестовал ее раскраску: «Это не макияж, это не сцена. Это журнал! Не пойдет. Смывайте немедленно». Подчинилась. Приму перекрасили по команде фотографа. Дальше краткое изложение расписания сессии и представление балерины ценнейшим породистым вещам, которые должны были с ней позировать. Особенно впечатлили громадные старательно русские шубы и шапки а-ля казак. Русскими, впрочем, была только их форма, сделала их известная греческая компания Emeric Partos.

А дальше Плисецкая уже почти ничего не помнила. Смутно ощущала, как день обратился в гулкий, искристый манхэттенский вечер, уступивший место бархатной сиреневой ночи. Но ни звезды, ни свежий речной воздух, ни, черт побери, молодой романтичный месяц («ну посмотрите же, Ричард»), ничто не отвлекало маэстро ни на минуту. Он терзал балерину: часами переставлял свет, мучительно долго нацеливал объектив, щелкал затвором и потом снова ворчал, снова плясал с прожекторами, ругался с костюмерами, а приму, кажется, не замечал вовсе. Она терпела — балетную выучку имела отличную. Но никак не могла понять, зачем так нервно и к чему так долго. Фотосессия закончилась ранним утром.

Лишь много позже Плисецкая узнала, что великий Аведон ничуть не хотел ее обидеть и мучить, он так работал. Он зло торговался со временем за те бесценные редчайшие секунды красоты, которые обращал в вечность. Любимая байка редакторов — как Аведон снимал Настасью Кински. Голая, обессилевшая, продрогшая актриса послушно лежала два с половиной часа на холодном цементном полу студии, и все это время по ней бесцеремонно ползал питон, неприятно ощупывая языком. Аведон сидел и ждал, взведя курок убийственной камеры. И поймал тот самый момент: цирковой разжиревший питон стал змием-искусителем, шепчущим на ухо прекрасной Евы что-то о запретном плоде.

Ночные часы мучений себя оправдали. Фотоснимки, сделанные тогда, в 1966-м, стали лучшими в карьере Плисецкой. Она вся в них — задорная, острая, сексуальная, озорная, царственная, глянцево, по-воговски красивая.

И ЕЩЕ ШТРИХ

То, что было дано природой, Майя Михайловна берегла. Фанатично сражалась с гастрономическими соблазнами, но иногда уступала им, давала слабинку. Известно, как она обожала вкусно, от души поесть. Потом, конечно, каялась, остервенело вырабатывала, вытрясывала лишние килограммы. В общем, блюла фигуру.

Когда ее спрашивали, как ей удается оставаться такой стройной, прима заученно отшучивалась: «Надо меньше жрать». Или для разнообразия рассказывала любимый анекдот. Старая сухопарая этуаль приходит в танцевальный класс. К ней слетаются девчушки, щебечут, просят автограф. Одна, посмелее, задает вопрос: «Скажите, как вам удается оставаться в такой форме?» Балерина выпаливает: «Девочка, запомни главное: после шести не есть. Вот тебе сколько лет?» — «Шесть». — «Все, больше не ешь».

Но были у Плисецкой и свои рецепты — еды вкусной, любимой и некалорийной. Иногда делилась ими с друзьями и близкими знакомыми. Они не потеряли своей актуальности.

РЕЦЕПТЫ ОТ МАЙИ ПЛИСЕЦКОЙ

Тушеная говядина (на четыре порции):

600 граммов постной говядины

3 столовые ложки растительного масла

2 луковицы, нарезанные

3 помидора без кожуры, нарезанные дольками

1 столовая ложка томатной пасты

4 зубчика чеснока

1/2 чайной ложки тимьяна,

1 лавровый лист,

веточки петрушки и укропа

соль и перец

1/8 чайной ложки порошка кориандра

1 миска говяжьего бульона

2 столовые ложки нарезанной петрушки

3 корнишона

Обжариваем мясо и лук в масле в сковороде. Обжарив мясо до корочки, промокаем на салфетке и кладем в посуду для духовки. Добавляем оставшиеся ингредиенты, кроме корнишонов и нарезанной петрушки. Закрываем крышкой, ставим в духовку, разогретую до 180°, и тушим 3 часа, добавляя бульон. За полчаса до полной готовности добавляем нарезанные корнишоны и петрушку.

