Гюстав Лебон

Психология народов: с комментариями и объяснениями

© А. Марков, составление, предисловие, преамбулы к текстам, комментарии, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Деятельный пессимист

Гюстав Лебон (правильнее – Ле Бон, аристократическая фамилия с префиксом) родился 7 мая 1841 года в Ножан-ле-Ротру, в провинции Эвр-и-Луара. Дворянский герб Ле Бонов известен с 1698 года. Среди предков философа были бургундцы и бретонцы – представители народов Франции, подчинившихся единому централизованному государству. Если Бургундия стала повиноваться французской короне еще в XV веке, то Бретань, хотя и получила тогда же королевского наместника, долго сохраняла независимость. Бургундцы со времен Столетней войны признавались представителями городского севера, противостоящего сельскохозяйственному югу, а кельтское население Бретани всегда тяготело к независимости и даже союзу с Британией. Вероятно, неожиданная для Франции любовь Лебона к английскому образованию и американскому духу предпринимательства происходит из его детских впечатлений.

Отец философа, Жан Мари Шарль Лебон, был правительственным чиновником, мать, Аннет Жозефина Эжени Тетье Дезмалинс-Лебон, полностью посвятила себя воспитанию детей: Гюстава и его младшего брата Жоржа, которого в семье называли Георгом (на английский лад) и который потом стал обычным бюрократом. Когда Гюставу было восемь лет, семья покинула родной город Ножан-ле-Ротру, и кажется, он больше здесь не был даже проездом.

Новым пристанищем семейства стал город Тур на реке Луара, долгое время являвшийся столицей Франции: в 1461 году туда переместился королевский двор, в 1583-м – парламент, и лишь приход к власти династии Бурбонов в самом конце XVI века вернул столицу в Париж. Тур был центром протестантского сопротивления во время Столетней войны, а потом, после изгнания протестантов в Англию, когда здесь прекратило существование ткацкое производство, стал просто важным военно-стратегическим центром. Обстрелы и пожар города во время Франко-прусской войны произвели на Лебона большое впечатление, хотя к тому времени он уже десять лет жил в Париже.

Будущий философ учился в классическом лицее Тура, и по воспоминаниям учителей, не отличался хорошей успеваемостью по латинскому и древнегреческому языкам, скучая над книгами и заявляя о себе как о приверженце естественных наук. В 1860 году он поступил на медицинский факультет Парижского университета и в 1866 году получил диплом доктора медицины. Систематически врачебной практикой Лебон никогда не занимался, да и во время учебы предпочитал другие науки, читая множество книг по экономике или этнографии. В чем-то он напоминает своих русских современников, учившихся медицине и так же не любивших систему и желавших все переделать, которых в России назвали «нигилистами».

Как ученый-медик Лебон опубликовал свою первую работу еще на втором году обучения. Она была посвящена хроническим заболеваниям жителей болотистых местностей с нездоровым климатом. Лебона интересовало явление интоксикации, постоянного отравления, в частности, он связал лихорадку с жизнью в так называемых нездоровых местах – с изобилием болот, плохо продуваемых. А диссертация его была посвящена клинической смерти: этот вопрос в то время был очень актуальным, методы определения того, умер человек или нет, были несовершенными, и не раз случалось, что земле предавали тех, кто находился в состоянии длительной клинической смерти. Люди, боясь, что их похоронят заживо, даже придумывали устройства, вроде проведенного в гроб звонка, который должен был просигналить работникам кладбища, что человек на самом деле не умер. Лебон настаивал: о смерти можно говорить лишь тогда, когда мы видим действительно не совместимые с жизнью повреждения мозга и центральной нервной системы, и для признания кончины нужно доказать, что мозг никогда больше не будет функционировать. Он первым предложил программу «оживления» мнимо умерших, с помощью стимулирования нервной деятельности, электрическими разрядами, искусственным дыханием и другими мерами, которые тогда технически не были осуществимы.

В 1868 году Лебон выпустил книгу «Психология размножения человека и высших животных», посвященную связи физиологических и психологических факторов размножения. Эта работа, несмотря на большой объем, стала бестселлером: профессионалы получили исчерпывающий справочник по половому размножению, его особенностям и патологиям, а любителям нравилась почти анекдотическая тема книги. Статьи Лебона в то время были посвящены гигиене: он отмечал отставание Франции от Германии и Англии в области борьбы с алкоголизмом среди молодежи, предупреждения венерических заболеваний. Именно он стал употреблять грозное слово «вырождение» и утверждал, что рано или поздно это обернется захватом Франции.

Когда началась Франко-прусская война, Лебон сразу отправился на фронт, где соединял постоянную практически круглосуточную врачебную практику с написанием новых научных работ. Он проявил себя и прекрасным организатором, наладив работу карет скорой помощи. Его заинтересовала проблема паники на войне, которая приводит к поражению, и он написал целую книгу о том, как можно предупредить ее и страх поражения. По сути, Лебон стал первым исследователем «стресса», указывая, что паника возникает не только из-за сильного испуга, но и из-за накопления отрицательных эмоций. Его труд был отмечен вниманием французского командования и орденом.

В 1871 году Лебон работал в Париже, где стал свидетелем Парижской коммуны. Наблюдения над разгулом революционной стихии заставили его задуматься о том, почему люди так резко меняют не только настроения, но и жизненные установки. Он предложил модель «толпы», которая никогда не может развить достаточный уровень умственной отстраненности от событий, но реагирует на самые примитивные реакции. Конечно, Лебон был слишком напуган, поэтому рассматривал Коммуну не как политический проект, а лишь как случай массового психоза. Но этот шок превратил его из просто успешного ученого-медика в социального психолога. Конфликты с коллегами и неудачи в любви усилили пессимизм и мизантропию Лебона, и некоторые совершенно неприличные высказывания об умственных способностях женщин, встречающиеся в его статьях («мозг женщины равен по объему мозгу гориллы, а не человека»), объясняются и личной страстностью, и обидой.

В 1874 году он выпускает книгу «Жизнь», посвященную вопросам гигиены, которая сразу становится настольной у многих врачей и больше других трудов влияет на распространение здорового образа жизни. Позднее он также создавал работы по гигиене, например, в 1880 году – исследование о вреде курения. Кстати, в 1875 году Лебон отметил, что стал одним из немногих ученых, живущих на гонорары со своих книг и выступлений. Блестящие ораторские способности способствовали его успеху. Он был также изобретателем: первым создал переносной фотокомплект и комплект измерительных инструментов для антропологов, изучавших строение организма разных рас и народов. Для нас на это изобретение легла мрачная тень позднейшего расизма, но Лебон считал, что, например, изучив физиологию горцев-долгожителей или физически сильных жителей Карпат, он сможет создать новые методы лечения заболеваний, оздоровительного спорта и тренировок. Изучение физиологии здесь шло бок о бок с изучением психологии. Для этого наш философ организовывал экспедиции к малым народам Карпат, исследуя образ жизни и мышления этих людей и сопоставляя полученные данные с их физиологическими показателями.

Лебон подружился с Теодюлем Рибо, создателем журнала «Философское обозрение», который выводил развитие человека из внимания при труде и ввел в психологию термины «ангедония» (болезненное отсутствие способности наслаждаться как результат душевной травмы) и «аффективная память» (воспроизводство эмоций как основа социальной деятельности), а также с Жаном Мартеном Шарко, крупнейшим клиническим психологом, французским учителем Зигмунда Фрейда. Благодаря общению с коллегами Лебон развивал методы экспериментальной психологии и стал считать, что эксперимент гораздо важнее наблюдения или сбора статистических данных.

Первой его большой работой по социальной психологии стала книга «Человек и общество» (1881), где мыслитель развивал теорию эволюции, объясняя многие особенности социального поведения людей механизмами эволюционной адаптации. Главным понятием, связавшим биологию и психологию, у него стал «рефлекс», непосредственная реакция на раздражение. В социальной жизни рефлекс перерастает в «чувство», которому невозможно сопротивляться, как невозможно долго сопротивляться ощущению боли или радости. Поэтому в социальной жизни и отдельный человек, и тем более толпа часто поступает неразумно, и лишь воспитание в себе воли и внимания позволяет преодолеть эту власть чувств. Иначе, считал Лебон, человечество может вымереть как вид, повторив судьбу многих биологических видов в процессе эволюции.

В 1882 году философ отправляется в путешествия по разным странам. Он был откровенным расистом, и считал, что изучит сравнительные характеристики различных народов и их способность к самоорганизации и созданию развитой цивилизации. И хотя первоначальная предпосылка Лебона была ошибочной и даже в исторической перспективе преступной, в путешествиях он добыл огромный материал о жизни разных этносов. Так, побывав в Индии, он написал книги «Путешествие в Непал», «Цивилизации Индии», «Первые цивилизации Востока», «Памятники Индии» и выпустил два тома фотографий, что было тогда совсем в новинку. В любом случае, он искупил свой тогдашний научный предрассудок, представление о неравенстве рас, вниманием к конкретному материалу, который, как мы увидим при чтении, оказался правдивее его теории. Она являлась строительными лесами, и важно уметь убрать эти леса, чтобы рассмотреть построенное здание.

Лебон являлся удивительным тружеником и новатором. Например, в 1892 году он случайно упал с лошади. И вот он пишет огромную книгу, посвященную верховой езде, снабженную множеством фотографий и схем, расчетов и чертежей, которая становится каноническим учебником для кавалеристов. Лебону удалось это сделать благодаря хорошему знанию физиологии не только людей, но и животных, а также использованию фотоаппарата как главного инструмента исследований.

«Психология народов» (1894) – краткая выжимка из многочисленных наблюдений во время путешествий. Эта книга, необычно концентрированная по изложению для любившего подробности Лебона, была вскоре переведена на 17 языков и стала одной из самых обсуждаемых новинок. Последовавшая сразу за ней «Психология толпы» (1895) была столь же сжатой и столь же востребованной на международном рынке. В русском издании две книги даже были объединены под одной обложкой: вторая рассматривалась публикой как продолжение первой сенсации. Лебон умел писать эффектно, так чтобы тезисы его запоминались, любил выступать и публично, например, на всемирных выставках в Париже – здесь его расизм принимался публикой, ведь всемирные выставки показывали власть «цивилизованных» государств над «колониями».

В конце XIX века популярность философа пошла на спад. Так, его книга «Психология социализма» (1898), где он пытался доказать, что никакого социализма быть не может, что он будет маскировать лишь исконную психологию каждого народа, обидела и оскорбила большинство французских политиков. Очарованный успехом у публики, Лебон писал всё публицистичнее, часто допуская поспешные выводы или невольно оскорбляя целые партии и народы. Чтобы вернуть себе признание, в 1901 году он начал устраивать завтраки, на которые приглашал ведущих ученых и журналистов. Также Лебон всё больше занимался философией отдельно от социологии, пытался установить общие законы развития мироздания и материи, а не только жизни, и даже написал письмо Альберту Эйнштейну, где заявил: это он, дескать, первым понял принцип относительности как главный принцип развития материи, и поэтому теория относительности – это теория Лебона. На это Эйнштейн ответил, что не может всерьез обсуждать вопрос с человеком, не имеющим ни одной научной работы по физике.

Академиком нашему философу стать не удалось, и он обвинял всех французских ученых в заговоре завистников против него. Эксперименты и ночная работа подорвали его здоровье, и после Первой мировой войны он переехал в пригород, продолжая изредка выступать в научных журналах.

Вклад Лебона в психиатрию и социальную психологию признавали все. К его трудам обращались и внимательно, с карандашом их читали самые разные политики. Это Теодор Рузвельт, сделавший в 1914 году Лебона своим представителем во Франции в попытке избежать начала Первой мировой войны, Бенито Муссолини, Владимир Ленин, Итиро Мотоно, посол Японии во Франции (впоследствии министр иностранных дел в Японии), который переводил и пропагандировал книги Лебона. Его идея, что всемирная история есть история отдельных цивилизаций, потом была развита Освальдом Шпенглером, Арнольдом Тойнби, Львом Гумилевым, а его выводы о существовании коллективного бессознательного были в целом приняты Зигмундом Фрейдом. Повлиял Лебон и на педагогику. Так, его программа трудового обучения, не столько книгам, сколько ремеслам, была развита итальянским педагогом Марией Монтессори, создавшей современную систему детских садов. Идея восстания масс в эпоху индустриализации, превращения массы или толпы в основного субъекта истории развивалась такими разными по политическим и социальным позициям мыслителями, как Вальтер Беньямин, Хосе Ортега-и-Гассет, Мартин Хайдеггер, Жорж Батай, Герберт Маркузе и многими другими. При этом все они видели в появлении масс на исторической авансцене и положительную сторону, например, обострившееся у множества людей чувство причастности к истории и ответственности за нее.

Гюстав Лебон умер 13 декабря 1931 года в предместье Парижа в возрасте 90 лет.

Мы публикуем его труды по русскому переводу 1896 года, сверив его с оригиналом и используя знак < > для исправления пропусков и ошибок перевода. Мы сохранили особенности написания имен и географических названий, давая в примечаниях современные варианты.

Александр Марков

профессор РГГУ и ВлГУ

Психология народов

Этот труд Лебона посвящен вопросу различного развития разных народов. Он начинает с гипотезы, которая сейчас не будет поддержана ни одним ученым – с отличия физиологии рас и, значит, предрасположенности к умственной и социальной деятельности. Но ложная гипотеза позволяет ему развить весьма верные мысли об устойчивости привычек или, как сейчас говорят, «паттернов» поведения, о роли элит и масс в развитии стран, о связи воспитания и образования с реальными условиями жизни. Лебон отказывается от понимания культуры и образования как некоторой отвлеченной нормы, которая может быть применена ко всем народам, но исследует, как воспитание каждый раз служит решению местных практических задач. Он исследует колониальную и внутреннюю политику ведущих стран, указывая, что централизованная модель Франции не только тормозит ее внутреннее развитие, способствуя вырождению, но и не позволяет развиваться ее колониям. Он с симпатией относится к опыту англоязычных стран, предвидя их будущее лидерство в мире, считая, что индивидуализм, практичность и дифференцированность задач больше всего соответствуют требованиям эволюционной адаптации человека как вида. Подробнее всего он говорит о социальных реакциях, показывая, что они связаны не только с качеством раздражения, но и с теми навыками, которые приобрел конкретный народ в ходе своего эволюционного развития.

Второй отдел

Как психологические черты рас обнаруживаются в различных элементах их цивилизаций

Глава I

История народов как следствие их характера

История в главных своих чертах может быть рассматриваема как простое изложение результатов, произведенных психологическим складом рас. Она проистекает из этого склада, как дыхательные органы рыб из жизни их в воде.

Раса (буквально «род, порождение») – один из ключевых терминов нашего философа, означающий этнос или группу этносов: людей, объединенных общим происхождением, единством территории и обычаев. Слово раса в его употреблении не имеет дискриминационного смысла, хотя Лебон различает психологию рас наравне с психологией индивидов. Мы обычно называем эту психологию «национальным характером», когда говорим, скажем, о скандинавской мрачности, итальянской веселости или французском остроумии, хотя, разумеется, те методы, которыми исследуется этот тип коллективной психологии, со времен Лебона получили огромное развитие. Современный социолог не будет говорить о характере рас, но будет рассуждать о «привычках», «социальных практиках», «рамках поведения», «социальной адаптации», «структуре социальных взаимодействий» и т. д., и в этих мыслях найдется место и изучению эмоций или типичных реакций.

Без предварительного знания душевного склада народа история его кажется каким-то хаосом событий, управляемых одной случайностью. Напротив, когда душа народа нам известна, то жизнь его представляется правильным и фатальным следствием из его психологических черт. Во всех проявлениях жизни нации мы всегда находим, что неизменная душа расы сама ткет свою собственную судьбу.

Душа народа – восходящее к романтизму понятие об особом умонастроении, выражающемся в языке и обычаях каждого народа. В современной науке скорее будет говориться о «локальных структурах», «образцах поведения» или «системе социальных ритуалов и взаимодействий».

В особенности в политических учреждениях наиболее очевидно проявляется верховная власть расовой души. Нам легко будет доказать это несколькими примерами.

Возьмем сперва Францию, т. е. одну из мировых стран, испытавших наиболее глубокие перевороты, где в несколько лет учреждения изменялись по виду самым коренным образом, где партии кажутся не только различными, но как будто даже несовместимыми между собой. Но если мы посмотрим с психологической точки зрения на эти по-видимому столь несходные, на эти вечно борющиеся партии, то нам придется констатировать, что они в действительности обладают совершенно одинаковым общим фондом, точно представляющим идеал их расы. Непримиримые, радикалы, монархисты, социалисты, одним словом все защитники самых различных доктрин преследуют под разными ярлыками совершенно одинаковую цель: поглощение личности государством. То, чего они одинаково горячо все желают, – это старый централистский и цезаристский режим, государство, всем управляющее, все регулирующее, все поглощающее, регламентирующее малейшие мелочи в жизни граждан и увольняющее их таким образом от необходимости проявлять хоть малейшие проблески размышления и инициативы. Пусть власть, поставленная во главе государства, называется королем, императором, президентом, коммуной, рабочим синдикатом и т. д., все равно эта власть, какова бы она ни была, обязательно будет иметь один и тот же идеал, и этот идеал есть выражение чувств расовой души. Она другого не допустит.

Лебон верно отмечает, что во французской истории всегда доминировало стремление к централизации и контролю государственного аппарата (королевского двора или, позднее, бюрократии) над различными сферами жизни, в том числе путем разработки общего литературного языка и общей системы образования.

Цезаристский – сосредоточивающий всю полноту власти в руках монарха и централизующий управление страной.

«Таков, – пишет очень глубокий наблюдатель Дюпон-Уайт, – особенный гений Франции: она не в состоянии успевать в некоторых существенных и желательных вещах, имеющих отношение к украшению или даже к сущности цивилизации, если не поддерживается и не поощряется своим правительством».

Шарль Брук Дюпон-Уайт (1807–1878) – французский экономист и политический деятель, участник революций 1830 и 1848 годов, сторонник активного вмешательства государства в экономику. Один из авторов идеи прогрессивного налогообложения. Его программу часто называют первой программой «государственного социализма».

Итак, если наша крайняя нервозность, наша большая склонность к недовольству существующим, та идея, что новое правительство сделает нашу участь более счастливой, приводят нас к тому, что мы беспрерывно меняем свои учреждения, то руководящий нами великий голос вымерших предков осуждает нас на то, что мы меняем только слова и внешность. Бессознательная власть души нашей расы такова, что мы даже не замечаем иллюзии, жертвами которой являемся.

Бессознательное – термин, который ввел немецкий философ-романтик и педагог Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841). Он исходил из того, что если сознание быстрее схватывает собственные явления, чем их причины, оно может не осознавать целого ряда причин и проходить «порог» бессознательного. Бессознательное – способность воспринимать какие-то явления внутренней жизни, какие-то эмоции, не понимая, истинны они или нет.

Если обращать внимание только на внешность, то трудно, конечно, представить себе другой режим, который бы сильнее отличался от старого, чем созданный нашей великой революцией. В действительности, однако, и в этом нельзя сомневаться, она только продолжала королевскую традицию, заканчивая дело централизации, начатой монархией несколько веков перед тем. Если бы Людовик XIII и Людовик XIV вышли из своих гробов, чтобы судить дело революции, то им, несомненно, пришлось бы осудить некоторые из насилий, сопровождавших его осуществление, но они рассматривали бы его как строго согласное с их традициями и с их программой и признали бы, что если бы какому-нибудь министру было ими поручено привести в исполнение эту программу, то он не выполнил бы ее лучше.

По сути, Лебон говорит о бюрократии, которая возникла исторически во Франции как развитие придворной службы: так как одни высокопоставленные аристократы не могли обеспечить всю работу сложнейшего государственного механизма, нужно было привлекать и менее родовитых, но более усердных дворян. Так возникла бюрократия (буквально «власть письменного стола»), которая сохранялась как прослойка и как способ управления во всех революционных потрясениях, – более того, даже если новая власть отстраняла всех старых бюрократов, то на освободившиеся места она ставила собственную бюрократию. Мы можем вспомнить русскую революцию 1917 года, отменившую все правила и обычаи царской России, но при этом быстро создавшую собственную бюрократию, из революционных деятелей и представителей старого государственного аппарата, которая смогла запустить вновь все механизмы жизни страны. Ниже Лебон употребляет слово «бюрократия» в более узком и исторически более оправданном смысле – чиновники, не имеющие родовых привилегий и потому выступающие как безличная власть. Парадокс, – с него начинается следующий абзац, – о том, что революционное правительство наименее революционно, тоже может напомнить русскому читателю о советской власти. Последнняя сразу после победы стала выстраивать жесткую систему управления и отчетности, учета и контроля, обычно создаваемую реакционными режимами, а революционные решения, такие как «военный коммунизм», допускались только как временные.

Они сказали бы, что наименее революционное из правительств, какие когда-либо знала Франция, есть именно правительство революции. Кроме того они констатировали бы, что в течение столетия ни один из различных режимов, следовавших друг за другом во Франции, не пытался трогать этого дела: до такой степени оно – продукт правильного развития, продолжение монархического идеала и выражение гения расы. Без сомнения, эти славные выходцы с того света, ввиду их громадной опытности, представили бы некоторые критические замечания и, может быть, обратили бы внимание на то, что «новый строй», заменив правительственную аристократическую касту бюрократической, создал в государстве безличную власть, более значительную, чем власть старой аристократии, потому что одна только бюрократия, ускользая от влияния политических перемен, обладает традициями, корпоративным духом, безответственностью, постоянством, т. е. целым рядом условий, обязательно ведущих ее к тому, чтобы стать единственным властелином в государстве. Впрочем, я полагаю, что они не особенно настаивали бы на этом возражении, принимая во внимание то, что латинские народы, мало заботясь о свободе, но очень много – о равенстве, легко переносят всякого рода деспотизм, лишь бы этот деспотизм был безличным.

Латинские народы – мы обычно говорим «романские народы», в противоположность «германским народам». Это этносы, чьи языки восходят к латыни, а многие местные политические и культурные институты – к наследию Римской империи, а не к «обычному праву» германских народов. Речь у философа идет именно о местных обычаях, а не об имперских законах, которые всегда соотносят себя с правом Древнего Рима, независимо от того, какие народы повинуются данной империи. Лебон усматривает в этом наследии истоки подчинения безличным правилам, общему сводному кодексу законов, в отличие от прецедентного права и «агентности» каждой личности в юридических контроверзах в Англии и США. В современном русском языке слово «латинский» сохраняется для романских народов Нового Света (Латинская Америка), а для Европы – это только «романский», то есть римский.

Может быть, они еще нашли бы совершенно излишними и очень тираническими те бесчисленные постановления, те тысячи пут, которые окружают ныне малейший акт жизни, и обратили бы внимание на то, что если государство все поглотит, все обставит ограничениями, лишит граждан всякой инициативы, то мы добровольно очутимся, без всякой новой революции, в полном социализме. Но тогда Божественный свет, освещающий верхи «сфер», или, за недостатком его, математические познания, учащие нас, что следствия растут в геометрической прогрессии, пока продолжают действовать те же причины, дали бы им возможность понять, что социализм есть не что иное, как крайнее выражение монархической идеи, для которой революция была ускорительной фазой.

Божественный свет и сферы – возможно, образ взят из «Фауста» Гёте, где есть высшие сферы чистого Божестенного познания, в которых причины и следствия земных дел видны со всей очевидностью.

Итак, в учреждениях какого-нибудь народа мы одновременно находим те случайные обстоятельства, перечисленные нами в начале этого труда, и постоянные законы, которые мы пытались определить. Случайные обстоятельства создают только названия, внешность. Основные же законы вытекают из народного характера и создают судьбу наций.

Вышеизложенному примеру мы можем противопоставить пример другой расы – английской, психологический склад которой совершенно отличен от французского.

Вследствие одного только этого факта ее учреждения коренным образом отличаются от французских.

Имеют ли англичане во главе себя монарха, как в Англии, или президента, как в Соединенных Штатах, их образ правления будет всегда иметь те же основные черты: деятельность государства будет доведена до минимума, деятельность же частных лиц – до максимума, что составляет полную противоположность латинскому идеалу. Порты, каналы, железные дороги, учебные заведения будут всегда создаваться и поддерживаться личной инициативой, но никогда не инициативой государства. Ни революции, ни конституции, ни деспоты не могут давать какому-нибудь народу тех качеств характера, какими он не обладает, или отнять у него имеющиеся качества, из которых проистекают его учреждения. Не раз повторялась та мысль, что каждый народ имеет ту форму правления, какую он заслуживает. Трудно допустить, чтобы он мог иметь другую.

Личная инициатива – в английском языке даже есть для этого термин «агентность». Он означает способность самостоятельно действовать благодаря одному только заключению договора, а не благодаря совокупности качеств, как в «правосубъектности» романского мира, наследующего римскому праву, где правомочность субъекта выводилась из его общих с другими субъектами свойств, а не из прецедента личной инициативы. Перед нами еще один пример различия между «континентальным» правом, основанным на кодексе и сведении частных случаев к общим правилам, и «англосаксонским» правом, построенным вокруг прецедентных решений и не знающим общих правил, кроме принципов заключения контрактов.

Предшествующие краткие рассуждения показывают, что учреждения народа составляют выражение его души, и что если ему бывает легко изменить их внешность, то он не может изменить их основания. Мы теперь покажем на еще более ясных примерах, до какой степени душа какого-нибудь народа управляет его судьбой и какую ничтожную роль играют учреждения в этой судьбе.

Учреждения (институты, институции) – в социологии времен Лебона это слово уже означало любые устойчивые образования в отношениях между людьми: институт семьи, институт образования, институт права, институт государственного управления и т. д. Лебон стремится показать, что при их сходстве у разных народов получаются разные результаты из-за различного употребления самих этих институтов. Последние в его системе являются чем-то вроде инструментов для реализации народного духа.

Эти примеры я беру в стране, где живут бок о бок, почти в одинаковых условиях среды, две европейские расы, одинаково цивилизованные и развитые, но отличающиеся только своим характером: я хочу говорить об Америке.

Она состоит из двух отдельных материков, соединенных перешейком. Величина каждого из этих материков почти равна, почвы их очень сходны между собой. Один из них был завоеван и населен английской расой, другой – испанской. Эти две расы живут под одинаковыми республиканскими конституциями, так как все республики Южной Америки списывали свои конституции с конституций Соединенных Штатов. Итак, у нас нет ничего такого, чем мы могли бы объяснить себе различные судьбы этих народов, кроме расовых различий. Посмотрим, что произвели эти различия.

В современной юридической науке существует понятие «латиноамериканское право», которое иногда еще называют «романо-германское право Нового Света». Суть его состоит в том, что гражданское и уголовное законодательство копировалось с французского, особенно с Гражданского кодекса Наполеона Бонапарта (в Мексике Кодекс Наполеона – до сих пор действующее законодательство), а конституция, например Мексиканская 1824 года, имела своим образцом Конституцию США.

Резюмируем сначала в нескольких словах черты англосаксонской расы, населившей Соединенные Штаты. Нет, может быть, никого на свете с более однородным и более определенным душевным складом, чем представители этой расы.

Преобладающими чертами этого душевного склада, с точки зрения характера, являются: запас воли, каким (может быть, исключая римлян) обладали очень немногие народы, неукротимая энергия, очень большая инициатива, абсолютное самообладание, чувство независимости, доведенное до крайней необщительности, могучая активность, очень живучие религиозные чувства, очень стойкая нравственность и очень ясное представление о долге.

С точки зрения интеллектуальной, трудно дать специальную характеристику, т. е. указать те особенные черты, каких нельзя было бы отыскать у других цивилизованных наций. Можно только отметить здравый рассудок, позволяющий схватывать на лету практическую и положительную сторону вещей и не блуждать в химерических изысканиях; очень живое отношение к фактам и умеренно-спокойное к общим идеям и к религиозным традициям.

К фактам – вернее было бы перевести «к происходящему». Такая живая характеристика англичан и американцев во многом и сейчас образует «типаж», известный из романов и фильмов, который, чтобы выглядеть убедительным, дается обычно на фоне других национальных типажей. Так, посмотрев фильм с несколькими героями, мы выясняем, чем англичанин отличается от испанца или поляка.

К этой общей характеристике следует прибавить еще тот полный оптимизм человека, жизненный путь которого совершенно ясен и который даже не предполагает, что можно выбрать лучший. Он всегда знает, что требуют от него его отечество, его семья и его религия. Этот оптимизм доведен до того, что заставляет его смотреть с презрением на все чужеземное. Это презрение к иностранцам и к их обычаям превышает до известной степени в Англии даже то, какое некогда питали римляне в эпоху своего величия по отношению к варварам. Оно таково, что по отношению к иностранцу исчезает всякое нравственное правило. Нет ни одного английского политического деятеля, который не считал бы относительно другой нации совершенно законными поступки, рискующие вызвать самое глубокое и единодушное негодование, если бы они практиковались по отношению к его соотечественникам. Несомненно, что это презрение к иностранцу, с точки зрения философской, есть чувство очень низменного свойства; но с точки зрения народного благосостояния, оно крайне полезно. Как это правильно заметил английский генерал Уолслей, оно есть одно из тех качеств, которые создают силу Англии. Кто-то очень удачно выразился по поводу их отказа (вполне, впрочем, основательного) позволить построить туннель под Ла-Маншем, который облегчил бы сношения Англии с материком, что англичане прилагают столько же старания, как и китайцы, чтобы воспрепятствовать всякому чужеземному влиянию проникнуть к ним.

Гарнет Уолслей (Уолсли) (1833–1913) – генерал (на момент выхода книги Лебона уже фельдмаршал) ирландского происхождения, знаменит операциями в Китае, Центральной Африке, Египте. Автор ряда военных реформ в Великобритании и Канаде.

Проекты строительства туннеля под Ла-Маншем выдвигались еще при Наполеоне, который, кстати, считал реализацию этого проекта реалистичной. В XIX веке британское правительство всегда останавливало такие начинания, опасаясь, что тоннель будет использован Францией для вторжения. В конце концов, тоннель (как железнодорожный) стали строить в 1881 году, но два года спустя работы были прерваны. Неудачей завершилось и другое строительство, начавшееся в 1922 году. Тоннель был открыт лишь в 1994 году.

Все черты, которые только что перечислены нами, можно отыскать в различных общественных слоях; нельзя назвать ни одного элемента английской цивилизации, на который бы они не наложили своего глубокого отпечатка.

Разве не поражает это сразу каждого иностранца, посетившего впервые Англию? Он заметит потребность независимой жизни в хижине самого скромного работника, помещении, правда, тесном, но защищенном от всякого принуждения и уединенном от всякого соседства; на наиболее посещаемых вокзалах, где беспрерывно циркулирует публика, не будучи загоняема, как стадо смирных баранов за барьер, охраняемый жандармом, как будто только силой можно обеспечить безопасность людей, не способных находить в себе самих доли необходимого внимания, чтобы не задавить друг друга. Он найдет энергию расы как в напряженном труде работника, так и в труде учащегося, который, будучи предоставлен самому себе с малых лет, научается один руководить собою, зная уже, что в жизни никто не станет заниматься его судьбой, кроме него самого; у профессоров, очень умеренно налегающих на учение, но зато обращающих усиленное внимание на выработку характера, который они считают одним из величайших двигателей в мире.

Во Франции того времени на вокзалах ставились барьеры для разделения пассажиропотоков, за порядком следили жандармы. В Англии уже была культура очередей, пассажиры соблюдали порядок у касс и при посадке в вагон, и барьеры нужны не были.

Лебон говорит о практике Оксфорда и Кембриджа, где профессора и студенты много занимались спортом, а аудиторных занятий проходило сравнительно немного, в противоположность Франции, где были приняты длительные лекции и большие домашние задания, требовавшие часто сидеть над ними ночами.

Уполномоченный английской королевой определить условия получения ежегодного приза, назначенного ею для Колледжа Веллингтона, принц Альберт решил, что он будет присуждаться не тому воспитаннику, который оказал наибольшие успехи в науках, но тому, за кем будет признан наиболее возвышенный характер. Все наше образование (понимая под ним то, что мы считаем высшим образованием) заключается в том, чтобы заставлять молодежь пересказывать лекции. Она и впоследствии до такой степени сохраняет эту привычку, что продолжает повторять давно затверженное в продолжение всей остальной своей жизни.

Колледж Веллингтона – одно из самых престижных средних учебных заведений Англии, основан королевой Викторией и ее мужем принцем Альбертом. Помимо учебы и спорта, большое внимание здесь уделялось рисованию, декламации стихов, театру, и именно занятия спортом и искусствами позволяли оценить возвышенность характера.

Вникая в общественную жизнь гражданина, он увидит, что если нужно исправить источник в селе, построить морской порт или проложить железную дорогу, то апеллируют всегда не к государству, а к личной инициативе. Продолжая свое исследование, он скоро узнает, что этот народ, несмотря на недостатки, которые делают его для иностранца самой несносной из наций, один только истинно свободен, потому что он только один научился искусству самоуправления и сумел оставить за правительством минимум деятельной власти. Если пробегаешь его историю, то видишь, что он первый сумел освободиться от всякого господства – как от господства церкви, так и от господства автократов. Уже с XV века Фортескью противопоставлял римский закон, наследие латинских народов, английскому закону: один является делом автократизма и весь проникнут тем, чтобы пожертвовать личностью; другой – дело общей воли и всегда готов защищать личность.

Сэр Джон Фортескью (ок. 1394—ок. 1476) – британский юрист, предшественник абсолютистской теории власти, автор трактата «В похвалу законам Англии». Именно к нему восходит теоретическое противопоставление англосаксонского и римского права, кратко изложенное Лебоном.

В какое бы место земного шара подобный народ ни переселился, он немедленно станет господствующим и положит основание могущественным империям. Если порабощенная им раса, например, краснокожие в Америке, достаточно слаба, но недостаточно полезна, она будет систематически искоренена. Но если порабощенная раса, например, народности Индии, слишком многочисленна для того, чтобы быть уничтоженной, и может между прочим доставлять продуктивный труд, то она будет просто приведена в состояние очень суровой вассальной зависимости и вынуждена работать исключительно на своих господ.

Но особенно в такой новой стране как Америка можно следить за теми удивительными успехами, которые обязаны своим существованием только душевному складу английской расы. Переселившись в страны без культуры, едва населенные немногими дикими, и не имея возможности ни на кого рассчитывать, как только на самое себя, всем известно, чем она сделалась. Ей нужно было менее одного столетия, чтобы стать в первом ряду великих мировых держав, и ныне нет никого, кто бы мог вступить в состязание с нею.

Я рекомендую прочесть книгу господина Рузье о Соединенных Штатах лицам, желающим составить себе понятие об огромной массе инициативы и личной энергии, расходуемой гражданами великой республики. Способность людей самоуправляться, объединяться для учреждения крупных предприятий, основывать города, школы, гавани, железные дороги и т. д. доведена до такого максимума и деятельность государства низведена до такого минимума, что можно сказать, что там почти не существует государственной власти.

Речь о книге Поля де Рузье «Промышленные монополии (тресты) в Соединенных Штатах». Существует ее русский перевод, вышедший в 1899 году.

Помимо полиции и дипломатического представительства, даже нельзя придумать, к чему она могла бы служить.

Впрочем, благоденствовать в Соединенных Штатах можно только под условием обладания качествами характера, какие я только что описывал, и вот почему иммиграции иностранцев не могут изменить основного духа расы.

Условия существования таковы, что тот, кто не обладает этими качествами, осужден на быструю гибель. В этой атмосфере, насыщенной независимостью и энергией, может жить один только англосакс. Итальянец умирает там с голода, ирландец прозябает в низших занятиях.

Великая республика есть, конечно, земля свободы, но вместе с тем, она не земля ни равенства, ни братства. Ни в одной стране на земном шаре естественный подбор не давал сильнее чувствовать своей железной лапы. Он здесь проявляется безжалостно; но именно вследствие его безжалостности, раса, образованию которой он способствовал, сохраняет свою мощь и энергию.

На почве Соединенных Штатов нет совсем места для слабых, заурядных и неспособных. Отдельные индивидуумы и целые расы осуждены на гибель в силу одного только того факта, что они низшие. Краснокожие, став бесполезными, были истреблены железом и голодом; китайцы-работники, труд которых составляет очень неприятную конкуренцию, скоро подвергнутся той же участи. Закон, которым постановлено было их совершенное изгнание, не мог быть применен из-за громадных расходов, каких стоило бы его исполнение. Но и помимо закона они будут подвергаться систематическому уничтожению, что отчасти уже практикуется в некоторых округах. Другие законы были недавно вотированы с тем, чтобы запретить доступ на американскую территорию бедным эмигрантам. Что касается негров, которые служили предлогом для аболиционистской войны, войны между теми, кто владел рабами, и теми, кто сам не владел и другим не позволял владеть ими, то они едва терпимы в обществе, будучи всегда связаны с теми низшими занятиями, которых не захотел бы взять на себя ни один американский гражданин. В теории они имеют все права; но на практике с ними обращаются как с полезными животными, от которых стараются избавиться, когда они становятся опасными. Короткая расправа по закону Линча признается повсюду для них совершенно достаточной.

Китайских эмигрантов во времена Лебона в США было около 300 тысяч человек. В отличие от африканцев, получивших все права гражданства в 1870 году, дети Поднебесной, занятые в основном в сельском хозяйстве и на строительстве обычных и железных дорог, были лишены права на приобретение гражданства. Закон 1882 года прекратил дальнейшую иммиграцию, а в 1904 году запрет на получение китайцами американских паспортов стал бессрочным. Он был отменен лишь в 1943 году из-за союзнических обязательств во Второй мировой войне. В настоящее время в США около 5 миллионов китайцев, и как и любые родившиеся в США люди, они имеют гражданство по праву рождения.

Закон Линча – название для внесудебных расправ (казнь или изгнание из города) в южных штатах над африканцами, по обвинению в участии в организованной преступности, а также над теми, кого южане-расисты считали своими врагами – прежде всего над итальянскими и ирландскими католиками и евреями, которых расисты обвиняли в спекуляциях, саботаже и образовании этнических мафий.

При первом серьезном преступлении их расстреливают или вешают. Статистика, знающая только часть этих казней, зарегистрировала их 1100 только за последние семь лет.

Это, конечно, темные стороны картины. Она достаточно ярка, чтобы сделать их незаметными. Если бы нужно было определить одним словом различие между континентальной Европой и Соединенными Штатами, то можно было бы сказать, что первая представляет максимум того, что может дать официальная регламентация, заменяющая личную инициативу; вторые же – максимум того, что может дать личная инициатива, совершенно свободная от всякой официальной регламентации. Эти основные различия являются следствиями характера. Не на почве суровой республики имеет шансы привиться европейский социализм.

Мы видим подтверждение последнего тезиса на различии в употреблении слова «либерал» в наши дни – в Европе это слово означает либеральный социалист, либералы ближе к социал-демократам, чем к консерваторам, тогда как в США и Великобритании либерал – противник расширения социальной поддержки, сторонник свободы предпринимательства и жесткой конкуренции и поэтому может вступать в союз как с демократами, так и с консерваторами.

Будучи последним выражением тирании государства, он может процветать только у старых рас, подчинявшихся в продолжение веков режиму, отнявшему у них всякую способность управлять самими собой.

Мы только что видели, что произвела в одной части Америки раса, обладающая известным душевным складом, в котором преобладают настойчивость, энергия и воля. Нам остается показать, что стало почти с той же самой страной в руках другой расы, хотя очень развитой, но не обладающей ни одним из тех качеств характера, о которых мне пришлось только что говорить.

Южная Америка, с точки зрения своих естественных богатств, – одна из богатейших стран на земном шаре. В два раза большая, чем Европа, и в десять раз менее населенная, она не знает недостатка в земле и находится, так сказать, в распоряжении каждого. Ее преобладающее население – испанского происхождения и разделено на много республик: Аргентинскую, Бразильскую, Чилийскую, Перуанскую, и т. д. Все они заимствовали свой политический строй от Соединенных Штатов и живут, следовательно, под одинаковыми законами. И за всем тем, в силу одного только расового различия, т. е. вследствие недостатка тех основных качеств, какими обладает раса, населяющая Соединенные Штаты, все эти республики без единого исключения являются постоянными жертвами самой кровавой анархии, и, несмотря на удивительные богатства их почвы, одни за другими впадают во всевозможные хищения, банкротство и деспотизм. Нужно просмотреть замечательный и беспристрастный труд Т.Чайльда об испаноамериканских республиках, чтобы оценить глубину их падения. Причины его коренятся в душевном складе расы, не имеющей ни энергии, ни воли, ни нравственности. В особенности отсутствие нравственности превосходит все, что мы знаем худшего в Европе. Приводя в пример один из значительнейших городов, Буэнос-Айрес, автор объявляет его совершенно невозможным для жительства тем, кто сохранил еще хоть малейшую совестливость и нравственность.

В Южной Америке в XIX веке шла добыча тех ископаемых, которых в Европе было мало, прежде всего драгоценных и полудрагоценных камней, а также золота, серебра, меди. Добыча обходилась дешевле, чем в Европе, и это привело к стремительному экономическому подъему Латинской Америки, сопоставимому, например, с нынешним нефтяным подъемом Объединенных Арабских Эмиратов. Буэнос-Айрес был «Дубаем» того времени.

Представление о Латинской Америке как мире вседозволенности обязано целому ряду обстоятельств, некоторые из которых сохраняются до наших дней. Все мы знаем из телевизора и газет о наркокартелях Мексики и Колумбии, о жестокости сравнительно недавних диктатур в Аргентине и Чили, о злоупотреблениях и коррупции в Бразилии и Аргентине, о политическом коллапсе в Никарагуа и Венесуэле, о «фавелах» (районах и целых городах трущоб), мексиканских иммигрантах в США и т. д. Конечно, негативные стороны политической и общественной жизни этих стран составляли и составляют только часть их существования, но наблюдателю, привыкшему к сравнительно строгим нравам и общественному контролю старой Европы, видеть всё это было дико. Контрабанда, проституция, бандитизм, коммерческое мошенничество – вот что писали о Латинской Америке в газетах времен Лебона. Примерное представление об этом может дать юг СССР во времена НЭПа, как он представлен в романах И. Ильфа и Е. Петрова, и не случайно Остап Бендер, главный герой этих произведений, мечтает об эмиграции в портовый Рио-де-Жанейро. Нужно заметить, что строгость нравов в Европе тоже появилась не сразу. Например, в Германии XIX века часто изображали Францию как страну разврата, противопоставляя ей местную любовь к порядку и семейные ценности. Но все это в германских странах не существовало всегда, а сложилось под воздействием множества факторов, начиная с позиции вождей церковной Реформации и кончая экономическим влиянием Англии, которая и формировала промышленные и военные стандарты в этих государствах, основанные на индивидуальной ответственности и мобилизации. Еще в XVIII веке репутация немцев в Европе была противоположной. Считалось, что это люди шумные, дикие, не приученные к порядку. А в XIX веке изделия немецкой промышленности воспринимались как дешевая некачественная подделка британских образцов, как нечто ремесленное в сравнении с высоким качеством английской сверхсовременной индустрии. Лишь к концу XIX столетия немецкая промышленность утвердила свою репутацию высокого качества – примерно то же самое в наши дни происходит с Китаем. Как сказано в авангардистской поэме Блэза Сандрара «Проза о транссибирском экспрессе» (1913): «Мы взяли тридцать четыре чемодана дешевой бижутерии Made in Germany».

Буэнос-Айрес во времена Лебона был самым богатым городом Южной Америки. Об этом свидетельствуют монументальная архитектура, метрополитен, построенный еще в начале ХХ века, прекрасные инженерные сооружения – город выглядел вполне как одна из мировых космополитических столиц. Аргентина охотно принимала иммигрантов из самых разных стран, так, в Ростове-на-Дону находилось консульство этой страны, выдававшее гражданство казакам-некрасовцам, исповедовавшим старообрядчество и потому ущемленным в правах в Российской империи. Такую торговлю гражданством Аргентина вела и дальше, после Второй мировой войны, приняв через Швецию нацистских преступников.

По поводу одной из наименее упавших южноамериканских республик, Аргентинской, тот же писатель прибавляет: «Изучите эту республику с коммерческой точки зрения, и вы будете поражены безнравственностью, которая здесь всюду выставляет себя напоказ».

Скорее всего, здесь говорится о торговле запрещенными товарами, подделками, алкоголем и наркотиками и о множестве коммерческих афер, например, об акционерных обществах, которые часто обманывали вкладчиков, а среди них были серьезные коммерсанты из Европы и США.

Что касается учреждений, то ни один пример не показывает лучше, до какой степени они – продукт расового характера и насколько невозможно переносить их от одного народа к другому. Было бы очень интересно знать, чем станут столь либеральные учреждения Соединенных Штатов, будучи перенесены к низшей расе.

«Эти страны, – замечает Чайльд, говоря о различных испано-американских республиках, – находятся под ферулой президентов, пользующихся столь же неограниченным самодержавием, как и турецкий султан; даже более неограниченным, поскольку они защищены от назойливости и влияния европейской дипломатии. Административный персонал состоит только из их креатур… граждане подают голос за то, что им кажется хорошим, но он не обращает никакого внимания на их голосования… Аргентинская республика – республика только по имени; в действительности это олигархия людей, сделавших из политики торговлю».

Ферула (лат.) – плетка, розга; слово из школьного жаргона.

Креатура (лат.) – творение, в переносном смысле – выдвиженец, протеже.

Единственная страна, Бразилия, несколько избегла этого глубокого падения, и то только благодаря монархическому режиму, ограждавшему власть от соискательства. Слишком либеральный для этих рас без энергии и без воли, он в конце концов пал. Тотчас же страна впала в полную анархию, и за два или за три года люди, стоящие у власти, до такой степени расхитили казну, что нужно было увеличить налоги на 60 %.

Бразилия была монархией, Бразильской империей, объединявшей нынешнюю Бразилию и Уругвай с 1822 по 1889 год. Пришедшая ей на смену «сабельная республика» представляла собой смесь республиканской демократии с военной диктатурой; из-за крайней неэффективности управления по всей стране начались восстания, и власть перешла к олигархам. Их правление называют иногда «политикой кофе с молоком», так как президенты были ставленниками либо кофейных, либо мясо-молочных магнатов.

Конечно, падение латинской расы, населяющей Южную Америку, обнаруживается не только в политике, но и во всех элементах цивилизации. Предоставленные самим себе, эти несчастные республики вернулись бы к чистому варварству. Вся промышленность и вся торговля находятся в руках иностранцев – англичан, американцев и немцев. Вальпараисо сделался английским городом, и в Чили ничего бы не осталось, если бы у него отняли иностранцев.

Чилийский Вальпараисо («Райская Долина») был в те времена, – до постройки Панамского канала, – важнейшим стратегическим портом, через который шел основной объем торговли Старого Света с Латинской Америкой. Для охраны порта, не раз подвергавшегося нападениям как пиратов, так и местных повстанцев в союзе с бандитами, использовались регулярные британские вооруженные силы, и поэтому для внешнего наблюдателя порт казался территорией Англии, хотя юридически он был местом свободной торговли (порто-франко). После перехода основного трафика морской торговли в Панамский канал Вальпараисо стал приходить в упадок, и теперь лишь несколько проспектов и удивительная система городских лифтов и фуникулеров напоминают о былом величии.

Только благодаря им эти страны сохранили еще внешний лоск цивилизации, напоминающий иногда Европу. Аргентинская республика насчитывает 4 миллиона белых испанского происхождения; не знаю, можно ли было бы назвать из них хоть одного, помимо иностранцев, во главе какого-нибудь истинно крупного предприятия.

Крупные предприятия, действительно, часто принадлежали британскому, американскому или французскому капиталу, но это было тогда нормой для стран второго эшелона, даже в Австро-Венгрии железные дороги строили французы, а в России трамвайные системы – бельгийцы. Империи, не обладающие достаточной экономической мощью, часто используют «концессии», дают возможность иностранному капиталу на льготных условиях строить дороги, железнодорожные пути и т. д. Так было и в Средние века с тогдашним общественным строительством. Например, в поздней Византии капитальное строительство осуществляли коммерсанты итальянских республик. Другой способ для империй осуществлять такое строительство, принятый еще в Древнем Риме, – откупы, передача целой отрасли в частные руки с правом собирать налоги для ее развития, но откупы могут вызывать низовые протесты, тогда как концессии иногда приводят к развитию регионов. При этом Лебон не учитывает сельскохозяйственные предприятия и часть добывающей и обрабатывающей промышленности, где была сильна власть местных олигархов, а государство сопротивлялось какому-либо монополизму.

Этот страшный упадок латинской расы, предоставленной самой себе, в сопоставлении с процветанием английской расы в соседней стране, составляет один из самых печальных и вместе с тем самых поучительных опытов, какие можно привести для подтверждения изложенных мной психологических законов.

Мы видим из этих примеров, что народ не может избавиться от того, что вытекает как следствие из его душевного склада; и если ему это удается, то в очень редкие моменты – так песок, поднятый бурей, кажется, освободился на время от законов тяготения. По нашему мнению, верить, что формы правления и конституции имеют определяющее значение в судьбе народа – значит предаваться детским мечтам. Только в нем самом находится его судьба, но не во внешних обстоятельствах. Все, что можно требовать от правительства, – это то, чтобы оно было выразителем чувств и идей народа, управлять которым оно призвано. По большей части в силу одного только того факта, что то или другое правительство существует, оно представляет точное отображение народа. Нет ни форм правления, ни учреждений, относительно которых можно было бы сказать, что они абсолютно хороши или абсолютно дурны.

Это рассуждение Лебона хорошо обобщается поговоркой «Короля делает свита».

Правление дагомейского короля – вероятно, превосходное правление для народа, которым он призван был править; и самая искусная европейская конституция была бы для этого же самого народа ниже выработанного им режима. Вот что, к несчастью, игнорируют многие государственные люди, воображающие, что форма правления есть предмет вывоза и что колонии могут быть управляемы учреждениями метрополии. Столь же резонно было бы стараться убедить рыб жить на воздухе, на том только основании, что воздушным дыханием пользуются все высшие животные. В силу одного только различия своего душевного склада, различные народы не могут долго пребывать под одинаковым режимом. Ирландец и англичанин, славянин и венгр, араб и француз могут быть удерживаемы под одними законами с величайшими трудностями и ценой беспрерывных революций. Большие империи, состоящие из различных народов, всегда осуждены на эфемерное существование.

Королевство Дагомея существовало с 1620 по 1900 год. В 1894 году было оккупировано Францией и вскоре ликвидировано, став частью Французской Западной Африки. Основу экономики государства составляла работорговля, а после упадка рабовладения в XIX веке – продажа пальмового масла. Лебон явно преувеличивает разумность туземных институтов: в Дагомее совершались ритуальные человеческие жертвоприношения, в том числе массовые.

Если они существовали иногда продолжительное время, как Империя моголов, а потом англичане в Индии, то с одной стороны – потому что туземные расы были до такой степени многочисленны, до того различны и, следовательно, до того враждебны друг другу, что они не могли и думать о том, чтобы соединиться против иностранцев; с другой стороны – потому что эти чужеземные властелины имели довольно верный политический инстинкт, чтобы уважать обычаи покоренных народов и предоставить им жить по своим собственным законам.

Лебон отсылает к известным еще в Древнем Риме принципам управления. Это, с одной стороны, «разделяй и властвуй», иначе говоря, не позволяй покоренным народам объединиться против тебя, но постоянно ссорь их вождей, а с другой стороны, сохраняй «право народов» (ius gentium) – автономию покоренных в осуществлении правосудия по гражданским и уголовным делам, за исключением серьезных уголовных дел и политических вопросов.

Нужно было бы написать много книг и даже переделать всю историю с совершенно новой точки зрения, если бы исследователи задались целью показать все следствия, вытекающие из психологического склада народов. Более глубокое изучение его должно было бы стать основанием для политики и для педагогики. Можно даже сказать, что это изучение избавило бы людей от бездны ошибок и многих переворотов, если бы народы вообще могли избегнуть злополучий, вытекающих из свойств их расы, если бы голос разума не заглушался всегда повелительным голосом предков.

Глава II

Различные элементы цивилизации как внешнее проявление души народа

Элементы, с философской точки зрения очень низкие, могут быть очень важными с общественной точки зрения.

Низкими элементами в те времена считались компоненты народной жизни – быт, фольклор, обычаи и обряды, образ жизни простых людей. Они противопоставлялись высоким элементам – науке и образованию, государственно поддерживаемому искусству, развитой религии, политическим учреждениям и официальному быту. Сейчас в таком смысле слова «высокий» и «низкий» не употребляются, говорят обычно об «официальной» и «неофициальной» культуре. Например, школа и университет, парламент, уголовный суд и литературный язык относятся к официальной культуре, а кружок единомышленников, сходка, третейский суд, местное наречие или жаргон – к неофициальной. Лебон, выводя учреждения из «духа народа», заведомо не мог принять такого противопоставления.

Различные элементы: язык, учреждения, идеи, верования, искусство, литература, из которых образуется цивилизация, должны быть рассматриваемы как внешнее проявление души создавших их людей. Но, смотря по эпохам и расам, важность этих элементов как выражения души какого-нибудь народа очень неодинакова.

Трудно в настоящее время встретить книгу, посвященную произведениям искусства, в которой бы не повторялось, что они верно передают мысль народов и служат наиболее существенным выражением их цивилизации.

Без сомнения, часто бывает и так, но недостает еще многого для того, чтобы это правило было абсолютным и чтобы развитие искусства соответствовало всегда интеллектуальному развитию наций. Если есть народы, для которых произведения искусства составляют самое важное выражение их души, то есть, в свою очередь, другие, очень высоко стоящие на лестнице цивилизации, у которых искусство играло только очень второстепенную роль. Если бы предстояло написать историю цивилизации каждого народа, принимая во внимание только один ее элемент, то этот элемент должен был бы разнообразиться от одного народа к другому. Одни народы давали бы возможность лучше узнать искусство; другие – политические и военные учреждения, промышленность и т. д. Этот пункт важно установить с самого начала, потому что он нам даст возможность позже понять, почему различные элементы цивилизации, передаваясь от одного народа к другому, претерпели очень неодинаковые изменения.

В искусстве Лебон видит отражение «интеллектуального», а не эмоционального развития нации. Это может показаться немного странным. Но дело в том, что к искусствам он относит и архитектуру, и инженерную деятельность, и музыку, и многие другие сферы, где требуются долгое обучение, знание правил и принципов, точный расчет. Лебон не проводит жесткой границы между написанием книг и индустрией книгопечатания, между созданием живописных произведений и выполнением продуманного заказа, в этом смысле он выступает как социолог искусства, а не просто как его критик.

Среди народов древности египтяне и римляне представляют собой очень характерные примеры этого неравенства в развитии различных элементов цивилизации и даже различных отраслей, из которых образуется каждый из названных элементов.

Возьмем сперва египтян. У них литература всегда была очень слаба, живопись – очень посредственна. Напротив, архитектура и скульптура имеют шедевры. Их памятники еще теперь вызывают наше удивление. Статуи, которые они нам оставили, могут служить образцами и в настоящее время, а грекам нужен был только очень короткий период, чтобы успеть их превзойти.

От египтян переходим к римлянам, которые играли такую господствующую роль в истории. У них не было недостатка ни в воспитателях, ни в образцах, так как у них были уже предшественники в лице египтян и греков; и однако они не успели создать оригинального искусства.

Никогда, может быть, ни один народ не обнаружил меньше оригинальности в своих художественных произведениях. Римляне очень мало заботились об искусстве, смотря на него только с утилитарной точки зрения и видя в нем только своего рода предмет ввоза, подобный другим продуктам, например, металлы, благовонные вещества и пряности, которые требовались ими от иностранных народов. Даже тогда, когда они уже были властелинами мира, римляне не имели национального искусства; и даже в эпоху, когда всеобщий мир, богатство и потребности в роскоши развили немного их слабые художественные чувства, они только из Греции выписывали образцы и художников. История римской архитектуры и скульптуры есть не более как дополнительная глава к истории греческой архитектуры и скульптуры.

Лебон не совсем точен: римская вилла представляет собой совершенно особый архитектурный тип, как и римская инсула (многоквартирный дом, с общественными помещениями – офисами, ресторанами, мастерскими – на нижних этажах и жилыми помещениями на верхних), как и римская базилика – большой крытый зал для коммерческих или политических собраний, прообраз нынешней биржи или мэрии, который в христианское время стал использоваться для богослужений. Архитектурно-инженерная изобретательность римлян требовала создания своеобразных архитектурных комплексов, объединяющих надежность, красоту и вместительность. Просто во времена Лебона под влиянием традиций в образовании было принято презирать эклектику и любить классическую строгость и простоту. Слово «эклектичный» приобрело положительное значение только в архитектуре США.

Но этот великий римский народ, столь незначительный в своем искусстве, поднял на недосягаемую высоту три других элемента цивилизации. Он имел военную организацию, которая обеспечила ему мировое господство; затем политические и судебные учреждения, с которых мы еще до сих пор берем образцы, и наконец – литературу, которой вдохновлялась наша в течение веков.

Итак, мы поразительно ясно видим неравенство в развитии элементов цивилизации у двух наций, высокая ступень культуры которых не может быть оспариваема, и потому можно заранее предсказать ошибки, в какие рискует попасть тот, кто примет за масштаб только один из этих элементов, например, искусство. Мы только что нашли у египтян чрезвычайно оригинальное и замечательное искусство, за исключением живописи, и очень посредственную литературу. У римлян – очень посредственное искусство без малейшего следа оригинальности, но зато блестящую литературу и, наконец, перворазрядные политические и военные учреждения.

Именно в Риме окончательно оформилась система литературных жанров, к греческим, таким как эпическая поэма, трагедия, комедия и ряд малых поэтических жанров, прибавились сатира, послание в стихах, трактат о поэзии. После этого любая литература, которая стремилась стать «классичной», должна была освоить именно римский набор жанров и создать во всех них совершенные образцы. Можно вспомнить произведения французских классицистов (правда, они прибавили к существующей системе жанров также сказку – сказки Шарля Перро), Гёте в Германии, Державина и Пушкина в России.

Сами греки, один из народов, обнаруживших свое превосходство в самых разнообразных отраслях, могут быть также приведены в пример, чтобы показать отсутствие параллелизма в развитии различных элементов цивилизации.

В гомеровские времена их литература уже была очень блестяща. Еще и теперь песни Гомера рассматриваются как образцы, на которых в течение веков воспитывается университетская молодежь Европы; и однако открытия современной археологии показали, что в эпоху возникновения гомеровских песен греческая архитектура и скульптура были грубо варварскими и состояли только из безобразных подражаний египетской и ассирийской.

Речь идет о раскопках Генриха Шлимана (1822–1890), немецкого коммерсанта и энтузиаста гомеровских поэм, отождествившего найденные им при раскопках в Малой Азии и в Греции объекты с упоминаемыми в «Илиаде». Дальнейшие археологические исследования, правда, показали, что этот археолог часто ошибался в датировках, так, правильно определив местоположение Трои и проведя огромную работу, он принял за Трою гомеровского времени более древнюю кладку стен. Но Лебон исходил в основном из данных Шлимана как наиболее известных на момент написания книги.

Но лучше всего показывают нам эти неравенства в развитии индусы. С точки зрения архитектуры, найдется очень мало народов, которые бы их превзошли. С точки зрения философии, их умозрения достигали такой глубины, какой европейская мысль достигла только в самое недавнее время. Если литература индусов стоит ниже греческой и римской, то все-таки она дала нам несколько замечательных вещей. В области скульптуры индусы, напротив, очень посредственны и значительно ниже греков. В сфере наук и исторических знаний они абсолютно ничтожны, и можно констатировать у них отсутствие точности, чего нельзя встретить ни у одного народа на подобной ступени развития. Их наука – только ребяческие умозрения; их исторические книги – нелепые легенды, не заключающие в себе ни одной хронологической даты и, вероятно, ни одного точного события. Ясно, что изучение одного только искусства было бы недостаточным для определения уровня цивилизации у этого народа.

Следует заметить, что и у древних греков не существовало единой хронологии, в каждом городе был принят свой календарь. Нужда в такой хронологии стала ощущаться лишь в империи Александра Македонского, вскоре распавшейся. Окончательно идея единой хронологии утверждается только в ранние Средние века благодаря принятию христианства, появлению «священной» и, соответственно, церковной истории, к датам которой уже можно было привязать события в разных странах. Так что упрекать индусов в их историческом дилетантизме – правильно, но несправедливо.

Много других примеров можно было бы привести для подтверждения сказанного. Существуют расы, которые, никогда не занимая очень высокого положения, успевали, однако, создать себе совершенно индивидуальное искусство, без видимой связи с предшествующими образцами.

Таковы были арабы. Менее чем за столетие после того, как их поток нахлынул на старый греко-римский мир, они прежде всего изменили заимствованную ими византийскую архитектуру до того, что невозможно было бы открыть, какими образцами вдохновлялось их творчество, если бы мы не имели пред глазами целого ряда памятников смешанного стиля.

Первые образцы арабской архитектуры брались из храмовой и гражданской архитектуры завоеванных византийских земель; такие формы как базилика, купольный храм и дворец с внутренним двором были адаптированы просто потому, что других архитектурных форм в этих землях не существовало.

Впрочем, даже тогда, когда какой-нибудь народ не обладает никакими ни художественными, ни литературными способностями, он может создать очень высокую цивилизацию.

Таковы были финикийцы, не имевшие иного превосходства, кроме своих коммерческих способностей. Только благодаря их посредничеству и цивилизовался древний мир, различные части которого были приведены ими в соприкосновение друг с другом; но сами они почти ничего не произвели, и история их цивилизации есть только история их торговли.

Это, конечно, преувеличение – одно изобретение алфавита вместо иероглифической письменности заставляет помнить о вкладе финикийцев в мировую культуру. Конечно, алфавитное (буквенное) письмо было создано из соображений коммерческого удобства. Но впоследствии благодаря ему стала возможна быстрая запись слов на разных языках.

Наконец, существуют народы, у которых все элементы цивилизации, за исключением искусства, остались в очень низком состоянии. Таковы были моголы. Воздвигнутые ими в Индии памятники, стиль которых не заключает в себе почти ничего индусского, до такой степени великолепны, что некоторые из них признаются со стороны компетентных художников самыми прекрасными произведениями рук человеческих; однако никому не придет в голову поместить моголов среди высших рас.

Моголы (искаженное монголы, т. е. в общем смысле кочевники) – в общем смысле все исламские народы, участвовавшие в завоевании Индии и образовании Империи Великих Моголов в 1526 году. В более узком смысле – политическая элита этого государства, тюркско-монгольско-узбекского происхождения, во главе с Тимуридами – династическими потомками Тамерлана.

Впрочем, можно заметить, что даже у самых цивилизованных народов искусство достигало высшей ступени развития не всегда в кульминационную эпоху их развития. У египтян и индусов самые совершенные памятники вместе с тем и самые древние; в Европе процветало чудное готическое искусство, удивительные произведения которого не имели себе ничего равного в Средние века, рассматриваемые как полуварварская эпоха.

Итак, совершенно невозможно судить об уровне развития какого-нибудь народа только по развитию его искусства. Оно, повторяю, составляет только один из элементов его цивилизации; и вовсе не доказано, что этот элемент точно так же, как литература – самый высокий.

Часто, напротив, у народов, стоящих во главе цивилизации (у римлян в древности, у американцев в настоящее время) художественные произведения – самые слабые. Часто также, как мы только что заметили, народы создавали свои литературные и художественные шедевры в полуварварские века.

Появление шедевров искусства в самые тяжелые времена войн, смут и кризисов – тема многочисленных размышлений того времени. В России эта тема особенно обсуждалась, скажем, до сих пор встречается мнение, что для качественного творчества необходим личный опыт страдания. Эта идея косвенно выводилась из опыта Достоевского, хотя он сам ни разу не объявлял страдание продуктивным источником творчества, а впоследствии такие произведения, как роман Д.С. Мережковского «Воскресшие боги: Леонардо да Винчи» или фильм А.А. Тарковского «Андрей Рублев» должны были показать возникновение шедевра в самых неблагоприятных политических и социальных условиях. Под слабостью древнеримского и американского искусства Лебон понимает его ориентацию на иноземные школы: римляне равнялись на греков, американцы XIX века – на немецких реалистов (Дюссельдорфскую школу).

Итак, можно считать, что период индивидуальности в искусстве есть расцвет его детства или его юности, но не его зрелого возраста, и если принять во внимание, что в утилитарных заботах нового мира, зарю которого мы только едва различаем, роль искусства едва заметна, то можно предвидеть тот день, когда оно будет помещено если не среди низших, то по крайней мере – среди совершенно второстепенных проявлений цивилизации.

Лебон высказывает идею «умирания искусства», появившуюся еще в романтизме как страх его исчезновения в коммерческой технологизированной цивилизации и широко обсуждавшуюся уже после Первой мировой войны, например, в известной работе В. Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936). А русский эмигрант В. Вейдле в книге «Умирание искусства» (1937) высказывал мнение, что распространение технических медиа, таких как радио, граммофонная запись и кинематограф, низводят искусство до необязательного фонового развлечения.

Впрочем, очень много доводов можно выставить против того мнения, что искусство прогрессирует одновременно с остальными элементами цивилизации: оно имеет свою самостоятельную и специальную эволюцию. Возьмем ли Египет, Грецию или различные народы Европы, мы всегда констатируем тот общий закон, что лишь только искусство достигло известного уровня, создав известные шедевры, начинается немедленно период подражания, за которым неизбежно следует период упадка, совершенно независимый от движения остальных элементов цивилизации. Этот период упадка продолжается до тех пор, пока какая-нибудь политическая революция, нашествие, принятие новой религии или какой-нибудь другой фактор не введут в искусство новых элементов. Таким образом в Средние века Крестовые походы принесли знания и новые идеи, давшие искусству толчок, который имел последствием преобразование романского стиля в готический. Таким же образом несколько веков спустя возрождение изучения греко-римской жизни повлекло за собой преобразование готического искусства в искусство эпохи Возрождения. Точно так же в Индии нашествия мусульман привели к преобразованию индусского искусства.

На самом деле черты готического стиля появляются еще до Крестовых походов, прежде всего благодаря Клюнийской реформе во Франции и общей потребности в усилении храмового декора, которая ощущалась в разных концах Европы.

Важно также заметить, что так как искусство выражает в общих чертах известные потребности цивилизации и соответствует известным чувствам, то оно осуждено претерпевать согласные с этими потребностями изменения и даже совершенно исчезнуть, если сами родившие его потребности и чувства случайно изменяются или исчезают.

Из этого еще вовсе не следует, что цивилизация в упадке, и здесь мы опять видим отсутствие параллелизма между эволюцией искусства и эволюцией остальных элементов цивилизации. Ни в одну историческую эпоху цивилизация не была так высока, как в настоящее время, и ни в одну эпоху, может быть, не было более банального и менее индивидуального искусства. Так как исчезли религиозные верования, идеи и потребности, делавшие из искусства существенный элемент цивилизации в эпохи, когда оно считало за святыни храмы и дворцы, то и само искусство стало чем-то побочным, предметом развлечения, которому невозможно посвящать ни много времени, ни много денег.

Вероятно, Лебон говорит о первых образцах массового искусства, таких как оперетта. Что касается кинематографа, то он был изобретен как раз в год выхода книги нашего философа.

Не будучи более предметом необходимости, оно может быть только ремесленным и подражательным. Нет в настоящее время ни одного народа, который бы имел национальное искусство, и каждый в архитектуре, как и в скульптуре, живет только более или менее удачными копиями с отдаленных времен.

Искусство – только низший род промышленности, когда оно перестает быть выражением потребностей, идей и чувств известной эпохи. Я удивляюсь теперь искренним произведениям наших средневековых художников, рисовавших святых, рай и ад – предметы очень существенные тогда и составлявшие главный центр существования; но когда художники, у которых уже нет настоящих верований, покрывают наши стены теми же сюжетами, силясь вернуться к технике другого века, то они делают только жалкие подражания, совершенно не интересные для настоящего времени и которые будет презирать будущее. Милые наивности ребенка вызывают отвращение, когда им начинает подражать старик.

Скорее всего, Лебон атакует ранний модернизм, в Англии представленный «Братством прерафаэлитов» и движением «Искусства и ремесла», во Франции – ар-нуво и близкими стилями в других странах. Этот стиль, испытавший на себе влияние идеи Рихарда Вагнера о «тотальном произведении искусства», требовал переизобрести национальную мифологию, поэтому в нем был силен «неоготический» элемент, обращение к средневековой архитектуре, живописи и декоративно-прикладному искусству с целью создать современный синтез искусств, отвечающий духу технического прогресса, но при этом обращающий к истокам национального духа. В России можно вспомнить живопись братьев Васнецовых, Михаила Нестерова, Ивана Билибина, Николая Рериха, архитектуру Ф. Шехтеля и Л. Кекушева – каждый из этих мастеров создал свою версию сказочного Средневековья.

То, что сейчас сказано нами о живописи, приложимо и к нашей архитектуре, пробавляющейся в настоящее время подражаниями формам, соответствующим потребностям и верованиям, каких у нас уже нет. Единственная искренняя архитектура наших дней, потому что она только одна соответствует потребностям и идеям нашей цивилизации, это архитектура пятиэтажного дома, железнодорожного моста и вокзала. Это утилитарное искусство так же характерно для известной эпохи, как были некогда готическая церковь и феодальный замок; а для будущей археологии большие современные гостиницы и готические соборы будут представлять одинаковый интерес, потому что они будут последовательными страницами тех каменных книг, которые оставляет после себя каждый век, и вместе с тем она отбросит с презрением, как негодные документы, жалкие подделки, составляющие все современное искусство.

Лебон выступает против «историзма» и «эклектизма» тогдашней архитектуры, стремления украшать утилитарные здания декором, взятым из предыдущих эпох и произвольно размещенным на фасаде просто ради рекламного впечатления. В своем требовании «искренней архитектуры» он предвосхищает эстетику конструктивизма, утилитаризма и Баухауса, развернувшуюся после Первой мировой войны, в которой решение архитектурных и инженерных задач сближалось и не делалось различие между утилитарным и эстетическим назначениями архитектуры: дом стал напоминать завод, а главными ценностями помещения стали удобство и здоровый образ жизни.

Ошибка наших художников заключается в том, что они желают оживить формулы, соответствующие эстетическим потребностям и чувствам, каких у нас уже нет. Наше жалкое классическое воспитание набило их головы отжившими понятиями и внушает им эстетический идеал, совершенно не интересный для наших дней. Все меняется с веками – люди, их потребности и верования. Во имя каких принципов решаются утверждать, что одна только эстетика не подчиняется закону развития, который управляет вселенной? Каждая эстетика являет собой идеал прекрасного известной эпохи и известной расы, и в силу одного того, что эпохи и расы бывают различные, и идеал прекрасного должен постоянно меняться. С точки зрения философской, все идеалы равноценны, потому что они составляют только временные символы. Когда влияние греков и римлян, в течение стольких веков фальсифицирующее европейский ум, наконец исчезнет из нашего воспитания и когда мы научимся самостоятельно смотреть вокруг себя, то для нас сделается ясным, что мир обладает памятниками, представляющими по меньшей мере одинаковую эстетическую ценность с ценностью Парфенона и имеющими для современных народов гораздо высший интерес.

Классическое воспитание – образование в тогдашних гимназиях, ориентированное на изучение древнегреческого и латинского языков и постоянное знакомство с образцами литературы и искусства античности. Идея классического воспитания восходит к движению европейского ренессансного гуманизма, полагавшего, что возрождение греко-латинской образованности приведет к подъему политических институтов и поможет создать новый государственный идеал, способный преодолеть кризисы постоянных междоусобиц. Лебон с позиций веры в неуклонный прогресс общества выступает как критик такого воспитания.

Из всего вышесказанного можно заключить, что если искусство, как и все элементы цивилизации, составляет внешнее проявление души народа, который их создал, то это еще не значит, что оно составляет для всех народов точное выражение их мысли.

Это разъяснение было необходимо. Ибо важностью, какую имеет у известного народа тот или другой элемент цивилизации, измеряется преобразующая сила, прилагаемая этим народом к тому же элементу, когда он его заимствует у чужеземной расы. Если, например, индивидуальность его главным образом проявляется в искусстве, то он не в состоянии будет воспроизвести ввезенных образцов, не наложив на них глубокого своего отпечатка. Напротив, он очень мало изменит элементы, которые не могут служить истолкователями его гения. Когда римляне заимствовали архитектуру у греков, они не делали в ней никаких коренных изменений, потому что они больше всего вкладывали свою душу отнюдь не в свои памятники.

Следует заметить, что римляне сами описывали себя как склонных не к наукам или искусствам, а к управлению многими народами, о чем свидетельствуют известные строки Вергилия:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно –

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных.

(пер. С. Ошерова)

И однако даже у такого народа, совершенно лишенного оригинальной архитектуры, вынужденного искать себе образцы и художников за границей, искусство должно в несколько веков подчиниться влиянию среды и стать, почти вопреки себе, выражением расы, которая его заимствует. Храмы, дворцы, триумфальные арки, барельефы античного Рима – работы греков или греческих учеников; и однако характер этих памятников, их назначение, их орнаменты, даже их размеры не будят больше в нас поэтических и нежных воспоминаний об афинском гении, но больше – идею силы, господства, военной страсти, которая приподнимала великую душу Рима.

Лебон говорит скорее о золотом веке Рима, когда действительно здесь работали греческие архитекторы. Однако в позднейшие времена в Вечном городе вполне сложились и собственные архитектурные школы, а инженерный стандарт Рима, строительство дорог и акведуков, прямо не зависел от греческого, хотя и воспринял достижения эллинистического градостроительства.

Таким образом, даже в той сфере, где раса обнаруживает меньше всего оригинальности, она не может сделать шага, чтобы не оставить какого-нибудь следа, который принадлежит только ей и раскрывает нам нечто из ее душевного склада и из ее затаенных мыслей.

Действительно, настоящий художник, будь он архитектор, литератор или поэт, обладает магической способностью передавать в великолепных обобщениях душу известной эпохи и известной расы. Очень впечатлительные, почти бессознательные, мыслящие преимущественно образами, очень мало резонерствующие, художники являются самым верным зеркалом того общества, где они живут; их произведения – самые верные документы, на которые можно указать, чтобы воспроизвести истинный образ какой-нибудь цивилизации. Они слишком бессознательны, чтобы не быть искренними, и слишком восприимчивы к впечатлениям окружающей их среды, чтобы не передавать верно ее идей, чувств, потребностей и стремлений. Свободы у них нет никакой, и это составляет их силу. Они заключены в тесном круге традиций, идей, верований, совокупность которых образует душу расы и эпохи, наследие чувств, мыслей и внушений, влияние которых на них всемогуще, потому что оно управляет темной сферой бессознательного, в которой вырабатываются их произведения.

Лебон развивает концепцию поэта как медиума, популярную в тогдашней психологии, согласно которой творческая изобретательность всегда опережает рефлексию, поэт сочиняет быстрее, чем успевает понять, что создал, и в силу этого действует во время творчества бессознательно и под внушением культурных образов. В этой концепции смешиваются самоописание поэта («баловень Муз», «вдохновенный вещатель») и действительная психологическая аналитика, поэтому современная психология говорит о более сложном отношении сознательного и бессознательного элементов в художественном творчестве.

Если бы, не имея этих произведений, мы знали о минувших веках только то, что повествуют нам нелепые рассказы и тенденциозные сочинения древних историков, то истинное прошлое каждого народа было бы для нас почти столь же скрыто, как прошлое той затопленной морем таинственной Атлантиды, о которой говорит Платон.

Идея, что поэт точнее историка (в наших понятиях «Война и мир» Л.Н. Толстого больше сообщает о войне 1812 года и состоянии общества, чем многие профессиональные историографические сочинения), была во времена Лебона нетривиальной, хотя еще Плутарх считал: основатель историографии Геродот воспроизводил в своей «Истории» чаще злонамеренные слухи, чем действительные события. Также, по мнению многих интеллектуалов XIX века, например, К. Маркса, романы не меньше рассказывают о современности, чем статистические таблицы. Очень интересное объяснение данного парадокса предложила недавно О. Седакова в эссе «Кому мы больше верим: поэту или прозаику?» (2008 г.). Этот автор доказывает, что творчество делает самого поэта более открытым и доброжелательным по отношению к явлениям, чем человек обычно бывает в своем бытовом состоянии, замкнутом на частных насущных заботах, – и поэтому поэт открывает вещи с неожиданной стороны, в более широкой перспективе, и это новое представление точнее старого шаблонного. К поэтам Седакова относит и классиков художественной прозы, как Л.Н. Толстой.

Рассказ об Атлантиде, приписанный египетским жрецам, передан в диалоге Платона «Тимей», Сократ приводит этот рассказ с целью показать, что нельзя рассматривать государственное устройство в отрыве от устройства мироздания.

Свойство художественного произведения заключается в том, чтобы искренно выражать потребности и идеи, вызвавшие его на свет; но если художественное произведение – верный язык, то этот язык часто трудно истолковать.

Между произведением и создавшей его бессознательной мыслью существует интимная связь; но как найти нить, позволяющую нам восходить от одного к другой? Эта мысль, формировавшаяся изо дня в день из бесчисленных влияний среды, верований, потребностей, накопленная наследственностью, часто непонятна для людей другой расы и другого века; однако она менее непонятна, когда передается нам посредством камня, чем когда доходит до нас посредством слов; ибо слова – эластичные формы, покрывающие одним и тем же одеянием совершенно несходные идеи. Из всех различных языков, рассказывающих прошлое, произведения искусства, в особенности произведения архитектуры, – еще самые понятные. Более искренние, чем книги, менее искусственные, чем религия и язык, они передают одновременно чувства и потребности. Архитектор – строитель жилища человека и обители богов; а ведь всегда в ограде храма или около домашнего очага вырабатывались первые причины событий, составляющих историю.

Идея архитектуры как «каменной летописи человечества» была распространена в XIX веке, ее, в частности, высказывали Гёте, Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери», Гоголь в «Арабесках». Во многом она родилась как реакция на многоязычие и распространение газетного публицистического наречия в то время.

Из вышесказанного мы можем заключить, что если различные элементы, из которых образуется цивилизация, являются верным выражением души создавшего их народа, то некоторые из них воспроизводят душу этого народа гораздо лучше, чем другие. Но так как природа этих элементов разнообразится от одного народа к другому, от одной эпохи к другой, то очевидно, что невозможно найти среди них хотя бы один, которым можно было бы пользоваться как общим мерилом для различных цивилизаций.

Очевидно также, что нельзя установить между этими элементами иерархического распределения, ибо распределение это меняется от века к веку по мере того, как социальная полезность самих рассматриваемых элементов меняется с эпохами.

Если судить о важности различных элементов цивилизации с чисто утилитарной точки зрения, то пришлось бы сказать, что самые важные элементы – те, которые дают возможность одному народу поработить другие, т. е. военные учреждения. Но тогда пришлось бы поставить греков (художников, философов и ученых) ниже тяжеловесных римских когорт; мудрых и ученых египтян – ниже полуварварских персов; индусов – ниже тоже полуварварских моголов. Этими тонкими различиями история не занимается.

Единственное превосходство, пред которым она всегда преклоняется, – это военное; но последнее очень редко сопровождается соответствующим превосходством в остальных элементах цивилизации или, по крайней мере, не дает ему долго существовать рядом с собою. К несчастью, военное превосходство у какого-нибудь народа не может ослабеть без того, чтобы он не был осужден на скорое исчезновение. Всегда бывало так, что когда высшие народы достигали апогея цивилизации, они должны были уступать варварам, значительно ниже их стоящим по уму, но обладающим известными качествами характера и воинственности, которые слишком утонченными цивилизациями всегда уничтожались.

Лебон отсылает к тогдашним стандартным школьным учебникам и к массовым историческим представлениям, в которых история мира и страны – это прежде всего череда войн. В настоящее время школьный и внешкольный стандарты знания во многих странах изменились: в учебниках рассказывается о таких аспектах истории как важнейшие изобретения, борьба разных групп за свои права, совершенствование политических институтов и даже об экологических движениях.

Итак, нужно прийти к тому печальному выводу, что те элементы цивилизации, которые с философской точки зрения очень низки, с общественной точки зрения являются самыми важными. Если законы будущего должны быть такими же, как законы прошедшего, то можно сказать, что для народа самое вредное – если он достигает слишком высокой ступени развития и культуры. Народы гибнут по мере того, как портятся качества их характера, составляющие основу их души, и эти качества портятся по мере того, как растут их цивилизация и развитие.

Глава III

Как преобразовываются учреждения, религии и языки

В одном из своих трудов я показал, что высшие расы не в состоянии навязать свою цивилизацию низшим. Перебирая одно за другим самые сильные средства воздействия, какими располагают европейцы, – воспитание, учреждения и верования – я доказал абсолютную недостаточность этих средств воздействия для того, чтобы изменить социальное состояние низших народов. Я пытался также установить, что поскольку элементы какой-нибудь цивилизации соответствуют известному, вполне определенному душевному складу, созданному долгим воздействием наследственности, то было бы невозможно переменить их, не изменив одновременно душевного склада, из которого они возникают. Одни только века, а не завоеватели, могут выполнить подобный труд. Я показал также, что только через целый ряд последовательных этапов, аналогичных тем, через которые переходили варвары, разрушители греко-римской цивилизации, народ может подниматься по лестнице цивилизации. Если посредством воспитания стараются избавить его от таких этапов, то этим разрушают только его нравственность и умственные способности и в конце концов низводят его до гораздо низшего уровня, чем тот, какого он достиг сам.

Лебон ставит вопрос о полуобразованности, которая может оказываться хуже необразованности. Известно, как часто вундеркинды, показывая небывалые успехи в науках в юные годы, становятся вполне средними и тривиальными в зрелом возрасте. Во многом такая полуобразованность связана не столько с недостаточной выработкой характера при слишком раннем развитии, сколько с тем, что не проделывается работа, позволяющая понять, когда твои успехи обязаны тебе, а когда – счастливым обстоятельствам. Баловень начинает думать, что он сам всего достиг, хотя его раннее развитие обязано только обстоятельствам, потому становится высокомерным, самонадеянным и скучным. Современная психология описывает это как «эффект Даннинга-Крюгера»: самонадеянность людей, испытавших ранний успех и думающих, что после этого они могут принимать безошибочные решения и чем угодно управлять, никого не слушая.

Аргументация, применимая к низшим расам, вполне приложима и к высшим. Если принципы, изложенные в этом труде, верны, то мы должны утверждать, что и высшие расы не могут резко изменить своей цивилизации. Им тоже нужны время и последовательные этапы. Если иногда кажется, что какой-нибудь высший народ принял верования, учреждения, язык и искусство, совершенно отличные от тех, какие были у его предков, то в действительности это возможно только после того, как он их медленно и глубоко изменил с тем, чтобы привести в соответствие со своим душевным складом.

Очевидно, что история противоречит на каждой странице только что высказанному положению. Там можно очень часто видеть, что народы меняют элементы своей цивилизации, принимают новые религии, новые языки, новые учреждения. Одни оставляют свои многовековые верования, чтобы перейти в христианство, буддизм или ислам; другие преобразовывают свой язык; третьи, наконец, коренным образом изменяют свои учреждения и искусство. Даже кажется, что достаточно какого-нибудь завоевателя, или апостола, или даже простого каприза, чтобы очень легко производить подобные перемены.

Но, рассказывая нам про эти резкие перевороты, история исполняет только обычное свое дело: создавать и распространять в продолжение многих лет заблуждения.

Когда изучаешь ближе все эти мнимые перемены, то замечаешь скоро, что легко меняются только названия вещей, между тем как сущности, скрывающиеся за этими словами, продолжают жить и изменяются только крайне медленно.

Обычно то явление, о котором говорит Лебон, определяют как «двоеверие» (когда народ, принимая новую религию, сохраняет ценностно и в обыденной практике верность старой вере) или «двоемыслие» и «двуязычие» (когда принятие нового официального языка не подрывает позиций прежнего языка, он все равно воспринимается как более родной), а также как «бытовой консерватизм» или «система традиционных социальных установок».

Чтобы убедиться в этом и показать, вместе с тем, как за похожими названиями совершается медленное развитие вещей, пришлось бы изучить элементы каждой цивилизации у различных народов, т. е. написать совершенно новую их историю. К этой трудной работе я уже приступал во многих томах и не намерен ее здесь возобновлять. Оставляя в стороне бесчисленные элементы, из которых образуется цивилизация, я выберу только один из них – искусство.

Многие тома – его «История арабской цивилизации» и «История цивилизаций Индии» – многотомные издания.

Однако прежде, чем приступить (в особой главе) к изучению эволюции, совершаемой искусством при переходе от одного народа к другому, я скажу несколько слов об изменениях, испытываемых остальными элементами цивилизации, с тем чтобы показать, что законы, приложимые к одному из этих элементов, приложимы также ко всем остальным, и что если искусство народов находится в связи с известным душевным складом, то и язык, учреждения, верования и т. д. находятся в такой же взаимной зависимости и, следовательно, не могут круто меняться и переходить от одного народа к другому.

Эта теория может казаться парадоксальной, поскольку она касается религиозных верований, и однако в истории именно этих верований можно найти лучшие примеры, чтобы доказать, что народу так же невозможно круто изменить элементы своей цивилизации, как индивиду изменить свой рост или цвет своих глаз.

Без сомнения, всякому известно, что все великие религии, браманизм, буддизм, христианство, ислам, вызвали массовые обращения среди целых рас, которые формально сразу их приняли; но когда углубляешься немного в изучение этих обращений, то сразу можно заметить, что если и переменили что-нибудь народы, то только название своей старой религии, а не самую религию; что в действительности принятые верования подверглись изменениям, необходимым для того, чтобы примкнуть к старым верованиям, которым они пришли на смену и по отношению к которым были только простым продолжением.

Изменения, испытываемые верованиями при переходе от одного народа к другому, часто бывают даже столь значительны, что вновь принятая религия не имеет никакого видимого родства с той, название которой она сохраняет.

Лучший пример представляет нам буддизм, который после того, как был перенесен в Китай, до того стал там неузнаваем, что ученые сначала приняли его за самостоятельную религию и потребовалось очень много времени, чтобы узнать, что эта религия – просто буддизм, видоизмененный принявшей его расой. Китайский буддизм вовсе не буддизм Индии, сильно отличающийся от буддизма Непала, а последний, в свою очередь, удаляется от буддизма Цейлона. В Индии буддизм был только схизмой предшествовавшего ему браманизма (от которого он в сущности очень мало отличается), точно так же, как в Китае – схизмой прежних верований, к которым он тесно примыкает.

Схизма (греч. «раскол, расщепление») – здесь употреблено в смысле «религия, выделившаяся из другой религии». В Китае буддизм действительно был воспринят как вариант местного даосизма, аскетико-мистического учения о пути жизни, а после того как в правление династии Лян в VI веке он стал государственной религией, допускались только такие его интерпретации, при которых он не противоречит ни в чем традиционным верованиям – конфуцианству и даосизму. Так называемые «три веры» («сань цзяо») – конфуцианство, буддизм и даосизм – с тех пор и стали восприниматься как единая религия Китая.

То, что строго доказано для буддизма, не менее верно для браманизма. Так как расы Индии чрезвычайно различны, то легко было допустить, что под одинаковыми названиями у них должны были быть чрезвычайно различные религиозные верования. Несомненно, все браманистские племена считают Вишну и Шиву своими главными божествами, а Веды – своими священными книгами; но эти главные божества оставили в религии только свои имена, священные же книги – только свой текст. Рядом с ними образовались бесчисленные культы, в которых можно находить в зависимости от расы самые разнообразные верования: монотеизм, политеизм, фетишизм, пантеизм, культ предков, демонов, животных и т. д. Если судить о культах Индии только по тому, что говорят Веды, то невозможно было бы составить ни малейшего представления о божествах и верованиях, господствующих на громадном полуострове. Заглавие священных книг почитается у всех браминов, но от религии, которой эти книги учат, вообще ничего не остается.

Даже сам ислам, несмотря на простоту его монотеизма, не избег этого закона: существует громадное расстояние между исламом Персии, Аравии и Индии. Индия, в сущности политеистическая, нашла средства сделать политеистической наиболее монотеистическую из религий. Для 50 миллионов мусульман-индусов Магомет и святые ислама являются только новыми божествами, прибавленными к тысячам других.

На самом деле в Индии в широком смысле, включающей Бангладеш и Пакистан, было немало вполне традиционных мусульман, не разделяющих никаких языческих верований. Но в истории этой страны был целый ряд попыток объединения ислама и индуизма в единую веру. При Великих Моголах была создана религия Дин-и-иллахи, введенная в 1581 году как государственная, но отвергнутая подавляющим большинством исламского духовенства. Дин-и-иллахи впитала этику разных религий, включая зороастрийство и христианство, требовала поклоняться императору, поощряла медитации, взятые из суфизма и йоги. Другие примеры монотеистического индуизма – это Ниргуна-бхакти, считающая своей священной книгой Бхагават-гиту, и Сикхизм, где содержание вероучения определяют гуру – пророки-поэты. Сикхизм с 1716 по 1849 год имел собственное государство на севере Индии и до сих пор является здесь влиятельной религией, численно господствующей в штате Пенджаб.

Ислам даже не успел установить того равенства всех людей, которое в других местах было одной из причин его успеха: мусульмане Индии применяют, подобно другим индусам, систему каст. На Декане, среди дравидийских народностей, ислам стал до того неузнаваем, что нельзя его более отличать от браманизма; он бы от него вовсе не отличался, если бы не имя Магомета и не мечеть, где поклоняются обоготворенному пророку.

Великие моголы сохранили кастовую систему, но придали ей другой смысл: высшей кастой были объявлены потомки мусульман, «ашрафы», средней – новообращенные в эту веру, «аджлафы», а низшей, кастой неприкасаемых – отказавшиеся принять ислам, «арзалы».

Плоскогорье Декан, заселенное дравидийцами, индусами юга, долго сопротивлялось исламизации, поэтому присутствие данной религии там несущественно.

Вовсе не нужно идти в Индию, чтобы видеть глубокие изменения, каким подвергался ислам, переходя от одной расы к другой. Достаточно посмотреть на Алжир. Он заключает в себе две совершенно различные расы: арабов и берберов, одинаково мусульман. Но от ислама первых до исламизма последних очень далеко; полигамия Корана превратилась в моногамию у берберов, религия которых есть только соединение ислама со старым язычеством, царившим между ними в течение многих веков, когда еще господствовал Карфаген.

Лебон не совсем точен, берберы («варвары», коренное население Северной Африки) приняли ислам с самого начала в форме хариджизма – так называется раннеисламское движение, которое отличает, наравне с требованием выборности духовенства и ограничения власти халифов в пользу собраний, суровый аскетизм, включающий недопущение полигамии.

И религии Европы не ускользнули от общего закона – видоизменяться сообразно с душой принимающих их рас. Как и в Индии, буква догматов, установленных текстами, осталась неизменной; но это только простые формулы, смысл которых каждый истолковывает по-своему. Под общим названием христиан мы находим в Европе настоящих язычников, например нижнебретонца, молящегося идолам; фетишистов, например испанца, обожающего амулеты; политеистов, например итальянца, почитающего за различные божества Мадонн каждого селения. Ведя исследование дальше, можно было бы легко показать, что великий религиозный раскол реформации был необходимым следствием истолкования одной и той же религиозной книги различными расами: северные расы сами желают исследовать свою веру и регулировать свою жизнь; южные же народы остались далеко позади с точки зрения независимости и философского развития. Ни один пример не может быть более убедительным.

В Бретони находятся древнейшие культовые сооружения из крупных камней – дольмены. Будучи кельтами, бретонцы сохраняли обряды и обычаи, связанные с посещением этих мест, здесь оставалось множество пережитков язычества, вероятно, это и дало повод Лебону говорить о почитании идолов.

В Италии, как и в России, в каждом городе и даже селе есть свой чтимый образ Богоматери и особый праздник в честь него в году, отличающийся по дате от праздников в честь самой Богородицы. Иногда этот образ именуется по названию города (как в России: Богоматерь Смоленская, Курская, Калужская и т. д.), иногда – по особым историческим событиям или ожидаемым чудотворным действиям.

Но это факты, развитие которых нас завлекло бы очень далеко. Нам придется еще меньше места посвятить двум остальным основным элементам цивилизации, учреждениям и языку, потому что нужно было бы вдаться в технические подробности, которые слишком выходили бы из границ этого труда. То, что верно для верований, одинаково верно и для учреждений; эти последние не могут передаваться от одного народа к другому, не подвергаясь изменениям. Не желая утомлять читателя массой примеров, я прошу его просто обратить внимание на то, до какой степени в новейшие времена изменяются у разных рас одни и те же учреждения, навязанные силой или убеждением, несмотря на то, что сохраняют одинаковые названия. Я это показал в предыдущей главе на примере различных стран Америки.

Учреждения в действительности составляют только следствие необходимостей, на которые воля одного поколения не может оказать никакого действия. Для каждой расы и для каждого фазиса развития этой расы существуют условия существования, чувств, мыслей, мнений, наследственных влияний, предполагающих одни учреждения и исключающих другие. Правительственные ярлыки очень мало значат. Никогда не было дано какому-нибудь народу выбирать учреждения, которые казались ему лучшими. Если очень редкий случай позволяет ему их выбирать, то он не умеет их сохранять. Многочисленные революции, беспрерывные изменения конституций, которым французы предаются уже в продолжение века, составляют опыт, который должен был бы уже давно выработать у государственных людей определенный взгляд на этот счет. Я, впрочем, думаю, что только в голове темных масс и в узкой мысли некоторых фанатиков способна еще держаться та идея, что важные общественные перемены могут совершаться путем декретов. Единственная полезная роль учреждений заключается в том, чтобы дать законную санкцию изменениям, которые уже приняты нравами и общественным мнением.