Соус сациви

8 столовых ложек сливочного масла

5 мелко нарезанных луковиц

1/2 стакана муки

800 граммов куриного или рыбного бульона

2 яйца

200 граммов грецких орехов, очищенных и размолотых в блендере

2 гвоздики

1/8 чайной ложки корицы

1/2 чайной ложки шафрана

черный перец

5 зубчиков чеснока

2 столовые ложки измельченного лука

1/2 стакана винного уксуса

Растапливаем масло в глубокой сковороде, обжариваем в нем лук до золотистого цвета. Добавляем немного муки и тушим, помешивая, несколько минут. Добавляем бульон, постоянно помешивая, пока масса не станет однородной. Тушим 10 минут на низком огне, постоянно мешаем. В миске смешиваем слегка взбитые яйца, грецкие орехи и специи. Добавляем немного горячего соуса из сковороды, смешиваем и вливаем вновь в сковороду. Тушим, мешая, но не доводим до кипения. Снимаем с плиты. Когда соус остынет, добавляем измельченный чеснок, лук и винный уксус и обильно поливаем приготовленным соусом птицу или рыбу.

Архивы

Архив Музея Виктории и Альберта, Ekstrom Collection: Diaghilev and Stravinsky Foundation (GB 71 THM/7)

Государственный архив Флоренции, фонд Ufficiali di notte, фонд Carte Condi

Государственный мемориальный музыкальный музей-заповедник П. И. Чайковского в г. Клин, отдел вещевых и изобразительных фондов

Публичная библиотека Нью-Йорка, отдел архивов и рукописей, Maya Plisetskaya Papers, Series 1–2

Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 2618 (архивный фонд Юрия Павловича Анненкова)

Российский государственный исторический архив, ф. 472, оп. 17, д. 421

Архив семьи Гофман (Франция)

Семейный архив Николаса Рейна (Великобритания)

Семейный архив автора книги (Россия)

Избранная библиография

Анненков Ю. Portraits. Пг.: Петрополис, 1922. 171 с.

Анненков Ю. 17 портретов: альбом. Л., 1926.

Анненков Ю. Дневник моих встреч. М., 2001. — 512 с.

Бордериу К. Платье императрицы. Екатерина II и европейский костюм в Российской империи. — М.: НЛО, 2016. 344 с.

Брикнер А. Г. Потемкин. СПб., 1891. 276 с.

Гофман В. Юрий Анненков: русский период, французский период. М.; СПб., 2016. 285 с.

Камер-фурьерские журналы, 1695–1818.

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском. М., 1896. 163 c.

Михневич Вл. Русская женщина XVIII столетия. Киев, 1895. 403 с.

Осьмнадцатый век. Исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым, в четырех книгах. М., 1869.

Плисецкая М. М. Тринадцать лет спустя: сердитые заметки в тринадцати главах. М., 2007. 158 с.

Плисецкая М. М. Я — Майя. М., 1997. 484 с.

Познанский А. Н. Чайковский. М., 2010. 800 с.

Российские императрицы. Мода и стиль. М., 2013. 512 с.

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. В 3 томах. М.; Лейпциг, 1900–1902.

Чайковский П. И. Дневники. 1873–1891. М.; Пг, 1923. 295 с.

Чайковский П. И. Письма к родным. М.: Государственное музыкальное издательство, 1955. 672 с.

Abbigliamento e Costume nella Pittura Italiana nel Rinascimento. Bentivenga, Ferruccia Cappi. Roma: Carlo Bestetti Edizioni d’Arte, 1962. 368 p.

Annenkov G. En Habillant les Vedettes. Edition Robert Marin, 1951. 340 p.

Annenkov G. Max Ophuls. Le Terrain Vague. Paris, 1962. 137 p.

Clark K. Leonardo da Vinci. Revised edition. Penguin, London, 1989. 274 p.