Лебон опять выступает как наследник «немецкой исторической школы права» (Густав Гуго, Фридрих Карл фон Савиньи), выводившей правовые и политические институты народа из его духа, создавая при этом то, что сейчас называется «критикой институтов», иначе говоря, исследование того, как институты, считающиеся кардинальными в жизни государства и общества, на самом деле являются аспектами сложной сети отношений, взаимодействия «акторов», и определяющей их реальную работоспособность. В наши дни пример такой критики – теория франко-американского социолога Бруно Латура.

Они следуют за этими переменами, но не предшествуют им. Не учреждениями изменяются характер и мысль людей. Не ими можно сделать народ религиозным или скептиком, научить его руководить самим собою вместо того, чтобы беспрестанно требовать от государства обуздывающих его мер.

Я не буду долго останавливаться на языках, только напомню, что даже тогда, когда язык уже установился благодаря письменности, он необходимо изменяется, переходя от одного народа к другому, и это именно делает столь нелепой идею о всемирном языке. Менее чем в два столетия после завоевания галлы, несмотря на свое неизмеримое численное превосходство, приняли латинский язык; но этот язык народ скоро переделал сообразно своим потребностям и особенной логике своего ума. Из этих видоизменений получился в конце концов современный французский язык.

Идея всемирного языка тогда будоражила умы людей в связи с развитием медиа, прежде всего появлением трансатлантического телеграфа, впервые в истории связавшего весь земной шар в единую систему передачи информации. Многим казалось, что для обеспечения взаимопонимания между нациями необходим единый язык. Так как правомочностью наделялся тогда не отдельный человек, а народ, то такой язык чаще строился не как логический, заменяющий словарь и синтаксис понятиями и их логическими соотношениями, которые можно изображать цифрами или символами, а как сумма существующих языков или своеобразное подражание сразу нескольким из них. Самые известные международные языки – воляпюк, созданный в 1879 году Иоганном Мартином Шлейером, и эсперанто, созданное в 1887 году Лазарем Заменгофом. Эсперанто наравне с французским и английским применялось в работе международных организаций (Лига Наций) и политических объединений (Коминтерн) в период между мировыми войнами.

Различные расы не могут долгое время говорить на одном и том же языке. Случайности завоеваний, коммерческих интересов могут, без сомнения, заставить какой-нибудь народ принять чужой язык вместо своего родного, но в течение немногих поколений заимствованный язык совершенно преобразуется. Преобразование будет тем глубже, чем раса, у которой язык был заимствован, сильнее отличается от той, которая его заимствовала.

Лебон описывает явление, известное как «пиджин» или «лингва франка», смесь двух и более языков для целей коммерческого общения близко живущих или тесно взаимодействующих народов. Пример пиджина и одновременно диалекта – русско-украинский «суржик» или русско-белорусская «трасянка». В пиджине обычно соединяется упрощенный синтаксис одного языка с базовой лексикой другого. Но вряд ли можно говорить о «заимствовании языка» в чистом виде и о дальнейшем преобразовании, скорее об «идиоме», т. е. разговорном использовании языка для нелитературных целей. Есть случаи, когда «пиджин», «суржик» становится родным, это называется «креолизацией», но, как правило, она просто означает более сложное распределение функций между литературной нормой (или несколькими нормами) и разговорными обычаями данной страны.

Всегда можно встретить несходные языки в странах, где существуют различные расы. Индия представляет этому блестящий пример. Большой полуостров населен очень многими и очень различными расами; ученые насчитывают там 240 языков, некоторые из них отличаются друг от друга гораздо больше, чем греческий от французского.

Двести сорок языков, не говоря уже о почти трехстах диалектах! Между этими языками самый распространенный – еще совершенно новый, так как он существует не дольше трех столетий; это индостанский, образовавшийся из соединения персидского и арабского, на которых говорили завоеватели-мусульмане, с индусским, одним из наиболее распространенных в завоеванных странах языков. Победители и побежденные вскоре забыли свой первобытный язык, чтобы говорить на новом языке, приспособленном к потребностям новой расы, образовавшейся путем скрещивания различных совместно живущих народов.

Индостанский язык – язык урду, подвергшийся влиянию персидской и арабской языковых норм в период правления Великих Моголов. Сейчас это язык значительной части Индии и официальный в Пакистане.

Я не могу дольше останавливаться на этом вопросе и вынужден ограничиться указанием основных идей. Если бы я мог входить в необходимые подробности, то пошел бы дальше и показал бы, что когда народы различны, то слова, которые мы считаем у них однозначащими, в действительности представляют до такой степени друг от друга далекие способы мышления и чувствования, что вполне верный перевод с одного языка на другой невозможен. Это легко понять, видя, как на протяжении нескольких веков в одной и той же стране, у одной и той же расы одно и то же слово соответствует совершенно несходным понятиям.

Лебон ставит вопрос о «непереводимости»: так как разные понятия связаны с деятельностью различных институтов, от государственных и религиозных структур до структур социальной психологии и влиятельных личностей, то одного заимствования слова или подбора сходного по значению слова недостаточно, чтобы разобраться в понятии, возникшем в другой стране. Так, английское mind или французское esprit только отчасти передаются русским «ум», а наша «тоска» отличается от португальской saudade, английского сплина или немецкого Sehnsucht.

Старинные слова представляют понятия людей прежнего времени. Слова, бывшие в начале знаками действительных вещей, вскоре утратили свой смысл вследствие изменений в идеях, нравах и обычаях. Продолжают рассуждать с помощью этих привычных знаков, изменить которые было бы слишком трудно, но нет уже никакого соответствия между тем, что они представляли в данный момент, и тем, что обозначают в настоящее время. Когда речь идет о народах, очень удаленных от нас, принадлежащих к цивилизациям, не имеющим никакого сходства с нашими, то переводы могут дать только слова, совершенно лишенные своего настоящего первоначального смысла, т. е. вызывающие в нашем уме идеи, не находящиеся ни в какой связи с теми, какие они некогда вызывали. Это явление особенно поразительно для древних языков Индии. У этого народа (индусов) с колеблющимися идеями, логика которого не имеет никакого родства с нашей, слова никогда не имели того точного и определенного смысла, какой им в конце концов дали в Европе века и склад нашего ума.

Лебон имеет в виду не логику как дисциплину в Древней Индии (логика называлась «ньяя», буквально «правило»), но парадоксальный стиль Вед, Упанишад и других памятников, то, что мы знаем, например, как стиль буддистских коанов. Изречения вроде «всё есть ты» или буддистское учение о пустоте казались европейцам головокружительно-непостижимыми и принципиально не рационализируемыми.

Есть книги, например Веды, перевод которых невозможен. Проникать в мысль индивидуумов, с которыми мы живем, но от которых нас отделяют некоторые различия в возрасте, в половом отношении, в воспитании, уже очень трудно; проникать же в мысль рас, над которыми тяготеет пыль веков, – труд, который никогда не удастся выполнить ни одному ученому. Все доступное нам знание служит только для того, чтобы показать полную бесполезность подобных попыток.

Лебон говорит, что основные понятия древнеиндийской философии, такие как «атман», «брахман», никак не конвертируются в систему западных терминов, как «субъект», «объект», «значение», «ценность», обязанных развитию специфически европейских логики, грамматики и социальной жизни.

Как бы ни были кратки и мало развиты предыдущие примеры, они вполне достаточны для того, чтобы показать, каким глубоким изменениям подвергаются элементы цивилизации у народов, их заимствующих. Заимствование кажется часто значительным, потому что по названию оно бывает иногда очень рельефно; но усвоение его является всегда в действительности очень ничтожным. С веками, благодаря медленной работе поколений и вследствие постепенных прибавлений, заимствованный элемент сильно отличается от своего первоначального прототипа. С этими постепенными изменениями история, интересующаяся главным образом внешностью, вовсе не считается, и когда она нам говорит, например, что какой-нибудь народ принял новую религию, то мы сейчас же представляем себе не те верования, какие в действительности были им приняты, но именно ту религию, какая нам известна в настоящее время. Нужно глубоко изучить эти медленные приспособления, чтобы хорошо понять их генезис и уловить различия, отделяющие слова от сущностей.

Во времена Лебона успехи изучения египетских папирусов и ближневосточных манускриптов углубили знания о первоначальном христианстве и о его союзниках-соперниках, таких как гностицизм, и это открытие совпало со встречным движением нового христианства как «опрощения», например, Льва Толстого. С другой стороны, развитие сравнительного религиоведения в Англии (Эдуард Бернетт Тейлор в Оскфорде) и применение в Германии метода «истории источников» (объяснение особенностей более поздних источников заимствованиями из более ранних, с неизбежной перестановкой акцентов, пример – работа Ф. Делича «Вавилон и Библия», опубликованная на 10 лет позже книги Лебона), однозначно заставило думать о том, что религии сильно меняются в своем развитии, и это относится и к местным, и к мировым вероисповеданиям.

Итак, история цивилизации состоит из медленных приспособлений, из ничтожных постепенных изменений. Если они нам кажутся внезапными и значительными, то потому, что мы, как в геологии, пропускаем промежуточные фазы и рассматриваем только крайние.

В действительности как бы ни был развит и одарен какой-нибудь народ, его способность усваивать тот или другой новый элемент цивилизации всегда очень ограничена. Мозговые клеточки не могут усвоить себе в день то, на создание чего потребовались века, и что было приспособлено к чувствам и потребностям совершенно различных организмов. Одни только медленные наследственные приобретения допускают возможность подобных ассимиляций.

Лебон представляет идею как некий масштабный опыт, превышающий умственные способности не только одного, но и нескольких поколений. Такое понимание «идеи» исходит из начального смысла этого слова – нечто созерцаемое, но не раскладываемое до конца на отдельные понятия.

Когда мы перейдем к изучению эволюции искусства у наиболее развитого из народов древности, у греков, то увидим, что ему нужно было много веков для того, чтобы выйти из грубых подражаний ассирийским и египетским образцам и последовательными этапами дойти до шедевров, которым еще поныне удивляется человечество.

И однако все народы, следовавшие друг за другом в истории, исключая некоторые первобытные народы, каковы египтяне и халдеи, только и делали, что усваивали себе элементы цивилизации, составлявшие наследие прошлого, изменяя их сообразно своему душевному складу. Развитие цивилизаций совершалось бы несравненно медленнее, и история различных народов была бы только вечным повторением, если бы они не могли воспользоваться материалами, выработанными до них. Цивилизации, созданные 7 или 8 тысяч лет тому назад жителями Египта и Халдеи, образовали источник материалов, куда поочередно приходили черпать все нации. Греческое искусство родилось из искусства, созданного на берегах Тигра и Нила. Из греческого стиля получился римский, который в свою очередь, смешанный с восточными влияниями, дал начало последовательно византийскому, романскому и готическому стилям, разнообразящимся в зависимости от гения и возраста народов, у которых они возникли, но имеющим общее происхождение.

Представление, что романский, готический и особенно византийский стиль были подвержены восточному влиянию, господствовало в тогдашнем искусствоведении: всякую декоративность объясняли воздействием восточного элемента, с трудом совместимого со строгим классицизмом. Сейчас объяснение обычно более сложное, отмечающее наравне с несомненным влиянием и внутренние закономерности развития архитектурных стилей.

То, что мы сейчас сказали об искусстве, приложимо ко всем элементам цивилизации, учреждениям, языкам и верованиям. Европейские языки происходят от одного языка-праотца, на котором некогда говорили жители центрального плоскогорья Азии. Наше право – детище римского права, которое в свою очередь родилось от предшествовавших прав. Сами наши науки не были бы тем, что они представляют собой теперь, без медленной работы веков.

Вопрос о первоначальном месте проживания народов индоевропейской языковой группы до сих пор не решен однозначно, при этом базовый лексический состав и грамматика исконного индоевропейского языка определены учеными довольно надежно. Более того, современная наука реконструирует «ностратический» («наш») язык, по отношению к которому индоевропейский является одной из ветвей.

Великие основатели современной астрономии: Коперник, Кеплер, Ньютон находятся в связи с Птолемеем, сочинения которого служили учебными руководствами вплоть до XV века; Птолемей же примыкает чрез Александрийскую школу к египтянам и халдеям. Мы видим, таким образом, несмотря на страшные пробелы, которыми полна история цивилизации, медленную эволюцию наших знаний, заставляющую нас восходить чрез века и империи к заре этих древних цивилизаций, причем эти последние современная наука пытается ныне связать с теми первобытными временами, когда человечество не имело еще истории. Но если источник общий, то изменения – прогрессивные или регрессивные, – каким подверглись заимствованные элементы у каждого народа сообразно его душевному складу, очень различны. История этих изменений и составляет историю цивилизаций.

Халдеи – семитские племена на юге Месопотамии, еще в античности им приписывалось изобретение астрологии, причем Цицерон связывал это с удобством наблюдения за звездами на нагорьях. Слово «халдей» уже тогда стало нарицательным для обозначения астролога или шарлатана. Лебон следует тогдашней «истории источников», выводившей содержание «Большой астрономии» (в арабском и латинском переводе известна как «Альмагест») Клавдия Птолемея из восточных заимствований. Впрочем, антиковеды того времени не вполне справедливо говорили о компилятивности и несамостоятельности его труда.

Мы только что показали, что основные элементы, из которых образуется цивилизация, индивидуальны для каждого народа, что они составляют не только результат, но даже выражение структуры его души, и не могут, следовательно, переходить от одной расы к другой, не подвергаясь очень глубоким изменениям. Мы также видели, что величину этих изменений маскируют, с одной стороны лингвистические потребности, заставляющие нас обозначать одинаковыми словами совершенно различные вещи, а с другой – неизбежные недостатки исторических сочинений, обращающих наше внимание только на крайние формы цивилизации и не показывающих нам соединяющих их промежуточных форм. Переходя в следующей главе к общим законам эволюции искусств, мы сумеем показать еще более ясно последовательность изменений, совершающихся в основных элементах какой-нибудь цивилизации по мере перехода их от одного народа к другому.

Лингвистические потребности – Лебон разделяет убеждение языкознания и психологии того времени о том, что человечество в своем развитии сталкивалось со множеством новых явлений и изобретений, но слов для них не хватало и старые термины использовались как метафоры для новых понятий, например «нога» – «ножка (стола)». Из этого выводился тогдашний психологический номинализм – представление о том, что понятия как сложные психические ассоциации лежат глубже слов, которые лишь косвенно указывают на суть предмета, и поэтому формирование понятий – вопрос ассоциативного мышления, а не логического анализа языка.

Глава IV

Как преобразовываются искусства

Исследуя отношения, связывающие душевный склад известного народа с его учреждениями, верованиями и языком, я должен был ограничиться на этот счет краткими указаниями. Чтобы осветить разносторонне подобные вопросы, нужно было бы написать тома.

Что касается искусства, то здесь ясное и точное изложение несравненно легче. Учреждения, верования – вещи сомнительной определенности и очень трудно поддающиеся объяснению. Нужно изучать сущности, меняющиеся с каждой эпохой и скрывающиеся за мертвыми текстами, посвятить себя всецело аргументации и критике, чтобы в конце концов прийти к спорным выводам. Напротив, художественные произведения, в особенности памятники, очень определенны и легко поддаются истолкованию. Каменные книги – самые ясные из книг, единственные, никогда не лгущие, и на этом основании я им отвожу главное место в своих трудах по истории цивилизаций Востока. Я всегда питал большое недоверие к литературным документам. Они часто вводят в заблуждение и редко научают. Памятник никогда не обманывает и всегда научает. Он лучше всего хранит мысль исчезнувших народов. Нужно сожалеть об умственной слепоте специалистов, желающих находить на них только надписи.

Труды по истории цивилизаций Востока – Лебон говорит о своих монографиях по истории арабского мира и Индии.

Наш философ выступает как критик легендарных сообщений в письменных источниках, подчиненных законам жанра, своего рода «этикету», а не фактическому отражению событий (например, что при рассказе о войне нужно говорить о своих подвигах и о низости и жестокости врагов), и предпочитает архитектуру как выражение и политического, и экономического развития народа: мы никогда не спутаем архитектуру, созданную при диктатуре, с архитектурой, созданной при демократии.

Итак, мы кратко исследуем, каким образом искусства являются выражением душевного склада какого-нибудь народа и как они преобразовываются, переходя от одной цивилизации к другой.

В этом исследовании я займусь только восточным искусством. Генезис и преобразование европейского искусства подчинялись одинаковым законам; но чтобы показать его эволюцию у различных народов, нужно было бы входить в подробности, каких не допускают чрезвычайно тесные рамки этого исследования.

Возьмем сначала искусство Египта и посмотрим, чем оно некогда стало, переходя последовательно к трем различным расам: неграм Эфиопии, грекам и персам.

Из всех цивилизаций, когда-либо процветавших на земном шаре, цивилизация Египта наиболее полно вылилась в своем искусстве. Она выразилась в нем с такой силой и ясностью, что художественные типы, родившиеся на берегах Нила, могли годиться для одного только Египта и быть приняты другими народами только после того, как они подверглись значительным изменениям.

Лебон говорит прежде всего о некрополях и пирамидах, что наиболее монументальные сооружения предназначались для мертвых, а не для живых, и это сакральное искусство нельзя было приспособить к быту других народов без изменений.

Египетское искусство, в особенности архитектура, есть выражение особенного идеала, который в продолжение 50 веков постоянно интересовал весь народ. Египет мечтал создать человеку нетленное жилище ввиду его эфемерного существования. Эта раса, вопреки стольким другим, презирала жизнь и лелеяла мысль о смерти.

50 веков – их невозможно насчитать за историю Древнего Египта, с середины 4 тысячелетия до н. э., даже если включить в нее период до арабского завоевания, допуская, что египетский элемент благополучно пережил эллинизм и Рим. Но может быть, Лебон считает до своего времени, учитывая, что копты, прямые потомки древних египтян, хотя и составляют меньшинство в современном арабском Египте, хранят обычаи и весьма влиятельны в стране, иногда их даже называют «евреями Египта», как армян называли «евреями Турции», имея в виду энергичность и предприимчивость.

Более всего ее занимала неподвижная мумия, которая своими покрытыми эмалью глазами в своей золотой маске вечно созерцает в глубине своего темного жилища таинственные иероглифы. Не опасаясь никакой профанации в своем гробовом доме, огромном, как дворец, среди расписанных и покрытых изваяниями стен бесконечных коридоров, эти мумии находили здесь все, что прельщало человека в течение его короткого земного существования. Для них копались подземелья, воздвигались обелиски, пилоны, пирамиды, для них же обтесывались задумчивые колоссы, сидящие с выражением спокойствия и величия на своих каменных тронах. Все прочно и массивно в этой архитектуре, потому что она стремилась быть вечной.

Если бы из всех народов древности нам были известны только одни египтяне, то мы за всем тем могли бы утверждать, что искусство – самое верное выражение создавшей его расовой души.

Очень различные друг от друга народы: эфиопы (низшая раса), греки и персы (высшие расы) заимствовали свое искусство или у одного Египта, или частью у Египта, частью у Ассирии. Посмотрим же, чем оно стало в их руках.

Расистское высказывание Лебона, конечно, никак не может быть одобрено теми, кто знает многотысячелетнюю историю Эфиопии. К счастью, такой расизм в Европе стал неприличным уже после Первой мировой войны. Так, когда в 1936 году фашистская Италия оккупировала Эфиопию, то в защиту ее независимости выступило всё мировое сообщество, несмотря на то, что вместе с итальянцами в страну пришли новые технологии и даже новое искусство. Оккупация вызвала широкое партизанское сопротивление и ответные массовые карательные операции, вплоть до применения боевых отравляющих веществ. Уже в 1941 году Италия была вынуждена уйти из Эфиопии.

Возьмем сначала самый низший из только что поименованных нами народов, эфиопов. Известно, что в очень раннюю эпоху египетской истории (XXIV династия) народы Судана, воспользовавшись анархией и упадком Египта, завладели некоторыми из его провинций и основали царство, имевшее последовательно своей столицей Напату и Мероэ и сохранившие свою независимость в продолжение многих веков. Ослепленные цивилизацией побежденных, они пытались подражать их памятникам и искусству; но эти подражания, образцы которых у нас имеются, большей частью грубые оболваненные статуи. Эти негры были варварами; слабое развитие их мозга осудило их на застой; и действительно, несмотря на цивилизующее влияние египтян, продолжавшееся в течение многих веков, они никогда не вышли из варварства. Нет примера ни в древней, ни в современной истории, чтобы какое-нибудь негритянское племя возвысилось до известного уровня цивилизации; всякий раз, когда в силу одной из тех случайностей, которые в древности сложились в Эфиопии, а в наши дни – в Гаити, высокая цивилизация попадала в руки негритянской расы, эта цивилизация быстро принимала очень плачевные формы.

Царство, основанное суданцами, в историографии называют обычно Куш, иногда, менее правильно, Мероитское царство. Кушиты во всем подражали египтянам – заимствовали иероглифическое письмо, строили свои пирамиды в Мероэ.

Это расистское суждение об эфиопах крайне несправедливо, учитывая и дохристианскую, и христианскую историю этого народа, создавшего собственные политические институты и своеобразные формы искусства. К счастью, уже во времена написания книги Лебона во Франции возникает устойчивый интерес к африканскому искусству, его коллекционированию и подражанию ему в скульптуре и живописи.

Другая раса, тогда тоже варварская, но белая, греческая раса заимствовала у Египта и Ассирии первые образцы своего искусства, и она также сначала ограничивалась безобразными подражаниями. Произведения искусства этих двух великих цивилизаций были доставлены ей финикийцами, тогдашними властелинами над морскими путями, соединяющими берега Средиземного моря, и народами Малой Азии, хозяевами сухих путей, ведших в Ниневию и Вавилон.

Финикийцы, семитский народ, действительно долго главенствовали на Средиземном море как мореплаватели и торговцы, главный знак их влияния на греческую цивилизацию – привычный нам алфавит, отличавшийся от египетской иероглифики и позволявший быстро делать деловые записи. Посредничество финикийцев в знакомстве с образцами ремесел – домысел Лебона. Следует заметить, что во времена написания его книги сэр Артур Эванс еще не открыл критскую цивилизацию, погибшую при извержении вулкана и показавшую, как в действительности адаптировались формы египетской архитектуры и живописи в греко-финикийской культуре, ориентированной не только на земледелие, но и на морскую торговлю.

Каждому хорошо известно, насколько в конце концов греки поднялись выше своих образцов. Но открытия современной археологии также доказали, насколько грубы были их первые оболваненные статуи, и что им нужны были века, чтобы дойти до шедевров, завоевавших себе бессмертие. На этот тяжелый труд – создать оригинальное искусство, оставившее за собой позади иностранное, греки потратили около 700 лет; но успехи, сделанные ими в последний век, значительнее успехов всех предшествовавших веков. Больше всего времени требуется какому-нибудь народу для прохождения не высших этапов цивилизации, а низших. Самые древние произведения греческого искусства, произведения сокровищницы в Микенах, относящиеся к XII веку до Р.Х., обнаруживают совершенно варварские опыты, грубые копии с восточных образцов; шесть веков спустя искусство остается также еще восточным; Аполлон Тенейский и Аполлон Орхоменский чрезвычайно похожи на египетские статуи; но скоро успехи становятся очень быстрыми, и век спустя мы уже встречаем Фидия и чудные статуи Парфенона, т. е. искусство, освободившееся от своего восточного происхождения и стоящее значительно выше образцов, которыми оно вдохновлялось в течение столь долгого времени.

Сокровищница Атрея в Микенах была найдена Генрихом Шлиманом в 1879 году Шлиман, энтузиаст поэм Гомера, отождествил захороненных лиц с героями «Илиады» во главе с Агамемноном.

Аполлон Тенейский – изображение юноши-атлета середины VI века до н. э., хранится в Мюнхене.

Аполлон Орхоменский – изображение юноши, находится в Национальном музее Афин. Оба Аполлона на самом деле – схематичные изображения юношей-атлетов, сохраняющие близость к фигурам из дерева.

То же самое было с архитектурой, хотя этапы ее развития труднее установить. Мы не знаем, какими могли быть дворцы гомеровских поэм около IX века до Р.Х.; но медные стены, разноцветные крыши, золотые и серебряные животные, охраняющие ворота, заставляют невольно вспомнить об ассирийских дворцах, облицованных бронзовыми досками и эмалированными кирпичами и охраняемых изваянными быками. Во всяком случае, нам известно, что тип наиболее древних дорических греческих колонн, которые, по-видимому, восходят к VII веку, можно найти в Египте, в Карнаке и в Бени-Хасане, что ионическая колонна заимствовала многие из своих частей у Ассирии; но мы также знаем, что из этих чужеземных элементов, сначала наложенных друг на друга, потом слившихся и наконец преобразовавшихся, возникли новые колонны, совершенно отличные от своих первобытных образцов.

Напомним опять, что Лебон писал до раскопок Кносского дворца на Крите, дающего более реалистичное представление об архитектуре, о которой писал Гомер.

Карнак – одно из крупнейших святилищ Древнего Египта, Бени-Хасан – некрополь, содержащий захоронения с XXI по XVII в. до н. э. Во времена Лебона в Карнаке велись активные раскопки.

На другом конце древнего мира Персия показывает нам пример аналогичного заимствования и развития, но развития, не успевшего достигнуть своего апогея, потому что оно было круто остановлено чужеземным завоеванием.

Персия не имела семи столетий, как Греция, но только два века, чтобы создать себе искусство. Единственный народ, арабы, успел до сих пор выработать оригинальное искусство в столь короткое время.

История персидской цивилизации начинается только с Кира и его преемников, которые успели за пять веков до Р.Х. завладеть Вавилоном и Египтом, т. е. двумя крупными центрами цивилизации, освещавшими тогда своей славой восточный мир. Греки, которые должны были господствовать в свою очередь, тогда еще не шли в счет. Персидская империя сделалась центром цивилизации, пока она не была ниспровергнута Александром, переместившим, вместе с тем, центр мировой цивилизации. Не обладая никаким искусством, персы после завладения Египтом и Вавилонией заимствовали у них художников и образцы искусства.

Не шли в счет – имеется в виду, не рассматривались другими цивилизациями как лидеры: в Греции происходили междоусобные войны, конфликты, а жизнь местных городов-государств (полисов) была довольно замкнутой, хороший символ чего – Парфенон, обращенный не фасадной, а тыльной стороной к человеку, входящему на афинский Акрополь.

Их власть продолжалась только два века, поэтому они не имели времени глубоко изменить унаследованное ими искусство; но когда эти завоеватели в свою очередь были покорены, они начали уже его преобразовывать. Развалины Персеполиса, еще и теперь стоящие, рассказывают нам о генезисе этих преобразований. Мы находим там несомненное смешение или, скорее, наслоение египетского и ассирийского искусства, смешанных с некоторыми греческими элементами; но и новые элементы, именно высокая персеполитанская колонна с двуглавыми капителями, показываются уже там и позволяют предсказать, что если бы у персов не было столь ограниченного времени господства, то эта высшая раса создала бы себе столь же оригинальное, если не столь же высокое искусство, как греческое.

Доказательством этого могут служить персидские памятники, найденные десять веков спустя. После династии Ахеменидов, ниспровергнутой Александром, наследовала династия Селевкидов, потом династия Арсакидов и наконец династия Сасанидов, ниспровергнутая в VII веке арабами. Вместе с ними Персия приобретает новую архитектуру, и когда она снова начинает строить памятники, то они носят на себе печать несомненной оригинальности, вытекающей из сочетания арабского искусства с древней архитектурой Ахеменидов, измененной сочетанием с эллинизированным искусством Арсакидов (гигантские порталы во всю вышину фасада, эмалированные кирпичи, стрельчатые своды и т. д.). Это-то новое искусство и перенесли впоследствии моголы в Индию, предварительно преобразовав его по-своему.

На самом деле в Персии Сасанидов стрельчатых сводов в строгом смысле не было, их строили здесь немного вытянутыми, напоминающими гиперболу, а не острый угол. Но еще при Аршакидах в этой архитектуре распространился портал, как бы уходящая вдаль перспектива арок.

В предыдущих примерах мы находим различные ступени преобразований, какие может совершить один народ в искусстве другого, смотря по его расе и времени, каким он располагает на это преобразование.

У низшей расы (у эфиопов), имевшей в своем распоряжении века, но обладавшей очень слабым психологическим развитием, мы видели, что заимствованное искусство было приведено в низшую форму. У расы высокой и имевшей в своем распоряжении века, у греков, мы констатировали полное преобразование древнего искусства в новое, значительно высшее. У другой расы, у персов, менее развитой, чем греки, и располагавшей коротким временем, мы нашли большую способность приспособления и зачатки преобразования.

Но помимо примеров, большей частью отдаленных, какие мы только что привели, есть еще другие, гораздо более современные, показывающие величину тех изменений, какие приходится совершить той или другой расе в заимствованном ею искусстве. Эти примеры тем более типичны, что в данном случае речь идет о народах, исповедующих одну и ту же религию, но имеющих различное происхождение.

Когда в VII веке нашей эры арабы завладели самой большой частью старого греко-римского мира и основали гигантскую империю, простиравшуюся от Испании до Центральной Азии, захватив весь север Африки, они очутились лицом к лицу с вполне определенной архитектурой – византийской. С самого начала они ее целиком приняли как в Испании, так в Египте и в Сирии, для построения своих мечетей. Мечеть Омара в Иерусалиме, мечеть Амру в Каире и другие памятники, еще теперь сохранившиеся, свидетельствуют нам о таком заимствовании. Но это продолжалось не долго, и мы видим, как памятники видоизменялись от страны к стране, от века к веку. В своей «Истории цивилизации арабов» я показал происхождение этих изменений. Они до такой степени значительны, что между таким памятником начала завоевания как мечеть Амру в Каире (1742 г.) и мечетью Каит-Бей (1468 г.) конца великой арабской эпохи нет ни малейшего сходства. Я показал своими объяснениями и рисунками, что в различных странах, подчиненных закону ислама, – в Испании, в Африке, в Сирии, Персии, Индии – памятники имеют столь значительные различия, что их совершенно невозможно соединить под общим названием, как это можно сделать, например, по отношению к готическим памятникам, которые, несмотря на все свои различия, обнаруживают явное сходство.

Под готическими памятниками Лебон явно имеет в виду построенные в одноименном стиле с применением каркасной системы. Более широкое понимание готики может показывать значительные региональные различия (поэтому искусствоведы спорят, можно ли считать, например, была ли готика в Риме или Тоскане, верно ли называть готическим в строгом смысле Миланский собор, или относятся ли к этому стилю домонгольские церкви Руси, такие как Дмитровский собор во Владимире), а каркасный храм, действительно, сразу узнаваем, независимо от того, где он был возведен.

Эти коренные различия в архитектуре мусульманских стран не могут зависеть от различия в религиях, так как в данном случае религия одна и та же; они зависят от расовых различий, влияющих на развитие искусства так же глубоко, как и на судьбы империи.

Если это утверждение верно, то мы должны находить в одной и той же стране, населенной различными расами, очень несходные памятники, несмотря на одинаковость верований и единство политической власти. Это как раз и наблюдается в Индии. В Индии легче всего найти примеры, годные для подтверждения общих принципов, изложенных в этом труде, и потому-то я постоянно возвращаюсь к ней. Большой полуостров представляет собой самую поучительную и самую философскую из исторических книг.

Философскую – здесь в смысле наводящую на размышления о самых общих вещах, например о неизменном и изменчивом, о природе исторического времени, о прогрессе, о смерти и других вопросах.

В настоящее время это в действительности единственная страна, где можно по желанию перемещаться во времени и видеть еще живущими целые ряды последовательных этапов, которые человечество должно было пройти, чтобы достигнуть высших ступеней цивилизации. В Индии можно встретить все формы развития: там имеют своих представителей и каменный век, и век электричества. Нигде нельзя лучше видеть роль крупных факторов, управляющих происхождением и развитием цивилизаций.

Век электричества – частое тогда название современности, речь не столько о распространении электрического освещения, которое в Индии было в те времена сравнительно небольшим, но о работе электрического телеграфа, то есть встроенности в мировую экономику и мировой прогресс. Сейчас в этом же смысле говорят о «веке Интернета» и показывают индийскую деревню, где нет водопровода и канализации, но есть скоростной доступ во Всемирную сеть.

Применяя принципы, развитые в настоящем труде, я пытался в другом разрешить долго не поддававшуюся решению проблему: происхождение индусского искусства. Так как сочинение это очень мало известно и составляет интересное приложение моих идей относительно психологии рас, то мы приведем здесь из него наиболее существенные строки.

В другом труде – «История цивилизаций Индии» (1887).

С точки зрения искусства Индия появляется в истории только очень поздно. Самые древние ее памятники, например, колонны Асоки, храмы Карли, Рарут, Санчи и т. д. восходят едва к III веку до Р.Х. Когда они были построены, то большая часть старых цивилизаций Древнего мира, цивилизации Египта, Персии и Ассирии и даже самой Греции закончили свое развитие и погружались в мрак упадка. Единственная цивилизация, римская, заместила все остальные. Мир знал только одного властелина.

Конечно, сейчас никто не скажет ни о египетском, ни о персидском, ни о греческом искусстве III века до н. э. как об упадочном, качество архитектурных решений оставалось несомненно высоким. Но Лебон исходит из тогдашней схемы, где всё, что идет после «классики», заведомо хуже ее и поэтому не представляет познавательного интереса, кажется «мраком».

Индия, так поздно выступившая из мрака истории, могла поэтому заимствовать многое у предшествовавших ей цивилизаций; но глубокая изолированность, в которой, как еще недавно полагали, она всегда жила, и удивительная оригинальность ее памятников без всякого видимого родства со всеми теми, которые им предшествовали, заставляли долгое время отвергать всякую гипотезу о чужеземных заимствованиях.

Лебон критикует позицию, которую сейчас принято называть «ориентализмом» – представление о том, что в восточных культурах декоративные элементы преобладают над инновационными конструктивными решениями и что якобы поэтому эти цивилизации очень инертны. В ориентализме заявляет себя неспособность признать другой тип развития, не менее интенсивный, чем на Западе, и выражается позиция колонизаторов, считающих, что лишь они могут обеспечить прогресс колоний.

Со стороны неоспоримой оригинальности первые памятники Индии выказали такую высоту исполнения, выше которой они уже никогда не поднимались. Произведениям такого совершенства предшествовали долгие поиски ощупью; но, несмотря на самые кропотливые исследования, ни одна из ее статуй, ни один из памятников не открыл следа этих блужданий.

Недавнее открытие в некоторых изолированных странах северо-западной части полуострова обломков статуй и памятников, показывая несомненные греческие влияния, в конце концов убедило индианистов, что Индия заимствовала свое искусство у Греции.

Речь о памятниках кушанской цивилизации. Современная наука скорее разделяет изложенную ниже точку зрения Лебона, чем его оппонентов, утверждая, что архитектура и скульптура Кушанского царства – пример простой эклектики, неустойчивого соединения элементов двух культур, часто с привлечением греческих архитекторов и местных скульпторов, учившихся в Элладе.

Приложение вышеизложенных принципов и более глубокое исследование большинства памятников, существующих еще в Индии, привели меня к совершенно другому решению. Индия, по моему мнению, несмотря на свое случайное соприкосновение с греческой цивилизацией, не заимствовала у нее ни одного из своих искусств и не могла заимствовать. Две соприкасавшиеся расы были слишком различны, мысли их слишком несходны, художественный их гений слишком характерен, чтобы они могли взаимно влиять друг на друга.

Изучение древних памятников, рассеянных по Индии, показывает нам прямо, что между ее искусством и греческим нет никакого родства. Тогда как наши европейские памятники полны элементами, заимствованными у греческого искусства, памятники Индии не представляют нам ни одного. Самое поверхностное изучение показывает, что мы имеем тут дело с совершенно различными расами и что, может быть, никогда не было более несходных гениев, я скажу даже более – противных друг другу, чем греческий и индусский.

Под элементами, заимствованными у греческого искусства, понимается прежде всего ордерная система, обязательность портика с колоннами в архитектуре вплоть до конструктивизма и Баухауса – даже в эклектизме времен Лебона ордер, утратив функциональный характер, сохранял декоративный.

Это общее понятие только еще более выясняется, когда глубже вникаешь в изучение памятников Индии и в интимную психологию народов, их создавших. Скоро замечаешь, что индусский гений слишком индивидуален, чтобы подчиниться чужеземному влиянию, слишком не согласному с его собственной мыслью. Это чужеземное влияние может быть, без сомнения, навязано; но, сколько бы оно ни продолжалось, оно остается совершенно поверхностным и непрочным. Кажется, что между душевным складом различных рас Индии и других народов существуют столь же высокие преграды, как страшные препятствия, созданные природой между большим полуостровом и другими странами земного шара. Индусский гений до такой степени оригинален, что, какой бы предмет ему ни пришлось заимствовать, этот предмет тотчас же преобразовывается и становится индусским. Даже в архитектуре, где трудно скрывать заимствования, индивидуальность этого своеобразного гения, эта способность быстрого искажения сказывается очень скоро. Можно, конечно, заставить индусского архитектора скопировать греческую колонну, но нельзя ему помешать видоизменить ее в колонну, которую с первого взгляда будут принимать за индусскую. Даже в наши дни, когда европейское влияние столь сильно в Индии, такие видоизменения наблюдаются ежедневно. Дайте индусскому художнику скопировать какой-нибудь европейский образец, он примет от него только общую форму, но преувеличить одни части, умножить, предварительно исказив, орнаментные детали, и вторая или третья копия совершенно потеряет свой западный характер, чтобы сделаться исключительно индусской.

Лебон описывает то, что обычно характеризуют как недостаток композиционного мышления в Индии или Африке, так как само это мышление развивалось благодаря прогрессу специфических греко-римских искусств, таких как логика и риторика.

Основная особенность индусской архитектуры, а также и литературы – это крайнее преувеличение, бесконечное изобилие деталей, сложность, составляющая как раз противоположность правильной и холодной простоте греческого искусства. Изучая искусство Индии, можно всего лучше понять, до какой степени пластические произведения известной расы находятся в связи с ее душевным складом и составляют наиболее ясный язык для тех, кто в состоянии его истолковать. Если бы индусы, подобно ассирийцам, совершенно исчезли из истории, то барельефы их храмов, их статуи и памятники были бы достаточны, чтобы открыть нам их прошлое. В особенности они говорили бы нам, что методический и ясный ум греков никогда не мог оказать ни малейшего влияния на разнузданное и неметодическое воображение индусов. Они нам объяснили бы также, почему греческое влияние в Индии могло быть только временным и ограниченным всегда той областью, где оно на короткое время было навязано.

Неметодическое – иначе говоря, не допускающее последовательности операций, например, движения от конструкции к декору, от скелета к деталям, от общего и необходимого к частному и необязательному.

Археологическое изучение памятников позволило нам подтвердить точными документами то, что общее знание памятников Индии и индусского духа непосредственно открывает. Оно позволило нам констатировать тот любопытный факт, что индусские государи, находясь в сношениях с Арсакидами – царями Персии, цивилизация которой носила сильный отпечаток эллинизма, много раз, и особенно в первые два века нашей эры, хотели вводить в Индию греческое искусство, но никогда не успевали в этом.

Арсакиды (Аршакиды) – парфянская династия, в 250 году до н. э. свергшая Селевкидов – эллинистических правителей Персии, завоеванной Александром Македонским. Разумеется, стиль архитектуры и искусства после этого переворота мало поменялся. Аршакиды контролировали большие территории, в частности, весь южный Кавказ, хотя с Индией, разумеется, граничила сама Парфия, границей которой была река Инд, а не завоеванная ими Персия.

Слово эллинизм, в самой античности означавшее использование греческого языка как языка международного общения и заимствование греческих обычаев, таких как занятия спортом, после выхода книги Й. Дройзена «История эллинизма» (1890) стало термином для периода от завоеваний Александра Македонского до господства Римской империи на всем Средиземноморье, а в искусствоведении – для влияния греческой архитектуры в Азии.

Это заимствованное искусство, совершенно официальное и без всякой связи с духом народа, к которому оно было занесено, исчезало всегда вместе с политическими влияниями, вызвавшими его на свет. Впрочем, такая пересадка была слишком противна индусскому гению, чтобы иметь даже в период, когда она была навязана, какоенибудь влияние на национальное искусство. Действительно, в тогдашних и в позднейших памятниках, каковы многочисленные подземные храмы, нельзя найти следа греческих влияний. С другой стороны, они сами по себе слишком характерны, чтобы их нельзя было узнать. Помимо соразмерности, которая всегда характерна, есть еще технические подробности, особенно искусство драпировки, тотчас же выдающее руку греческого художника.

Примером такого употребления драпировки в статуях Будды служат изображения, созданные в Кушанском царстве. Черты лица сохранены, при этом фигуре придана греческая осанка, подчеркнутая равномерно спадающими складками. Скорее всего, вопреки утверждению Лебона, эти статуи изготавливали не обязательно выходцы из Эллады, а их местные ученики, заимствовавшие стиль как прогрессивную технику. Архитекторы, скорее всего, были из Греции – обучить архитектуре за короткое время невозможно.

Исчезновение греческого искусства в Индии было столь же внезапно, как и его появление, и сама эта внезапность показывает, до какой степени оно было заносным искусством, официально навязанным, без всякого родства с тем народом, который должен был принять его. Никогда не бывает, чтобы искусства совершенно исчезали у какого-нибудь народа; они преобразовываются, и новое искусство заимствует всегда что-нибудь у того, которому оно является на смену. Внезапно придя в Индию, греческое искусство внезапно же исчезло оттуда, и произвело там такое же ничтожное влияние, как европейские памятники, построенные там англичанами два века тому назад.

То, что прогрессивная архитектура цивилизаторов не приживается на завоеванных территориях, современная социология объясняет различием социальных практик, а не «духа народа». Чтобы здание использовалось, должна быть в наличии соответствующая ему система практик, иначе оно будет простаивать без дела. Бессмысленно строить огромный вокзал там, где на поезд садятся беспорядочно в последний момент и идут сразу в город к знакомым не задерживаясь. Вокзал нужен там, где уже есть представления об общественных зданиях, об общении и покупках перед поездкой и после нее, о знакомстве с городом, начинающимся именно с вокзала и т. д. Иначе он будет стоять без дела и разрушаться.

Нынешнее отсутствие влияния европейского искусства в Индии, несмотря на более чем столетнее неограниченное господство, может быть сопоставлено с ничтожным влиянием греческого искусства 18 веков тому назад. Нельзя отрицать, что тут существует какая-то непримиримость эстетических чувств, ибо мусульманское искусство, хотя оно такое же чужеземное, как и европейское, вызвало подражания во всех частях полуострова. Даже там, где мусульмане никогда не пользовались никакой властью, редко можно встретить храм, не заключающий некоторых мотивов арабской орнаментации. Без сомнения, как и в отдаленную эпоху царя Канишки, мы видим в настоящее время, что раджи вроде <правителей> Гвалиора, прельщенные величием власти иностранцев, выстраивают себе дворцы в греко-латинском стиле, но, как и во времена Канишки, такое официальное искусство, нагроможденное на туземное, остается без всякого влияния на это последнее.

Канишка I (начало II в. н. э.) – самый могущественный кушанский царь, систематизировавший доктрину и практику буддизма на подчиненных ему землях. Сам был религиозным эклектиком, придерживавшимся одновременно буддизма, зороастризма, индуизма и видоизмененных греческих культов.

Гвалиор – изначально важнейшая крепость на Великом шелковом пути, один из главных городов империи Великих Моголов, с 1760 года столица марахтского клана Шинде; раджи этого клана поставили целью создать могущественное государство с величественной столицей. Во времена британской оккупации Шинде сохраняли свое финансовое могущество.

Итак, греческое искусство и индусское некогда существовали бок о бок, как в настоящее время европейское искусство и индусское, но никогда не влияли друг на друга.

Что касается памятников чисто индусских, то нет среди них ни одного, о котором можно было бы сказать, что он представляет в целом или в деталях хоть самое отдаленное сходство с греческим памятником.

Это бессилие греческого искусства привиться в Индии является чем-то поразительным, и его следует, конечно, приписать указанной нами непримиримости между душами двух рас, но не врожденной неспособности Индии усвоить себе чужеземное искусство, так как она прекрасно умела усвоить и преобразовать искусства, согласовавшиеся с ее душевным складом.

Археологические документы, которые нам удалось собрать, доказали, что Индия искала начала своего искусства на самом деле в Персии, но не в Персии, слегка эллинизированной, времен Арсакидов, а в Персии – наследнице древних цивилизаций Ассирии и Египта. Известно, что когда <за> 330 лет до Р.Х. Александр ниспроверг династию царей Ахеменидов, персы обладали уже два столетия блестящей цивилизацией. Конечно, они не нашли формулы какого-то нового искусства, но смесь египетского и ассирийского, которую они унаследовали, произвела замечательные произведения. Мы можем судить о них по сохранившимся еще развалинам Персеполиса. Там пилоны Египта, крылатые быки Ассирии и даже некоторые греческие элементы показывают нам, что в этой ограниченной области Азии сошлись все искусства великих предшествовавших цивилизаций.

Крылатые быки – шеду, в ассирийской мифологии хранители отдельных людей и городов, прообразы библейских ангелов-хранителей.

В Персию Индия пришла черпать, но в действительности черпала из искусств Халдеи и Египта, которые Персия только и заимствовала.

Изучение памятников Индии открывает нам, каким заимствованиям они обязаны своим появлением на свет; но чтобы констатировать эти заимствования, нужно обратиться к самым древним памятникам: индусская душа до такой степени оригинальна, что заимствованные вещи, чтобы приспособиться к ее понятиям, должны подвергнуться очень крупным изменениям, после которых они скоро становятся неузнаваемыми.

Почему Индия, оказавшаяся столь не способной заимствовать что бы то ни было у Греции, напротив, оказалась столь способной заимствовать у Персии? Очевидно, что персидское искусство вполне соответствовало ее душевному складу, между тем как греческое нисколько с ним не согласовалось. Простые формы, поверхности с ничтожными орнаментами греческих памятников не могли прийтись по вкусу индусскому духу, между тем как изысканные формы, обилие украшений, богатство орнаментации персидских памятников должны были его прельстить.

Противопоставление греческой скромности и персидской роскоши было общим местом древнегреческой риторики. Греки тоже знали толк в эффектных сооружениях, к примеру, Парфенон и в нем статуя Афины, покрытая золотом и слоновой костью, но они казались провинциальными по сравнению с ослепительной роскошью персидского двора. Греческие «спецэффекты» были тесно связаны с судьбами местной демократии, с публичной аргументацией и политически значимыми впечатлениями, меняющими расклад сил в государстве, тогда как в Персии все красоты служили только утверждению неизменной власти правителя, поэтому монархиям Востока было естественно заимствовать именно эти архитектуру и искусство.