Crisp Q. The Naked Civil Servant. Harper Collins, Glasgow, 1981. 224 p.

Dijk, Sara Jacomien van. Beauty adorns virtue. Dress in portraits of women by Leonardo da Vinci. Doctoral Thesis. Leiden University, 2015.

Ellman R. Oscar Wilde. Penguin, London, 1988. 656 p.

Feinberg L. The young Leonardo. Cambridge University Press, 2011. 204 p.

Frick C. C. Dressing Renaissance Florence. The Johns Hopkins University press, 2002. 348 p.

Gnignera E. I soperchi ornamenti. Copricapi e acconciature femminili nell’Italia del Quattrocento. Protagon Editori Toscani, 2010. 320 p.

Kemp M. Leonardo da Vinci. The Marvelous works of Nature and Man. Oxford University Press, 2006. 381 p.

Langlade, Jacques de. Oscar Wilde, ou La Vérité des masques. Paris, 1987. 345 p.

Langston B., Poznansky A. The Tchaikovsky Handbook. Vol. 1–2. Indiana University Press, 2002.

Ligne Charles Joseph, de. Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne. Paris, 1810.

Levi Pisetzky, R., La Storia del Costume in Italia. Vol III. Milano: Fondazione Giovanni Treccani degli Alfieri, 1968–1969. 500 p.

Memoires of the Princess Daschkaw. Vol. 1. L., 1840.

Pallanti, G. Mona Lisa Revealed: A True Identity of Leonardo’s Model. Skira Editore, 2006. 128 p.

Rocke M. Forbidden Friendships: Homosexuality and Male Culture in Renaissance Florence (Studies in Hostory of Sexuality). Oxford University Press, 1998. 384 p.

Sherard R. H. The Life of O. Wilde. NY: Mitchel Kennerly, 1906. 472 p.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Елена Щербакова

Литературный редактор Надежда Соболева

Арт-директор Мария Красовская

Дизайн обложки Мария Сатункина (дизайн-студия «Космос»)

Макет и верстка Юлия Рахманина

Корректоры Светлана Липовицкая, Олег Пономарев

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020

Content

Ольга Хорошилова
МОДА И ГЕНИИ
Костюмные биографии Леонардо да Винчи, Екатерины II, Петра Чайковского, Оскара Уайльда, Юрия Анненкова и Майи Плисецкой

Предисловие автора

ЛЕОНАРДО И МОДА РЕНЕССАНСА

Мода и порок

Леонардо-кутюрье

ЕКАТЕРИНА II: МИНЕРВА В МОДНЫХ ДОСПЕХАХ

Форменные платья императрицы

Минерва торжествующая

Великосветские травести и «маскерады»

«Трофейная» мода Екатерины II

Русский стиль как пропаганда

Декларация о военно-политических намерениях

КОСТЮМЫ И МОДА В ЖИЗНИ ПЕТРА ЧАЙКОВСКОГО

«Стеклянный мальчик» в модном серебре

«Чижик-пыжик»

Двойная жизнь

Модная бедность

«Полуфранцуз»

Композиторский маскарад

Любимые вещицы

«Редкий» Чайковский

P. S

ОСКАР УАЙЛЬД: ДРАМА В МОДНЫХ ТОНАХ

Экспозиция. Пурпур, лилии, виолончель

Завязка. Король эстетов

Шорох карандашей в блокнотах

Кульминация. «C. 3.3»

Эпилог. Уайльдианцы

ЮРИЙ АННЕНКОВ: РЕВОЛЮЦИЯ, МОДА, КИНО

Анненков и монокль

Мода и революция

Как он одевал звезд

С Максом Офюльсом

МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ: ПРИМА АССОЛЮТА МОДЫ

Техника и свобода

Чувство стиля

Бунтарская элегантность

Шуба для Катанянов и другие «звери»

Великая собирательница

Волшебный нейлон-эластик

На улице Варенн

Мундир от Шанель и другие сюрпризы

«Красная Надя»

Серебряные любимцы

В пространстве Кардена

Эзопов язык моды

Штрихи к красоте

Архивы

Избранная библиография

МИФ Культура

Над книгой работали