Впрочем, не только в ту отдаленную, предшествовавшую нашей эре, эпоху Персия, представительница Египта и Ассирии, оказывала своим искусством влияние на Индию. Когда много веков спустя на полуострове появились мусульмане, то их цивилизация во время своего прохождения чрез Персию глубоко пропиталась персидскими элементами; и то, что она принесла в Индию, было главным образом персидским искусством, которое носило еще на себе след своих старых ассирийских традиций, продолженных ахеминидскими царями. Гигантские двери мечетей, и в особенности покрывающие их эмалированные кирпичи – признаки халдео-ассирийской цивилизации. Это искусство Индия сумела еще усвоить, потому что оно согласовалось с духом ее расы, между тем как прежнее греческое и современное европейское, глубоко противные ее способу чувствовать и мыслить, всегда оставались без влияния на нее.

Эмалированные кирпичи – сейчас обычно говорят «глазурованные», поскольку слово «эмаль» в строгом техническом смысле относят только к поверхности металлов. Глазурь прежде всего предохраняла кирпич от влаги, что очень важно в странах, где дожди редкие, но затяжные и могут поэтому повредить кладку.

Итак, не к Греции, как продолжают еще утверждать археологи, но к Египту и Ассирии – через посредничество Персии – примыкает Индия. Индия ничего не взяла у Греции, но обе они черпали из одного источника, из той общей сокровищницы, фундамента всех цивилизаций, выработанного в течение веков народами Египта и Халдеи.

Греция заимствовала у него через посредничество финикийцев и народов Малой Азии; Индия – через посредничество Персии. Греческая и индусская цивилизации восходят, таким образом, к общему источнику; однако в обеих этих странах течения, вышедшие из этого источника, скоро глубоко разошлись соответственно духу каждой расы.

Но если, как мы это уже говорили, искусство находится в тесной связи с душевным складом расы и если на этом основании одно и то же искусство, заимствованное несходными расами, принимает тотчас совершенно различные формы, то мы должны встретить в Индии, населенной очень разно- образными расами, совершенно различные искусства, архитектурные стили без малейшего сходства, несмотря на одинаковость верований.

Одинаковость верований – некоторое риторическое преувеличение, сам Лебон подробно говорит об эклектизме многих верований на территории Индии, беспроблемном объединении индуизма, буддизма, ислама, зороастризма и даже видоизмененного христианства. Но далее он поясняет, что берет временны2е срезы, а не всё индийское наследие как таковое.

Изучение памятников различных областей показывает, до какой степени это действительно так. Различия между памятниками до такой степени глубоки, что мы их могли классифицировать только по странам, т. е. по расам, но вовсе не по религии, к которой принадлежат построившие их народы. Нет никакого сходства между памятниками Северной Индии и памятниками Южной, воздвигнутыми в одну и ту же эпоху народами, исповедующими одинаковую религию. Даже во время мусульманского господства, т. е. в период, когда политическое единство Индии было наиболее полным, чисто мусульманские памятники имеют глубокие различия в разных областях. Мечети Ахмедабада, Лагора, Агра, Бижапура, хоть и посвященные одному и тому же культу, представляют только очень слабое родство, даже гораздо меньшее, чем то, которое связывает памятник эпохи Возрождения с памятниками готического периода.

Не только архитектура отличается в Индии от одной расы к другой, но и скульптура разнообразится в различных областях, как по представленным типам, так в особенности по манере их передачи. Сравните барельефы и статуи Санчи с почти одновременными барельефами и статуями Рарута, и различие уже очевидно. Оно оказывается еще больше, когда сравниваешь барельефы и статуи провинции Ориссы с барельефами и статуями Бюнделькунда, или еще статуи Мисоры со статуями больших пагод Южной Индии. Влияние расы проявляется всюду. Оно между прочим сказывается в малейших художественных предметах: каждому известно, насколько они не сходны между собой в различных частях Индии. Не нужно очень опытного глаза, чтобы распознать деревянный сундучок резной работы из Мисоры от такого же сундучка, украшенного резьбой в Гузра, или чтобы различать драгоценную вещь с Орисского берега от драгоценной вещи с Бомбейского берега.

Санчи – центр раннебуддистской архитектуры в Центральной Индии. Рарут – вероятно, Раджгир, на северо-востоке Индии. Орисса (Одиша) – штат на востоке Индии. Бюнделькунд (Бунделкханд) – историческая область в Центральной Индии, ближе к югу, с богатой историей, штатом не ставшая. Мисора – Майсур, тогда столица Майсурского княжества на юго-западе Индии.

Без сомнения, архитектура Индии, как и всех восточных народов, архитектура по преимуществу религиозная; но как бы велико ни было религиозное влияние, в особенности на Востоке однако влияние расы еще гораздо значительнее.

Эта расовая душа, руководящая судьбой народов, руководит также их верованиями, учреждениями и искусством; какой бы элемент цивилизации мы ни изучали, мы всегда найдем ее в нем. Она – единственная сила, которой никакая другая не может превозмочь. Она представляет собой тяжесть тысяч поколений, синтез их мысли.

Четвертый отдел

Разложение характера рас и их падение

Глава I

Как цивилизации бледнеют и гаснут

Точно так же, как анатомические виды, и психологические виды не вечны. Условия среды, поддерживающие постоянство их признаков, не всегда существуют. Если же эта среда случайно изменяется, то и элементы душевного склада, поддерживаемые ее влиянием, в конце концов подвергаются регрессивным изменениям, приводящим их к исчезновению.

По физиологическим законам, которые наблюдаются у всех существ, для исчезновения органа требуется бесконечно меньше времени, чем нужно для его образования.

Всякий орган, остающийся без действия, теряет скоро способность функционировать. Глаз рыб, живущих в пещерных озерах, под конец атрофируется, и эта атрофия в конце концов становится наследственной. Даже в пределах короткой индивидуальной жизни орган, на образование которого путем медленных приспособлений и наследственных наклонностей требовались, может быть, тысячи веков, очень быстро доходит до атрофии, если его перестают приводить в действие.

Душевный склад существ не может избежать этих физиологических законов. Мозговая клеточка, которая не упражняется, в свою очередь перестает функционировать, и психические качества, требовавшие века для своего образования, могут быть быстро потеряны. Храбрость, инициатива, энергия, дух предприимчивости и различные качества характера, очень медленно приобретаемые, могут изгладиться довольно быстро, раз им не представляется больше повода упражняться. Этим объясняется тот факт, что какому-нибудь народу всегда нужно очень долгое время, чтобы подняться на высокую ступень культуры, и иногда очень короткое время, чтобы упасть в пропасть вырождения.

Артериосклеротическая атрофия мозга была на момент написания книги Лебона новейшим открытием, сделанным Алоисом Альцгеймером в 1894 году. Представление о том, что жизнедеятельность клетки поддерживается не только поступлением кислорода, но и ее собственными упражнениями, обязано воззрениям того времени, согласно которым любые ткани организма требуют своего «напряжения» и «разрядки», на чем и основаны физкультурно-оздоровительные комплексы до наших дней.

Когда исследуешь причины, постепенно приводившие к гибели все различные народности, о которых нам рассказывает история, будут ли это персы, римляне, или какой-либо другой народ, то видишь, что основным фактором их падения была всегда перемена в их душевном складе, вытекавшая из понижения их характера. Я не знаю ни одного народа, который бы исчез вследствие понижения своих умственных способностей.

Для всех прошедших цивилизаций механизм разложения был одинаков и притом до такой степени, что остается только спросить себя, как это сделал один поэт, не состоит ли в сущности история, занимающая столько книг, всего из одной страницы? После того, как какой-нибудь народ достиг той ступени цивилизации и могущества, когда он, уверенный в своей безопасности, начинает наслаждаться благодеяниями мира и благосостояния, доставляемыми ему богатством, его военные доблести постепенно теряются, излишество цивилизации развивает в нем новые потребности, растет эгоизм. Гоняясь только за лихорадочным наслаждением быстро приобретенными благами, граждане предоставляют ведение общественных дел государству и скоро теряют все качества, некогда создавшие их величие.

Один поэт – вероятно, Виктор Гюго, хотя такой прямой цитаты найти не удалось, но у этого писателя много сходных рассуждений и в поэзии, и в прозе. Например, в романе «Отверженные» он утверждает, что в Париже мы можем увидеть всю мировую историю как на одной странице.

Тогда соседние варвары и полуварвары, имея очень малые потребности и очень интенсивный идеал, совершают нашествие на слишком цивилизованный народ, уничтожают его и на развалинах разрушенной цивилизации образуют новую. Таким-то образом, несмотря на страшную военную организацию римлян и персов, варвары уничтожили империю первых и арабы – империю вторых. Впрочем, не умственного развития недоставало подвергшимся нашествию народам. С этой точки зрения невозможно было никакое сравнение между победителями и побежденными. Именно когда Рим уже носил в себе зародыши близкого упадка, т. е. при первых императорах, он насчитывал больше всего художников, литераторов и ученых. Почти все произведения, создавшие его величие, восходят к этой эпохе его истории. Но он потерял тот основной элемент, которого никакое умственное развитие не может заменить: характер.

Упадок Рима уже во времена первых императоров Лебон излагает по «Анналам» Публия Корнелия Тацита и современным историкам, признававшим его наиболее авторитетным источником по периоду.

«Нравы были испорчены, семья разлагалась, характеры были изнежены. Под рукой абсолютной власти выродившийся человек съеживался. Было столько ужасных притеснений, но никогда ни малейшего протеста». Римляне древних веков имели очень слабые потребности и очень сильный идеал. Этот идеал – величие Рима – абсолютно господствовал над всеми душами, и каждый гражданин готов был пожертвовать для него своей семьей, своим состоянием и своей жизнью.

Когда Рим сделался центром вселенной, самым богатым в мире городом, он наводнился иностранцами, пришедшими со всех стран, и которым в конце концов даны были права гражданства. Требуя для себя только наслаждения роскошью, они очень мало интересовались своей славой. Великий город сделался громадным постоялым двором, но это не был уже больше Рим. Он казался еще живущим, когда варвары явились у его ворот, но душа его уже была мертва давно.

Аналогичные причины упадка угрожают нашим утонченным цивилизациям, но к ним присоединяются еще другие, обязанные эволюции, произведенной в умах современными научными открытиями. Наука обновила наши идеи и отняла всякий авторитет у наших религиозных и социальных понятий. Она показала человеку ничтожное место, какое он занимает во вселенной, и полное равнодушие природы к нему. Он увидел, что то, что считалось им свободой, было только незнанием причин, которым он покоряется, и что в системе необходимостей, которые им руководят, естественное положение всех существ таково, чтобы быть в порабощении. Он заметил, что природа не знает того, что мы называем состраданием, и что весь завоеванный прогресс достигнут был только путем безжалостного подбора, ведущего беспрестанно к подавлению слабых в пользу сильных.

Утонченный – это слово Лебон употребляет не в смысле любви к изысканным вещам или удовольствиям, но скорее в значении «изощренный», когда функционирование институтов определяется сложным взаимодействием психологических механизмов. Так, для работы железной дороги нужно, чтобы инженеры не были уставшими и добросовестно контролировали подчиненных, чтобы главный инженер обладал некоторой дерзостью замыслов, чтобы не возникало конфликтов, чтобы чья-то депрессия не поставила под угрозу функционирование целого участка. Утонченность здесь означает необходимость учесть множество объективных и субъективных факторов. Ведь железная дорога или водопровод должны быть в порядке, они не работают автоматически, будучи раз и навсегда построенными.

Все эти ледяные и холодные понятия, столь противоречащие всему тому, что говорили старые верования, очаровывавшие наших отцов, вызвали тревожные сомнения в душах современных поколений. В посредственных головах они произвели то анархическое состояние идей, которое кажется наиболее характерным для современного человека.

У молодого поколения художников и образованных людей эти внутренние противоречия привели к своего рода мрачному равнодушию, убийственному для всякой воли, к замечательной неспособности воодушевляться каким-нибудь делом и к исключительному культу непосредственных и личных интересов.

Лебон говорит о нигилизме как источнике депрессий, более подробно о причинах подавленного состояния рассуждал Эмиль Дюркгейм в своем «Опыте о самоубийстве» (1897). Художниками наш философ называет в широком смысле всех творческих людей.

Комментируя очень верную мысль де Вогюэ, что «чувство относительного господствует над современной мыслью», министр народного просвещения провозгласил с явным удовольствием в недавней речи, что «замена относительных идей абстрактными понятиями во всех областях человеческого знания составляет величайшее завоевание науки». Новая объявленная победа в действительности очень стара. Уже много веков тому назад совершила ее индусская философия. Мы не можем особенно радоваться тому, что она стремится и теперь распространится. Настоящая опасность для современной цивилизации заключается как раз в том, что люди потеряли всякую веру в абсолютную ценность принципов, на которых она держится. Я не знаю, можно ли назвать от начала мира хоть одну цивилизацию, одно учреждение, одно верование, которые сумели сохраниться, опираясь на принципы, рассматриваемые как имеющие только относительную ценность. И если будущее, по-видимому, принадлежит социалистическим доктринам, то именно потому, что только их апостолы говорят во имя истин, которые они провозглашают абсолютными. Массы всегда обратятся к тем, которые ему будут говорить об абсолютных истинах и вполне основательно отвернутся от других. Чтобы быть государственным человеком, нужно уметь проникать в душу толпы, понять ее мечты и оставить для нее философские абстракции. Вещи сами по себе не меняются. Одни только идеи, которые составляются о них, могут сильно изменяться. На эти-то идеи и нужно уметь действовать.

Эжен Мельхиор де Вогюэ (1848–1910) – французский писатель и философ, известен как первый пропагандист во Франции романов Достоевского и Толстого, в которых он увидел изображение современного человека как отрешившегося от прежних социальных рамок, от былых привычек и устоев, иначе говоря – как экзистенциального человека.

Конечно, мы из действительного мира можем узнать только явления, простые состояния сознания, ценность которых очевидно относительна. Но когда мы себя ставим на общественную точку зрения, то можем сказать, что для данного века и для данного общества существуют условия существования, моральные законы, учреждения, имеющие абсолютную ценность, так как это общество без них не могло бы существовать. С тех пор, как стала оспариваться ценность их и распространяться в умах сомнение, общество осуждено на скорую смерть.

Простые состояния сознания – впечатления, противопоставляемые закономерностям, постигаемым только при смене оптики с частной на общую.

Вот истины, которые можно смело провозглашать, ибо они не из тех, которые могла бы оспаривать какая-нибудь наука. Противоположная доктрина может производить только самые гибельные последствия. Современные государственные люди слишком много верят в значение учреждений и слишком мало – в значение идей. Наука показывает им, однако, что первые – всегда дети вторых и не могут существовать, не опираясь на них. Идеи представляют собой невидимые пружины вещей. Когда они исчезли, то и скрытые подпорки учреждений и цивилизаций поломаны.

Для народа всегда был страшным часом тот, когда его старые идеи спускались в темные подземелья, где почивают мертвые боги.

Оставляя теперь в стороне причины, чтобы изучить результаты, мы должны признать, что большинству великих европейских наций серьезно угрожает явное вырождение, в особенности так называемым латинским и тем, которые принадлежат к ним если не по крови, то, по крайней мере, по традициям и по воспитанию. Они теряют с каждым днем свою инициативу, свою энергию, свою волю и свою способность действовать. Удовлетворение постоянно растущих материальных потребностей стремится стать единственным их идеалом. Семья разлагается, социальные пружины ослабляются. Недовольство и беспокойство распространяются во всех классах, как самых богатых, так и самых бедных. Подобно кораблю, потерявшему свой компас и блуждающему наудачу по произволу ветров, современный человек блуждает по произволу случая в пространствах, которые некогда населяли боги и которые трезвое знание сделало пустынными.

Став очень впечатлительными и крайне переменчивыми, массы, не удерживаемые уже никакими преградами, по-видимому, осуждены беспрестанно колебаться между самой бешеной анархией и самым грубым деспотизмом.

Особая впечатлительность и «нервозность» людей конца XIX и начала XX века постоянно обсуждалась медиками и социологами той эпохи. Привычные нам институты – обязательный ежегодный отпуск, формы совместного досуга (клубы), спортивные и физкультурные занятия – возникали именно тогда и были реакцией на эту тенденцию, средством спасения жителей больших городов от профессионального «выгорания».

Они очень легко поднимаются по одному слову, и их однодневные божества скоро становятся их жертвами. Кажется, что массы жадно добиваются свободы; в действительности же они ее всегда отталкивают и беспрестанно требуют от государства, чтобы оно ковало для них цепи. Они слепо повинуются самым темным сектантам и самым ограниченным деспотам. Краснобаи, желающие руководить массами и чаще всего следующие за ними, возбуждают нетерпение и нервозность, заставляя беспрестанно менять повелителей с настоящим духом независимости, отучая таким образом от повиновения какому бы то ни было повелителю. Государство, каков бы ни был его номинальный режим, является божеством, к которому обращаются все партии. От него требуют с каждым днем все более тяжелой регламентации и покровительства, облекающих малейшие акты жизни в самые тиранические формальности. Молодежь все более и более отказывается от карьер, требующих понимания, инициативы, энергии, личных усилий и воли; малейшая ответственность ее пугает. Ограниченная сфера функций, за которые получается жалованье от государства, ее вполне удовлетворяет.

Номинальный – являющийся таким лишь по имени. Лебон скептически относится к перспективам демократий, считая их формой тирании правящих партий.

Энергия и деятельность заменены у государственных людей страшно бесплодными личными препирательствами, у масс – восторгами и злобами дня, у образованных каким-то плаксивым, бессильным и неопределенным сентиментализмом и бледными рассуждениями о горестях жизни. Безграничный эгоизм развивается всюду. Каждый в конце концов стал заниматься только собой. Совесть становится покладистой, общая нравственность понижается и постепенно гаснет. Человек теряет всякую власть над собой. Он не умеет больше владеть собой; а тот, кто не умеет владеть собой, осужден скоро подпасть под власть других.

Такое поведение мы легко можем увидеть в современном сетевом общении людей, где часто возникают споры ни о чем, при этом отнимающие много времени, основным содержанием сетевых сообщений оказывается сентиментальное отношение к окружающему миру (фотографии «котиков») и к себе («селфи») и постоянное негодование вокруг каких-то отдельных прецедентов (реакция на городские слухи). Лебон показывает, что все эти явления существовали и 125 лет назад, только на уровне простого устного общения горожан.

Совесть становится покладистой – «эластичная совесть», «растяжимая совесть» и сходные выражения – распространенная тогда идиома, означающая уступку обстоятельствам и общественному мнению.

Это понижение нравственности становится очень серьезным, когда оно наблюдается в таких областях, как суд и нотариат, у которых некогда честность была так же обычна, как храбрость у военных. Что касается нотариата, то нравственность его в настоящее время упала до очень низкого уровня. Те же симптомы глубокой деморализации наблюдаются, к несчастью, у всех латинских народов. Скандал итальянских государственных банков, где воровство практиковалось в широких размерах наиболее высокопоставленными политическими деятелями, несостоятельность Португалии, жалкое финансовое положение Испании, финансы которой не лучше финансов Италии, глубокое падение латинских республик Америки доказывают, что характер и нравственность известных народов страдают неизлечимой болезнью и что их роль в мире близится к концу.

В 1870–1890 годах в романских странах Европы и странах Нового Света наблюдалась так называемая «дефолтная эпидемия» – отказ государств платить по международным долгам. Лидером по числу объявленных суверенных дефолтов была Испания, а положение Португалии усложнялось давлением Британии, которая препятствовала ее торговле с колониями и вытесняла из Африки.

Переменить все это было бы трудным делом. Нужно было бы прежде всего переменить наше плачевное воспитание. Оно отнимает всякую инициативу и всякую энергию даже у тех, кто получил их по наследственности. Оно тушит всякий проблеск интеллектуальной самостоятельности, давая молодежи как единственный идеал ненавистные конкурсы, которые, не требуя ничего кроме усилий памяти, приводят к тому, что умственное развитие начинает считаться выше всего; но именно рабская привычка к подражанию делает ее совершенно неспособной к проявлению индивидуальности и к личным усилиям. «Я стараюсь влить железо в душу детей», – сказал английский педагог министру Гизо, посетившему школы Великобритании. Где у латинских народов педагоги и программы, которые могли бы осуществить подобную мечту?

Франсуа Гизо на момент своего английского путешествия уже не был ни министром, ни премьер-министром, но Англия, не согласная с итогами революции 1848 года, оказывала ему почести как министру, поэтому он так назван.

Это общему понижению характера, этой неспособности граждан управлять самими собой и их эгоистическому равнодушию обязана, главным образом, та трудность, какую испытывают большинство европейских народов, – жить под либеральными законами, одинаково далекими как от деспотизма, так и от анархии.

Что подобные законы малосимпатичны массам, это легко понять, ибо цезаризм обещает им если не свободу, о которой они очень мало заботятся, то, по крайней мере, очень большое равенство в рабстве. Напротив, то, что республиканские учреждения могут быть очень охотно приняты просвещенными классами, нетрудно будет понять, если оценить надлежащим образом силу влияний предков. Не благодаря ли этим учреждениям имели больше всего возможностей проявиться всякие превосходства, и в особенности – умственные? Можно даже сказать, что единственный действительный недостаток этих учреждений для мечтателей об абсолютном равенстве заключается в том, что они способствуют образованию могущественных умственных аристократий. Напротив, самым притеснительным режимом как для характера, так и для ума является цезаризм в его различных формах. Он может только легко привести к равенству в низости, к покорности в рабстве.

Цезаризм (по имени Гая Юлия Цезаря) – узурпация власти верховным правителем, обычно выражающаяся в демонтаже всех прочих институтов, которые могли бы претендовать на верховную власть, или превращение их в декоративные. Близко этому понятие бонапартизм, имеющее в виду превращение Наполеона из первого консула в императора.

Он очень приспособлен к низким потребностям вырождающихся народов, и поэтому, лишь только им представляется возможность, они возвращаются к нему. Первый попавшийся султан какого-нибудь генерала приводит их к нему.

Султан – это слово означает не только верховного властителя в исламских странах, но и принцип власти вообще. Лебон переносно говорит об угрозе военных переворотов. Они действительно стали сотрясать весь романский мир Старого и Нового света, и не только: известны серии диктатур в самых разных странах и накануне Первой мировой, и между двумя мировыми войнами.

Когда какой-нибудь народ дошел до этого, то час его пришел и время его завершилось.

Он, этот цезаризм старых веков, появление которого история всегда видела во всех цивилизациях при самом первом их возникновении и при крайнем их упадке, теперь претерпевает явную эволюцию…

Психология масс

В этой книге Лебон впервые говорит об отличии массы от прежней толпы, признававшейся одним из субъектов истории в былые века. Толпа была способна на мятеж или верность, но масса оказывается настолько переменчивой, что в ней проявляются не сознательные решения, а действие бессознательного. На слепоту толпы, которая оказывается одновременно инертной и жестокой, и поэтому хуже животных, имеющих собственные инстинкты выживания, жаловались и философы того времени, например, Фридрих Ницше, но Лебон строит книгу как публицистическую популяризацию своих естественнонаучных и антропологических исследований. Он настаивает на том, что масса пришла на смену прежним малым сообществам. Здесь сразу можно вспомнить противопоставление «общины» и «общества» у Макса Вебера: если в общине действуют свои правила, то общество оказывается открытым новым правилам. Лебон довольно пессимистичен в отношении способностей массы, полагая, что в ее деятельности проявляются не лучшие, а худшие качества человека. Но социальная психология и сейчас обязана ряду важных наблюдений нашего философа, например, о роли средств массовой информации и массовых зрелищ, о наследовании культурных привычек и установок новыми поколениями, о роли лидеров мнений и партий. Многие из выводов Лебона верны и точны, его остроумие по-прежнему привлекает нас, даже если мы не соглашаемся с ним в частностях.

Предисловие

Общие черты, обусловливаемые наследственностью у всех индивидов одной и той же расы, составляют душу этой расы. Но когда известное число этих индивидов образует действующую толпу, наблюдение указывает, что результатом такого сближения индивидов одной расы являются новые психологические черты, не только противополагающиеся характеру рас, но часто отличающиеся от него в значительной степени.

Душа расы – метафора, образованная по образцу других тогда уже вполне употребимых метафор, например, «душа города» или «душа пейзажа». Как и метафоры со словом «дух», они восходят к романтическому движению, но если «дух» требует чистого созерцания, то «душа» обычно интимно связана с языком. В последнем выражается «душа народа», с «душой города» ты знакомишься, когда ходишь по улицам и площадям и слушаешь возгласы и разговоры людей, а «душу пейзажа» постигаешь, когда пытаешься выразить его словами. Лебон имеет в виду, что если дух народа – предмет созерцания или интуиции, то его душу можно изучить, проследив за национальным характером, отражающимся в языке, фольклоре (к примеру, пословицах и поговорках), обыденной речи. Речь толпы для Лебона заведомо отличается от речи человека из народа.

Организованная толпа всегда играла большую роль в жизни народов, но роль эта еще никогда не имела такого важного значения, как в данную минуту. Главной характерной чертой нашей эпохи служит именно замена сознательной деятельности индивидов бессознательной деятельностью толпы.

Организованная толпа – имеется в виду не просто «мобилизованная», как мы говорим об организации мероприятия, но толпа, которая способна выдвигать свои требования и притязания. «Организованный» буквально означает «выступающий как инструмент», от «орган» – инструмент.

Противопоставление сознательного и бессознательного восходит к Иоганну Фридриху Гербарту, а через него – к философии Иоганна Готлиба Фихте. Нам это противопоставление известно больше всего по трудам Зигмунда Фрейда.

Я сделал попытку изучения трудной проблемы толпы посредством исключительно научных приемов, т. е. старался отыскать метод, оставляя в стороне мнения, теории и доктрины. Я полагаю, что это единственный способ, дающий возможность раскрыть хоть частицу правды, особенно в таком вопросе, который так сильно волнует умы.

Доктрина – в словоупотреблении того времени учение той или иной философской или научной школы, не ставшее еще теорией, разделяемой разными направлениями, скорее, соответствует нашему слову «концепция». Лебон утверждает, что его социологический метод никак не связан с теми представлениями об устройстве общества, которые были созданы в донаучный период – настоящую науку наш философ отсчитывает с самого себя.

Ученый, приступающий к изучению какого-нибудь явления, не имеет нужды принимать во внимание интересы, которые могут быть задеты его открытиями. Недавно один из выдающихся современных мыслителей высказал замечание, что так как я не принадлежу ни к одной из современных школ, то весьма часто оказываюсь в оппозиции с выводами и заключениями всех школ. Эта новая моя работа, по всей вероятности, вызовет подобные же замечания.

Принадлежать к какой-нибудь школе – это значит необходимым образом разделять все ее предрассудки и предубеждения.

Я должен, однако, объяснить читателям, почему в моих исследованиях я прихожу иногда к совершенно иным выводам, чем это можно было бы ожидать с первого взгляда: я указываю, например, на крайне низкую степень толпы в умственном отношении, включая сюда даже собрания избранных, и между тем, я все-таки заявляю, что было бы опасно коснуться организации этих собраний.

Организация – Лебон употребляет это слово как в смысле «создание», так и в смысле «руководство, организаторы», тем самым иронизируя, что умственный уровень руководителей собраний толпы, в том числе снобистских собраний, не особо выше уровня самого безмозглого из их членов. По сути, философ раскрывает здесь природу снобизма. Это явление основано на глупом притязании на превосходство, но при этом боится себе в этом признаться, поэтому оно может быть привлекательно для новых снобов, попадающих в ловушку престижности и исторической фатальности. Сноб всегда утверждает, что история не может быть иной, как будто его возможность оценивать историю свысока исключает ее качественное развитие.

Внимательное наблюдение исторических фактов заставило меня прийти к тому заключению, что социальные организмы столь же сложны, как и организмы всех живых существ, и не в нашей власти вызывать в них глубокие изменения. Природа действует иногда радикально, но никогда – в том смысле, как мы это понимаем; вот почему мания великих реформ бывает очень пагубна для народа, как бы ни казались хороши эти реформы в теоретическом отношении. Они могли бы принести пользу лишь в том случае, если бы можно было мгновенно изменить душу наций, но таким могуществом обладает лишь время. Управляют людьми идеи, чувства, нравы, то, что мы носим в себе. Учреждения и законы являются лишь отражением нашей души, выражением наших нужд; поэтому-то они и не могут изменить душу народов, так как сами из нее происходят.

Лебон противопоставляет катастрофы в природном мире, которые могут приводить к гибели значительного количества особей, но не меняют общих принципов биологической эволюции, и катастрофы в социальном мире, которые имеют дело с «душой народа», а не с людьми как биологическими особями, и поэтому травмируют ее, а не меняют. Философ поддерживает восходящую к романтизму идею, что «дух законов» прямо следует из правил народной жизни, что законы – только письменное выражение живущей в народе идеи справедливости. Эта идея разделялась романтиками разных стран, в том числе русскими славянофилами.

Изучение социальных явлений не может идти отдельно от изучения народов, у которых они наблюдаются. В философском отношении эти явления могут даже представлять собой абсолютную ценность, но в практическом отношении ценность их всегда относительная. Поэтому-то, изучая какое-нибудь социальное явление, надо рассматривать его последовательно с двух различных сторон. Таким образом, яснее выступает то положение, что весьма часто веления чистого разума находятся в прямом противоречии с поучениями практического ума.

Противопоставление чистого и практического разума принадлежит Канту: чистый разум способен делать умозаключения об отвлеченных понятиях, тогда как практический разум – лишь о действительных случаях. Лебон имеет в виду, что отвлеченное понятие о народной жизни может отличаться от той суммы наблюдений, которые мы получаем, наблюдая за тем, как живет народ.

Это наблюдается всюду, даже там, где дело касается данных физики. С точки зрения абсолютной истины, куб и круг представляют собой неизменные геометрические фигуры, строго определяемые известными формулами. Но для нашего глаза фигуры эти могут принимать самые разнообразные формы. Так, перспектива может превратить куб в пирамиду или квадрат, круг – в эллипс или даже в прямую линию, и эти фиктивные формы для нас гораздо важнее, нежели реальные, так как мы видим только их и фотография или живопись могут воспроизводить только эти формы.

Фиктивный – вымышленный по определенным правилам, к примеру, художественной литературы или живописи. Перспективой Лебон называет угол зрения. Правда, Кант сказал бы, что когда мы видим только одну грань куба, мы видим не квадрат как таковой, а квадрат, способный быть в том числе гранью куба, или когда смотрим на плоскость круга со стороны среза, мы видим не отрезок, а отрезок, способный быть диаметром круга. Кант поэтому не нашел бы противоречия между суждением о свойствах геометрических фигур и суждением о текущем наблюдении. Он бы сказал, что человеку дан не только разум, способный различать вещи, но и рассудок, позволяющий судить, как именно вещь таковой оказалась, например, почему мы можем видеть круг под углом, и он будет выглядеть как эллипс.

Нереальное в некоторых случаях бывает даже правдивее реального. Представлять предметы лишь в их точных геометрических формах было бы искажением природы и сделало бы ее неузнаваемой. Представим себе такой мир, обитатели которого могли бы лишь фотографировать и срисовывать различные предметы, не имея возможности к ним прикасаться; этим обитателям было бы очень трудно составить себе верное понятие об их форме. Впрочем, знание этой формы, доступное лишь небольшому числу ученых, не представило бы для них особенного интереса.

Лебон отождествляет фотографию и чертеж со схватыванием геометрической формы вещи, противопоставляя их более заинтересованному знанию, которое учитывает и более интимные «органические» свойства вещей и для их познания даже допускает момент вымысла, например, смелой метафоры. Представление о мире, где познается только форма вещей, к примеру, о плоском мире, отражено в цикле фантастических романов Терри Пратчетта. Он так и называется – «Плоский мир» (1983–1987).

Философ, изучающий социальные явления, должен всегда помнить, что рядом с теоретическим значением они имеют еще и практическую ценность, и с точки зрения эволюции цивилизаций, эта последняя – единственная, представляющая некоторое значение. Такая точка зрения должна сделать его очень осторожным в тех выводах, которые, по-видимому, внушаются ему логикой.

Последняя – имеется в виду то, что мы называем «новым временем», в отличие от, скажем, «древнеегипетской цивилизации», «античной цивилизации» и т. д. Лебон имеет в виду, что лишь в новое время на историческую сцену вышли отдельные социальные актеры, такие как «толпа». В античности были и лидеры, и толпы, и партии, но законы, по которым они действуют, были прозрачнее и простодушнее.

Но и другие мотивы также заставляют его быть сдержанным в своих заключениях. Сложность социальных фактов такова, что их нельзя обнять все сразу и невозможно предвидеть результаты их взаимного влияния. Кроме того, за видимыми фактами весьма часто скрываются тысячи невидимых причин. Социальные же явления являются следствием громадной бессознательной работы, большей частью недоступной нашему анализу. Эти видимые явления можно сравнить с волнами, служащими на поверхности океана выражением подземных сотрясений его дна, которые нам неизвестны.

Социальный факт – у Лебона так называются любые данные о социальной жизни, доступные фиксации и обсуждению. Количество этих фактов гораздо больше, чем природных, – скажем, инстинкт является и природным, и социальным фактом, а воображение не является природным фактом, но зато очень важным социальным.

Наблюдая большинство поступков толпы, мы видим, что они чаще всего служат выражением ее замечательно низкого умственного уровня. Но есть такие случаи, когда действиями толпы руководят, по-видимому, таинственные силы, называвшиеся в древности судьбой, природой, провидением и теперь именуемые голосом мертвых. Мы не можем не признавать могущества этих сил, хотя совершенно не знаем их сущности. Иногда кажется, что в недрах наций находятся скрытые силы, руководящие их действиями. Что может быть, например, более сложным, более логичным и удивительным, нежели язык народа?

Голос мертвых – метафора, означающая влияние идей, высказанных в прошлом, людьми, которых уже нет в живых в нашем настоящем.

Введение

Эра толпы

Великие перевороты, предшествующие изменению цивилизации, например, падение Римской империи и основание арабской, на первый взгляд определяются главным образом политическими переменами, нашествием иноплеменников, падением династий. Но более внимательное изучение этих событий указывает, что за этими кажущимися причинами чаще всего скрывается глубокое изменение идей народов. Истинно исторические перевороты – не те, которые поражают нас своим величием и силой. Единственные важные перемены, из которых вытекает обновление цивилизаций, совершаются в идеях, понятиях и верованиях. Крупные исторические события являются лишь видимыми следствиями невидимых перемен в мысли людей. Перемены эти, однако, случаются редко, потому что самое прочное в каждой расе – это наследственные основы ее мыслей.

Идея народа – выражение, означающее как «общая мысль о народе, как этот народ может пониматься с какой-то внешней по отношению к народам точки зрения», так и «собственное сознание народа, причина, по которой данные люди осознают себя единым народом». Этот термин можно назвать термином спекулятивной этнографии, он был распространен и в нашей культуре. Такова «русская идея» Владимира Соловьева и Николая Бердяева, понимавшаяся как неразрывная мысль Бога о России и мысль России о своем месте в истории.

Современная эпоха представляет собой один из таких критических моментов, когда человеческая мысль готовится к изменению. В основе этого изменения лежат два главных фактора. Первый – это разрушение религиозных, политических и социальных верований, давших начало всем элементам нашей цивилизации; второй – это возникновение новых условий существования и совершенно новых идей, явившихся следствием современных открытий в области наук и промышленности.

Элементы цивилизации – необходимые составляющие, например, брак и семья, государственное управление, структурная организация общества и т. д. Лебон говорит о том, что чаще всего в социологии называют распадом традиционных институтов в процессе урбанизации – перехода к современной городской цивилизации.

Идеи прошлого, хотя и наполовину разрушенные, все еще достаточно сильны; идеи же, которые должны их заменять, находятся пока еще в периоде своего образования – вот почему современная эпоха есть время переходное и анархическое.

Нелегко предсказать, что может выйти из такого периода, поневоле имеющего хаотический характер. Каковы будут основные идеи, на которых воздвигнутся новые общества, идущие нам на смену? Мы этого пока не знаем.

Но мы уже теперь можем видеть, что при своей организации им придется считаться с новой силой, последней повелительницей современной эпохи – могуществом масс. Эта сила возникла на развалинах многих идей, считавшихся некогда истинными и теперь исчезнувших, многих сил, разрушенных последовательно революциями, и, по-видимому, готова поглотить и остальные. И в то время, как все наши древние верования колеблются и исчезают, старинные столпы общества рушатся друг за другом, могущество масс представляет собой единственную силу, которой ничто не угрожает и значение которой все увеличивается. Наступающая эпоха будет поистине эрой масс.

Революции – во Франции, кроме Великой французской революции, это также Июльская революция 1830 года, Февральская 1848 года и Сентябрьская 1870 года.

Не более столетия тому назад традиционная политика государств и соперничество государей были главными факторами событий. Мнение масс не принималось в расчет, да большей частью оно и не существовало. В настоящее же время политические традиции, личные склонности монархов, их соперничество уже более не принимаются в расчет, и наоборот, голос толпы становится преобладающим. Массы диктуют правительству его поведение, и именно к их желаниям оно и старается прислушаться. Не в совещаниях государей, а в душе толпы подготавливаются теперь судьбы наций.

Лебон говорит не только о появлении уличной политики как таковой, но о том, что каждый профессиональный политик ищет основания своей независимости не в собственном характере и доблести, а в поддержке толпы, в качестве которой может выступать и вполне элитарная группа, и низы общества, и средний класс, в зависимости от обстоятельств. Распространившийся в те времена суеверный страх перед «заговорами» (заговор элит против демократии, заговор низов против элит), доходивший до мрачной ненависти к отдельным группам, свидетельствует: любой политик, в том числе верящий в заговоры, опирается на массы, а не на доблесть. Доблестный человек может столкнуться с заговором против него в ближнем или дальнем кругу, почувствовать его и предупредить, но не будет нервно верить в заговоры.

Вступление народных классов на арену политической жизни, т. е. в действительности их постепенное превращение в руководящие классы, представляет одну из наиболее выдающихся характерных черт нашей переходной эпохи.

Народные классы – здесь противопоставляются правящим или руководящим классам, например, старой аристократии или старому классу предпринимателей. Лебон говорит, что если эти классы менялись постепенно и проходили через сложную внутреннюю борьбу, то массы заявляют свои притязания неожиданно даже для них самих.

Это вступление на самом деле вызвано вовсе не всеобщей подачей голосов, которая долгое время не имела самостоятельной, руководящей роли и легко подчинялась сторонним влияниям. Прогрессивный рост могущества толпы совершился прежде всего путем распространения известных идей, которые медленно насаждались в умах, и затем – посредством постепенного образования ассоциаций индивидов с целью осуществления теоретических построений. Путем ассоциации толпа выработала идеи (если не совсем справедливые, то, во всяком случае, вполне определенные) о своих интересах и получила сознание своей силы. Толпа составляет синдикаты, перед которыми капитулируют все власти, одна за другой, и организует биржи труда, стремящиеся управлять условиями работы и заработной платы. Толпа посылает в правительственные собрания своих представителей, лишенных всякой инициативы и чаще всего, служащих только простым орудием тех комитетов, которые их избрали.

Строго говоря, всеобщего избирательного права в те времена не было ни в Европе, ни в Новом Свете – женщины не ходили голосовать. Лебон имеет в виду влияние тех политических обстоятельств, которые влияют на реализацию даже прямого волеизъявления, тогда как идеи могут воздействовать как на избирателей, так и на законодательную и исполнительную власть.

Синдикат – в строгом экономическом смысле объединение профильных предприятий для производства полного цикла («нефтяной синдикат такой-то страны»). Лебон говорит о лоббировании – о способности синдикатов менять законодательство в свою пользу.

В настоящее время притязания толпы становятся все более и более определенными. Ограничение рабочих часов, экспроприация рудников, железных дорог, фабрик, земли, равномерное распространение всех продуктов и т. д., и т. д. – вот в чем заключаются требования толпы.

Экспроприация (лат. «изъятие, лишение права собственности») – переход предприятий в государственное владение. Лебон указывает на стандартные требования профсоюзов, считая, что они в случае выполнения не только облегчат требования многочисленных рабочих, но окончательно приведут к слиянию государственной экономики с экономикой синдикатов, которые косвенно сохранят контроль над ключевыми производствами через политическое влияние.

Мало склонные к теоретическим рассуждениям, массы зато очень склонны к действию. Благодаря своей теперешней организации, толпа получила огромную силу. Догматы, только что нарождающиеся, скоро получат силу старых догматов, т. е. ту тираническую верховную силу, которая не допускает никаких обсуждений. Божественное право масс должно заменить Божественное право королей.

Божественное право (ius divinum) – понятие средневекового права, означающее неоспоримость решений монархической власти как выражающих священные принципы устройства общества.

Писатели, пользующиеся симпатиями нашей современной буржуазии и лучше всего умеющие выразить ее несколько узкие идеи, поверхностный скептицизм и подчас чрезмерный эгоизм, теряются при виде новой силы, растущей на их глазах, и чтобы как-нибудь побороть «беспорядок», господствующий в умах, обращаются с отчаянными воззваниями к нравственным силам церкви, которыми некогда они так пренебрегали. Они говорят нам о банкротстве науки и, возвращаясь кающимися грешниками из Рима, призывают нас к изучению истин откровения. Но все эти новообращенные забывают, что уже слишком поздно! Если бы даже в самом деле милость Божия коснулась их, все-таки они не могли бы теперь иметь достаточной власти над душами, мало интересующимися теми вопросами, которыми так поглощены новоиспеченные святоши. Толпа не хочет теперь тех богов, которых они сами не хотели знать еще так недавно и ниспровержению которых сами способствовали. Нет такой Божественной или человеческой власти, которая могла бы заставить реку течь обратно к своему источнику!

Лебон говорит о возвращении к католической религиозности ряда французских писателей. Мы можем вспомнить Поля Верлена, Жориса Карла Гюисманса и даже некоторых писателей реалистического психологизма, как Поль Бурже с его романом «Ученик». В ХХ веке литература этой страны знает целый ряд католических писателей, которые противопоставляли оптимистической вере в прогресс разумную строгость и даже некоторый пессимизм средневековой мысли: Поль Клодель, Франсуа Мориак и другие. Грешник из Рима – образ паломника, прибывшего в Вечный город для отпущения грехов, но продолжающего каяться и на обратной дороге – Лебон хочет сказать, что обращение к христианскому вероучению еще не дало этим литераторам социологические средства для анализа влияния толпы и противостояния ее суевериям.

С наукой не произошло никакого банкротства, и она ни при чем ни в нынешней анархии умов, ни в образовании новой силы, растущей посреди этой анархии. Наука обещала нам истину или, по крайней мере, знание тех отношений, которые доступны нашему уму, но она никогда не обещала нам ни мира, ни счастья. Совершенно равнодушная к нашим чувствам, наука не слышит наших жалоб. Мы должны прилаживаться к ней, потому что ничто не может вернуть нам тех иллюзий, которые она рассеяла.

Отношение – здесь: связь выполнения условия Б с выполнением условия А, то, что мы бы назвали скорее «закономерностью».

Общие симптомы, заметные у всех наций, указывают нам быстрый рост могущества масс и не допускают мысли, что это могущество скоро перестанет расти. Что бы оно нам ни принесло с собой, мы должны будем с ним примириться.

Всякие рассуждения и речи против этого могущества – пустые слова. Конечно, возможно, что вступление на сцену толпы знаменует собой одни из последних этапов цивилизации Запада, полное возвращение к периодам смутного переходного времени, всегда, по-видимому, предшествующего расцвету каждого нового общества. Но как же помешать этому?

До сих пор самой определенной ролью масс было великое разрушение устаревших цивилизаций. Роль эта существует не с нынешнего дня. История указывает нам, что как только нравственные силы, на которых покоилась цивилизация, теряют власть, дело окончательного разрушения завершается бессознательной и грубой толпой, справедливо называемой варварами. Цивилизации создавались и оберегались маленькой горстью интеллектуальной аристократии, никогда – толпой. Сила толпы направлена лишь к разрушению. Владычество толпы всегда указывает на фазу варварства. Цивилизация предполагает существование определенных правил, дисциплину, переход от инстинктивного к рациональному, предвидений будущего, более высокую степень культуры, а это все условия, которых толпа, предоставленная сама себе, никогда не могла осуществить. Благодаря своей исключительно разрушающей силе, толпа действует, как микробы, ускоряющие разложение ослабленного организма или трупа. Если здание какой-нибудь цивилизации подточено, то всегда толпа вызывает его падение. Тогда-то обнаруживается ее главная роль, и на время философия численности является, по-видимому, единственной философией истории.

Лебон излагает стандартное понимание падения Древнего Рима, как оно изображено в книге Э. Гиббона «Упадок и падение Римской империи» (1776–1789). Согласно этому автору, толпа, требовавшая только хлеба и зрелищ, рост имений и числа паразитирующих на них граждан, утрата старых требований военной доблести, опора последних императоров на массы и низы и привели к тому, что Рим утратил способность к военному сопротивлению. В настоящее время данная схема признается слишком упрощенной.

Будет ли так же и с нашей цивилизацией? Мы можем этого бояться, но еще не можем этого знать. Что бы там ни было, но мы должны покориться и пережить царство толпы.

Эту толпу, о которой начинают так много говорить, мы знаем очень мало. Профессиональные психологи, жившие вдали от нее, всегда ее игнорировали, а если занялись ею в последнее время, то лишь с точки зрения ее преступности. Без сомнения, есть преступная толпа, но есть также толпа добродетельная, героическая и много других. Преступления толпы составляют лишь частный случай ее психологии; нельзя узнать духовную организацию толпы, изучая только ее преступления, так же как нельзя узнать духовную организацию какой-нибудь личности, изучая только ее пороки. Впрочем, говоря по правде, все властители мира, все основатели религий или государств, апостолы всех верований, выдающиеся государственные люди и, в сфере более скромной, простые вожди маленьких человеческих общин всегда были бессознательными психологами, инстинктивно понимающими душу толпы, и часто – очень верно.

Лебон имеет в виду труд итальянского психолога и социолога Чезаре Ломброзо «Преступный человек» (1876), который пытался применить биологическую типологию к изучению преступников, отмечая некоторые черты внешности, вроде низкого лба и сросшихся бровей, как биологические атавизмы, делающие человека более предрасположенным к агрессивному и безрассудному, то есть преступному поведению. При всей наивности биологизма Ломброзо его книга стала важна как первая попытка обработки «больших данных» для выяснения социальных закономерностей: автор использовал возможности фотографии при создании картотеки внешности преступников и анализе связи внешности и преступлений.

Именно благодаря этому пониманию, они и становились властелинами толпы. Наполеон прекрасно постиг психологию масс той страны, в которой царствовал, но зачастую выказывал полное непонимание психологии толпы других народов и рас. Только потому, что он не понимал этой психологии, он и мог вести войну с Испанией и Россией, нанесшую его могуществу удар, от которого оно погибло.

Имеется в виду, что Наполеон не предвидел в данных государствах партизанского сопротивления, считая, что ему достаточно снискать симпатии основных групп населения, и эти страны сами ему покорятся почти без боя. Бонапарт пообещал русским крестьянам освобождение от крепостного права, и думал, что они сразу его поддержат, учитывая частые крестьянские бунты и восстания в России, историю которых он знал. Но крестьяне, что было неожиданно для Наполеона, не перешли массово в его армию, но наоборот, рассматривали французов как не меньших врагов, чем помещиков и, по сути, поднимали восстания против оккупантов.

Знание психологии толпы составляет в настоящее время последнее средство, имеющееся в руках государственного человека, – не для того, чтобы управлять массами, так как это уже невозможно, а для того, чтобы не давать им слишком много воли над собой.

Только вникая глубже в психологию масс, можно понять, до какой степени сильна над ними власть внушенных идей. Толпами нельзя руководить посредством правил, основанных на чисто теоретической справедливости, а надо отыскивать то, что может произвести на нее впечатление и увлечь ее. Если, например, какой-нибудь законодатель желает учредить новый налог, то должен ли он в таком случае выбрать такой налог, который будет наиболее справедливым? Никоим образом! Самый несправедливый налог может в практическом отношении оказаться самым лучшим для масс. Если такой налог не бросается в глаза и кажется наименее тяжелым, он всего легче будет принят массами.

Это очень хорошо видно во многих странах: повышение налога на имущество вызывает недовольство населения, но повышение, скажем, таможенных сборов ради того, чтобы оставить налог на имущество прежним, скорее получает одобрение масс, хотя оно тоже приводит к росту цен, а значит, не меньшему обеднению населения.

Поэтому косвенный налог, как бы он ни был велик, не вызовет протеста толпы, так как он не стесняет ее привычек и не производит на нее впечатления, ибо взимается ежедневно и уплачивается по мелочам при покупке предметов потребления. Но попробуйте заменить этот налог пропорциональным налогом на заработок или другие доходы и потребуйте уплаты этого налога сразу, – вы вызовете единодушные протесты, хотя бы теоретически этот налог и был бы в десять раз легче первого. Вместо незаметных копеек, уплачиваемых ежедневно, тут получается сравнительно высокая сумма, и в тот день, когда ее придется вносить, она покажется чрезмерной и потому уже произведет внушительное впечатление. Если бы откладывать постепенно по грошу, то, конечно, она не показалась бы такой большой, но подобный экономический прием указывал бы на предусмотрительность, к которой вообще толпа не способна.

Самый известный косвенный налог в наше время – налог на добавленную стоимость, другой пример этого налога – транспортный. Во Франции того времени не было единого косвенного налога, а множество таких налогов, и на отдельные товары, и на отдельные действия. Лебон на протяжении всей своей книги говорит о впечатлительности толпы как объяснении ее действий: она никогда не бывает до конца экономически рациональным агентом, но всегда подвержена влиянию сильных впечатлений.

Указанный пример весьма прост, и справедливость его бросается в глаза. Такой психолог как Наполеон, конечно, понимал это, но большинство законодателей, не знающих души толпы, не заметят этой особенности. Опыт еще недостаточно убедил их в том, что нельзя руководить массами посредством предписаний только одного разума.

В противоположность королям, которые при росте военных расходов увеличивали прямые налоги, Наполеон вел торговые войны и изобретал косвенные налоги и пошлины.

Психология масс может иметь применение и во многих других случаях. Она бросает свет на множество исторических и экономических фактов, которые без нее были бы совершенно необъяснимы. Я буду иметь случай указать здесь, что если самый замечательный из современных историков, Тэн, так плохо понимал в некоторых случаях события нашей великой революции, то это произошло лишь потому, что он никогда не думал изучать душу толпы. Он взял для себя руководством при изучении этого сложного периода описательный метод натуралистов; но ведь среди явлений, которые приходится наблюдать натуралистам, мы не находим нравственных сил, а между тем, эти силы и составляют истинные пружины истории.

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский историк и искусствовед, ученый позитивистской школы, стремился свести методы общественных наук к методам естественных, при этом он был склонен к часто эстетизированным описаниям и вычленял те факторы развития, которые казались ему наиболее интересными и характерными.

Итак, изучение психологии толпы представляется желательным с практической точки зрения, но если бы даже оно представляло исключительно только теоретический интерес, то и в таком случае заслуживало бы внимания. Распознать <какой-то из> двигателей, управляющих действиями людей, не менее интересно, чем распознать какой-нибудь минерал или цветок.

Наше исследование души толпы не может быть ничем иным, как простым синтезом, кратким изложением наших прежних изысканий. Нельзя требовать от нашего очерка ничего другого, кроме некоторых взглядов, наводящих на размышления. Другие углубят ту борозду, которую мы провели на поверхности до сих пор еще очень мало исследованной почвы.

Слово «синтез» Лебон здесь употребляет не в смысле «окончательная систематизация», как мы привыкли думать под влиянием Гегеля, но скорее как «сжатое изложение», «систематизация полученных на данный момент результатов для удобства обзора».

Первый отдел

Душа толпы

Глава I

Общая характеристика толпы. Психологический закон ее духовного единства

Под словом «толпа» подразумевается в обыкновенном смысле собрание индивидов, каковы бы ни были их национальность, профессия или пол и каковы бы ни были случайности, вызвавшие это собрание. Но с психологической точки зрения слово это получает уже совершенно другое значение. При известных условиях – и притом только при этих условиях – собрание людей имеет совершенно новые черты, отличающиеся от тех, которые характеризуют отдельных индивидов, входящих в состав этого собрания.

Национальность – здесь в смысле «гражданская принадлежность», имеется в виду, что в толпе могут быть представители разных стран, оказавшиеся вдруг в одном месте. То, что мы называем «этническая принадлежность», Лебон именует словом «раса».

Сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, именуемое толпой, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты. Собрание в таких случаях становится тем, что я назвал бы, за неимением лучшего выражения, организованной толпой или толпой одухотворенной, составляющей единое существо и подчиняющейся закону духовного единства толпы.

Одухотворенный – в отличие от немецкого языка, где это слово значило бы «разделяющий одни и те же ценности», во французском это означает просто «толпа единомышленников», и «духовное единство толпы» – это всего лишь «объединение единомышленников», «единство людей, одинаково действующих в данной ситуации». Слово «одухотворенный» выступает здесь синонимом слова «воодушевленный», что иногда не дифференцируется в русском языке, но всегда различается в немецком.

Без всякого сомнения, одного факта случайного нахождения вместе многих индивидов недостаточно для того, чтобы они приобрели характер организованной толпы; для этого нужно влияние некоторых возбудителей, природу которых мы и постараемся определить.

Исчезновение сознательной личности и ориентирование чувств и мыслей в известном направлении – главные черты, характеризующие толпу, вступившую на путь организации, – не требуют непременного и одновременного присутствия нескольких индивидов в одном и том же месте. Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какого-нибудь великого национального события и приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы. Стоит какой-нибудь случайности свести этих индивидов вместе, чтобы все их действия и поступки немедленно приобрели характер действий и поступков толпы.

Сознательная личность – Лебон употребляет это выражение в смысле современного социально-экономического понятия «рациональный субъект» или «субъект рационального выбора»: человек, в каждом случае принимающий наиболее полезное для себя и для откружающих решение.

В известные моменты даже шести человек достаточно, чтобы образовать одухотворенную толпу, между тем как в другое время сотня человек, случайно собравшихся вместе, при отсутствии необходимых условий, не образует подобной толпы. С другой стороны, целый народ под действием известных влияний иногда становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого слова. Одухотворенная толпа после своего образования приобретает общие черты – временные, но совершенно определенные. К этим общим чертам присоединяются частные, меняющиеся сообразно элементам, образующим толпу и могущим в свою очередь изменить ее духовный состав. Одухотворенная толпа может быть подвергнута известной классификации. Мы увидим далее, что разнокалиберная толпа, т. е. такая, которая состоит из разнородных элементов, имеет много общих черт с однородной толпой, т. е. такой, которая состоит из более или менее родственных элементов (секты, касты и классы). Рядом с этими общими чертами, однако, резко выступают особенности, которые дают возможность различать оба рода толпы.

Духовный состав – выражение, примерно соответствующее нашим «идейные ориентиры» или «внутренние приоритеты».

Прежде чем говорить о различных категориях толпы, мы должны изучить ее общие черты и будем поступать, как натуралист, начинающий с описания общих признаков, существующих у всех индивидов одной семьи, и затем уже переходящий к частностям, позволяющим различать виды и роды этой семьи.

Нелегко изобразить с точностью душу толпы, так как ее организация меняется не только сообразно расе и составу собраний, но и соответственно природе и силе возбудителей, которым подчиняются эти собрания. Впрочем, на такие же затруднения мы наталкиваемся и приступая к психологическому изучению отдельного индивида. Только в романах характер отдельных личностей не меняется в течение всей их жизни; в действительности же однообразие среды создает лишь кажущееся однообразие характеров. В другом месте я указал уже, что в каждой духовной организации заключаются такие задатки характера, которые тотчас же заявляют о своем существовании, как только в окружающей среде произойдет внезапная перемена. Так, например, среди наиболее суровых членов Конвента можно было встретить совершенно безобидных буржуа, которые при обыкновенных условиях, конечно, были бы простыми мирными гражданами, занимая должности нотариусов или судей. Когда гроза миновала, они вернулись к своему нормальному состоянию мирных буржуа, и Наполеон именно среди них нашел себе самых покорных слуг.

Суждение Лебона о романах явно не учитывает опыта русского романа, где характер героев, например, Родиона Раскольникова или Анны Карениной, меняется на протяжении действия произведения.

Национальный Конвент – высший законодательный орган Первой Французской республики, возникший в результате революции.

Не имея возможности изучить здесь все степени организации толпы, мы ограничимся преимущественно толпой, уже совершенно организованной. Таким образом, из нашего изложения будет видно лишь то, чем может быть толпа, но не то, чем она всегда бывает. Только в этой позднейшей фазе организации толпы среди неизменных и преобладающих основных черт расы выделяются новые специальные черты и происходит ориентирование чувств и мыслей собрания в одном и том же направлении, и только тогда обнаруживает свою силу вышеназванный психологический закон духовного единства толпы.

Некоторые психологические черты характера толпы общи у нее с изолированными индивидами; другие же, наоборот, присущи только ей одной и встречаются только в собраниях. Мы прежде всего рассмотрим именно эти специальные черты, для того чтобы лучше выяснить их важное значение.

Самый поразительный факт, наблюдающийся в одухотворенной толпе, следующий: каковы бы ни были индивиды, составляющие ее, каков бы ни был их образ жизни, занятия, их характер или ум, одного их превращения в толпу достаточно для того, чтобы у них образовался род коллективной души, заставляющей их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чувствовал каждый из них в отдельности. Существуют такие идеи и чувства, которые возникают и превращаются в действия лишь у индивидов, составляющих толпу. Одухотворенная толпа представляет собой временный организм, образовавшийся из разнородных элементов, на одно мгновение соединившихся вместе, подобно тому, как соединяются клетки, входящие в состав живого тела и образующие посредством этого соединения новое существо, обладающее свойствами, отличающимися от тех, которыми обладает каждая клетка в отдельности.

Представление о группе или толпе как коллективном теле существовало еще в Древнем Риме: так, сенат иногда называли «зверем», и Нерон жалел, что у сенаторов не одна голова, чтобы можно было казнить их одним ударом.

Вопреки мнению, встречающемуся, к нашему удивлению, у такого проницательного философа как Герберт Спенсер, в агрегате, образующем толпу, нет ни суммы, ни среднего входящих в состав ее элементов, но существует комбинация этих элементов и образование новых свойств, подобно тому, как это происходит в химии при сочетании некоторых элементов, оснований и кислот, например, образующих новое тело, обладающее совершенно иными свойствами, чем те, которыми обладают элементы, послужившие для его образования.

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ, социолог, прилагавший достижения теории биологической эволюции к развитию общества. Он толковал тенденции этого развития как аналог природных закономерностей и потому считал, что статистический метод изучения будет наиболее надежным, с чем Лебон не соглашался, указывая, что если в природе типичные черты особи свойственны большинству этого вида, то эмоции толпы отличаются от эмоций всех входящих в нее отдельных людей.

Нетрудно заметить, насколько изолированный индивид отличается от индивида в толпе, но гораздо труднее определить причины этой разницы. Для того, чтобы хоть несколько разъяснить себе эти причины, мы должны вспомнить одно из положений современной психологии, а именно то, что явления бессознательного играют выдающуюся роль не только в органической жизни, но и в отправлениях ума. Сознательная жизнь ума составляет лишь очень малую часть по сравнению с его бессознательной жизнью.

Самый тонкий аналитик, самый проницательный наблюдатель в состоянии подметить лишь очень небольшое число бессознательных двигателей, которым он повинуется. Наши сознательные поступки вытекают из субстрата бессознательного, создаваемого в особенности влияниями наследственности. В этом субстрате заключаются бесчисленные наследственные остатки, составляющие собственно душу расы. Кроме открыто признаваемых нами причин, руководящих нашими действиями, существуют еще тайные причины, в которых мы не признаемся, но за этими тайными причинами есть еще более тайные, потому что они неизвестны нам самим. Большинство наших ежедневных действий вызывается скрытыми двигателями, ускользающими от нашего наблюдения.

Наследственностью психология того времени объясняла не только физические недостатки, но и ряд психических особенностей человека, таких как склонность к истерии или депрессии. Гнетущие, переменчивые, странные состояния часто связывали с «дурной наследственностью».

Элементы бессознательного, образующие душу расы, именно и являются причиной сходства индивидов этой расы, отличающихся друг от друга главным образом элементами сознательного, – тем, что составляет плод воспитания или же результат исключительной наследственности. Самые несходные между собой по своему уму люди могут обладать одинаковыми страстями, инстинктами и чувствами; и во всем, что касается чувства, религии, политики, морали, привязанностей и антипатий и т. п., люди самые знаменитые только очень редко возвышаются над уровнем самых обыкновенных индивидов. Между великим математиком и его сапожником может существовать целая пропасть с точки зрения интеллектуальной жизни, но с точки зрения характера между ними часто не замечается никакой разницы или же очень небольшая.

Лебон, по сути, говорит о типичности социальных реакций, никак не соотносимых с интеллектуальным уровнем индивида. Мы хорошо знаем, например, что часто образованные люди верят нелепым городским слухам, как и самые непросвещенные, поскольку застигающий врасплох социальный страх оказывается сильнее интеллектуального моделирования ситуаций.

Эти общие качества характера, управляемые бессознательным и существующие в почти одинаковой степени у большинства нормальных индивидов расы, соединяются вместе в толпе. В коллективной душе интеллектуальные способности индивидов и, следовательно, их индивидуальность исчезают; разнородное утопает в однородном, и берут верх бессознательные качества.

Такое именно соединение заурядных качеств в толпе и объясняет нам, почему толпа никогда не может выполнить действия, требующие возвышенного ума. Решения, касающиеся общих интересов, принятые собранием даже знаменитых людей в области разных специальностей, мало все-таки отличаются от решений, принятых собранием глупцов, так как и в том и в другом случае соединяются не какие-нибудь выдающиеся качества, а только заурядные, встречающиеся у всех. В толпе может происходить накопление только глупости, а не ума. «Весь мир», как это часто принято говорить, никак не может быть умнее Вольтера, а наоборот, Вольтер умнее, нежели «весь мир», если под этим словом надо понимать толпу.

Сейчас этот эффект описывают как эффект «фильтров»: на совещаниях как самые глупые, так и самые умные идеи не принимаются к обсуждению, поэтому побеждают все более посредственные идеи. Поэтому часто используют технологии, прорывающие эти фильтры, например, «мозговой штурм», во время которого допускается высказывать самые необычные тезисы, и их необходимо обсуждать.

Если бы индивиды в толпе ограничивались только соединением заурядных качеств, которыми обладает каждый из них в отдельности, то мы имели бы среднюю величину, а никак не образование новых черт. Каким же образом возникают эти новые черты? Вот этим-то вопросом мы и займемся теперь.

Появление этих новых специальных черт, характерных для толпы и притом не встречающихся у отдельных индивидов, входящих в ее состав, обусловливается различными причинами. Первая из них заключается в том, что индивид в толпе приобретает, благодаря только численности, сознание непреодолимой силы, и это сознание дозволяет ему поддаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один. В толпе же он менее склонен обуздывать эти инстинкты, потому что толпа анонимна и не несет на себе ответственности. Чувство ответственности, сдерживающее всегда отдельных индивидов, совершенно исчезает в толпе.

Обычно это сейчас описывается как «эффект большинства»: часто индивид не решается спорить с мнением, которое разделяет большинство или мнимые «все», и поэтому следует за позицией толпы. Отметим, часто она возникает именно потому, что все пошли за большинством и тем самым образовали его. До последнего человек может колебаться и не иметь окончательного мнения по вопросу, но потом ему кажется, что именно это мнение разделяется большинством, и он имеет мнимые доказательства в пользу такого отождествления. Все это относится не только к нему одному, но к многим людям. В результате большинство часто образуется вокруг не самого лучшего мнения, вокруг поспешного и непродуманного суждения.

Вторая причина – заразительность, или зараза, также способствует образованию в толпе специальных свойств и определяет их направление. Зараза представляет собой такое явление, которое легко указать, но не объяснить; ее надо причислить к разряду гипнотических явлений, к которым мы сейчас перейдем. В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой степени, что индивид очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному. Подобное поведение, однако, противоречит человеческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, когда он составляет частицу толпы.

Гипнотическое – связанное с внушением, если второй причиной Лебон называет его объективные условия, то третьей, ниже – субъективную предрасположенность к внушению. Слово «гипноз» тогда было популярно во Франции, например, благодаря деятельности психиатра Жана Мартена Шарко (1825–1893), французского учителя Зигмунда Фрейда, широко употреблявшего гипноз (введение в транс и внушение) для лечения психических заболеваний.

Третья причина, и притом самая главная, обусловливающая появление у индивидов в толпе таких специальных свойств, которые могут не встречаться у них в изолированном положении, – это восприимчивость к внушению; зараза, о которой мы только что говорили, служит лишь следствием этой восприимчивости. Чтобы понять это явление, следует припомнить некоторые новейшие открытия физиологии. Мы знаем теперь, что различными способами можно привести индивида в такое состояние, когда у него исчезает сознательная личность, и он подчиняется всем внушениям лица, заставившего его прийти в это состояние, совершая по его приказанию поступки, часто совершенно противоречащие его личному характеру и привычкам. Наблюдения же указывают, что индивид, пробыв несколько времени среди действующей толпы, под влиянием ли токов, исходящих от этой толпы, или каких-либо других причин – неизвестно, приходит скоро в такое состояние, которое очень напоминает состояние загипнотизированного субъекта. Такой субъект вследствие парализованности своей сознательной мозговой жизни становится рабом бессознательной деятельности своего спинного мозга, которой гипнотизер управляет по своему произволу. Сознательная личность у загипнотизированного совершенно исчезает, так же как воля и рассудок, и все чувства и мысли направляются волей гипнотизера.

О спинном мозге Лебон стал говорить, вероятно, из-за наблюдений над «раскачиванием» толпы, ритмичными движениями под влиянием лидера или гипнотизера, которые вводят всю публику в транс. Другое дело, что далеко не все лидеры толпы использовали именно эту технику. Так, диктаторы ХХ века скорее употребляли дрессировку, приучая людей реагировать на ключевые слова одинаковым образом – криками одобрения, жестами, подпрыгиванием или маршевым шагом на месте.

Таково же приблизительно положение индивида, составляющего частицу одухотворенной толпы. Он уже не сознает своих поступков, и у него, как у загипнотизированного, одни способности исчезают, другие же доходят до крайней степени напряжения. Под влиянием внушения такой субъект будет совершать известные действия с неудержимой стремительностью; в толпе же эта неудержимая стремительность проявляется с еще большей силой, так как влияние внушения, одинакового для всех, увеличивается путем взаимности. Люди, обладающие достаточно сильной индивидуальностью, чтобы противиться внушению, в толпе слишком малочисленны и потому не в состоянии бороться с течением. Самое большее, что они могут сделать, – это отвлечь толпу посредством какого-нибудь нового внушения. Так, например, удачное слово, какой-нибудь образ, вызванный кстати в воображении толпы, отвлекали ее иной раз от самых кровожадных поступков.

Лебон вспоминает о приемах античной риторики: часто можно было даже очень агрессивную и разъярившуюся толпу остановить каким-то прочувствованным высказыванием или историей, например, в ответ на обвинение в недостатке патриотизма показать рану, полученную на войне, или в ответ на какой-то серьезный упрек грубо пошутить.

Итак, исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, и стремление превратить немедленно в действия внушенные идеи – вот главные черты, характеризующие индивида в толпе. Он уже перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого своей воли не существует.

Слово автомат Лебон употребляет в современном смысле, как механизм, приводимый в движение импульсом, как, скажем, автомат по продаже воды. В античности слово «автомат» могло обозначать как такую «игрушку», так и действующий сам по себе механизм, который как бы «сам себя научил», к примеру, игровая рулетка с ее непредрешенностью результата была бы названа «автоматом».

Таким образом, становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изолированном положении он, быть может, был бы культурным человеком; в толпе – это варвар, т. е. существо инстинктивное. У него обнаруживается склонность к произволу, буйству, свирепости, но также и к энтузиазму и героизму, свойственным первобытному человеку, сходство с которым еще более усиливается тем, что человек в толпе чрезвычайно легко подчиняется словам и представлениям, не оказавшим бы на него в изолированном положении никакого влияния, и совершает поступки, явно противоречащие и его интересам, и его привычкам.

Варвар – на употребление этого слова не в исконном смысле «чужестранец», а в новом «разрушитель», повлияла, конечно, книга Э. Гиббона, где варвары повинуются некоему инстинкту молодой нации, инстинкту самоутверждения и разрушения, и потому не ценят ничего созданного в Риме.

Индивид в толпе – это песчинка среди массы других песчинок, вздымаемых и уносимых ветром. Благодаря именно этому свойству толпы нам приходится иной раз наблюдать, что присяжные выносят приговор, который каждый из них в отдельности никогда бы не произнес; мы видим, что парламентские собрания соглашаются на такие мероприятия и законы, которые осудил бы каждый из членов этого собрания в отдельности. Члены Конвента, взятые отдельно, были просвещенными буржуа, имевшими мирные привычки. Но соединившись в толпу, они уже без всякого колебания принимали самые свирепые предложения и отсылали на гильотину людей, совершенно невинных; в довершение они отказались от своей неприкосновенности, вопреки своим собственным интересам, и сами себя наказывали.

Но не одними только поступками индивид в толпе отличается от самого же себя в изолированном положении.

Прежде чем он потеряет всякую независимость, в его идеях и чувствах должно произойти изменение, и притом настолько глубокое, что оно может превратить скупого в расточительного, скептика – в верующего, честного человека – в преступника, труса – в героя. Отречение от всех своих привилегий, вотированное аристократией под влиянием энтузиазма в знаменитую ночь 4 августа 1789 года, никогда не было бы принято ни одним из ее членов в отдельности.

Лебон ставит важный вопрос: часто люди голосуют за «непопулярные решения», например, за партию, которая повышает налоги или начинает войну, хотя по отдельности каждый человек против повышения налогов или войны. Такое поведение избирателей можно объяснить лишь тем, что отсрочка или срыв голосования или голосование за недобросовестную партию понимается как грозящее большими бедами, рисками и отсрочками реально нужных действий, чем голосование за непопулярное решение, но которое сразу будет осуществлено.

Из всего вышесказанного мы делаем вывод, что толпа в интеллектуальном отношении всегда стоит ниже изолированного индивида, но с точки зрения чувств и поступков, вызываемых этими чувствами, она может быть лучше или хуже его, смотря по обстоятельствам. Все зависит от того, какому внушению повинуется толпа. Именно это обстоятельство упускали совершенно из виду все писатели, изучавшие толпу лишь с точки зрения ее преступности.

Лебон имеет в виду как позицию Чезаре Ломброзо, так и вообще изучение социального как патологического, понимание толпы как не просто глупой и агрессивной, но болезненной и извращенной единицы человечества, черты которого есть у таких философов как Артур Шопенгауэр, Фридрих Ницше, Макс Штирнер, Константин Леонтьев. Только в XIX веке начинают говорить не просто о простодушии толпы, иногда оборачивающемся злом, но о ее глубинной злонамеренности, что, конечно, связано с «романным» взглядом на действительность, поиском скрытых пружин человеческих поступков.

Толпа часто бывает преступна – это правда, но часто также она бывает героична. Толпа пойдет на смерть ради торжества какого-нибудь верования или идеи; в толпе можно пробудить энтузиазм и заставить ее, ради славы и чести, идти без хлеба и оружия, как во времена Крестовых походов, освобождать Гроб Господень из рук неверных, или же, как в 93-м году, защищать родную землю. Это героизм, несколько бессознательный, конечно, но именно при его-то помощи и делается история. Если бы на счет народам ставились только одни великие дела, хладнокровно обдуманные, то в мировых списках их значилось бы весьма немного.

Глава II

Чувства и нравственность толпы

В числе специальных свойств, характеризующих толпу, мы встречаем, например, такие: импульсивность, раздражительность, неспособность обдумывать, отсутствие рассуждения и критики, преувеличенную чувствительность и т. п., которые наблюдаются у существ, принадлежащих к низшим формам эволюции, как то: у женщин, дикарей и детей. На эту аналогию, однако, я указываю лишь мимоходом, так как мне пришлось бы нарушить рамки этой работы, если бы я захотел ее доказывать. Впрочем, это было бы бесполезно для людей, знакомых с психологией первобытного человека, тогда как для тех, кто не знаком с нею, такие доказательства все равно были бы недостаточно убедительны.

Дискриминационные представления о большем числе атавизмов у женщин, чем у мужчин, о некотором женском инфантилизме, обусловленном большей близостью к природе, к начальному животному состоянию, в частности, из-за кормления грудью и инстинктивного страха за ребенка, встречались у разных мыслителей, например, Артура Шопенгауэра и Отто Вейнингера. Ясно, что это на самом деле попытка описать эмоциональность как таковую, для чего не находилось достаточно слов, поэтому она была сближена с природной дикостью.

Теперь я перехожу к последовательному рассмотрению различных свойств, наблюдаемых в толпе в большинстве случаев.

1. Импульсивность, изменчивость и раздражительность толпы

Изучая основные свойства толпы, мы указали, что она почти исключительно управляется бессознательным. Ее действия гораздо более подчиняются влиянию спинного, нежели головного мозга, и в этом отношении они приближается к совершенно первобытным существам. Совершенные толпою поступки могут быть превосходны сами по себе, но так как ум не руководит ими, то индивид в толпе действует сообразно случайностям. Толпа служит игралищем всех внешних возбуждений и отражает все их перемены; она, следовательно, рабски покоряется импульсам, которые получает. Отдельный индивид может подвергаться тем же возбуждениям, какие действуют на него в толпе, но, изолированный от толпы, он уже подчиняется рассудку и противостоит влиянию этих возбуждений. Физиологически это можно выразить следующим образом: изолированный индивид обладает способностью подавлять свои рефлексы, тогда как толпа этой способности не имеет.

Термин рефлекс Лебон понимает в основном в согласии с учением Герберта Спенсера. Тот рассматривал его как индивидуальное возбуждение, даже индивидуалистичное, к примеру, тщеславие или уважение могли объясняться рефлексами. Мы бы сказали скорее «подавлять эмоции», имея в виду уже возникшие по какому-то поводу эмоции.

Различные импульсы, которым повинуется толпа, могут быть, смотря по характеру возбуждений, великодушными или свирепыми, героическими или трусливыми, но они всегда настолько сильны, что никакой личный интерес, даже чувство самосохранения, не в состоянии их подавить.

Заметим, что Лебон противопоставляет великодушие не малодушию или мелочности, но свирепости, и героизм – не предательству, а обычной трусости. Иначе говоря, он исследует скорее недостатки характера, связанные с гневом, такие как способности впадать в гнев или бояться возможного гнева, неприятностей, чем весь диапазон добродетелей и пороков классической этики.

Так как возбудители, действующие на толпу, весьма разнообразны и толпа всегда им повинуется, то отсюда вытекает ее чрезвычайная изменчивость. Вот почему мы видим, что толпа может внезапно перейти от самой кровожадной жестокости к великодушию и выказать даже при случае самый абсолютный героизм. Толпа легко становится палачом, но так же легко она идет и на мученичество. Из ее недр лились те потоки крови, которые нужны были для того, чтобы восторжествовала какая-нибудь вера. Незачем обращаться к героическому веку для того, чтобы увидеть, на что способна толпа именно с этой точки зрения. Толпа никогда не дорожит своей жизнью во время возмущения, и еще очень недавно один генерал (Буланже?), внезапно сделавшийся популярным, легко мог бы найти сотни тысяч человек, готовых умереть за его дело, если бы он только того потребовал.

Жорж Буланже (1837–1891) (сам Лебон не называет имени генерала, это добавление переводчика) – вождь реваншистов, политик, пытался создать партию для восстановления монархии и отвоевания захваченных Германией земель. Планировал с опорой одновременно на свою партию и на военную силу принудить республиканскую власть к реализации его программы. Получив известие о готовящемся аресте, покончил с собой.

В толпе нет предумышленности; она может последовательно пройти всю школу противоречивых чувствований, но всегда будет находиться под влиянием возбуждений минуты. Толпа похожа на листья, поднимаемые ураганом и разносимые в разные стороны, а затем падающие на землю. Говоря далее о некоторых видах революционной толпы, мы укажем несколько примеров изменчивости ее чувств.

Школа противоречивых чувствований – метафора, обозначающее то, что мы называем «психологическим развитием», понимание сложности характера остальных людей. В отличие от подростка, который протестует против одних (авторитетных взрослых) и некритически принимает других (своих кумиров), зрелый человек осознает, что другие люди порой правы, а порой – нет, что иногда действуют не по злонамеренности, а по слабости и давлению обстоятельств. Иначе говоря, гнев, возмущение или обожание сменяются более сложным сочетанием сочувствия, критичности и социального здравомыслия.

Из-за этой изменчивости толпой очень трудно руководить, особенно если часть общественной власти находится в ее руках. Если бы нужды обыденной жизни не представляли собой род невидимого регулятора вещей, то народодержавие не могло бы долго просуществовать. Но хотя все желания толпы всегда бывают очень страстными, они все же продолжаются недолго, и толпа так же мало способна проявить настойчивую волю, как и рассудительность.

Лебон спорит с анархизмом, считая, что люди как толпа всегда желают невозможного, например, чтобы у каждого был дворец, или никто не хочет работать, и значит, анархия приведет и к росту запросов, и к полному расстройству какой-либо социальной коммуникации. Нужды обыденной жизни, как необходимость производительного труда, по мнению Лебона, ограничивают и потребности, и иллюзии. Такой подход мы до сих пор иногда встречаем в быту, в духе «человеку грустно, надо его заставить поработать», хотя психология и социология с тех пор продвинулись далеко в понимании более сложного устройства желаний и стремлений.

Толпа не только импульсивна и изменчива; как и дикарь, она не допускает, чтобы что-нибудь становилось между ее желанием и реализацией этого желания. Толпа тем менее способна допустить это, что численность создает в ней чувство непреодолимого могущества. Для индивида в толпе понятия о невозможности не существует. Изолированный индивид сознает, что он не может один поджечь дворец, разграбить магазин, а если даже он почувствует влечение сделать это, то легко устоит против него. В толпе же у него является сознание могущества, доставляемого ему численностью, и достаточно лишь внушить ему идеи убийства и грабежа, чтобы он тотчас же поддался искушению. Всякое неожиданное препятствие будет уничтожено толпой со свойственной ей стремительностью, и если бы человеческий организм допускал неослабевающее состояние ярости, то можно было бы сказать, что нормальное состояние толпы, наткнувшейся на препятствие, – это ярость.

Лебон несколько смешивает индивидуальный мстительный порыв (сжечь ненавистный дворец) и законы яростной войны (уничтожить дворец врага), а путать их нельзя, ибо в первом случае объект ненависти – дворец как вещь, а во втором – враг как идея.

В раздражительности толпы, в ее импульсивности и изменчивости, так же как и во всех народных чувствах, которые мы будем рассматривать далее, всегда проявляются основные черты расы, образующие неизменную почву, на которой развиваются все наши чувства. Всякая толпа всегда раздражительна и импульсивна – это вне сомнения. Но степень этой раздражительности и импульсивности бывает различна. Так, например, разница в этом отношении между латинской и англосаксонской толпой поразительна, и даже в новейшей истории есть факты, указывающие на это. Достаточно было, например, опубликования двадцать пять лет тому назад простой телеграммы, сообщающей о предполагаемом оскорблении посланника, для того, чтобы произошел взрыв ярости, немедленным результатом которого явилась ужасная война. Несколько лет спустя телеграфное извещение о незначительной неудаче в Лангсоне опять вызвало новый взрыв, который повлек за собой низвержение правительства. В то же время гораздо более значительная неудача английской экспедиции в Хартуме вызвала в Англии лишь весьма слабое волнение, и никакое министерство от этого не пострадало. Толпа всегда обнаруживает черты женского характера, и всего резче эти черты выражаются в латинской толпе. Кто опирается на нее, тот может взобраться очень высоко и очень быстро, но постоянно будет прикасаться к Тарпейской скале и всегда должен ожидать, что в один прекрасный день он будет свергнут с этой скалы.

Лангсон (Лангшон) – вьетнамская провинция, стратегически важная во время «опиумных войн» с Китаем.

Хартум – столица Судана. Речь, вероятно, о восстании махдистов 1884 года, которые вырезали всех англичан в столице, присланные войска не смогли справиться с повстанцами, и британские колониальные власти вернули контроль над городом только в 1898 году.

Тарпейская скала – скала в Древнем Риме, откуда сбрасывали осужденных за тяжкие преступления.

2. Податливость внушению и легковерие толпы.

Мы уже говорили, описывая толпу, что одним из ее общих свойств является необыкновенная податливость внушению. Мы указывали, что во всякой человеческой агломерации внушение становится заразительным, и этим объясняется быстрое ориентирование чувств в известном направлении.

Как бы ни была нейтральна толпа, она все-таки находится чаще всего в состоянии выжидательного внимания, которое облегчает всякое внушение. Первое формулированное внушение тотчас же передастся вследствие заразительности всем умам, и немедленно возникает соответствующее настроение. Как у всех существ, находящихся под влиянием внушения, идея, овладевшая умом, стремится выразиться в действии. Толпа так же легко совершит поджог дворца, как и какой-нибудь высший акт самоотвержения; все будет зависеть от природы возбудителя, а не от тех отношений, которые у изолированного индивида существуют между внушенным актом и суммой рассудочности, противодействующей его выполнению.

Блуждая всегда на границе бессознательного, легко подчиняясь всяким внушениям и обладая буйными чувствами, свойственными тем существам, которые не могут подчиняться влиянию рассудка, толпа, лишенная всяких критических способностей, должна быть чрезвычайно легковерна. Невероятное для нее не существует, и это надо помнить, так как этим объясняется та необычная легкость, с которой создаются и распространяются легенды и самые неправдоподобные рассказы.

Люди, находившиеся в Париже во время осады, видели множество примеров такого легковерия толпы. Зажженная свеча в верхнем этаже принималась тотчас же за сигнал неприятелю, хотя довольно было бы минуты размышления, чтобы убедиться в нелепости этого предположения, так как, конечно, неприятель не мог различить пламя свечи на расстоянии нескольких миль.

Такой страх перед шпионами был довольно част в осажденных городах, например, в блокадном Ленинграде ходили легенды о «ракетчиках»: немецких шпионах, подававших сигналы самолетам с крыш, стреляя из ракетницы, – их пытались поймать на крышах. Этот сюжет есть, например, в детской книге Г. Матвеева «Зеленые цепочки» и в поэме Елены Шварц «Прерывистая повесть о коммунальной квартире». Существование ракетчиков маловероятно, учитывая, что Люфтваффе было прекрасно известно расположение ключевых объектов в Ленинграде, а увеличить точность бомбометания подачей ракетного сигнала летчику с земли было невозможно, учитывая скорость и траекторию бомбардировщика. Близок к этому и страх, известный как «гиперсемиотизация», когда в невинных объектах или изображениях начинают видеть инструкции для заговорщиков или другие свидетельства заговора.

Образование легенд, легко распространяющихся в толпе, обусловливается не одним только ее легковерием, а также и теми искажениями, которые претерпевают события в воображении людей, собравшихся толпой. В глазах толпы самое простое событие быстро принимает совсем другие размеры. Толпа мыслит образами, и вызванный в ее воображении образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой логической связи с первым. Мы легко поймем это состояние, если вспомним, какое странное сцепление мыслей порождает у нас иногда воспоминание о каком-нибудь факте. Рассудок указывает нам на те несообразности, которые заключаются в этих образах, но толпа их не видит и примешивает к действительному событию то, что создано ее искажающим воображением. Толпа совсем не отделяет субъективное от объективного; она считает реальными образы, вызванные в ее уме и зачастую имеющие лишь очень отдаленную связь с наблюдаемым ею фактом.

Казалось бы, что искажения, которые претерпевает какое-нибудь событие в глазах толпы, должны иметь весьма разнообразный характер, потому что индивиды, составляющие толпу, обладают весьма различными темпераментами. Но ничуть не бывало. Под влиянием заразы эти искажения имеют всегда одинаковый характер для всех индивидов. Первое искажение, созданное воображением одного из индивидов собрания, служит ядром заразительного внушения. Прежде чем изображение св. Георгия было замечено всеми на стенах Иерусалима и на всех окнах, его увидел сначала только один из присутствующих, и путем внушения и заразы чудо, указанное им, было тотчас же принято на веру всеми остальными.

В 1099 году крестоносцы смогли взять Иерусалим благодаря воодушевлению, вызванному видением: им показалось, что над городом парит высокая конная мужская фигура в белых доспехах со знаменем, красный крест на белом фоне. Это было знамя св. Георгия (оно и сейчас является флагом Англии и Грузии), и поэтому увиденный воин был отождествлен с этим святым. Прецедент такого явления упоминается еще в библейской книге Маккавеев, посвященной иудейским борцам против эллинистического владычества: перед решающим сражением они увидели над Иерусалимом всадника в белых одеждах с золотым оружием.

Таков всегда механизм всех коллективных галлюцинаций, о которых часто говорится в истории и достоверность которых подтверждается тысячами человек. Было бы лишнее, ввиду опровержения вышесказанного, указывать на умственные качества индивидов, входящих в состав толпы.

Эти качества не имеют значения; невежда и ученый, раз уж они участвуют в толпе, одинаково лишаются способности к наблюдению. Положение это может, пожалуй, показаться парадоксальным, но чтобы доказать его, нам пришлось бы цитировать такое множество исторических фактов, что на это понадобились бы целые тома. Не желая, однако, оставлять читателя под впечатлением бездоказательных утверждений, я приведу несколько примеров, взятых случайно среди той массы фактов, которую мне пришлось бы цитировать.

Наиболее типичный случай такой коллективной галлюцинации – причем толпа состояла из индивидов всякого рода, как самых невежественных, так и самых образованных, – рассказан лейтенантом Жюльеном Феликсом в его книге о морских течениях и был напечатан некогда в «Revue Scientifique». Фрегат «La Веllе Роule» крейсировал в море, разыскивая корвет «Веrcеаu», с которым он был разъединен сильной бурей. Дело было днем, и солнце светило ярко. Вдруг часовой увидал покинутое судно. Экипаж направил свои взоры на указанный пункт, и все, офицеры и матросы, ясно заметили плот, нагруженный людьми, прикрепленный буксиром к лодкам, на которых виднелись сигналы бедствия. Все это было, однако, ничем иным, как коллективной галлюцинацией. Адмирал Дефоссе тотчас же отправил лодки на помощь погибающим. Приближаясь к месту катастрофы, офицеры и матросы ясно видели кучи людей, волнующихся, протягивающих руки, и слышали глухой и смешанный шум большого количества голосов. Когда же наконец лодки подошли к этому месту, то оказалось, что там ничего не было, кроме нескольких ветвей с листьями, унесенных волнами с соседнего берега. Такие явные доказательства, конечно, заставили галлюцинацию исчезнуть.

Перед нами скорее соединение миража (фата-моргана) на море с испугом перед непонятными звуками, так что это не галлюцинация, а интерпретация миража как вполне природного явления. Но известно, как часто интерпретация меняет видение, когда предмет плохо различим: «Смотри, там лодка», и вот мы уже видим в размытых очертаниях объекта лодку, хотя это на самом деле утес или коряга, и приглядись мы повнимательнее, лодку бы не увидели. Современная психология говорит о явлении «апофении», способности видеть за случайным сочетанием точек, линий или черт природного ландшафта какое-то изображение: «на что похоже это облако или гора». Апофения лежит в основе выделения созвездий на небе.

На этом примере мы можем ясно проследить механизм образования коллективной галлюцинации. С одной стороны мы имеем толпу в состоянии выжидательного внимания, с другой – внушение, сделанное часовым, увидевшим покинутое судно в море; это внушение уже путем заразы распространилось на всех присутствовавших, как офицеров, так и матросов.

Не обязательно толпа должна быть многочисленна, чтобы способность видеть правильно то, что происходит перед нею, была бы в ней уничтожена и чтобы место реальных фактов заступили галлюцинации, не имеющие с ними никакой связи. Как только несколько индивидов соберутся вместе, то они уже составляют толпу, даже в таком случае, если они – выдающиеся ученые. Иногда они все-таки приобретают все свойства толпы по отношению ко всему, что выходит за пределы их специальности. Способность наблюдения и критики, существующие у каждого из этих ученых в отдельности, тотчас же исчезают в толпе.

Остроумный психолог Даве представил нам очень любопытный пример такого состояния, описанный в «Annales des Sciences psychiques». Созвав выдающихся наблюдателей, в числе которых находился один из первых ученых Англии, Уоллес, Даве представил перед ними (предварительно предложив им исследовать все предметы, находящиеся в комнате, и положить всюду печати) все классические феномены спиритов, как то: материализацию духов, писание на доске и т. д. Получив затем от них письменное подтверждение виденного, в котором заявлялось, что вышеназванные феномены не могут быть произведены иначе, как при посредстве сверхъестественных сил, Даве сознался, что эти явления были результатом весьма простого обмана. «Самое изумительное в опытах Даве, – говорит автор рассказа, – это не столько сами фокусы, весьма, впрочем, диковинные, сколько замечательная несостоятельность показаний, данных свидетелями, не посвященными в его цели. Из этого следует, что положительные рассказы многочисленных свидетелей могут быть совершенно неверными, так как в данном случае, например, если признать верными эти показания, то пришлось бы согласиться, что описанные явления нельзя объяснить никаким обманом.

Спиритизм – модное увлечение конца XIX века, попытка общаться с умершими с помощью определенных приборов и коллективной медитации: несколько человек, собравшихся за одним столом и взявшихся за руки, передавали друг другу внушение и тревогу и благодаря этому вскоре начинали слышать голоса усопших.

Однако методы, употребленные Даве, были так просты, что надо удивляться его смелости пользоваться ими. Но он имел такую власть над умами толпы, что мог уверить и в том, что она видит то, чего нет на самом деле». И в этом случае опять-таки мы видим проявление власти гипнотизера над загипнотизированным, и если этой власти подчиняются высшие умы, недоверие которых предварительно возбуждено, то как же легко должна ей подчиняться обыкновенная толпа!

Таких примеров множество. В то время как я пишу эти строки, все газеты переполнены рассказами о двух маленьких утопленницах, вытащенных из Сены. По крайней мере около дюжины свидетелей признали личность этих детей самым категорическим образом. Все их показания были так согласны, что в уме следователя не могло возникнуть никакого сомнения, и он написал уже свидетельство о смерти. Но в тот момент, когда хотели хоронить утопленниц, обнаружилось, что предполагаемые жертвы живы и только чуть-чуть похожи на утонувших. Как во всех предыдущих примерах, и тут довольно было уверений первого свидетеля, поддавшегося иллюзии, чтобы немедленно образовалось внушение, повлиявшее уже и на всех прочих свидетелей.

Скорее всего, дети, упавшие в воду, были очень напуганы событиями и не могли прийти в себя, поэтому и не казались живыми. И стоило одному человеку назвать их умершими, как все начинали их считать таковыми.

Во всех таких случаях источником внушения всегда является иллюзия, вызванная у одного какого-нибудь индивида более или менее смутными воспоминаниями. Эта первоначальная иллюзия путем утверждения становится источником заразы. Для впечатлительного человека достаточно бывает случайного незначительного сходства, какой-нибудь подробности, напоминающей другое лицо, чтобы ему показалось, что это именно и есть то самое лицо. Вызванное представление становится, таким образом, ядром для дальнейшей кристаллизации, заполняющей всю область разума и парализующей всякие критические способности.

Этим объясняется, например, такой удивительный факт, как ошибка матери, признавшей в чужом своего собственного ребенка, как это было в том случае, о котором теперь напомнили газеты. В этом случае можно проследить такой же механизм внушения, какой был уже описан мною.

«Ребенок узнал в мертвом своего товарища, но это было ошибка, вызвавшая тотчас же целый ряд подобных же ошибок, причем произошла следующая удивительная вещь: одна женщина, увидев труп ребенка, воскликнула: “Ах, боже мой, это мой ребенок!” Посмотрев ближе, она заметила шрам на лбу и сказала: “Да, это мой бедный сынок, пропавший в июле. У меня его похитили и убили!”

Женщина эта была привратницей в улице дю-Фур и называлась Шаводрэ. Пригласили ее зятя, который без всякого колебания объявил: “Вот маленький Филибер”.

Несколько обитателей этой улицы также признали в мертвом ребенке Филибера Шаводрэ, и даже его собственный учитель, заметив медаль, признал в мертвеце своего прежнего ученика.

И что же? Соседи, зять, школьный учитель и мать – все ошиблись! Шесть недель спустя личность ребенка была окончательно установлена: оказалось, что это был ребенок из Бордо, там убитый и привезенный дилижансом в Париж» («Еclаir», 21 апреля 1895 г.).

Таких историй о неправильном опознании погибших детей было немало, часто с ними связаны городские слухи, например, о детях, якобы убитых в ритуальных целях, «распятых мальчиках», вокруг чего строятся уже социальные истерии, связанные с верой в заговоры.

Такие ошибочные распознавания, как это уже замечено, чаще всего делаются женщинами и детьми, т. е. наиболее впечатлительными субъектами, и указывают нам в то же время, какое значение для правосудия могут иметь подобные свидетельства. Что касается детей например, то их показания никогда бы не следовало принимать во внимание. Судьи любят повторять, что в детском возрасте не лгут, но если бы они сколько-нибудь знали психологию, то им было бы известно, что, наоборот, в этом возрасте всегда и лгут. Ложь эта, без сомнения, невинная, но это все-таки ложь. Лучше было бы жребием решать судьбу какого-нибудь подсудимого, нежели произносить приговор, как это много раз бывало, на основании показаний ребенка!

Современные криминалисты отмечают, что детские свидетельские показания обычно ненадежны, так как ребенок плохо запоминает последовательность и характер действий, например, кто за кем гнался или какая вещь была в руках у убегающего. Он обычно помнит собственное возбуждение, поэтому может воспроизвести даже, что стоящий в стороне человек якобы бежал или что в руках был предмет, который ребенок на самом деле увидел до этого. Поэтому если детей привлекают как свидетелей, обычно используют специальные методы расспросов, позволяющие успокоить ребенка.

Возвращаясь к наблюдениям, производимым толпой, скажем, что эти коллективные наблюдения – самые ошибочные из всех и чаще всего представляют не что иное, как иллюзию одного индивида, распространившуюся путем заразы и вызвавшую внушение. Можно было бы до бесконечности умножить число таких фактов, указывающих, с каким недоверием надо относиться к показаниям толпы. Тысячи людей, например, присутствовали при знаменитой кавалерийской атаке во время Седанской битвы, между тем невозможно, ввиду самых противоречивых показаний очевидцев, узнать, кто командовал этой атакой. Английский генерал Уолслей доказывает в своем новом сочинении, что до сих пор относительно важнейших факторов битвы при Ватерлоо существуют самые ошибочные представления, несмотря на то, что эти факты подтверждаются сотнями свидетелей.

Седанская битва (1 сентября 1870 г.) – генеральное сражение Франко-прусской войны, в котором французские войска потерпели сокрушительное поражение.

Гарнет Уолслей (Уолсли, Вулзли) – генерал, позднее фельдмаршал, один из лучших полководцев своего времени. Речь о его книге «Закат и падение Наполеона» (1895).

Можем ли мы знать относительно какого бы то ни было сражения, как оно в действительности происходило? Я сильно в этом сомневаюсь. Мы знаем, кто были побежденные и победители, и далее этого наши знания, вероятно, не идут. То, что Д’Аркур, участник и свидетель, рассказывает о Сольферинской битве, может быть применено ко всяким сражениям: «Генералы, получающие сведения, конечно, от сотни свидетелей, составляют свои официальные доклады; офицеры, которым поручено передавать приказы, изменяют эти документы и составляют окончательный проект отчета; начальник главного штаба опровергает его и составляет сызнова. Тогда уже его несут к маршалу, который восклицает: “Вы решительно ошибаетесь!” и составляет новую редакцию. От первоначального доклада уже не остается ничего».

Д’Аркур рассказывает этот факт как доказательство невозможности установить истину даже относительно события, наиболее поразительного и наиболее известного.

Сольферинская битва (24 июня 1859 г.) – генеральное сражение Австро-итало-французской войны, значительно усилившее позиции Франции и Италии в Европе.

Подобного рода факты достаточно указывают, какое значение имеют показания толпы. Согласно логике, единогласное показание многочисленных свидетелей следовало бы, по-видимому, причислить к разряду самых прочных доказательств какого-нибудь факта. Но то, что нам известно из психологии толпы, показывает, что именно в этом отношении трактаты логики следовало бы совершенно переделать. Самые сомнительные события – это именно те, которые наблюдались наибольшим числом людей. Говорить, что какой-нибудь факт единовременно подтверждается тысячами свидетелей, – это значит сказать, в большинстве случаев, что действительный факт совершенно не похож на существующие о нем рассказы.

Такие коллективные галлюцинации теперь распространены меньше, поскольку сейчас содержание массового воображения формируют кинематограф, телевидение и другие медиа. Скорее, мы сейчас сталкиваемся с типичными индивидуальными страхами, к примеру, с немалым числом людей, видевших «летающие тарелки» (связь этой «апофении» со страхами времен холодной войны убедительно показал Ролан Барт в своей книге «Мифологии»). При этом можно сказать, что данному видению предшествовали серьезные страхи, повлиявшие на восприятие.

Из всего вышесказанного явственно следует, что к историческим сочинениям надо относиться как к произведениям чистой фантазии, фантастическим рассказам о фактах, наблюдавшихся плохо и сопровождаемых объяснениями, сделанными позднее. Месить известку – дело гораздо более полезное, чем писать такие книги. Если бы прошедшее не завещало нам своих литературных и художественных произведений и памятников, то мы бы не знали истины о прошлом. Разве мы знаем хоть одно слово правды о жизни великих людей, игравших выдающуюся роль в истории человечества, например, о Геркулесе, Будде и Магомете? По всей вероятности, нет! В сущности, впрочем, действительная жизнь их для нас имеет мало значения; нам интересно знать этих великих людей только такими, какими их создала народная легенда. Именно такие легендарные, а вовсе не действительные герои и оказывали влияние на душу толпы.

Геркулеса, или Геракла, Лебон считает реальным историческим лицом, но предельно мифологизированным. Такая позиция, согласно которой почитаемые боги и герои Древней Греции были реальными людьми, чья жизнь была мифологизирована после смерти, существовала и в античности, ее отстаивал философ Евгемер.

К несчастью, легенды, даже когда они записаны, все-таки не имеют сами по себе никакой устойчивости. Воображение толпы постоянно меняет их сообразно времени и особенно сообразно расам. Как далек, например, кровожадный библейский Иегова от Бога любви, которому поклонялась св. Тереза; и Будда, обожаемый в Китае, не имеет ничего общего с Буддой, которому поклоняются в Индии!

Возмущение жестокостью Ветхого Завета было распространено во времена Лебона – можно указать, к примеру, на Л.Н. Толстого. Дело в том, что это – первый документ по древней истории, который тогда узнавали дети, тогда как знакомство с прошлым Древнего Вавилона или даже с «Историей» Фукидида показало бы, что никакой чрезвычайной жестокости в Ветхом Завете нет, а изображение Бога как мстителя преследует педагогические цели, а не характерологические.

Не нужно даже, чтобы прошли столетия после смерти героев, для того, чтобы воображение толпы совершенно видоизменило их легенду. Превращение легенды совершается иногда в несколько лет. Мы видели, как менялась несколько раз, менее чем в пятьдесят лет, легенда об одном из величайших героев истории. При Бурбонах Наполеон изображался каким-то идиллическим филантропом и либералом, другом униженных, воспоминание о котором, по словам поэтов, должно жить долго под кровлей хижин.

Пропагандистский образ милосердного Наполеона создавался еще при его жизни, в том числе специально распространялись слухи и легенды о его посещении госпиталей, внимании ко всем раненым на поле боя, бесстрашии перед лицом эпидемий. Одной из таких легенд посвящено стихотворение А.С. Пушкина «Герой». Во время реакции Бурбонов эти легенды воспроизводились и в печати, с целью показать «харизму» Наполеона – так в социологии называют особую смелость политика, позволяющую ему совладать даже со стихиями, к примеру, не быть раненым пулей или не заразиться при общении с больными, что делает данного персонажа особо привлекательным для публики.

Тридцать лет спустя добродушный герой превратился в кровожадного деспота, который, завладев властью и свободой, погубил три миллиона человек, единственно только для удовлетворения своего тщеславия. Теперь мы присутствуем при новом превращении этой легенды. Когда пройдет еще несколько десятков столетий, то ученые будущего, ввиду таких противоречивых повествований о герое, быть может, подвергнут сомнению и самое его существование, подобно тому, как они сомневаются иногда в существовании Будды, и, пожалуй, будут видеть в этих сказаниях о герое какой-нибудь солнечный миф или же дальнейшее развитие легенды о Геркулесе. Но эти ученые, вероятно, легко примирятся с такими сомнениями, так как лучше нас посвященные в психологию толпы, они будут, конечно, знать, что история может увековечивать только мифы.

Лебон говорит о тогдашней «мифологической школе» (Бруно Бауэр, Артур Древс), стремившейся свести рассказы об Иисусе Христе и о великих людях древности к сочетанию мифов, например, о солнечном божестве, о смерти и триумфе божества плодородия. Согласно этой школе, данные мифы (астрономические, сельскохозяйственные) существуют в сознании людей. Их социально востребованная комбинация порождает рассказы о героях древности и религиозных лидерах, и часто за этими образами якобы не стоит никакого реального персонажа и приписывание чудесных качество одному лицу – результат филологического недоразумения. Так, буддой, то есть пробуждением, называли определенное состояние природы, но с какого-то времени по ошибке подумали, что это человек.

3. Преувеличение и односторонность чувств толпы

Каковы бы ни были чувства толпы, хорошие или дурные, характерными их чертами являются односторонность и преувеличение. В этом отношении, как и во многих других, индивид в толпе приближается к примитивным существам. Не замечая оттенков, он воспринимает все впечатления гуртом и не знает никаких переходов. В толпе преувеличение чувства обусловливается еще и тем, что это самое чувство, распространяясь очень быстро посредством внушения и заразы, вызывает всеобщее одобрение, которое и содействует в значительной степени увеличению его силы.

Односторонность и преувеличение чувств толпы ведут к тому, что она не ведает ни сомнений, ни колебаний. Как женщина, толпа всегда впадает в крайности. Высказанное подозрение тотчас превращается в неоспоримую очевидность. Чувство антипатии и неодобрения, едва зарождающееся в отдельном индивиде, в толпе тотчас же превращается у него в самую свирепую ненависть.

Несколько женоненавистнический выпад Лебона обусловлен представлениями того времени об «истерии» как специфически дамской болезни, связанной с состоянием матки, в силу чего соответствующее поведение, метание из крайности в крайность, называли женским. Хотя Лебон был знаком с работами Шарко, но вероятно, власть стереотипов была над ним сильнее. До работ Шарко и психоанализа Фрейда истерия считалась неотъемлемой от женской психофизиологии и потому характеризующей слабый пол.

Сила чувств толпы еще более увеличивается отсутствием ответственности, особенно в толпе разнокалиберной. Уверенность в безнаказанности, тем более сильная, чем многочисленнее толпа, и сознание значительного, хотя и временного, могущества, доставляемого численностью, дает возможность скопищам людей проявлять такие чувства и совершать такие действия, которые невозможны для отдельного человека. В толпе дурак, невежда и завистник освобождаются от сознания своего ничтожества и бессилия, заменяющегося у них сознанием грубой силы, преходящей, но безмерной. К несчастью, преувеличение чаще обнаруживается в дурных чувствах толпы, атавистическом остатке инстинктов первобытного человека, которые подавляются у изолированного и ответственного индивида боязнью наказания. Это и является причиной легкости, с которой толпа совершает самые худшие насилия.

Из этого не следует, однако, что толпа не способна к героизму, самоотвержению и очень высоким добродетелям.

Она даже более способна к ним, нежели изолированный индивид. Мы скоро вернемся к этому предмету, изучая нравственность толпы.

Обладая преувеличенными чувствами, толпа способна подчиняться влиянию только таких же преувеличенных чувств. Оратор, желающий увлечь ее, должен злоупотреблять сильными выражениями. Преувеличивать, утверждать, повторять и никогда не пробовать доказывать что-нибудь рассуждениями – вот способы аргументации, хорошо известные всем ораторам публичных собраний. Толпа желает видеть и в своих героях такое же преувеличение чувств; их кажущиеся качества и добродетели всегда должны быть увеличены в размерах. Справедливо замечено, что в театре толпа требует от героя пьесы таких качеств, мужества, нравственности и добродетели, какие никогда не практикуются в жизни. Совершенно верно указывалось при этом, что в театре существуют специальные оптические условия, но тем не менее правила театральной оптики чаще всего не имеют ничего общего со здравым смыслом и логикой. Искусство говорить толпе, без сомнения, принадлежит к искусствам низшего разряда, но тем не менее требует специальных способностей. Часто совсем невозможно объяснить себе при чтении успех некоторых театральных пьес.

Театр во времена Лебона выполнял функцию места политических дискуссий, в пьесах поднимались жгучие злободневные вопросы, и одновременно это было массовое развлекательное искусство. Обе функции, политическая и развлекательная, сейчас перешли к кинематографу, и можно вполне сопоставить качества героя, о которых пишет Лебон, с образами «супергероев», а «правила театральной оптики» – со спецэффектами современных блокбастеров. Но различие между театром и кинематографом есть. Мы можем сказать, какова целевая аудитория какого фильма (например, что такое «семейное кино» и каким оно должно быть), тогда как непредсказуемый успех пьес скорее сопоставим с неожиданной популярностью современных книжных бестселлеров; никто не мог по рукописи предвидеть коммерческий триумф «Гарри Поттера». Другое дело, что современная социология (можно сослаться на книгу «Буржуа» Ф. Моретти или исследования Р. Шартье по социологии чтения) обладает инструментами, способными хотя бы отчасти объяснить этот успех, прежде всего, сравнением с бестселлерами прежних времен, произведениями Гюго, Дюма, Диккенса или Майн Рида. Если кратко, эти книги изображают действия по добуржуазным правилам, разные формы рыцарского благородства, авантюризма, длительного страдания и воинственной удали, с позиций буржуазной морали, «здравого смысла» (поэтому первым бестселлером в истории литературы был «Дон Кихот» Сервантеса), тем самым укрепляя читателя в его или ее моральной позиции.

Директора театров, когда им приносят такую пьесу, зачастую сами бывают не уверенны в ее успехе, так как для того, чтобы судить о ней, они должны были бы превратиться в толпу. И здесь, если бы нам можно было войти в подробности, мы указали бы выдающееся влияние расы.

Театральная пьеса, вызывающая восторги толпы в одной стране, часто не имеет никакого успеха в другой, или же только условный успех, потому что она не действует на те пружины, которые двигают ее новой публикой.

Такая ситуация отличается от нынешней, когда киноблокбастеры рассчитываются сразу на множество стран проката и неуспех в отдельных странах бывает, но относительный. Скорее, известны неудачи в книжной области, так, большинство американских бестселлеров в России вышли небольшими тиражами, проблемы, которые в них ставятся, вроде наследия рабства африканцев, гендерной идентичности или нюансов бракоразводного процесса, еще недостаточно близки неподготовленному русскому читателю. Нужно заметить, что уже во времена Лебона был театр, рассчитанный на успешные гастроли по разным странам: например, деятельность Сары Бернар. Ее амплуа, способ появляться на сцене и обставлять свои гастроли предвосхищают позднейших рок-исполнителей.

Этим объясняется то, что иногда пьесы, отвергнутые всеми директорами театров и случайно сыгранные на какой-нибудь сцене, имеют поразительный успех. Так, например, пьеса Коппе «Рour lа соuronneе», отвергавшаяся в течение десяти лет всеми театрами, имела недавно огромный успех; такой же успех выпал на долю «Маrrainе dе Сharlеу», отвергнутой во всех театрах и в конце концов поставленной за счет одного биржевого маклера, после чего она выдержала 200 представлений во Франции и более тысячи – в Англии. Если бы не эта невозможность мысленно превратиться в толпу, то такие грубые ошибки со стороны директоров театров, лиц компетентных в этом отношении и наиболее заинтересованных в этом деле, просто были бы необъяснимы. Я не могу подробнее разобрать здесь этот вопрос, который заслуживал бы, чтобы им занялся какой-нибудь знаток театра и в то же время тонкий психолог вроде Сарсэ.

Франсуа Сарсэ (1829–1891) (часто: Дядюшка Сарсэ) – французский театральный критик, писал с позиций национализма, был противником английского, скандинавского и русского влияний в театре своей страны.

Мне нечего прибавлять, что преувеличение выражается только в чувствах, а не в умственных способностях толпы. Я уже указывал раньше, что одного факта участия в толпе достаточно для немедленного и значительного понижения интеллектуального уровня. Ученый юрист Тард также констатировал это в своих исследованиях преступлений толпы. Только в области чувств толпа может подняться очень высоко или спуститься очень низко.

Габриэль Тард (1843–1904) – французский социолог, криминолог, считавший подражание главным фактором образования общества из индивидов. Заметим, что он отрицательно отнесся к книге Лебона, заявив, что тот постоянно смешивает понятия «толпа» и «публика», в силу чего приходит часто к поспешным выводам. Ведь толпа требует физического нахождения в одном месте, тогда как публике нужно интеллектуальное опосредование в виде средств массовой информации. Поэтому при всех недостатках публика, воспитанные газетами и журналами люди, по мнению Тарда, интеллектуальнее толпы с ее инстинктами и порывами.

4. Нетерпимость, авторитетность и консерватизм толпы

Толпе знакомы только простые и крайние чувства; всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или отвергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам, или же как к столь же абсолютным заблуждениям. Так всегда бывает с верованиями, которые установились путем внушения, а не путем рассуждения. Каждому известно, насколько сильна религиозная нетерпимость и какую деспотическую власть имеют религиозные верования над душами.

Не испытывая никаких сомнений относительно того, что есть истина и что – заблуждение, толпа выражает такую же авторитетность в своих суждениях, как и нетерпимость. Индивид может перенести противоречие и оспаривание, толпа же никогда их не переносит. В публичных собраниях малейшее прекословие со стороны какого-нибудь оратора немедленно вызывает яростные крики и бурные ругательства в толпе, за которыми следуют действия и изгнание оратора, если он будет настаивать на своем. Если бы не мешающее присутствие агентов власти, то жизнь спорщика весьма часто подвергалась бы опасности.

Нетерпимость и авторитетность суждений общи для всех категорий толпы, но выражаются все-таки в различных степенях. Тут также выступают основные свойства расы, подавляющие все чувства и мысли людей. В латинской толпе нетерпимость и авторитетность преимущественно развиты в высокой степени, и притом настолько, что они совершенно уничтожают то чувство индивидуальной независимости, которое так сильно развито у англосаксов. Латинская толпа относится чувствительно только к коллективной независимости своей секты; характерной чертой этой независимости является потребность немедленно и насильственно подчинить своей вере всех диссидентов. В латинской толпе якобинцы всех времен, начиная с инквизиции, никогда не могли возвыситься до иного понятия о свободе.

Латинская толпа – то есть митинги и собрания романских народов, южная «горячность» итальянцев или испанцев. Лебон называет ее «сектой», имея в виду требование как общих убеждений, так и общих обычаев: можно стать американцем, сохраняя свою этническую идентичность, но нельзя стать итальянцем, не переняв все местные обычаи.

Диссиденты (лат. «заседающие отдельно») – верующие, не принадлежащие к господствующей или официальной Церкви, например, старообрядцы в России, православные в Польше, католики в Пруссии или протестанты во Франции. Диссиденты часто становились дискриминируемой группой – их касались запреты на религиозные собрания, преследование некоторых обычаев, запрещение занимать государственные должности, экономическое давление в виде завышенных налогов. В СССР слово приобрело новое значение – интеллектуалы, не разделяющие или критикующие официальную идеологию и потому соглашающиеся с частичной дискриминацией себя ради сохранения независимости политических убеждений.

Авторитетность и нетерпимость представляют собой такие определенные чувства, которые легко понимаются и усваиваются толпой и так же легко применяются ею на практике, как только они будут ей навязаны. Массы уважают только силу, и доброта их мало трогает, так как они смотрят на нее как на одну из форм слабости. Симпатии толпы всегда были на стороне тиранов, подчиняющих ее себе, а не на стороне добрых властителей, и самые высокие статуи толпа всегда воздвигает первым, а не последним.

Если толпа охотно топчет ногами повергнутого деспота, то это происходит лишь оттого, что, потеряв свою силу, деспот этот уже попадает в категорию слабых, которых презирают, потому что их не боятся. Тип героя, дорогого сердцу толпы, всегда будет напоминать Цезаря, шлем которого прельщает толпу, власть внушает ей уважение, а меч заставляет бояться.

Шлем – блестящий и украшенный, по сути корона, производил впечатление на толпу как сияние над головой или вокруг нее, как «нимб», «харизма», свидетельство богоизбранности. Под «властью», вероятно, имеются в виду ее символы, отличные от шлема и меча. Лебон, по сути, говорит о единстве религиозного, политического и военного лидерства в империи, которое выражено во многих имперских девизах. В России – это формула графа С.С. Уварова «Православие, самодержавие, народность».

Всегда готовая восстать против слабой власти, толпа раболепно преклоняется перед сильной властью. Если сила власти имеет перемежающийся характер, то толпа, повинующаяся всегда своим крайним чувствам, переходит попеременно от анархии к рабству и от рабства к анархии.

Верить в преобладание революционных инстинктов в толпе – это значит не знать ее психологии. Нас вводит тут в заблуждение только стремительность этих инстинктов. Взрывы возмущения и стремления к разрешению всегда эфемерны в толпе. Толпа слишком управляется бессознательным и поэтому слишком подчиняется влиянию вековой наследственности, чтобы не быть на самом деле чрезвычайно консервативной. Предоставленная самой себе, толпа скоро утомляется своими собственными беспорядками и инстинктивно стремится к рабству. Самые гордые и самые непримиримые из якобинцев именно-то и приветствовали наиболее энергическим образом Бонапарта, когда он уничтожал все права и дал тяжело почувствовать Франции свою железную руку.

Мы хорошо знаем это в нашей истории на примере старых большевиков, поддержавших укрепление единоличной власти И.В. Сталина. Им казалось, что это «закономерный» исторический процесс, что революция неизбежно требует организации, а последняя – усиления единоличной власти, поэтому, веря в правильность революции, они уверовали и в личную правоту Сталина. Известно, что те из старых большевиков, которые были обвинены по тяжелым политическим статьям, продолжали до конца жизни поддерживать курс партии, считая свою судьбу результатом единичной ошибки при в целом правильном проведении репрессий.

Трудно понять историю, и особенно историю народных революций, если не уяснить себе хорошенько глубоко консервативных инстинктов толпы. Толпа готова менять названия своих учреждений и иногда устраивает бурные революции для того, чтобы добиться такой перемены, но основы этих учреждений служат выражением наследственных потребностей расы, и поэтому толпа всегда к ним возвращается. Изменчивость толпы выражается только поверхностным образом; в сущности же в толпе действуют консервативные инстинкты, столь же несокрушимые, как и у всех первобытных людей. Она питает самое священное уважение к традициям и бессознательный ужас, очень глубокий, ко всякого рода новшествам, способным изменить реальные условия ее существования. Если бы демократия обладала таким же могуществом, как теперь, в ту эпоху, когда было изобретено машинное производство, пар и железные дороги, то реализация этих изобретений была бы невозможна, или же она осуществилась бы ценой повторных революций и побоищ. Большое счастье для прогресса цивилизации, что власть толпы начала нарождаться уже тогда, когда были выполнены великие открытия в промышленности и науке.

Такое сопротивление очень хорошо известно при возведении больших объектов как правило, строительство нового транспортного объекта вызывает сопротивление местных жителей, теряющих свои прежние доходы и испытывающих другие неудобства из-за стройки. Поэтому сейчас развитие транспорта обычно увязывают с «развитием территории». Благодаря этому у каждого прибавляется количество блага, которым он или она обладает. Поэтому инфраструктурные проекты получают демократическую поддержку.

5. Нравственность толпы

Если под словом «нравственность» понимать неизменное уважение известных социальных постановлений и постоянное подавление эгоистических побуждений, то, без сомнения, толпа слишком импульсивна и слишком изменчива, чтобы ее можно было назвать нравственной. Но если мы сюда же причислим и временное проявление известных качеств, например: самоотвержения, преданности, бескорыстия, самопожертвования, чувства справедливости, то должны будем признать, что толпа может выказать иногда очень высокую нравственность. Немногие психологи, изучавшие толпу, рассматривали ее лишь с точки зрения ее преступных действий и, наблюдая, как часто толпа совершает такие действия, они пришли к заключению, что нравственный уровень толпы очень низок. Это верно в большинстве случаев, но отчего? Просто оттого, что инстинкты разрушительной свирепости, составляющие остаток первобытных времен, дремлют в глубине души каждого из нас.

Поддаваться этим инстинктам опасно для изолированного индивида, но когда он находится в неответственной толпе, где, следовательно, обеспечена ему безнаказанность, он может свободно следовать велению своих инстинктов. Не будучи в состоянии в обыкновенное время удовлетворять эти свирепые инстинкты на наших ближних, мы ограничиваемся тем, что удовлетворяем их на животных. Общераспространенная страсть к охоте и свирепые действия толпы вытекают из одного и того же источника. Толпа, медленно избивающая какую-нибудь беззащитную жертву, обнаруживает, конечно, очень подлую свирепость, но для философа в этой свирепости существует много общего со свирепостью охотников, собирающихся дюжинами для одного только удовольствия присутствовать при том, как их собаки преследуют и разрывают несчастного оленя.

Но если толпа способна на убийство, поджоги и всякого рода преступления, то она способна также и на очень возвышенные проявления преданности, самопожертвования и бескорыстия, более возвышенные, чем даже те, на которые способен отдельный индивид. Действуя на индивида в толпе и вызывая у него чувство славы, чести, религии и патриотизма, легко можно заставить его пожертвовать даже своей жизнью. История богата примерами, подобными крестовым походам и волонтерам 93-го года. Только толпа способна к проявлению величайшего бескорыстия и величайшей преданности. Как много раз толпа героически умирала за какое-нибудь верование, слова или идеи, которые она сама едва понимала! Толпа, устраивающая стачки, делает это не столько для того, чтобы добиться увеличения своего скудного заработка, которым она удовлетворяется, сколько для того, чтобы повиноваться приказанию. Личный интерес очень редко бывает могущественным двигателем в толпе, тогда как у отдельного индивида он занимает первое место. Никак не интерес, конечно, руководил толпой во многих войнах, всего чаще недоступных ее понятиям, но она шла на смерть и так же легко принимала ее, как легко дают себя убивать ласточки, загипнотизированные зеркалом охотника.

Случается очень часто, что даже совершенные негодяи, находясь в толпе, проникаются временно самыми строгими принципами морали. Тэн говорит, что сентябрьские убийцы приносили в комитеты все деньги и драгоценности, которые они находили на своих жертвах, хотя им легко было утаить все это. Завывающая многочисленная толпа оборванцев, завладевшая Тюильрийским дворцом во время революции 1848 года, не захватила ничего из великолепных вещей, ослепивших ее, хотя каждая из этих вещей могла обеспечить ей пропитание на несколько дней.

Такое нравственное влияние толпы на отдельных индивидов хотя и не составляет постоянного правила, но все-таки встречается довольно часто; оно наблюдается даже в случаях менее серьезных, чем те, о которых я только что упомянул. Я уже говорил, что в театре толпа требует от героев пьесы преувеличенных добродетелей, и самое простое наблюдение указывает, что собрание, даже состоящее из элементов низшего разряда, обыкновенно обнаруживает большую щепетильность в этом отношении. Профессиональный вивер, зубоскал, оборванец и сутенер зачастую возмущаются, если в пьесе есть рискованные сцены и не совсем приличные разговоры, которые, однако, в сравнении с их всегдашними разговорами должны бы показаться очень невинными.

Этот эффект довольно часто наблюдается и сейчас – нравственности в фильмах и телепередачах или защиты семейных ценностей обычно требуют люди, в своей обычной жизни не показывающие особой нравственности. Как правило, они приводят два аргумента: 1) общественная нравственность важнее частной, так как затрагивает большее число людей и определяет порядок и благополучие в государстве, привычный ход событий и в целом честность и открытость отношений между людьми; 2) нравственность нужно передать детям, как и всё самое ценное, и если их не научить этому, они перестанут заботиться о нас, родителях, поэтому телевидение, искусство и школа должны прививать подрастающему поколению нравственность. Этим они оправдывают то, что требуют нравственности для других, ставя для самих себя низкую планку.

Вивер (франц.) – любитель «красиво жить» или «пожить для себя», эгоистичный любитель наслаждений.

Итак, если толпа часто подпадает под влияние низших инстинктов, то все же иногда она в состоянии явить примеры очень высокой нравственности. Если считать нравственными качествами бескорыстие, покорность и абсолютную преданность химерическому или реальному идеалу, то надо признать, что толпа очень часто обладает этими качествами в такой степени, в какой они редко встречаются даже у самого мудрого из философов. Эти качества толпа прилагает к делу бессознательно, но что за беда! Не будем слишком сетовать о том, что толпа главным образом управляется бессознательными инстинктами и совсем не рассуждает.

Если бы она рассуждала иногда и справлялась бы со своими непосредственными интересами, то, быть может, никакая цивилизация не развилась бы на поверхности нашей планеты и человечество не имело бы истории.

Глава III

Идеи, рассуждения и воображение толпы

1. Идеи толпы

Изучая в первой части этой книги («Психология народов») роль идей в эволюции народов, мы указали, что всякая цивилизация вытекает из небольшого количества основных идей, очень редко обновляемых. Мы представили, как эти идеи утверждаются в душе толпы, с какой трудностью они проникают в нее и какое приобретают могущество после того, как утвердились в ней. Мы видели, как часто великие исторические перевороты вытекают из изменения основных идей толпы.

Я уже достаточно говорил об этом предмете и потому не буду к нему возвращаться теперь; скажу только несколько слов об идеях, доступных толпе, и о том, в какой форме они усваиваются толпой.

Эти идеи можно разделить на два разряда. К первому мы причисляем временные и скоропреходящие идеи, зародившиеся под влиянием минуты; преклонение перед каким-нибудь индивидом или доктриной, например; ко второму – все основные идеи, которым среда, наследственность, общественное мнение дают очень большую устойчивость, таковы прежние религиозные верования и нынешние социальные и демократические идеи.

Основные идеи можно представить себе в виде массы вод какой-нибудь реки, медленно развивающей свое течение, тогда как преходящие идеи – это маленькие волны, постоянно изменяющиеся и возмущающие поверхность большой массы вод; эти волны не имеют действительного значения, но более заметны для глаз, нежели движение самой реки.

В настоящее время великие основные идеи, которыми жили наши предки, стали расшатываться; они потеряли всякую прочность, и вследствие этого глубоко поколебались также и все учреждения, опирающиеся на эти идеи.

Мы наблюдаем ежедневно образование мелких преходящих идей, о которых я только что говорил, но весьма немногие из этих идей развиваются далее и могут приобрести выдающееся влияние.

Каковы бы ни были идеи, внушенные толпе, они могут сделаться преобладающими не иначе, как при условии быть облеченными в самую категорическую и простую форму.

В таком случае эти идеи представляются в виде образов, и только в такой форме они доступны толпе. Такие идеи, образы не соединяются между собой никакой логической связью аналогии или последовательности и могут заменять одна другую совершенно так, как в волшебном фонаре одно стекло заменяется другим рукой фокусника, вынимающего их из ящика, где они были сложены вместе. Вот почему в толпе удерживаются рядом идеи самого противоречивого характера. Сообразно случайностям минуты, толпа подпадает под влияние одной из разнообразных идей, имеющихся у нее в запасе, и поэтому может совершать самые противоположные действия; отсутствие же критической способности мешает ей заметить эти противоречия.

Волшебный фонарь – проектор, позволявший показывать на стене слайды. Обычно они представляли собой стеклышки с нанесенными на них рисунками. Фокусник – Лебон употребляет это слово в более общем значении шоумена, демонстратора зрелища, который что-то делает на глазах у изумленной публики.

Такое явление, однако, не составляет специального свойства толпы; его можно заметить у многих изолированных индивидов, и не только у первобытного человека, но и у всех тех, которые какой-нибудь стороной своего ума приближаются к нему, например, у последователей какого-нибудь резко выраженного религиозного верования. Я наблюдал это явление у ученых индусов, воспитанных в наших европейских университетах и имеющих дипломы. На <слой> незыблемых основных религиозных или наследственных специальных идей у них положен был слой западных идей, нисколько не изменивший прежних основ и не имеющий с ними никакой родственной связи. Под влиянием случайностей минуты, те или другие из этих идей выступали на поверхность, вызывая соответствующие поступки и речи, и один и тот же индивид мог на этом основании представить самые резкие противоречия. Впрочем, все эти противоречия больше кажущиеся, нежели действительные, потому что лишь одни только наследственные идеи обладают такой силой в изолированном индивиде, что могут руководить всеми его поступками. Только тогда, когда вследствие скрещивания человек очутился под влиянием различных наследственных импульсов, его поступки на самом деле становятся противоречивыми. Было бы лишне настаивать здесь на этих явлениях, хотя их психологическое значение и очень важно; но я думаю, что нужно по крайней мере десять лет наблюдений и путешествий для того, чтобы их понять как следует.

В социологии это явление, противоречие между начальными установками, воспитанными с детства, и приобретенными в ходе обучения или социализации установками, может описываться по-разному, например, как конфликт «ментальности» и «социальных правил», или как конфликт «представления себя» и «представления других для себя», или как конфликт «умственных привычек» и «конвенционального поведения», в зависимости от социологической школы.

Идеи, доступные толпе лишь в самой простой форме, для того, чтобы сделаться популярными, часто должны претерпеть глубокие изменения. В области философских и научных, более возвышенных, идей в особенности можно заметить глубину изменений, которые необходимы для того, чтобы эти идеи могли постепенно спуститься до уровня понятий толпы. Изменения эти находятся в зависимости от категории и расы, к которым принадлежит толпа, но всегда имеют упрощающий и понижающий характер. Вот почему, с социальной точки зрения, не существует в действительности идейной иерархии, т. е. более или менее возвышенных идей. Уже одного факта проникновения идеи в толпу и выражения ее в действиях бывает достаточно, чтобы лишить ее всего того, что способствовало ее возвышенности и величию, как бы она ни была истинна и велика при своем начале.

С социальной точки зрения иерархическая ценность идеи, впрочем, не имеет значения, а принимать во внимание надо только ее последствия. Средневековые мистические идеи, демократические идеи прошлого века, современные социальные идеи нельзя назвать очень возвышенными.

Только что Лебон говорил, что в толпе возвышенных идей не может быть в принципе. Для него проникшие в толпу идеи недостаточно благородны, иначе говоря, не имеют в виду духовного преображения человека, а лишь его простую причастность тайне, как в мистике, участие в политической жизни, как при демократии, или в распределении благ, как в социальном государстве.

С философской точки зрения нельзя не считать их довольно прискорбными заблуждениями, а между тем их роль была и будет очень велика, и они долго будут считаться самыми существенными факторами в поведении государств.

Но даже когда идея претерпела изменения, сделавшие ее доступной толпе, она все-таки действует лишь в том случае, если посредством известных процессов, о которых будет речь в другом месте, она проникла в область бессознательного и стала чувством, а на это требуется всегда довольно продолжительное время.

Не следует думать, что идея производит впечатление, даже на культурные умы, лишь в том случае, если доказана ее справедливость. Легко убедиться в этом, наблюдая, как мало действуют даже самые непреложные доказательства на большинство людей. Очевидность, если она очень бросается в глаза, может быть замечена каким-нибудь образованным индивидом в толпе, но новообращенный, находясь под властью бессознательного, все-таки очень быстро вернется к своим первоначальным воззрениям. Если вы увидитесь с ним через несколько дней, то он вам снова представит все свои прежние аргументы и в тех же самых выражениях, так как находится под влиянием прежних идей, сделавшихся чувствами; эти-то последние служат глубокими двигателями наших речей и поступков. В толпе происходит то же самое.

Когда посредством известных процессов идея проникает наконец в душу толпы, она получает непреодолимую власть над нею и порождает ряд последствий, которые приходится переносить. Философские идеи, приведшие к французской революции, потребовали целое столетие для того, чтобы укрепиться в душе толпы. Известно уже, какую непреодолимую силу они приобрели после того, как укрепились. Стремление целого народа к приобретению социального равенства, к реализации абстрактных прав и вольностей расшатало все троны и глубоко потрясло западный мир. В течение целых двадцати лет народы устремлялись друг на друга, и Европа пережила такие гекатомбы, которые могли бы испугать Чингисхана и Тамерлана. Никогда еще миру не приходилось наблюдать в такой степени результаты владычества какой-нибудь идеи.

Гекатомба – массовое жертвоприношение, изначально (в античности) ста быков как самое дорогое из возможных материальных.

Нужно очень долгое время для того, чтобы идеи укрепились в душе толпы, но не менее времени надо и для того, чтобы они исчезли из нее. Поэтому-то толпа в отношении идей всегда отставала на несколько поколений от ученых и философов. Все государственные люди знают в настоящее время, как много ошибочного заключается в основных идеях, о которых я только что говорил, но так как влияние этих идей еще очень сильно, то государственные деятели вынуждены управлять согласно принципам, в истинность которых они сами уже не верят более.

2. Рассуждения толпы

Нельзя утверждать абсолютным образом, что толпа не рассуждает и не подчиняется рассуждениям. Но аргументы, употребляемые ею, и те, которые на нее действуют, принадлежат с точки зрения логики к такому разряду, что разве только на основании аналогии их можно назвать рассуждениями.

Рассуждения толпы, несмотря на свое невысокое достоинство, также основываются на ассоциациях, как и рассуждения более возвышенного рода, но они связаны между собой лишь кажущейся аналогией и последовательностью.

В них замечается точно такая же связь, как и в идеях эскимоса, знающего по опыту, что лед прозрачен и тает во рту, и выводящего отсюда заключение, что и стекло, как прозрачное тело, должно также таять во рту; или же в идеях дикаря, полагающего, что если он съест сердце мужественного врага, то тем самым усвоит себе его храбрость; или в идеях рабочего, подвергавшегося эксплуатации со стороны своего хозяина и выводящего отсюда заключение, что все хозяйства должны быть эксплуататорами.

Кант назвал бы все эти примеры «недостатком рассудка», иначе говоря, неспособностью правильно перейти от частного случая к общему правилу. Хотя в случае эскимоса мы можем просто сказать об отсутствии знаний о таком предмете как стекло, а в случае дикаря мы имеем дело также с «симпатической магией», представлением о том, что отдельные части вещи сохраняют ее свойства как целого и значит, могут влиять на события так, как влияла она.

Ассоциация разнородных вещей, имеющих лишь кажущееся отношение друг к другу, и немедленное обобщение частных случаев – вот характеристичные черты рассуждений толпы. Подобного рода аргументация всегда выставляется теми, кто умеет управлять толпой, и это единственная, которая может влиять на нее. Сцепление логических рассуждений совершенно непонятно толпе, вот почему нам и дозволяется говорить, что толпа не рассуждает или рассуждает ложно и не подчиняется влиянию рассуждений. Не раз приходится удивляться, как плохи в чтении речи, имевшие огромное влияние на толпу, слушавшую их.

Не следует, однако, забывать, что эти речи предназначались именно для того, чтобы увлечь толпу, а не для того, чтобы их читали философы. Оратор, находящийся в тесном общении с толпой, умеет вызвать образы, увлекающие ее.

Если он успеет в этом, то цель его будет достигнута, и двадцать томов речей, всегда придуманных потом, зачастую не стоят нескольких удачных фраз, произнесенных в должную минуту и подействовавших на умы тех, кого нужно было убедить.

Пример такого воздействия – это, конечно, любой лозунг. Каждый из них не просто декларирует какую-то программу, но создает некий образ того, как всё должно быть. Скажем, в СССР слова «Слава труду» не просто льстили трудящимся, но формировали образ мира, где труд является главной ценностью, а значит, благодаря ему благополучие оказывается горизонтом стремлений. И другой советский лозунг, искаженная цитата из Ленина «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи» никем не мог расцениваться как точная характеристика КПСС, но принимался рекламно, как свидетельство того, что мы стоим за все хорошее, и что партийное управление согласно с нашей внутренней совестью и убеждениями.

Считаем лишним прибавлять здесь, что эта неспособность толпы правильно рассуждать мешает ей критически относиться к чему-либо, т. е. отличать истину от заблуждений и имеет определенное суждение о чем бы то ни было.

Суждения толпы всегда навязаны ей и никогда не бывают результатом всестороннего обсуждения. Но как много есть людей, которые не возвышаются в данном случае над уровнем толпы! Легкость, с которой распространяются иногда известные мнения, именно и зависит от того, что большинство людей не в состоянии составить себе частное мнение, основывающееся на собственных рассуждениях.

3. Воображение толпы

Как у всех существ, не способных к рассуждению, воспроизводительная способность воображения толпы очень развита, очень деятельна и очень восприимчива к впечатлениям. Вызванные в уме толпы каким-нибудь лицом образы, представление о каком-нибудь событии или случае по своей живости почти равняются реальным образам. Толпа до некоторой степени напоминает спящего, рассудок которого временно бездействует и в уме которого возникают образы чрезвычайно живые, но эти образы скоро рассеялись бы, если бы их можно было подчинить размышлению.

Под «рассуждением» Лебон понимает здесь умение давать оценку разным явлениям и выстраивать уже оцененные явления в некоторую систему, что невозможно в толпе, где отдельные люди редко могут договориться об относительной или абсолютной ценности тех или иных вещей, но постоянно спорят об этом и не соглашаются. Поэтому, по мнению Лебона, воображение толпы всегда сильнее размышлений, которые просто никогда не доводятся до конца.

Для толпы, не способной ни к размышлению, ни к рассуждению, не существует поэтому ничего невероятного, а ведь невероятное-то всегда и поражает всего сильнее.

Вот почему толпа поражается больше всего чудесной и легендарной стороной событий. Подвергая анализу какую-нибудь цивилизацию, мы видим, что в действительности настоящей ее опорой является чудесное и легендарное.

В истории кажущееся всегда играло более важную роль, нежели действительное, и нереальное всегда преобладает в ней над реальным.

Толпа, способная мыслить только образами, восприимчива только к образам. Только образы могут увлечь ее или породить в ней ужас и сделаться двигателями ее поступков.

Театральные представления, где образы представляются толпе в самой явственной форме, всегда имеют на нее огромное влияние. Хлеб и зрелища некогда составляли для римской черни идеал счастья, и она больше ничего не требовала. Века прошли, но этот идеал мало изменился. Ничто так не действует на воображение толпы всех категорий, как театральные представления. Вся зрительная зала испытывает одни и те же эмоции, и если они не превращаются немедленно в действия, то это потому что даже самый бессознательный из зрителей не может не знать в данном случае, что он – жертва иллюзии и что он смеялся и плакал над воображаемыми, а не истинными приключениями. Иногда, впрочем, внушенные образами чувства бывают так сильны, что стремятся, подобно обыкновенным внушениям, выразиться в действиях. Много раз уже цитировалась история одного народного театра, где всегда игрались на сцене лишь одни только мрачные драмы. Актер, изображавший изменника, подвергался постоянной опасности при выходе из театра, и его должны были охранять, так как зрители, возмущенные его воображаемыми преступлениями, готовы были растерзать его. Я полагаю, что это может служить одним из самых замечательных указаний умственного состояния толпы и того в особенности, как легко она поддается внушению. Нереальное действует на нее почти так же, как и реальное, и она имеет явную склонность не отличать их друг от друга.

Вероятно, такая реакция на актера еще обязана распространенным в тогдашней публике толкам об актерах как о полукриминальных лицах, не имеющих собственного достоинства, продажных, безнравственных в быту, склонных к разврату и насилию. Эта репутация и накладывалась на впечатления от роли.

Могущество победителей и сила государств именно-то и основываются на народном воображении. Толпу увлекают за собой, действуя главным образом на се воображение.

Все великие исторические события – буддизм, христианство, исламизм, реформа и революция и угрожающее в наши дни нашествие социализма – являются непосредственным или отдаленным последствием сильных впечатлений, произведенных на воображение толпы. Таким образом, все государственные люди всех веков и стран, включая сюда и абсолютных деспотов, всегда смотрели на народное воображение, как на основу своего могущества, и никогда не решались действовать наперекор ему. «Представившись католиком, – сказал Наполеон в Государственном совете, – я мог окончить Вандейскую войну; представившись мусульманином, я укрепился в Египте, а представившись ультрамонтаном, я привлек на свою сторону итальянских патеров. Если бы мне нужно было управлять еврейским народом, то я восстановил бы храм Соломона». Никогда еще со времен Александра и Цезаря ни один человек не умел лучше Наполеона действовать на воображение толпы. Он постоянно думал только о том, как бы поразить ее воображение; он заботился об этом во всех своих победах, речах, во всех своих действиях и даже на одре смерти.

Эти слова Наполеона сохранены журналистами, точность их передачи сомнительна, но они вполне соответствуют его репутации как правителя нового типа, создающего собственные ритуалы и способы представления власти. Так, он короновался не в Риме, но в Париже, вызвав сюда римского папу, что было немыслимо раньше, он короновался как император Французской империи, которая вроде бы была устроена как Римская, но не являлась ее правопреемником, в отличие от Австрийской империи. Так Наполеон создал своеобразный религиозно-монархический новодел, не соответствующий никаким реальным традициям власти прошлого.

Как действуют на воображение толпы – это мы скоро увидим. Теперь же ограничимся только тем замечанием, что влиять на толпу нельзя, действуя на ее ум и рассудок, т. е. путем доказательств. Антонию, например, удалось возбудить народ против убийц Цезаря никак не посредством искусной риторики, а посредством чтения его завещания и указания на его труп.

Лебон не совсем точен: Марк Антоний выступал не перед народом, а перед Сенатом, большинство членов которого если не сочувствовали убийцам Цезаря, то во всяком случае не осуждали этого преступления, так как не любили императора при жизни за сосредоточение власти в своих руках, а значит, подрыв полномочий Сената. Марк Антоний приводил рациональные аргументы: если Цезарь был тираном, значит, надо отменить все его распоряжения, а труп выбросить в Тибр – но первое подорвет легитимность Сената, а второе возбудит ненависть народа, где многие любили императора. Так что «чтение завещания» и «указание на труп» – это просто предупреждение сенаторам, что будет, если они не осудят убийц.

Образы, поражающие воображение толпы, всегда бывают простыми и ясными, не сопровождающимися никакими толкованиями, и только иногда к ним присоединяются какие-нибудь чудесные или таинственные факты: великая победа, великое чудо, крупное преступление, великая надежда. Толпе надо всегда представлять вещи в цельных образах, не указывая на их происхождение. Мелкие преступления и несчастные случаи вовсе не поражают воображения толпы, как бы они ни были многочисленны; наоборот, какой-нибудь крупный несчастный случай или преступление глубоко действуют на толпу, хотя бы последствия их были далеко не так пагубны, как последствия многочисленных, но мелких несчастных случаев и преступлений.

Эпидемия инфлюэнцы, унесшая несколько лет тому назад в Париже около 5000 жертв, очень мало подействовала на народное воображение. Эта настоящая гекатомба не выразилась какими-нибудь явственными образами, и на нее указывали лишь еженедельные статистические отчеты.

Но какой-нибудь другой крупный несчастный случай, например, падение Эйфелевой башни, причем если погибло бы не 5000, а всего 500 человек, но зато единовременно и в общественном месте, непременно подействовал бы гораздо сильнее на воображение толпы. Предполагаемая гибель одного трансатлантического парохода на том основании, что о нем долго не получалось известий, сильно поразила воображение толпы, между тем как официальная статистика указывает, что в одном только 1894 году погибло 850 парусных судов и 203 паровых. Эта гибель судов, гораздо более важная, если смотреть на нее с точки зрения потери человеческих жизней и товаров, нежели гибель трансатлантического парохода, не произвела ровно никакого впечатления на толпу. Из этого следует, что не факты сами по себе поражают народное воображение, а то, каким образом они распределяются и представляются толпе. Необходимо, чтобы, сгущаясь, если мне будет позволено так выразиться, эти факты представили бы такой поразительный образ, что он мог бы овладеть всецело умом толпы и наполнить всю область ее понятий. Кто владеет искусством производить впечатление на воображение толпы, тот и обладает искусством ею управлять.

Мы знаем этот эффект катастроф по реакции на гибель «Титаника», хотя на других кораблях в этом же году погибло больше людей, чем на нем, или репортажам об авиакатастрофах: хотя в автомобильных катастрофах за год погибает в сотни раз больше людей, чем в авиационных, крушение самолета воспринимается как трагедия, резко отвращающая многих от самой идеи полета.

Глава IV

Религиозные формы, в которые облекаются все убеждения толпы

Мы уже говорили о том, что толпа не рассуждает, что она принимает или отбрасывает идеи целиком, не переносит ни споров, ни противоречий, что внушения всецело овладевают ее мыслительными способностями и немедленно стремятся перейти в действие. Мы указывали, что толпа под влиянием соответствующего внушения готова принести себя в жертву ради внушенного ей идеала и что ей свойственны только сильные и крайние чувства, причем симпатия у нее быстро превращается в обожание, а антипатия, едва народившись, тотчас же превращается в ненависть.

Эти общие указания дозволяют нам предугадывать убеждения толпы.

Исследуя ближе убеждения толпы как во время эпох веры, так и во время великих политических переворотов, например, переворотов предшествовавшего века, можно видеть, что всегда эти убеждения принимают специальную форму, которую я не могу лучше определить, как назвав ее религиозным чувством. Это чувство характеризуется очень просто: обожание предполагаемого верховного существа, боязнь приписываемой ему магической силы, слепое подчинение его велениям, невозможность оспаривать его догматы, желание распространять их, стремление смотреть как на врагов на всех тех, кто не признает их, – вот главные черты этого чувства. Относится ли это чувство к невидимому Богу, к каменному или деревянному идолу, или к герою, к политической идее, – с того самого момента, как в нем обнаруживаются вышеуказанные черты, оно уже имеет религиозную сущность. Сверхъестественное и чудесное встречаются в нем в одинаковой степени. Толпа бессознательно награждает таинственной силой политическую формулу или победоносного вождя, возбуждающего в данный момент ее фанатизм.

Позднейшее религиоведение скорректировало это обобщение Лебона. Так, Рудольф Отто в книге «Священное» (1917) показал: религиозное чувство не является просто сочетанием страха, обожания и слепой преданности, но имеет свои необходимые этапы, такие как «чувство тварности», «ужас перед великой тайной» и «восхищение (фасцинация)», что лишь отчасти и в искаженном виде присутствует в фанатизме.

Религиозность обусловливается не одним только обожанием какого-нибудь божества; она выражается и тогда, когда все средства ума, подчинение воли, пылкость фанатизма всецело отдаются на службу какому-нибудь делу или существу, которое становится целью и руководителем помыслов и действий толпы.

Нетерпимость и фанатизм составляют необходимую принадлежность каждого религиозного чувства и неизбежны у тех, кто думает, что обладает секретом земного или вечного блаженства. Эти черты встречаются в каждой группе людей, восстающих во имя какого-нибудь убеждения. Якобинцы времен террора были так же глубоко религиозны, как и католики времен инквизиции, и их свирепая пылкость вытекала из одного и того же источника.

Все убеждения толпы имеют такие черты слепого подчинения, свирепой нетерпимости, потребности в самой неистовой пропаганде, которые присущи религиозному чувству; вот почему мы и вправе сказать, что верования толпы всегда имеют религиозную форму. Герой, которому поклоняется толпа, поистине для нее Бог. Наполеон был им в течение пятнадцати лет, и никогда еще ни одно божество не имело таких преданных поклонников и ни одно из них не посылало с такой легкостью людей на смерть. Языческие и христианские боги никогда не пользовались такой абсолютной властью над покоренными ими душами. Основатели религиозных или политических верований только потому могли достигнуть цели, что умели внушить толпе чувство фанатизма, заставляющее человека находить счастье в обожании и подчинении и с готовностью жертвовать своей жизнью для своего идола. Так было во все времена.

Конечно, фанатизм вокруг Наполеона Лебон преувеличивает: большая часть Великой армии была настроена довольно прагматично, иначе она одерживала бы еще более убедительные победы, тогда как Наполеону помогала удача и «гибридное» ведение войны, включая торговые войны, шпионаж, поддержки низовых движений, распространение слухов, производство фальшивых денег и многое другое, что вряд ли можно отождествить с фанатической готовностью к смерти. Но нашему философу важно объяснить механизмы появления массовых войн, в которых основной силой становятся не наемные профессиональные подразделения, как в XVII–XVIII веках, а массы добровольцев, взявшихся за оружие и благодаря преимуществам современной техники, такой как легкое вооружение, способных быстро продвигаться и захватывать целые страны.

В своей прекрасной книге о Римской Галлии Фюстель де Куланж указывает, что Римская империя держалась не силой, а чувством религиозного восхищения, которое она внушала. «Это был бы беспримерный случай в истории, – говорит он не без основания, – когда режим, ненавидимый народом, держался целых пять веков… Нельзя было бы объяснить себе, как тридцать легионов империи могли принуждать к послушанию стомиллионный народ. Если же эти миллионы людей повиновались, то потому лишь, что император, олицетворявший в их глазах римское величие, пользовался обожанием с общего согласия, подобно божеству. В самой маленькой деревушке империи императору воздвигались алтари. В душе народа, от одного края империи до другого, народилась новая религия, в которой божествами были императоры. За несколько лет до христианской эры вся Галлия, составляющая шестьдесят городов, воздвигла сообща храм Августу близ Лиона… Священники, выбранные собранием галльских городов, были первыми лицами в стране… Нельзя приписывать все это чувству страха и раболепству. Целые народы раболепны быть не могут или, во всяком случае, не могут раболепствовать в течение трех веков. Императора обожали не царедворцы, а Рим, и не только Рим, а вся Галлия, Испания, Греция и Азия».

Нюма-Дени Фюстель де Куланж (1830–1889) – французский историк, автор книги «Древний город», где он впервые обосновал идею, что власть Рима обязана не столько военному могуществу и хорошей организации армии, сколько умению римлян кнутом и пряником разрушать институты завоеванных народов, тем самым делая невозможным организованное сопротивление. Так, местная аристократия становилась римской и потому не заботилась о своем народе, финансовая независимость утрачивалась, локальные сопротивления подавлялись.

В настоящее время великим завоевателям душ не строят больше алтарей, но зато им воздвигают статуи, и культ, оказываемый им теперь, не отличается заметным образом от того, который им оказывали в прежние времена. Философия истории становится нам понятной лишь тогда, когда мы вполне усвоим себе основные пункты психологии толпы, указывающие, что для толпы надо быть богом или ничем.

Философия истории – понятие, сформулированное Вольтером и Иоганном Готфридом Гердером и ставшее нормативным в XIX веке для интеллектуального осмысления всей мировой истории, раскрытия тех закономерностей развития, которые не выводятся из простого сопоставления фактов. Так, в примере Лебона для простого историка древнее почтение к властителям и современное к ним отношение не похожи, тогда как для философии истории в обоих случаях реализуется один и тот же процесс отношений лидера и толпы.

Не следует думать, что эти предрассудки прошлых веков окончательно изгнаны рассудком. В своей вечной борьбе против разума чувство никогда не бывало побежденным. Толпа не хочет более слышать слов «божество» и «религия», во имя которых она так долго порабощалась, но никогда еще она не обладала таким множеством фетишей, как в последние сто лет, и никогда не воздвигала столько алтарей и памятников своим старым божествам. Изучавшие народное движение последних лет, известное под именем буланжизма, должны были убедиться, с какой легкостью возрождаются религиозные инстинкты толпы. Не было ни одной деревенской гостиницы, в которой не имелось бы изображения героя. Ему приписывалась сила уничтожить все бедствия и восстановить справедливость; тысячи людей готовы были отдать за него свою жизнь. Какое бы место он мог занять в истории, если бы его характер оказался на высоте этой легенды!

Незачем повторять здесь, что толпа нуждается в религии, так как все верования, политические, божественные и социальные, усваиваются ею лишь в том случае, если они облечены в религиозную форму, не допускающую оспариваний. Если бы было возможно заставить толпу усвоить атеизм, то он выразился бы в такой же пылкой нетерпимости, как и всякое религиозное чувство, и в своих внешних формах скоро превратился бы в настоящий культ. Эволюция маленькой секты позитивистов любопытным образом подтверждает это положение. С нею случилось то же, что с тем нигилистом, историю которого нам рассказывает глубокий писатель Достоевский. Озаренный в один прекрасный день светом разума, этот нигилист разбил изображения божества и святых, украшавшие алтарь его часовни, потушил восковые свечи и, не теряя ни минуты, заменил уничтоженные изображения творениями философов-атеистов, таких как Бюхнер и Молешотт, и снова благоговейно зажег свечи. Предмет его религиозных верований изменился, но можно ли сказать в самом деле, что изменилось также и его религиозное чувство?

Лебон пересказывает эпизод из «Бесов» Достоевского (ч. 2, гл. 6, 2):

«В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович) один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира. Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой человек, недавно из Петербурга, всегда молчаливый и угрюмый, важный с виду, хотя в то же время маленький, толстый и краснощекий. Он не вынес выговора и вдруг бросился на командира с каким-то неожиданным взвизгом, удивившим всю роту, как-то дико наклонив голову; ударил и изо всей силы укусил его в плечо; насилу могли оттащить. Сомнения не было, что сошел с ума, по крайней мере обнаружилось, что в последнее время он замечен был в самых невозможных странностях. Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на подставках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешота и Бюхнера, и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки».

Людвиг Бюхнер (1824–1899) – немецкий врач и философ, автор радикально-материалистической книги «Сила и материя» (1855), где он выводил все человеческие идеи из факта неуничтожимости материи. Якоб Молешотт (1822–1893) – нидерландско-итальянский физиолог и философ, материалистически понимавший все духовные процессы в человеке, в частности, объяснявший работу мозга спецификой обмена веществ.

Некоторые исторические события, и притом наиболее важные, только тогда становятся понятными, – еще раз повторяю это, – когда мы вполне уясним себе ту религиозную форму, в которую всегда в конце концов облекаются все убеждения толпы. Существуют социальные явления, которые надо изучать скорее с точки зрения психолога, нежели натуралиста. Наш великий историк Тэн изучал революцию только как натуралист, вот почему генезис событий часто ускользал от него. Он прекрасно наблюдал факты, но, не зная психологии толпы, не всегда добирался до их источников. Факты испугали его своим кровожадным, анархистским и свирепым характером; он видел в героях этой великой эпопеи только стаю диких эпилептиков, повинующихся без всяких преград своим инстинктам; однако все насилия революции, убийства, потребность в пропаганде, объявление войны всем королям, легко объясняются, если смотреть на них просто как на возникновение нового религиозного верования в душе толпы. Реформа, Варфоломеевская ночь, религиозные войны, инквизиция, террор – все это явления тожественные, совершенные толпой, воодушевленной религиозными чувствами, которые необходимым образом требуют истребления огнем и мечом всего того, что противится упрочению нового верования. Методы инквизиции – это методы всех искренно убежденных людей, и эти люди не были бы таковыми, если бы употребляли другие методы.

Ипполит Тэн действительно сравнивал свой метод с естественнонаучным и поэтому объяснял такие исторические события, как массовые убийства или казни, массовым психозом, когда некоторое количество психически неустойчивых людей объединяется и в силу этого начинает совершать безрассудные и жестокие поступки.

Перевороты, аналогичные тем, которые я только что приводил, не были бы возможны, если бы душа толпы не вызывала их. Ни один из самых абсолютных деспотов не мог бы их вызвать. Когда историки рассказывают нам, что Варфоломеевская ночь была делом короля, то они лишь указывают этим, что психология толпы им так же незнакома, как и психология королей. Подобного рода манифестации порождаются только душою толпы; самый абсолютный из монархов, самый деспотичный может только или ускорить их появление, или же замедлить их. Не короли создали Варфоломеевскую ночь, религиозные войны, и не Робеспьер, Дантон или Сен-Жюст создали террор. Во всех этих событиях действовала душа толпы, а не могущество королей.

Второй отдел

Мнения и верования толпы

Глава I

Отдаленные факторы мнений и верований толпы

Изучив духовное устройство толпы, ее способы мыслить, чувствовать и рассуждать, мы переходим теперь к исследованию того, как возникают и устанавливаются ее мнения и верования.

Факторы, определяющие характер мнений и верований толпы, бывают двоякого рода: факторы непосредственные и факторы отдаленные.

Отдаленные факторы – это те, которые делают толпу доступной к восприятию известных убеждений и совершенно не способной проникнуться некоторыми другими взглядами. Эти факторы подготавливают почву, на которой впоследствии внезапно развиваются какие-нибудь новые идеи, поражающие своей силой и результатами. Впрочем, внезапность появления этих идей только кажущаяся. Действительно, некоторые идеи зачастую возникают в толпе и приводятся в исполнение с быстротой молнии, но это так лишь с первого взгляда, так как на самом деле этот взрыв всегда является результатом долгой предшествующей работы.

Непосредственные факторы, влияющие на толпу, действуют уже на подготовленную отдаленными факторами почву и без этого не вызвали бы никаких результатов; они порождают в толпе активную уверенность, т. е. облекают в известную форму идею и развивают ее со всеми ее последствиями. Благодаря этим непосредственным факторам, в толпе возникают решения, увлекающие ее; благодаря им разражается бунт, устраивается стачка или же громадное большинство вдруг возносит какого-нибудь человека к власти или низвергает какое-нибудь правительство.

Во всех великих событиях истории мы можем наблюдать последовательное действие этих двойных факторов.

Возьмем один из самых разительных примеров – французскую революцию. Отдаленными факторами этого события были творения философов, вымогательства аристократии, успехи научной мысли. Подготовленная таким образом душа толпы легко уже была увлечена непосредственными факторами, как то: речами ораторов и сопротивлением двора по поводу самых незначительных реформ.

То, что Лебон именует непосредственными факторами, мы сейчас обычно называем «триггерами» (спусковыми крючками) процессов, незаметными событиями, приводящими к большим общественным сдвигам – известно, что мятежи или войны нередко начинаются из-за сравнительно незначительного повода, как и законы, имеющие значение для жизни всей страны, принимаются порой в связи с частным прецедентом. Тогда как отдаленные факторы мы бы назвали социальными причинами, имея в виду, что в обществе постепенно накапливается запрос на изменения, который потом уже быстро и во многом неконтролируемо реализуется.

К числу отдаленных факторов принадлежат такие общие факторы, которые встречаются в глубине всех верований и мнений толпы: это раса, традиции, время, учреждения и воспитание. Постараемся теперь изучить роль всех этих разнообразных факторов.

1. Раса

Этот фактор, раса, должен стоять в первом ряду, так как своим значением он превосходит все другие. Ранее мы указали на его влияние и потому не будем больше возвращаться к этому вопросу. В предшествующем труде мы говорили о том, что такое историческая раса и какую она получает силу благодаря закону наследственности, после того, как сформировались окончательно ее черты; тогда ее верования, учреждения и искусства, одним словом, все элементы ее цивилизации являются уже не чем иным, как только внешним выражением ее души. Влияние расы таково, что ни один из этих элементов не может перейти от одного народа к другому, не претерпев самых глубоких изменений. Среда, обстоятельства и события служат лишь выражением социальных внушений минуты. Все это может иметь значительное влияние, но оно всегда бывает кратковременным, если только идет вразрез с внушенными идеями расы, т. е. целого ряда предков.

Нам еще представится случай не раз вернуться к этому влиянию расы и указать, как оно велико и как оно преобладает даже в специальных чертах души толпы. Этим объясняется, например, тот факт, что толпа разных стран имеет большие различия в своих верованиях и поступках и что на нее нельзя влиять одинаковым образом.

2. Традиции

В традициях выражаются идеи, потребности и чувства прошлого расы; в них заключается синтез расы, всей своей тяжестью давящий на нас.

Так как эта высказанная мною мысль еще нова, – историю же трудно понять без нее, – я посвятил ей в своем предшествующем труде («Психология народов») четыре главы. Читатель увидит из этих глав, что, несмотря на обманчивую внешность, ни язык, ни религия, ни искусства, одним словом, ни один из элементов цивилизации, не переходит в неприкосновенном виде от одного народа к другому.

Биологические науки претерпели большие изменения с тех пор, как эмбриология показала, какое громадное влияние имеет прошлое на эволюцию живых существ. Такое же изменение произойдет и в исторической науке, когда идея о влиянии прошлого получит большее распространение. До сих пор еще она недостаточно распространилась и многие государственные люди проникнуты еще идеями теоретиков прошлого века, думавших, что общество может порвать со своим прошлым и может быть переделано во всех направлениях, если будет руководствоваться светом разума.

Народ – это организм, созданный прошлым, и как всякий организм, он может быть изменен не иначе, как посредством долгих наследственных накоплений.

Лебон говорит об идее классического эволюционизма – «накоплении мутаций», как условии скачкообразного перехода от одного вида к другому. Не следует смешивать это с появившейся только в середине ХХ века «теорией накопления мутаций» как объяснением старения клеток.

Люди руководствуются традициями особенно тогда, когда они находятся в толпе, причем меняются легко только одни названия, внешние формы.

Жалеть об этом нечего. Без традиций не может быть ни национальной души, ни цивилизации. Поэтому-то одним из главных занятий человека с тех пор, как он существует, было создание сети традиций и разрушение ее после того, как благодетельное действие традиций иссякало. Без традиций не может быть цивилизации; без разрушения традиций не может быть никакого прогресса. Трудность заключается в том, чтобы отыскать равновесие между постоянством и изменчивостью, и эта трудность очень велика.

Если какой-нибудь народ допустит прочно укрепиться привычкам в течение нескольких поколений, он уже более не может измениться и, как Китай, становится не способным к совершенствованию. Насильственные революции тут ничего не могут сделать, так как обломки разорванной цепи либо снова спаиваются вместе, и прошлое опять, без всяких изменений, приобретает свою власть, либо эти обломки остаются рассеянными, и тогда за анархией вскоре следует упадок.

Китай упоминался как образец неизменных тысячелетних институтов, в принципе не способных к реформам, в литературе эпохи Просвещения. Такой взгляд имеет мало отношения к реальной истории Поднебесной, но он превратился в речевой штамп, сохранявший свою власть до образования современной КНР. Впрочем, Лебон писал свою книгу до таких событий как Ихэтуаньское (Боксерское) восстание и его подавление, которые явно бы поставили под сомнение культурную неподвижность Китая.

Таким образом, идеал каждого народа состоит в сохранении учреждений прошлого и в постепенном и нечувствительном их изменении мало-помалу. Но этот идеал очень трудно достижим. Древние римляне и современные англичане – единственные, реализовавшие этот идеал.

Именно толпа и является самой стойкой хранительницей традиционных идей и всего упорнее противится их изменениям, – особенно те категории толпы, которые именуются кастами. Я указывал уже на этот консервативный дух толпы и говорил, что самые бурные возмущения ведут лишь к перемене слов. Имея в виду разрушенные церкви в конце прошлого столетия, казни и изгнания священников и общее преследование, которым подвергался весь католический культ, можно было думать, конечно, что старые религиозные идеи потеряли окончательно свою власть. А между тем прошло лишь несколько лет после этого, и отмененный культ был восстановлен вследствие общих требований. Вытесненные на время традиции снова вернули свое царство.

В докладе бывшего члена конвента Фуркруа, цитированном Тэном, говорится об этом отношении вполне определенно: «Повсеместное празднование воскресного дня и посещение церквей указывает, что масса французов желает возвращения к прежним обычаям, и теперь не время противиться этой национальной склонности… Огромная масса людей нуждается в религии, культе и священниках. Ошибка нескольких современных философов, в которую я и был вовлечен, заключалась именно в том, что они полагали, будто образование, если оно достаточно распространится в народе, может уничтожить религиозные предрассудки. Эти предрассудки служат источником утешения для огромного числа несчастных… Надо, следовательно, оставить народной массе ее священников, ее алтари и культ».

Антуан Франсуа де Фуркруа (1755–1809) – французский ученый, первооткрыватель холестерина, реформатор высшего образования, фактический создатель системы политехнического и высшего педагогического образования, министр («генеральный директор») образования в первом правительстве Наполеона.

Можно вспомнить, что советская власть не раз пыталась ввести революционный календарь, заменив религиозно обоснованную семидневную неделю на скользящий график рабочих и выходных дней, но в конце концов, пришлось вернуться к старому календарю.

Ни один пример не показывает лучше этого, какую власть имеют традиции над душой толпы. Не в храмах надо искать самых опасных идолов, и не во дворцах обитают наиболее деспотические из тиранов. И те, и другие могут быть разрушены в одну минуту. Но истинные, невидимые властелины, царящие в нашей душе, ускользают от всякой попытки к возмущению и уступают лишь медленному действию веков.

3. Время

В социальных, как и в биологических, проблемах одним из самых энергичных факторов служит время. Время является единственным истинным творцом и единственным великим разрушителем. Время воздвигло горы из песчинок и возвысило до степени человеческого достоинства безвестную клетку геологических эпох. Достаточно вмешательства веков для того, чтобы какое-нибудь явление подверглось полному изменению. Справедливо говорят, что муравей мог бы сгладить Монблан, если б только ему было дано на это время. Если бы какое-нибудь существо получило магическую власть изменять течение времени по желанию, то эта власть была бы равносильна могуществу, которое приписывается верующими только Богу.

Энергичный – это слово Лебон употребляет не в смысле «активный», а в смысле «вовлеченный во множество действий», от начального значения греческого слова «энергия» – деятельность, постоянное производство дел.

Мы ограничимся здесь рассмотрением влияния времени на генезис мнений толпы. В этом отношении действие его очень велико, и ему подчиняются такие великие силы как расы, которые не могли бы образоваться без него. Время способствует возникновению, развитию и уничтожению верований; время дает им силу и могущество, и время же лишает их и того, и другого. Время подготавливает мнения и верования толпы или, по крайней мере, почву, на которой они могут развиваться. Вот почему некоторые идеи могут быть осуществимы только в известные эпохи, так как они развиваются и возникают вовсе не внезапно и не случайно, и корни каждой из них можно найти в очень отдаленном прошлом. Если наступает расцвет этих идей, значит время подготовило его. И генезис этих идей становится понятен лишь если мы обратимся к прошлому. Идеи – это дочери прошлого и матери будущего и всегда – рабыни времени!

Таким образом, нашим истинным властелином является время, и нам надо только предоставить ему действовать, чтобы видеть перемену во всем. В настоящий момент нас тревожат грозные притязания толпы и те разрушения и перевороты, которые они, по-видимому, готовят нам. Но время позаботится о том, чтобы восстановить равновесие.

«Никакой режим не возник в один день, – говорит Лависс. – Политические и социальные организации создаются веками. Феодализм существовал в бесформенном и хаотическом виде в течение многих веков, пока не подчинился известным правилам. Абсолютная монархия существовала также многие века, пока не найден был правильный правительственный режим, – и во все эти переходные периоды всегда были большие смуты».

Эрнест Лависс (1842–1922) – французский историк, глава школы позитивистской историографии, автор стандартных школьных учебников.

4. Политические и социальные учреждения

Еще довольно распространена та идея, что учреждения могут служить к исправлению недостатков общества, что прогресс народов является последствием усовершенствования учреждений и правительств и социальные перемены можно производить с помощью декретов. Французская революция имела своей исходной точкой именно эту идею, и современные социальные теории в ней находят точку опоры.

Продолжительный опыт все-таки не в состоянии был серьезно поколебать эту опасную химеру, и напрасно историки и философы пробовали доказать ее неосновательность.

Им, однако, нетрудно было бы доказать, что все учреждения представляют собой продукт идей, чувств и нравов, и что эти идеи, чувства и нравы нельзя так легко переделать посредством одного только изменения кодексов. Народ не сам выбирает для себя учреждения, точно так же, как и не сам выбирает для себя цвет глаз и волос. Учреждения и правительства – это продукт расы, и не они создают эпоху, а эпоха их создает. Народы управляются не так, как того требует их характер. Нужны целые века для образования какого-нибудь политического режима, и точно так же нужны века для его изменения. Учреждения сами по себе не могут быть ни хороши, ни дурны, и те, которые хороши для какого-нибудь народа в данную минуту, могут быть совершенно непригодны для него в другое время. Поэтому-то не во власти народа изменять эти учреждения на самом деле; он может только посредством насильственных революций менять название учреждений, но сущность их не изменится. Названия, впрочем, не имеют значения – это не более как ярлыки, и историк, проникающий в самую суть вещей, не станет обращать на них особенного внимания. Так, например, самая демократическая страна на свете, Англия, управляется монархическим режимом, между тем в испано-американских республиках, несмотря на существующие там республиканские учреждения, господствует самый тяжелый деспотизм. Судьбы народов определяются их характером, а никак не правительствами. В предшествующей своей работе я старался доказать это яркими примерами.

Это признается даже в Соединенных Штатах самыми передовыми из республиканцев. Американский журнал «Forum» высказал по этому поводу следующее категорическое мнение, которое я заимствую из «Review of Reviews» за декабрь 1894 года: «Даже самые ярые враги аристократии не должны забывать, что Англия – самая демократическая страна на свете, где наиболее уважаются права личности и где личность пользуется наибольшей свободой».

Таким образом, тщательное сочинение конституции представляется совсем ненужным и бесполезным упражнением в риторике, так как время и нужда сами позаботятся о том, чтобы выработать подходящую форму конституции, если мы предоставим действовать этим двум факторам.

Именно так поступали англосаксы, как это мы узнаём от великого английского историка Маколея, слова которого, сказанные по этому поводу, следовало бы выучить наизусть всем политикам латинских стран, доказав, как много добра сделали законы, казавшиеся с точки зрения чистого разума собранием нелепостей и противоречий. Маколей сравнивает разные конституции, погибшие во время волнений латинских народов Европы и Америки, с конституцией Англии и говорит, что эта последняя изменялась медленно, частями, под влиянием непосредственной нужды, но никогда не на основании спекулятивных рассуждений. «Не заботиться о симметрии, – говорит Маколей, – но больше всего думать о пользе; не отменять аномалий только на том основании, что это аномалии; не вводить новое, пока не ощущается чувство неловкости, причем нововведения допускаются лишь постольку, поскольку они нужны для устранения этого чувства; не переходить за пределы того частного случая, которому надо помочь, – вот правила, которыми обыкновенно руководствовались наши 250 парламентов со времен Иоанна до эпохи Виктории».

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский политик, поэт и историк, автор пятитомной «Истории Англии», написанной с позиции вигов – либеральной партии в Британии.

Надо изучить отдельно законы и учреждения каждого народа, чтобы составить себе ясное понятие о том, до какой степени они служат выражением потребностей расы и уже поэтому не могут быть изменены насильственным образом. Можно, например, рассуждать с философской точки зрения о преимуществах и невыгодах централизации, но если мы вспомним, что Великая революция, стремившаяся низвергнуть все учреждения прошлого, все-таки вынуждена была не только уважать эту централизацию, но даже еще увеличила ее, то поневоле должны будем признать, что это учреждение – продукт настоятельной необходимости и что оно составляет одно из условий существования народа; поэтому-то нам и приходится пожалеть об ограниченности некоторых политических деятелей, требующих ее уничтожения. Если бы случайно им удалось достигнуть своей цели, это послужило бы немедленно сигналом к ужасной гражданской войне, которая опять-таки привела бы к новой централизации, еще более тяжелой, нежели прежняя.

Если мы проведем параллель между нынешними глубокими религиозными и политическими разногласиями, разделяющими различные партии во Франции и составляющими главным образом расовый вопрос, и сепаратистскими тенденциями, обнаружившимися в эпоху революции и снова заявившими о себе к концу Франко-прусской войны, то увидим, что различные расы, существующие во Франции, далеко не слились между собой.

Энергичная централизация и учреждение искусственных департаментов, которые должны были произвести слияние прежних провинций, без сомнения, были самым полезным делом революции.

Но если бы можно было произвести децентрализацию, о которой так много толкуют теперь непредусмотрительные люди, то она очень скоро привела бы к самым кровавым раздорам. Не признавать этого – значит игнорировать всю историю нашей страны.

Из всего вышесказанного мы должны вывести то заключение, что нельзя действовать посредством учреждений на душу толпы. Если мы видим, что некоторые страны, например Соединенные Штаты, достигли высокой степени процветания, имея демократические учреждения, в других же, например, испано-американских республиках, господствует самая печальная анархия, несмотря на такие же точно учреждения, то все же тут учреждения нисколько не виноваты ни в величии одних, ни в упадке других. Народы управляются свойствами своего характера, и такие учреждения, которые не соответствуют самым точным образом характеру расы, представляют собой не что иное, как заимствованные одежды, временное переодевание. Кровавые войны и бурные революции не раз возникали и будут возникать с целью ввести учреждения, которым приписывается, как реликвиям святых, сверхъестественная сила создавать счастье людей. В некотором смысле, конечно, можно было бы сказать, что учреждения действуют на душу толпы, потому что они порождают подобные восстания, но на самом деле тут действуют вовсе не учреждения, так как будут ли они побеждены или восторжествуют, они все-таки сами по себе не обладают никакими качествами. На толпу действуют только иллюзии и особенно слова, химерические и сильные, и мы укажем в скором времени, как велико их изумительное влияние на толпу.

Реликвии – в узком смысле мощи (останки), в широком – любые вещи, которыми пользовались святые. Речь идет о массовых мероприятиях, где реликвии выставлялись и выставляются для всеобщего поклонения, для того, чтобы пример святого показал с непосредственной ощутимостью, как можно избежать бед и спастись. Рассказы об исцелениях, происходивших на этих мероприятиях, продолжают быть неотъемлемой их частью, поскольку на них останки и искусственные объекты оказываются частью переживания совершающегося спасения как вещей, так и индивидов.

5. Образование и воспитание

В первом ряду идей, имеющих преобладающее значение в какую-нибудь эпоху и обладающих силой, несмотря на свой часто иллюзорный характер и свою немногочисленность, мы должны поставить в настоящее время следующую: образование в состоянии значительно изменить людей и непременно должно улучшить их и даже создать между ними равенство. Путем повторения это уверение сделалось одним из самых непоколебимых догматов демократии, и в настоящее время так же трудно касаться его, как некогда было трудно касаться догматов церкви.

Но относительно этого пункта, как и относительно многих других, демократические идеи оказались в полном разногласии с данными психологии и опыта. Многие знаменитые философы, в том числе Герберт Спенсер, без труда доказали, что образование не делает человека ни более нравственным, ни более счастливым и не изменяет ни его инстинктов, ни его наследственных страстей, а иногда даже, если только оно дурно направлено, причиняет более вреда, нежели пользы. Статистики подтвердили этот взгляд, показав нам, что преступность увеличивается вместе с обобщением образования или, по крайней мере, с обобщением известного рода образования. В недавнем своем труде Адольф Гилльо указывает, что в настоящее время на 1000 необразованных преступников приходится 3000 образованных, и в промежуток 50 лет количество преступников возросло с 227 на 100 000 жителей до 552 и, следовательно, увеличилась на 143 %.

Адольф Гийо (Гилльо – устаревшая транскрипция) (1836–1906) – французский политик и юрист либерального толка, реформатор уголовного права и пенитенциарной системы. Имеется в виду его труд «Страдающий Париж: тюрьмы Парижа и их обитатели» (1889).

Без сомнения, никто не станет отрицать, что правильно направленное образование может дать очень полезные практические результаты, если не в смысле повышения нравственности, то, во всяком случае, в смысле развития профессиональных способностей. К сожалению, латинские народы, особенно в течение последних 25 лет, основали свои образовательные системы на совершенно ложных принципах, и, несмотря на слова самых знаменитых людей, таких как Брюль, Фюстель де Куланж, Тэн и др., они продолжают настаивать на своих печальных заблуждениях. Я указал уже в одной из своих прежних работ, как наша современная воспитательная система превращает во врагов общества тех, кто получил это воспитание, и как она подготавливает последователей самых худших видов социализма.

Главная опасность этой воспитательной системы, вполне справедливо именуемой латинской системой, заключается в том, что она опирается на то основное психологическое заблуждение, будто заучиванием наизусть учебников развивается ум. Исходя из такого убеждения, заставляют учить как можно больше, и от начальной школы до получения ученой степени молодой человек только и делает, что заучивает книги, причем ни его способность к рассуждению, ни его инициатива нисколько не упражняются. Все учение заключается для него в том, чтобы отвечать наизусть и слушаться. «Учить уроки, – пишет один из бывших министров народного просвещения, Жюль Симон, – знать наизусть грамматику или конспект, хорошенько повторять и подражать – вот забавная воспитательная система, где всякое усилие является лишь актом веры в непогрешимость учителя и ведет лишь к тому, чтобы нас умалить и сделать беспомощными».

Лебон предпринимает критику классического образования, довольно частую тогда во Франции: философы этой страны обвиняли гуманитариев в отдаленности от жизни и готовности прислуживать любой власти, обосновывать тиранию историческими прецедентами, а самих себя считали независимыми и критическими интеллектуалами. Классическое образование, по их мнению, формирует навыки подчинения, выполнения грамматических правил, а не критического мышления. Сходная критика звучала тогда и в русской литературе и публицистике, вот характерное стихотворение Ф. Сологуба «Восьмидесятники» (1892):

Среди шатания в умах и общей смуты,

Чтобы внимание подростков поотвлечь

И наложить на пагубные мысли путы,

Понадобилась нам классическая речь.

Грамматики народов мертвых изучая,

Недаром тратили вечерние часы

И детство резвое, и юность удалая

В прилежном изученьи стройной их красы.

Хирели груди их, согнутые над книгой,

Слабели зоркие, пытливые глаза,

Слабели мускулы, как будто под веригой,

И гнулся хрупкий стан, как тонкая лоза.

И вышли скромные, смиренные людишки.

Конечно, уж они не будут бунтовать:

Им только бы читать печатные коврижки

Да вкусный пирожок казенный смаковать.

Нужно заметить, что сейчас этот конфликт исчерпан, обычно все ведущие французские интеллектуалы – люди с классическим образованием, способные читать Платона по-гречески и приобретшие благодаря этому образованию хорошие риторические и аргументативные навыки и умение отстаивать гражданские свободы и права.

Если бы такое воспитание было только бесполезно, то можно было бы ограничиться сожалением о несчастных детях, которым предпочитают преподавать генеалогию сыновей Клотария, или историю борьбы Невстрии и Австрозии, или зоологические классификации, вместо того, чтобы обучить их в первоначальной школе чему-нибудь полезному. Но такая система воспитания представляет собой гораздо более серьезную опасность: она внушает тому, кто ее получил, отвращение к условиям своего общественного положения, так что крестьянин уже не желает более оставаться крестьянином, и самый последний из буржуа не видит для своего сына другой карьеры, кроме той, которую представляют должности, оплачиваемые государством. Вместо того, чтобы подготавливать людей для жизни, школа готовит их только к занятию общественных должностей, где можно достигнуть успеха, не проявляя ни малейшей инициативы и не действуя самостоятельно. Внизу лестницы такая воспитательная система создает целые армии недовольных своей судьбой пролетариев, готовых к возмущению, вверху – легкомысленную буржуазию, скептическую и легковерную, питающую суеверное доверие к провиденциальной силе государства, против которого, однако, она постоянно фрондирует и всегда обвиняет правительство в своих собственных ошибках, хотя в то же время сама решительно не способна предпринять что бы то ни было без вмешательства власти.

Клотарий (Хлотарь) – имя нескольких раннесредневековых французских королей из династии Меровигов. Невстрия и Австрозия – вымышленные условные государства. Вся фраза пародийна, как если бы мы сказали «учить всех тверских и рязанских князей и их междоусобицы».

Государство, производящее всех этих дипломированных господ, может использовать из них лишь очень небольшое число, оставляя всех прочих без всякого дела, и таким образом оно питает одних, а в других создает себе врагов. Огромная масса дипломированных осаждает в настоящее время все официальные посты, и на каждую, даже самую скромную, официальную должность кандидаты считаются тысячами, между тем как какому-нибудь негоцианту, например, очень трудно найти агента, который мог бы быть его представителем в колониях. В одном только департаменте Сены насчитывается 20 000 учителей и учительниц без всяких занятий, которые, презирая ремесла и полевые работы, обращаются к государству за средствами к жизни. Так как число избранных ограничено, то неизбежно возрастает число недовольных, и эти последние готовы принять участие во всякого рода возмущениях, каковы бы ни были их цели и каковы бы ни были их вожди.

Лебон в несколько фельетонной и пренебрежительной форме описывает ситуацию, когда даже жизнь в столице без работы оказывается привлекательнее жизни в провинции, но с работой, несмотря на дороговизну и нервозность столичной жизни. Дело в том, что столица рассматривается как место, где при определенном риске и дерзости можно приобрести бесплатно блага, которые невозможно иметь в другом месте. Например, обзаведшись сетью знакомств, получить временную подработку от местных богатых людей, выгодно что-то продать и т. д. Иногда даже это бывают незаконные действия: если ты не вернешь долг в деревне, то на тебя найдут управу, а если в большом городе – заимодавец разве ославит тебя, но только если сумма значительна, будет призывать силу против тебя. Ясно, что безработные учителя могли зарабатывать репетиторством, литературной работой или в крайнем случае как курьеры, таких возможностей они бы не получили в малых городах. В СССР таких жителей больших городов называли «лимитчиками», по лимиту трудового найма: они приезжали на строительство крупных объектов, к примеру, заводов или метро, и оставались в городе после осуществления проекта. В современном мире сделать привлекательной жизнь в малых городах – одна из задач планирования, решение задачи достигается долгосрочными контрактами, развитием инновационных отраслей в разных регионах и распространением общих норм и стандартов жизни по всей стране.

Приобретение таких познаний, которые затем не могут быть приложены к делу, служит верным средством к тому, чтобы возбудить в человеке недовольство.

Это явление свойственно не только латинским странам; мы можем наблюдать то же самое в Китае – стране, также управляемой солидной иерархией мандаринов, где звание мандарина, так же как у нас, достигается путем конкурса, причем все испытание заключается в безошибочном цитировании наизусть толстых руководств. Армия ученых, не имеющих никаких занятий, считается в настоящее время в Китае истинным национальным бедствием. То же самое стало наблюдаться и в Индии после того, как англичане открыли там школы не для воспитания, как это делается в Англии, а для того только, чтобы обучать туземцев. Вследствие этого в Индии и образовался специальный класс ученых, бабу, которые, не получая занятий, становятся непримиримыми врагами английского владычества. У всех бабу – имеющих занятия или нет – первым результатом полученного ими образования было понижение уровня нравственности. Этот факт, о котором я много говорил в своей книге «Les Civilizations de L’Inde», констатируется всеми авторами, посещавшими Индию.

В России XIX века сходное явление было известно как «лишний человек», «лишние люди»: получившие образование люди, не встроившиеся в бюрократическую или предпринимательскую систему. Лебон говорит об этом типаже с позиций бюрократического планирования, не учитывая, что оппозиционные интеллектуалы облегчают жизнь государства в переходный период, вырабатывая идеи, способствующие гражданскому согласию на новом этапе, и потому очень полезны стране. Другое дело, что чрезмерно большое число незанятых интеллектуалов может создавать эффект толпы, а значит, побеждать могут неразумные советы.

Вернуться назад теперь, по-видимому, слишком поздно. Только опыт, последний воспитатель народов, возьмет на себя указать нам наши ошибки, и только опыт в состоянии будет убедить нас в необходимости заменить наши скверные руководства, наши жалкие конкурсы профессиональным воспитанием, которое вернет нашу молодежь к полю, мастерским и колониальным предприятиям, избегаемым ею всеми средствами в настоящее время.

Конкурсы – на занятие должности. Некоторые выпускники из года в год пытались пройти конкурс на какую-то должность, думая, что хоть на этот раз им повезет.

Это профессиональное воспитание, которого так добиваются теперь все просвещенные умы, существовало у нас некогда, и народы, властвующие теперь над миром своей волей, инициативой и духом предприимчивости, сумели сохранить его. Великий мыслитель Тэн ясно доказал в своем замечательном труде, что прежнее воспитание у нас было почти такое же, какое существует в настоящее время в Англии и Америке, и, проведя замечательную параллель между латинской и англосаксонской воспитательной системой, он явственно указал последствия обоих методов.

Английская система воспитания включала в себя занятия спортом, дисциплину, физическую и моральную, скромную жизнь в общежитиях, которая, как считалось, не позволяет передать детям вредные привычки их родителей, и этим была привлекательна. Конечно, у Тэна и Лебона взгляд на образовательную систему несколько ностальгический и идеализирующий британские колледжи. Далее Тэн поясняет, что речь идет о ремесленном обучении на заводах, последнее противопоставляется книжному заучиванию сведений.

Быть может, в крайнем случае и можно было бы примириться со всеми неудобствами нашего классического воспитания, хотя бы оно и создавало недовольных да выбитых из колеи, если бы поверхностное приобретение такого множества знаний, заучивание наизусть такого множества руководств в самом деле могло бы повысить умственный уровень. Увы, это не так! Рассудок, опыт, инициатива и характер – вот условия успеха в жизни; книги же этого не дают. Книги – это словари, очень полезные для наведения справок, но совершенно бесполезно хранить в своей голове целые длинные отрывки из них!

Насколько профессиональное образование может более классического содействовать развитию ума, Тэн объясняет следующим образом: «Идеи образуются только в своей естественной и нормальной среде. Развитию зародыша этих идей способствуют бесчисленные впечатления, которые юноша получает ежедневно в мастерской, на руднике, в суде, в классе, на верфи, в госпитале, при виде инструментов, материалов и операций, в присутствии клиентов, рабочих, труда, работы, хорошо или дурно сделанной, убыточной или прибыльной. Все эти мелкие частные восприятия глаз, уха, рук и даже обоняния, непроизвольно удержанные в памяти и тайно переработанные, организуются в уме человека, чтобы рано или поздно внушить ему ту или иную новую комбинацию, упрощение, экономию, улучшение или изобретение. Молодой француз лишен всех этих драгоценных восприятий, соприкосновения с элементами, легко усваиваемыми и необходимыми, и притом лишен в самом плодотворном возрасте. В течение семи или восьми лет он заперт в школе, вдали от непосредственного и личного опыта, который мог бы дать ему точное и глубокое понятие о вещах, людях и различных способах обращаться с ними.

Программа француза Тэна была близка программе английского движения «Искусства и ремесла», а также убеждениям таких деятелей как Генри Торо в США, Джон Рёскин в Англии или Лев Толстой в России, о необходимости овладения различными навыками физического труда и самообеспечения своими руками для правильного распоряжения своими же впечатлениями от окружающего мира.

По крайней мере девять из десяти потеряли свое время и труд в течение нескольких лет своей жизни, и притом в такие годы, которые могут считаться наиболее действенными, важными и даже решающими. Вычтите прежде всего половину или две трети из тех, которые являются на экзамены, т. е. отвергнутых; затем из числа принятых, получивших ученые степени, свидетельства, дипломы, отнимите также половину или две трети – я говорю о переутомленных. От них потребовали слишком многого, заставив их в такой-то день, сидя на стуле или перед какой-нибудь картиной, изображать из себя в течение двух часов в присутствии группы ученых живой запас всех человеческих познаний. Действительно, они были таким вместилищем в течение двух часов в этот день, но через месяц они уже не в состоянии были бы выдержать снова этот экзамен. Приобретенные ими познания, слишком многочисленные и слишком тяжеловесные, непрерывно исчезают из их ума, а новых они не приобретают. Умственная сила их поколебалась, плодоносные соки ее иссякли; перед нами человек уже готовый и часто совершенно конченный. Устроившись, женившись и покорившись необходимости вращаться в одном и том же кругу, он замыкается в узких пределах своей службы, которую выполняет корректным образом, но далее этого не идет…

Критика книжного классического образования часто звучала в те времена и в России, можно вспомнить такие литературные произведения как «Человек в футляре» А.П. Чехова или «Мелкий бес» Ф. Сологуба, где показывается, как изучение наук исключительно по книгам приводит к нравственному уродству учителей и учеников.

Знаменитый психолог указывает нам затем разницу, существующую между нашей системой и системой англосаксов. У этих последних нет такого множества специальных школ, как у нас; у них обучают не книги, а сами предметы. Инженер обучается там прямо в мастерской, а не в школе, и это дает возможность каждому приобрести познания, отвечающие его умственным способностям, остаться простым рабочим или сделаться мастером, если он не в состоянии идти дальше, или же стать инженером, если это дозволяют его способности. Такой метод, без сомнения, гораздо более демократичен и гораздо более полезен обществу, чем такой, который ставит всю карьеру 18-ти или 20-летнего человека в зависимость от испытания, продолжающегося всего лишь несколько часов.

…В госпитале, на рудниках, на фабрике, у архитектора, у адвоката ученик, поступающий в очень молодых годах, проходит весь курс учения и практики, почти так же, как у нас проходит его клерк в конторе или живописец в мастерской. Перед тем, до поступления в учение, он мог пройти уже какой-нибудь краткий общий курс, который служит основой, на которую наслаиваются новые знания.

Кроме того у него под рукой часто имеются какие-нибудь технические курсы, которые он может посещать в свободные часы, чтобы приводить в порядок вынесенные им из своего ежедневного опыта наблюдения. При таком режиме практические способности ученика увеличиваются и развиваются сами собой, как раз в такой степени, какая отвечает его природным дарованиям, и в направлении, нужном для – его будущей деятельности, для того специального дела, к которому он хочет приспособить себя. Таким образом, в Англии и Соединенных Штатах юноше очень скоро удается извлечь всю пользу из своих дарований. В 25 лет, если только в нем нет недостатка в содержательности и в уме, он уже может быть не только полезным исполнителем, но даже предпринимателем, не только машиной, но и двигателем. Во Франции, где взяла верх противоположная система, принимающая с каждым поколением все более и более китайский характер, общая сумма теряемых сил очень велика».

И великий философ приходит к следующему заключению относительно все возрастающего несоответствия между нашим латинским воспитанием и жизнью: «Во всех трех стадиях учения – в детском, отроческом и юношеском возрасте – теоретическая и школьная подготовка с помощью книг стала длиннее и обременительнее ввиду экзамена и получения степеней, и дипломов, и свидетельств. Это удлинение и отягощение школьных занятий вызывается применением противоестественного режима, выражающегося в откладывании практического учения, искусственных упражнений и механического набивания головы ненужными сведениями, переутомлением. При этом не принимаются во внимание последующие годы и обязанности, которые выпадают на долю взрослого человека, одним словом, ни реальный мир, куда должен вступить юноша, ни окружающее его общество, к которому он должен заранее приспособиться, ни житейские столкновения, к которым юноша должен быть заранее хорошо подготовлен, укреплен и вооружен (иначе он не в состоянии будет ни устоять, ни защищаться), не принимаются в расчет этой системой воспитания. Наши школы не дают своим ученикам такой подготовки, более важной, чем всякая другая, не снабжают его необходимой твердостью здравого смысла, воли и нервов. Наоборот, вместо того чтобы подготовить ученика для предстоящих ему условий жизни, школа лишает его необходимых для этого качеств. Отсюда вытекает то, что его вступление в жизнь, его первые шаги на поприще практической деятельности часто сопровождаются рядом неприятных поражений, вызывающих у него чувство огорчения и оскорбления, долго не исчезающее и порой искалечивающее его навсегда. Это тяжелое и опасное испытание; нравственное и умственное равновесие может пострадать от этого и рискует никогда вполне не восстановиться. Разочарование наступает слишком внезапно и бывает слишком полным; заблуждение было слишком велико, и слишком велики будут неприятности».

Это были приблизительно последние страницы, написанные Тэном. Они превосходно резюмируют результаты долгого опыта великого философа. Я думаю, что они совершенно непонятны, к сожалению, для профессоров нашего университета, не бывавших за границей. Воспитание – единственное средство, которым мы обладаем, чтобы несколько действовать на душу народа, и грустно думать, что во Франции почти нет никого, кто бы мог понять, что наше современное воспитание составляет опасный элемент быстрого упадка, и вместо того чтобы развивать нашу молодежь, оно извращает и унижает ее.

Полезно было бы сопоставить эти страницы Тэна с наблюдениями, произведенными над воспитательной системой в Америке Полем Бурже и собранными в его прекрасной книге «Outre-Mer». Признав также, что наша воспитательная система создает только ограниченных буржуа без инициативы и без воли или анархистов, – «два типа, одинаково опасных, – цивилизованного человека, бесплодно вращающегося среди бессильной пошлости, либо увлеченного безумием разрушения», – автор приводит сравнения, весьма заслуживающие внимания. Он сравнивает наши французские лицеи, эти фабрики дегенерации, и американские школы, превосходно подготавливающие человека для жизни. Тут можно ясно видеть, какая пропасть существует между действительно демократическими народами и такими, у которых демократические идеи существуют только в речах, а не в мыслях.

Поль Бурже (1852–1935) – писатель-реалист, католический деятель. Речь идет о его произведении «По ту сторону моря», представляющей собой дневник путешествия в Америку. Бурже считал, что образование по книгам формирует нигилистов, способных оспаривать любую идею просто из мести и дурного воспитания, тогда как участие в реальной политической и экономической жизни открывает незыблемость христианской любви к Богу и ближнему.

Мы нисколько не удалились от психологии толпы в предшествовавших строках. Чтобы понять идеи и верования, гнездящиеся в толпе в настоящую минуту и готовые завтра же проявиться в полном развитии, надо знать, как готовилась почва для этого. Образование, которое дается молодому поколению в какой-нибудь стране, позволяет нам предвидеть, какая участь ожидает эту страну. Воспитание, получаемое современным поколением, оправдывает самые мрачные предсказания в этом отношении. Образование и воспитание до некоторой степени могут улучшить или испортить душу толпы. Необходимо было указать, как действует на нее современная система и как масса равнодушных и нейтральных индивидов превратилась постепенно в громадную армию недовольных, готовых повиноваться всяким внушениям утопистов и риторов. В школах-то именно и подготавливается будущее падение латинских народов.

Глава II

Непосредственные факторы мнений толпы

В предшествующей главе мы изучили отдаленные и подготовительные факторы, развивающие в душе толпы особенную восприимчивость, благодаря которой в толпе возникают известные чувства и идеи. Теперь нам нужно рассмотреть факторы, действующие на толпу непосредственным образом. В следующей главе мы увидим, как надо обращаться с этими факторами, чтобы они оказали свое действие.

В первой части нашего труда мы изучили чувства, идеи и рассуждения толпы и можем отсюда вывести общее заключение о способах воздействия на душу толпы. Мы уже знаем, что поражает воображение толпы, какой силой и заразительностью обладают внушения, особенно те, которые представляются в форме образов; но так как происхождение внушений бывает весьма разнообразно, то и факторы, способные действовать на душу толпы, могут быть очень различны; поэтому-то и необходимо изучить их отдельно, и такое изучение не будет бесполезной работой.

Толпа несколько напоминает сфинкса из античной сказки: надо или научиться разрешать загадки, предлагаемые нам ее психологией, или же безропотно покориться тому, что толпа поглотит нас.

1. Образы, слова и формулы

Изучая воображение толпы, мы видели, что на него очень легко действовать, в особенности образами. Такие образы не всегда имеются в нашем распоряжении, но их можно вызывать посредством умелого применения слов и формул. Искусно обработанные формулы получают действительно ту магическую силу, которая им приписывалась некогда адептами магии. Они могут возбудить в душе толпы самые грозные бури, но умеют также и успокаивать их.

Можно было бы воздвигнуть пирамиду, гораздо более высокую, чем пирамида Хеопса, из костей лишь тех людей, которые пали жертвами могущества слов и формул.

Могущество слов находится в тесной связи с вызываемыми ими образами и совершенно не зависит от их реального смысла. Очень часто слова, имеющие самый неопределенный смысл, оказывают самое большое влияние на толпу.

Таковы, например, термины: демократия, социализм, равенство, свобода и т. д., до такой степени неопределенные, что даже в толстых томах не удается с точностью разъяснить их смысл. Между тем в них, несомненно, заключается магическая сила, как будто на самом деле в них скрыто разрешение всех проблем. Они образуют синтез всех бессознательных разнообразных стремлений и надежд на их реализацию.

Ни рассудок, ни убеждение не в состоянии бороться против известных слов и известных формул. Они произносятся перед толпой с благоговением, и тотчас же выражение лиц становится почтительным, и головы склоняются.

Многие смотрят на них как на силы природы или сверхъестественные силы. Они вызывают в душе грандиозные и смутные образы, и окружающая их неопределенность только увеличивает их таинственное могущество. Они являются таинственными божествами, скрытыми позади скинии, к которым верующие приближаются с благоговейной дрожью.

Образы, вызванные словами независимо от их смысла, меняются соответственно времени и народам, хотя сами формулы остаются неизменными. С некоторыми словами временно связаны всем известные образы, вызываемые ими.

Слово играет в таком случае роль звонка, вызывающего их появление.

Звонок – имеется в виду колокольчик, которым вызывали слуг, иначе говоря, метафора прямого приказа и прямой зависимости. Возможно, также отсылка к модному тогда спиритизму – медитации, каковая должна была приводить к общению с духами умерших. Признаком появления духа часто считалось, что лежащий на столе или подвешенный колокольчик начинает произвольно звенеть.

Не все слова и формулы обладают способностью вызывать образы. Бывает так, что слова, вызывавшие раньше образы, изнашиваются и уже более ничего не пробуждают в уме. Они становятся тогда пустыми звуками, единственная польза которых заключается в том, что они избавляют тех, кто их употребляет, от обязанности думать.

Имея маленький запас таких формул и общих мест, заученных нами в молодости, мы обладаем всем, что нужно, чтобы прожить жизнь, не утомляя себя размышлениями.

Слова, входящие в состав какого-нибудь известного определенного языка, с течением веков изменяются очень медленно, но беспрестанно меняются образы, которые они вызывают, и смысл, который им придается. Вот почему раньше я высказал уже мнение, что точный перевод выражений какого-нибудь языка, особенно если дело идет об исчезнувшем народе, – вещь совершенно невозможная. В самом деле, что мы делаем, например, подставляя французский термин вместо латинского, греческого или санскритского, или стараясь понять книгу, написанную на нашем родном языке два, три столетия тому назад? Мы просто-напросто заменяем образами и идеями, образовавшимися в нашем уме под влиянием современной жизни, те понятия и образы, совершенно не похожие на наши, которые зародились под влиянием древней жизни в душе рас, находившихся в совершенно других условиях существования. Когда люди революции копировали древних греков и римлян, разве они не придавали словам древних именно тот смысл, которого у них никогда не было? Какое сходство может, например, существовать между учреждениями древних греков и теми, которые в наше время носят аналогичные названия? Чем была в те времена республика, как не учреждением, аристократическим по существу, собранием маленьких деспотов, господствующих над толпой рабов, находящихся в самом абсолютном подчинении? Эти коммунальные аристократии, опирающиеся на рабство, не могли бы существовать и одной минуты без него.

Древнеримское понятие «республика» не подразумевает обязательно выборности должностей и равенства граждан, единственное требование к республике – устойчивость ее политической формы (строя), которая может быть совсем не демократической по нашим меркам, но при этом противостоит тирании, так как тиран должен чрезвычайными мерами удерживать строй и никогда не может обосновать своих прав на управление иначе, чем постоянным насилием. В республике участие граждан в ее жизни было полноправным, но это не означает, что они имели полноту привычных для нас прав.

А слово «свобода», разве оно могло означать то же самое, что означает теперь, в такую эпоху, когда даже не подозревалась возможность свободно мыслить и не было более великого и более редкого преступления, как рассуждения о богах, законах и обычаях государства? Слово «отечество», например, в душе какого-нибудь афинянина или спартанца было только культом Афин или Спарты, а вовсе не целой Греции, состоявшей из соперничающих между собой городов, ведших постоянную войну друг с другом.

Древнегреческое понятие свободы действительно подразумевало свободу участия в определенных учреждениях, например, право обращаться в суд или выступать в народном собрании, которого лишены люди при тирании, где нет толком ни судов, ни собраний. Но это была не свобода слова или свобода собраний, но функционирование учреждений, в чью работу можно свободно внести свой вклад.

Какой смысл имело это же самое слово «отечество» у древних галлов, разделенных на соперничающие племена, отличавшиеся своей расой, языком и религией, и легко побежденных Цезарем, так как он постоянно имел среди них союзников? Только Рим дал галлам отечество, доставив им политическое и религиозное единство. Даже не заглядывая так далеко, мы видим, что всего лишь два столетия назад слово «отечество» понималось совсем не так, как теперь, французскими аристократами вроде великого Конде, которые вступили в союз с иностранцами против своего монарха. И разве то же самое слово не имело другого смысла для эмигрантов, думавших, что они повинуются законам чести, сражаясь против Франции? Со своей точки зрения они, без сомнения, повиновались этим законам, ибо феодальный закон прикрепляет вассала к его властелину, а не к земле, и следовательно, где находится этот властелин, там и есть истинное отечество.

Лебон указывает, что до возникновения национального государства современного типа, отождествившего территорию, население и систему управления, вопрос о землевладении всегда был отделен от вопроса о подчинении военно-политической власти.

Очень многочисленны слова, смысл которых изменился подобным образом, и добраться до первоначального их смысла вовсе не легко. Справедливо говорят, что надо много прочесть, прежде чем в состоянии будешь сколько-нибудь уяснить себе, что означали для наших предков такие слова, как «король» и «королевская фамилия». Что же можно сказать относительно более сложных терминов?

В настоящее время этими вопросами занимается такая научная дисциплина, как история понятий. Оказывается, действительно, простые понятия, например, «власть» или «народ», постоянно меняли значение. Требуются целые тома исследований, чтобы узнать, как и почему это происходило.

Итак, значение слов бывает непостоянным, временным и меняется сообразно векам и народам. Если мы хотим действовать этими словами на толпу, то прежде всего должны знать, что они означают в данную минуту, а никак не то, что они некогда означали, или могут означать для индивидов, обладающих другой духовной организацией.

Таким образом, когда после разных политических переговоров и перемен религиозных верований в толпе возникает глубокая антипатия к образам, вызываемым известными словами, то первой обязанностью настоящего государственного человека должно быть изменение слов. При этом он, разумеется, не должен касаться сущности вещей, так как эти последние слишком тесно связаны с наследственной организацией народа, чтобы их можно было изменить.

Рассудительный Токвиль давно уже обращал внимание на то, что труды консульства и империи состояли главным образом в том, чтобы нарядить в новые слова большинство учреждений прошлого, т. е. заменить слова, вызывавшие неприятные образы в воображении толпы, другими, новизна которых мешала появлению этих образов. Так изменены были, например, названия налогов, хотя налоги и сборы остались по существу те же.

Алексис де Токвиль указал на то, что изменение налоговой системы при Наполеоне не было радикальным: тот, по сути, воссоздал систему косвенных налогов, которая была отменена Великой французской революцией как унижающая гражданина (политическое представительство было увязано с уплатой прямых налогов), но они теперь назывались «сборами», «акцизами» или как-то еще.

Самой главной обязанностью государственных людей должно быть, следовательно, переименование и поименование популярными или же нейтральными названиями тех вещей, которых толпа уже не выносит более под их прежними именами. Могущество слов так велико, что стоит только придумать изысканные названия для каких-нибудь самых отвратительных вещей, чтобы толпа тотчас же приняла их. Тэн справедливо замечает, что именно призывая свободу и братство, – слова очень популярные в те времена, – якобинцы могли «водворить деспотизм, достойный Дагомеи, суд, достойный инквизиции, и организовать человеческие гекатомбы, напоминающие гекатомбы древней Мексики». Искусство правителей, а также адвокатов, именно и заключается в том, чтобы уметь обращаться со словами.

Главная трудность этого искусства состоит в том, что в одном и том же обществе, но в разных социальных слоях, одни и те же слова весьма часто имеют совершенно различный смысл. Внешне в этих общественных слоях употребляют такие же точно слова, но эти слова никогда не имеют того же самого значения.

В предшествующих примерах мы указывали на время как на главный фактор изменения смысла слов. Если мы включим сюда и расу, то увидим, что в одну и ту же эпоху у народов одинаково цивилизованных, но различной расы, одни и те же слова выражают часто очень различные идеи.

Трудно понять все эти различия, не совершив многочисленных путешествий, поэтому-то я и не буду на них настаивать. Я ограничусь лишь указанием на то, что слова, наиболее употребляемые толпой, обладают различным смыслом у разных народов. К таковым принадлежат, например, «демократия» и «социализм», столь часто употребляемые в настоящее время. Эти слова в действительности вызывают совершенно противоположные образы в душе романских и англосаксонских народов. У латинян слово «демократия» означает главным образом исчезновение воли и инициативы индивида перед волей и инициативой общин, представляемых государством. На государство все более и более налагается обязанность руководить всем, централизовать, монополизировать и фабриковать все, к государству обращаются постоянно все партии без исключения – радикалы, социалисты или монархисты. У англосаксов в Америке то же самое слово «демократия» означает, наоборот, самое широкое развитие воли и индивида и насколько возможно большее устранение государства, которому ничем, даже делом народного просвещения, не дают управлять, за исключением полиции, армии и дипломатических сношений.

Лебон точно указывает на важность общинной организации у романских народов, где местное самоуправление является основанием для возникновения уже более масштабных партий и отстаивания интересов общин на более высоком уровне. Англосаксонская система подразумевает, что политик никогда не связан с местной общиной, но представляет общество и способствует его развитию.

Итак, то же самое слово, которое у одного народа обозначает устранение воли и индивидуальной инициативы и преобладание государства, у другого получает совсем иной смысл и означает чрезмерное развитие именно индивидуальной воли и инициативы и полное устранение государства.

Устранение государства – в настоящее время мы называем эту идеологию «либертарианством». Ее суть в том, что единственная функция государства – поддерживать порядок, тогда как развитие инфраструктуры лучше осуществляет частный капитал, чем государственный.

В первой книге этого труда («Психология народов») я особенно указывал на различие, которое существует между демократическим идеалом романских народов и англосаксов. Совершенно независимо от меня Поль Бурже на основании своих путешествий пришел в своей последней книге «Outre-Mer» к выводам, почти одинаковым с моими.

2. Иллюзии

Начиная с самой зари цивилизации, толпа постоянно подпадала под влияние иллюзий. Наибольшее число храмов, статуй и алтарей было воздвигнуто именно творцам иллюзий. Некогда властвовали религиозные иллюзии, теперь на сцену выступают философские и социальные, но эти грозные владычицы всегда находились во главе цивилизаций, последовательно развивавшихся на нашей планете. Во имя иллюзий сооружались храмы Халдеи и Египта, средневековые религиозные здания, и во имя этих же иллюзий совершился переворот в Европе сто лет тому назад.

Все наши художественные, политические или социальные понятия непременно носят на себе могущественный отпечаток иллюзий. Человек иногда повергает в прах эти иллюзии ценой ужасных переворотов, но он всегда бывает вынужден снова извлечь их из-под развалин.

Без этих иллюзий ему не удалось бы выйти из состояния примитивного варварства, и без них он скоро снова впал бы в то же состояние. Все это пустые тени, дщери наших мечтаний, но они вынудили народы создать все то, что составляет теперь славу искусства и величие нашей цивилизации.

«Если бы уничтожить в музеях и библиотеках и разбить о камни паперти все произведения и художественные памятники, вдохновленные религией, что же осталось бы от великой мечты человечества? Доставлять людям надежды и иллюзии, без которых они не могли бы существовать, – вот назначение богов, героев и поэтов. Наука старалась выполнить эту задачу в течение пятидесяти лет. Но в сердцах, жаждущих идеала, ее погубило то, что она не осмеливается обещать больше и не умеет достаточно лгать».

Философы последнего столетия с большим рвением старались уничтожить религиозные, политические и социальные иллюзии, которыми жили наши предки. Но уничтожая эти иллюзии, они в то же время опустошили источники надежды и смирения. И позади разбитых химер они наткнулись на слепые и скрытые силы природы, неумолимые, безжалостные к слабости и чуждые сострадания.

Несмотря на весь свой прогресс, философия до сих пор не дала еще толпе никаких идеалов, которые могли бы прельстить ее; но так как толпе нужны иллюзии во что бы то ни стало, то она инстинктивно, как бабочка, летящая на свет, направляется к тем, кто ей их доставляет. Главным фактором эволюции народов никогда не была истина, но всегда заблуждение. И если социализм так могуществен в настоящее время, то лишь потому что он представляет собой единственную уцелевшую иллюзию. Несмотря на все научные демонстрации, он продолжает все-таки расти, и социальная иллюзия царит в настоящее время над всеми обломками прошлого, и ей принадлежит будущее. Толпа никогда не стремилась к правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой.

Идея полезной социальной иллюзии была популярна в то время, одним из первых ее высказал поэт Пьер Жан Беранже:

Если к правде святой

Мир дороги найти не умеет –

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

(пер. В. Курочкина)

В настоящее время такая идея звучит цинично, и говорят поэтому скорее о «паттернах» социальных представлений, которые не являются истинными в строгом смысле, но которые обеспечивают благополучие людей и могут быть при этом описаны.

3. Опыт

Опыт является, наверное, единственным действительным средством для прочного укрепления какой-нибудь истины в душе толпы и разрушения иллюзий, сделавшихся чересчур опасными. Нужно, однако, чтобы опыт совершен был в широких размерах, и чтобы он повторился несколько раз. Опыт одного поколения обыкновенно не приносит пользы следующему, вот почему лишне пользоваться историческими фактами как примерами. Единственное значение таких демонстраций заключается лишь в том, что они показывают, до какой степени необходимо из века в век повторять опыт, чтобы он мог оказать какое-либо влияние и пошатнуть хотя бы одно-единственное заблуждение, если только оно прочно укоренилось в душе толпы.

Наш век, так же, как и предшествующий, будет, вероятно, приводиться историками будущего в пример как эра любопытных опытов. И действительно, ни в какие другие века их не производилось так много!

Самым гигантским из всех этих опытов была, без сомнения, Французская революция. Для обнаружения истины, заключающейся в том, что нельзя переделать во всех отношениях какое-нибудь общество лишь на основании указаний чистого разума, понадобилось погубить несколько миллионов человеческих жизней и волновать Европу в течение целых двадцати лет. Чтобы доказать на опыте, как дорого обходятся народам Цезари, которых они приветствуют радостными криками, понадобился целый ряд разорительных испытаний в течение целых пятидесяти лет, но, несмотря на всю их очевидность, они все еще, по-видимому, недостаточно убедительны. Между тем первый из этих опытов стоил три миллиона человеческих жизней и был причиной нашествия; второй же вызвал разложение и необходимость содержать постоянные армии. Третий опыт чуть-чуть не был сделан недавно и, вероятно, рано или поздно будет-таки сделан. Чтобы убедить целый народ в том, что огромная германская армия вовсе не представляет собой, как учили нас лет тридцать тому назад, только безвредную национальную гвардию, понадобилась ужасная война, стоившая нам очень дорого.

Мнение толпы составилось в данном случае путем грубых ассоциаций предметов, совершенно несходных между собой, механизм образования которых я изложил выше. Наша национальная гвардия тех времен состояла из миролюбивых лавочников без всякого следа дисциплины, и к ней нельзя было относиться серьезно; поэтому все, что носило аналогичное название, вызывало те же самые образы и вследствие этого считалось таким же безвредным учреждением; заблуждение толпы разделялось в то время, как это вообще часто бывает с какими-нибудь общими мнениями, также и ее вожаками. В своей речи, произнесенной 31 декабря 1867 г. в палате депутатов и воспроизведенной Е. Олливье в его книге, Тьер, часто следовавший за мнением толпы, но никогда его не опережавший, утверждал, что Пруссия помимо действующей армии, приблизительно равняющейся французской армии, не имеет ничего другого, кроме национальной гвардии, такой же, как и французская национальная гвардия, и, следовательно, не представляющей серьезного значения. Эти утверждения вышеназванного государственного человека оказались столь же верными, как и его предвидения незначительной будущности железных дорог.

Адольф Тьер (1797–1877) – историк и политик, первый президент Третьей Французской республики (1870–1871), пришедший к власти в результате революции, вызванной неудачами имперской Франции в войне с Пруссией. Лебон указывает на то, что как и многие государственные деятели, Тьер делал прогнозы, опровергавшиеся самим ходом событий, но этим не смущался, потому что народ не помнил этих ошибочных прогнозов. Гвардия кайзеровской Германии представляла собой хорошо экипированные кавалерийские и артиллерийские войска, натренированные и снабжаемые по последнему слову техники, тогда как гвардия во Франции – это были защитники Парижа, обычные, не слишком высокооплачиваемые наемники, обученные по старинке и не особо стремившиеся выполнять свои обязанности.

Чтобы признать, наконец, что протекционизм разоряет народы, которые вводят его у себя, понадобится также по крайней мере двадцатилетний бедственный опыт. Примеры эти можно увеличить до бесконечности.

4. Рассудок

Перечисляя факторы, способные производить впечатление на душу толпы, мы могли бы совершенно не упоминать о рассудке, если бы это не было нужно нам для того, чтобы указать на отрицательное значение его влияния.

Мы указали уже, что на толпу нельзя влиять рассуждениями, так как ей доступны только грубые ассоциации идей. Поэтому-то факторы, умеющие производить впечатление на толпу, всегда обращаются к ее чувствам, а не к ее рассудку. Законы логики не оказывают на нее никакого действия. Чтобы убедить толпу, надо сначала хорошенько ознакомиться с воодушевляющими ее чувствами, притвориться, что разделяешь их, затем попытаться их изменить, вызывая посредством первоначальных ассоциаций какие-нибудь прельщающие толпу образы. Надо также уметь вернуться назад в случае нужды, и главное – уметь угадывать ежеминутно те чувства, которые порождаешь в толпе.

Мои первые наблюдения над искусством производить впечатление на толпу и над тем, как мало действует логика в данном случае, относятся ко времени осады Парижа, к тому дню, когда я увидел, как вели в Лувр, где заседало в то время правительство, маршала В., которого неистовая толпа обвиняла в том, что он снимал план укреплений с целью продать его пруссакам. Один из членов правительства, знаменитый оратор Г.П., вышел, чтобы уговорить толпу, требовавшую немедленной казни своего пленника. Я ожидал, что оратор докажет толпе нелепость ее обвинений, сказав, что маршал, которого она обвиняет, сам был одним из строителей этих укреплений и что планы этих укреплений продаются у всех книгопродавцев. К моему величайшему изумлению (я был тогда очень молод), я услышал совсем другую речь. «Расправа будет произведена, – закричал оратор, приближаясь к пленнику, – и расправа самая безжалостная. Предоставьте правительству национальной обороны закончить ваше расследование. Мы же покамест запрем пленника». Толпа немедленно успокоилась, удовлетворенная этим кажущимся исполнением своих требований, и спустя четверть часа маршал мог спокойно вернуться домой.

Но он неминуемо был бы разорван на части, если бы оратор начал приводить толпе, находящейся в состоянии ярости, логические доводы, которые мне по молодости лет казались столь убедительными.

Обычно мы сейчас называем такой прием «дать выход аффекту», что очень часто видим в политике разных стран – достаточно правительству заявить, что требования какой-то партии будут удовлетворены, как она начинает во всем поддерживать правительство, хотя раньше первой требовала его отставки. Здесь на самом деле действует механизм просчитывания рисков: после того, как власть идет на переговоры, уклоняться от них будет весьма рискованно для политического будущего партии, и только ее способность убедить население, что правительство не выполнит свои обещания по таким-то причинам, сохранит для нее это будущее.

Необходимость постоянно менять свою речь сообразно с производимым ею в ту минуту впечатлением, заранее осуждает на неуспех всякие подготовленные и заученные речи. В такой речи оратор следит только за развитием своей собственной мысли, а не за развитием мыслей своих слушателей, и уже по этому одному влияние его совершенно ничтожно.

Логические умы, привыкшие всегда иметь дело с целой цепью рассуждений, вытекающих одно из другого, непременно прибегают к такому же способу убеждения, когда обращаются к толпе, и всегда бывают изумлены тем, как мало действуют на нее аргументации. Попробуйте подействовать рассуждениями на примитивные умы, на дикарей или детей, например, и вы тогда вполне убедитесь, как мало значения имеет подобный метод аргументации.

Незачем, однако, спускаться до примитивных существ, чтобы убедиться в полной несостоятельности их рассуждений, когда им приходится бороться с чувствами. Припомним только, как упорно держались в течение долгих веков религиозные суеверия, противоречащие даже самой простой логике. В течение более чем двух тысяч лет самые блестящие гении склонялись перед их властью, и лишь в современные эпохи явилась возможность оспаривать их достоверность. В Средние века и в эпоху Возрождения было немало просвещенных людей, но не было ни одного, которого путем рассуждений можно было бы убедить в ребяческом характере всех этих суеверий и возбудить в нем хотя бы слабые сомнения насчет злодеяний дьявола и необходимости костра для колдуний.

Вероятно, Лебон имеет в виду веру в сглаз и порчу, которая была распространена в народе и в его время, и сейчас, часто разделялась и разделяется даже самыми просвещенными людьми, хотя никак напрямую из христианского учения не следует.

Следует ли сожалеть о том, что толпа никогда не управляется рассудком? Мы не решились бы утверждать это.

Вряд ли голос рассудка мог бы увлечь человечество на путь цивилизации и сообщить ему ту горячность и смелость, которую вызвали в нем химеры. Без сомнения, эти химеры, дщери бессознательного, были необходимы. Каждая раса заключает в своей духовной организации те законы, которые управляют ее судьбой, и быть может, она повинуется именно этим законам, движимая роковым инстинктом во всех своих побуждениях, даже явно самых безрассудных. Иногда нам кажется, что народы подчиняются тайным силам, подобным тем, которые заставляют желудь развиваться постепенно в дуб и вынуждают комету двигаться по своей орбите.

То немногое, что мы можем узнать об этих силах, мы должны отыскивать в общем ходе эволюции народа, а не в отдельных фактах, из которых слагается эта эволюция. Если же принимать во внимание только такие изолированные факты, то может показаться, что историей управляют самые невероятные случайности. Разве это не невероятный факт, например, что несколько арабских шаек, вышедших из пустынь, в состоянии были победить самую большую часть старого греко-римского мира и основать империю, еще более великую, нежели империя Александра? Разве не невероятно также, что в старой иерархической Европе какой-то безвестный артиллерийский поручик мог царствовать над множеством народов и королей.

Представим, следовательно, разум философам, но не будем требовать от него слишком большого вмешательства в дело управления людьми. Не при помощи рассудка, а всего чаще помимо него, народились такие чувства как честь, самоотвержение, религиозная вера, любовь к славе и к отечеству – чувства, которые были до сих пор главными пружинами всякой цивилизации.

Глава III

Вожаки толпы и их способы убеждения

Духовная организация толпы нам уже известна, и мы знаем также, какие двигатели могут действовать на ее душу. Теперь нам остается рассмотреть способы применения этих двигателей и указать, кто может ими пользоваться.

1. Вожаки толпы

Лишь только известное число живых существ соберется вместе, все равно, будет ли то стадо животных или толпа людей, они инстинктивно подчиняются власти своего вождя. В толпе людей вождь часто бывает только вожаком, но тем не менее, роль его значительна. Его воля представляет то ядро, вокруг которого кристаллизуются и объединяются мнения. Он составляет собой первый элемент организации разнородной толпы и готовит в ней организацию сект. Пока же это не наступит, он управляет ею, так как толпа представляет собой раболепное стадо, которое не может обойтись без властелина.

Вожак обыкновенно сначала сам был в числе тех, кого ведут; он так же был загипнотизирован идеей, апостолом которой сделался впоследствии. Эта идея до такой степени завладела им, что все вокруг исчезло для него, и всякое противное мнение ему казалось уже заблуждением и предрассудком. Потому-то Робеспьер, загипнотизированный идеями Руссо, и пользовался методами инквизиции для их распространения.

Обыкновенно вожаки не принадлежат к числу мыслителей – это люди действия. Они не обладают проницательностью, так как проницательность ведет обыкновенно к сомнениям и бездействию. Чаще всего вожаками бывают психически неуравновешенные люди, полупомешанные, находящиеся на границе безумия. Как бы ни была нелепа идея, которую они защищают, и цель, к которой они стремятся, их убеждения нельзя поколебать никакими доводами рассудка. Презрение и преследование не производят на них впечатления или же только еще сильнее возбуждают их. Личный интерес, семья – все ими приносится в жертву. Инстинкт самосохранения у них исчезает до такой степени, что единственная награда, к которой они стремятся, – это мученичество. Напряженность их собственной веры придает их словам громадную силу внушения. Толпа всегда готова слушать человека, одаренного сильной волей и умеющего действовать на нее внушительным образом. Люди в толпе теряют свою волю и инстинктивно обращаются к тому, кто ее сохранил.

В вожаках у народов никогда не бывало недостатка, но эти вожаки всегда должны были обладать очень твердыми убеждениями, так как только такие убеждения создают апостолов. Часто вожаками бывают хитрые ораторы, преследующие лишь свои личные интересы и действующие путем поблажки низким инстинктам толпы. Влияние, которым они пользуются, может быть и очень велико, но всегда бывает очень эфемерно. Великие фанатики, увлекавшие душу толпы, Петр Пустынник, Лютер, Савонарола, деятели революции, только тогда подчинили ее своему обаянию, когда сами подпали под обаяние известной идеи.

Петр Пустынник (Петр Амьенский) (ок. 1050–1115) – монах, один из организаторов Первого Крестового похода, создававший ополчение из простых людей, которым он проповедовал. Во времена Лебона значение его фигуры преувеличивалось, исходя из общей симпатии тогдашних историков к народу и народным движениям, поэтому его даже называли иногда «вождем» крестоносцев, хотя он был лишь руководителем низового ополчения.

Тогда им удалось создать в душе толпы ту грозную силу, которая называется верой и содействует превращению человека в абсолютного раба своей мечты.

Роль всех великих вожаков главным образом заключается в том, чтобы создать веру, все равно, религиозную ли, политическую, социальную, или веру в какое-нибудь дело, человека или идею, вот почему их влияние и бывало всегда очень велико. Из всех сил, которыми располагает человечество, сила веры всегда была самой могущественной, и не напрасно в Евангелии говорится, что вера может сдвинуть горы. Дать человеку веру – это удесятерить его силы. Великие исторические события произведены были безвестными верующими, вся сила которых заключалась в их вере. Не ученые и не философы создали великие религии, управлявшие миром, и обширные царства, распространявшиеся от одного полушария до другого!

Во всех этих случаях, конечно, действовали великие вожаки, а их не так много в истории. Они образуют вершину пирамиды, постепенно спускающейся от этих могущественных властителей над умами толпы до того оратора, который в дымной гостинице медленно подчиняет своему влиянию слушателей, повторяя им готовые формулы, смысла которых он сам не понимает, но считает их способными непременно повести за собой реализацию всех мечтаний и надежд.

Во всех социальных сферах, от самых высших до низших, если только человек не находится в изолированном положении, он легко подпадает под влияние какого-нибудь вожака. Большинство людей, особенно в народных массах, за пределами своей специальности не имеет почти ни о чем ясных и более или менее определенных понятий. Такие люди не в состоянии управлять собой, и вожак служит им руководителем.

Власть вожаков очень деспотична, но именно этот деспотизм и заставляет ей подчиняться. Не трудно убедиться, как легко они вынуждают рабочие классы, даже самые буйные, повиноваться себе, хотя для поддержания своей власти у них нет никаких средств. Они назначают число рабочих часов, величину заработной платы, организуют стачки и заставляют их начинаться и прекращаться в определенный час.

В настоящее время вожаки толпы все более и более оттесняют общественную власть, теряющую свое значение вследствие распрей. Тирания новых властелинов покоряет толпу и заставляет ее повиноваться им больше, чем она повиновалось какому-нибудь правительству. Если же вследствие какой-нибудь случайности вожак исчезает и не замещается немедленно другим, то толпа снова становится простым сборищем без всякой связи и устойчивости. Во время последней стачки кучеров омнибусов в Париже достаточно было арестовать двух вожаков, руководивших ею, чтобы она тотчас же прекратилась. В душе толпы преобладает не стремление к свободе, а потребность подчинения; толпа так жаждет повиноваться, что инстинктивно покоряется тому, кто объявляет себя ее властелином.

Такой способ подавления забастовок довольно эффективен, поскольку увеличивает риски для всех бастующих: им кажется, что если расправились с их вожаками, с ними разделаются и подавно. Но в современном мире его осуществлению препятствуют как коллективный договор работодателя с работающими, так и возможности оспаривать арест – даже если сделать последнее не удастся, можно оттягивать время, продолжая забастовку.

Класс вожаков удобно подразделяется на две определенные категории. К одной принадлежат люди энергичные, с сильной, но появляющейся у них лишь на короткое время волей; к другой – вожаки, встречающиеся гораздо реже, обладающие сильной, но в то же время и стойкой волей.

Первые – смелы, буйны, храбры; они особенно пригодны для внезапных дерзких предприятий, для того, чтобы увлечь массы, несмотря на опасность, и превратить в героев вчерашних рекрутов. Таковы были, например, Ней и Мюрат во времена Первой Империи. В наше время таким был Гарибальди, не обладавший никакими особенными талантами, но очень энергичный, сумевший овладеть целым неаполитанским королевством, располагая лишь горстью людей, тогда как королевство имело в своем распоряжении дисциплинированную армию для своей защиты.

Но энергия этих вожаков, хотя и очень могущественная, держится недолго и исчезает вместе с возбудителем, вызвавшим ее появление. Очень часто герои, проявившие такую энергию, вернувшись к обыденной жизни, обнаруживали самую изумительную слабость и полную неспособность руководить своими поступками даже при самых обыкновенных условиях, хотя они с виду так хорошо умели руководить другими людьми. Такие вожаки могут выполнять свою функцию лишь при том условии, если ими руководят и возбуждают их постоянно, и если всегда над ними находится человек или идея, указывающие им их поведение.

Такая слабость очень хорошо известна по бывшим революционерам в частном быту – они вели себя как обычные пенсионеры, ничем не выделяющиеся среди других. Обычно это объясняется тем, что привыкнув принимать решения в чрезвычайной ситуации, они разучились адаптироваться к другим обстоятельствам, а значит, в мирной жизни могут самое большее копировать поведение и быт соседей.

Вторая категория вожаков, обладающих стойкой волей, не столь блестяща, но имеет гораздо большее значение. К этой категории и принадлежат истинные основатели религии и творцы великих дел: св. Павел, Магомет, Христофор Колумб, Лессепс. Умны ли они или ограничены – все равно, мир будет всегда им принадлежать! Их упорная воля представляет собой такое бесконечно редкое и бесконечно могущественное качество, которое всё заставляет себе покоряться. Часто не отдают себе достаточно отчета в том, чего можно достигнуть посредством упорной и сильной воли, а между тем ничто не может противостоять такой воле – ни природа, ни боги, ни люди.

Фердинанд де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат, юрист, организатор строительства Суэцкого и Панамского каналов. С последним связан самый громкий экономический скандал в новой истории, из-за многочисленных мошенничеств и злоупотреблений исполнителей («Панама»). Лебон приводит пример Лессепса как человека сильной воли, значение которого в мировой экономике и в мировой истории признавали все страны. В следующих абзацах он не называется по имени, но ведется рассказ о его жизни.

Ближайшим примером того, что достигается сильной волей, служит знаменитый человек, разделивший два мира и выполнивший задачу, которую напрасно пытались выполнить в течение трех тысяч лет многие из величайших государей. Позднее он потерпел неудачу в подобном же предприятии, но тогда уже наступила старость, перед которой все стушевывается, даже воля. История тех трудностей, которые надо было преодолеть при прорытии Суэцкого канала, лучше всего указывает во всех своих подробностях, как много может сделать одна только сильная воля.

Очевидец, доктор Казалес, в нескольких захватывающих строчках резюмирует это великое дело, об осуществлении которого рассказывал сам его бессмертный автор: «Он рассказывал изо дня в день все эпизоды эпопеи канала, говорит Казалес. Он рассказывал, как ему надо было победить невозможное и сделать его возможным, восторжествовать над всеми препятствиями, коалициями, неудачами, несчастиями и неуспехами всякого рода. Однако ничто не могло ввергнуть его в уныние, заставить упасть духом. Он вспоминал, как восстала и безустанно нападала на него Англия, какую нерешительность выказывали Египет и Франция; как французский консул больше других мешал началу работ и как ему нужно было противодействовать, влияя на рабочих, подвергая их жажде и отказывая им в пресной воде; он говорил, что морское министерство, инженеры, все люди серьезные, опытные, ученые, но естественным образом настроенные враждебно против его идеи и притом убежденные в его гибели, предсказывали эту гибель в такой-то день и час, точно дело шло о солнечном затмении».

Книга, в которой была бы рассказана жизнь всех великих вожаков толпы, конечно, не могла бы заключать в себе много имен, но все эти имена стояли во главе важнейших событий нашей цивилизации и истории.

2. Способы действия вожаков: утверждение, повторение, зараза

Когда бывает нужно на мгновение увлечь толпу, заставить ее совершить какой-нибудь акт, например, ограбить дворец, погибнуть, защищая укрепление или баррикаду, надо действовать посредством быстрых внушений, и самым лучшим внушением является все-таки личный пример. Однако толпа, чтобы повиноваться внушению, должна быть подготовлена к этому раньше известными обстоятельствами, и главное – надо, чтобы тот, кто хочет увлечь ее за собой, обладал особенным качеством, известным под именем обаяния, о котором мы будем говорить далее.

Когда же дело идет о том, чтобы заставить душу толпы проникнуться какими-нибудь идеями или верованиями, например, современными социальными теориями, то применяются другие способы, преимущественно следующие: утверждение, повторение, зараза. Действие этих способов медленное, но результаты, достигаемые ими, очень стойки.

Простое утверждение, не подкрепляемое никакими рассуждениями и никакими доказательствами, служит одним из самых верных средств для того, чтобы заставить какую-нибудь идею проникнуть в душу толпы. Чем более кратко утверждение, чем более оно лишено какой бы то ни было доказательности, тем более оно оказывает влияние на толпу. Священные книги и кодексы всех веков всегда действовали посредством простого утверждения; государственные люди, призванные защищать какое-нибудь политическое дело, промышленники, старающиеся распространять свои продукты с помощью объявлений, хорошо знают, какую силу имеет утверждение.

Утверждение тогда лишь оказывает действие, когда оно повторяется часто и, если возможно, в одних и тех же выражениях. Кажется, Наполеон сказал, что существует только одна заслуживающая внимания фигура риторики – это повторение. Посредством повторения идея водворяется в умах до такой степени прочно, что в конце концов она уже принимается как доказанная истина.

Влияние утверждения на толпу становится понятным, когда мы видим, какое могущественное действие оно оказывает на самые просвещенные умы. Это действие объясняется тем, что часто повторяемая идея в конце концов врезается в самые глубокие области бессознательного, где именно и вырабатываются двигатели наших поступков.

Спустя некоторое время мы забываем, кто был автором утверждения, повторявшегося столько раз, и в конце концов начинаем верить ему, отсюда-то и происходит изумительное влияние всяких публикаций. После того, как мы сто, тысячу раз прочли, что лучший шоколад – это шоколад X, нам начинает казаться, что мы слышали это с разных сторон, и мы в конце концов совершенно убеждаемся в этом. Прочтя тысячи раз, что мука V спасла таких-то и таких-то знаменитых людей от самой упорной болезни, мы начинаем испытывать желание прибегнуть к этому средству, лишь только заболеваем аналогичной болезнью. Читая постоянно в одной и той же газете, что А – совершенный негодяй, а В – честнейший человек, мы в конце концов становимся сами в убежденными в этом, конечно, если только не читаем при этом еще какую-нибудь другую газету, высказывающую совершенно противоположное мнение. Только утверждение и повторение в состоянии состязаться друг с другом, так как обладают в этом случае одинаковой силой.

Шоколад стал одним из первых объектов профессиональной рекламы – высокие вложения в нее оправдывали низкая себестоимость этого продукта и привыкание к нему.

Мука – речь о присыпках, которые должны были побороть кожные заболевания, как правило, шарлатанских.

После того, как какое-нибудь утверждение повторялось уже достаточное число раз и повторение было единогласным (как это можно наблюдать, скажем, на примере некоторых финансовых предприятий, пользующихся известностью и достаточно богатых, чтобы купить себе поддержку общественного мнения), образуется то, что называется течением, и на сцену выступает могущественный фактор – зараза. В толпе идеи, чувства, эмоции, верования, все получает такую же могущественную силу заразы, какой обладают некоторые микробы. Это явление вполне естественное, и его можно наблюдать даже у животных, когда они находятся в стаде. Паника, например, или какое-нибудь беспорядочное движение нескольких баранов быстро распространяется на целое стадо. В толпе все эмоции так же точно быстро становятся заразительными, чем и объясняется мгновенное распространение паники. Умственные расстройства, например безумие, также обладают заразительностью. Известно, как часто наблюдаются случаи умопомешательства среди психиатров, а в последнее время замечено даже, что некоторые формы, например агорафобия, могут даже передаваться от человека животным.

Лебон исходит из жаргона своего времени, где «заражение» обозначало и то, что мы скорее назовем «эмпатией» или «социальной адаптацией»: человек, оказавшийся вблизи другого, начинает себя вести сходным образом, потому что включаются адаптативные механизмы и потребность в переживании общих эмоций. Передача эмоций от человека к животным – тоже важный вопрос: известно, как легко домашние животные перенимают эмоциональный профиль своих хозяев. Если говорить об агорафобии, то скорее животным передается настроение людей на открытом пространстве, чем сам их психоз.

Появление заразы не требует одновременного присутствия нескольких индивидов в одном и том же месте; оно может проявлять свое действие и на расстоянии, под влиянием известных событий, ориентирующих направление мыслей в известном смысле и придающих ему специальную окраску, соответствующую толпе. Это заметно особенно в тех случаях, когда умы уже подготовлены заранее отдаленными факторами, о которых я говорил выше. Поэтому-то революционное движение 1848 года, начавшись в Париже, сразу распространилось на большую часть Европы и пошатнуло несколько монархий.

В 1848 году революция во Франции началась 24 февраля, а уже 3 марта Венгрия потребовала автономии от Австрии, 13 марта революционные события начались и в самой Австрии. Обычно эти стремительно развивавшиеся события называют «весной народов», имея в виду, что многие народы, например, чехи, входившие в состав Австро-Венгрии, потребовали суверенитета. В некоторых странах революции сразу провалились, как в Испании и Англии, в некоторых, как на Сардинии, потом вошедшей в состав Италии, привели к конституционным изменениям. Но даже там, где революции потерпели провал, были проведены реформы, так, в Англии впервые была ограничена продолжительность рабочего дня, а во всех землях Австро-Венгрии отменено крепостное право. В России правительство Николая I, напуганное всеевропейским революционным движением, усилило давление на общество, началось «мрачное семилетие», и реформы начались с большой задержкой.

Подражание, которому приписывается такая крупная роль в социальных явлениях, в сущности составляет лишь одно из проявлений заразы. В другом месте я уже достаточно говорил о влиянии подражания и поэтому здесь ограничусь лишь тем, что воспроизведу то, что было сказано мною об этом предмете пятнадцать лет тому назад и развито впоследствии другими авторами в новейших сочинениях: «Человек так же, как и животное, склонен к подражанию; оно составляет для него потребность при условии, конечно, если не обставлено затруднениями. Именно эта потребность и обусловливает могущественное влияние так называемой моды. Кто же посмеет не подчиниться ее власти, все равно, касается ли это мнений, идей, литературных произведений или же просто-напросто одежды? Управляют толпой не при помощи аргументов, а лишь при помощи образцов. Во всякую эпоху существует небольшое число индивидов, внушающих толпе свои действия, и бессознательная масса подражает им. Но эти индивиды не должны все-таки слишком удаляться от преобладающих в толпе идей, иначе подражать будет трудно, и тогда все их влияние сведется к нулю. По этой-то причине люди, стоящие много выше своей эпохи, не имеют вообще на нее никакого влияния. Они слишком отдалены от нее. Поэтому-то и европейцы со всеми преимуществами своей цивилизации имеют столь незначительное влияние на народы Востока; они слишком отличаются от этих народов…

Двойное влияние – прошлого и взаимного подражания – в конце концов вызывает у людей одной и той же страны и одной и той же эпохи такое сходство, что даже те, кто менее всего должен был бы поддаваться такому влиянию, – философы, ученые и литераторы – обнаруживают все же такое семейное сходство в своих мыслях и стиле, что по этим признакам можно тотчас же узнать эпоху, к которой они принадлежат. Достаточно короткого разговора с каким-нибудь человеком, чтобы получить полное понятие о том, что он читает, какие его обычные занятия и в какой среде он живет».

Лебон придает понятию «дух эпохи» социологический смысл: это не какое-то общее настроение или установка, но определенный продукт и одновременно режим социальных взаимодействий, преодолевающих границы привычек благодаря, с одной стороны, прецедентам, а с другой стороны – взаимной заинтересованности, с требованием дальнейших гарантий для нее благодаря подстраиванию к чужим мыслям и поведению. Можно сказать, что дух эпохи по Лебону – это место легитимации тех или иных прецедентов, которые становятся нормой социального поведения и правилом социального взаимодействия.

Зараза настолько могущественна, что она может внушать индивидам не только известные мнения, но и известные чувства. Благодаря именно такой заразе, в известную эпоху подвергались презрению известные произведения, например, «Тангейзер», спустя несколько лет возбудивший восторги тех же самых людей, которые его осмеяли.

Премьера оперы Рихарда Вагнера «Тангейзер и состязание певцов в Вартбурге» прошла в Дрездене в 1845 году, постановка успеха не имела и вызвала разноречивые отзывы критиков, Вагнеру пришлось переработать слишком мрачный финал, и новая редакция уже прославилась во всей Германии. Лебон явно говорит не о германской, а о французской премьере 1861 года. Опера была переведена на французский, были добавлены привычные парижской публике танцевальные партии, но постановка получила плохую прессу, и оперу сняли с репертуара уже после третьего показа. Для Вагнера это стало ударом – в Париже он провел больше 100 ее репетиций. Но потом «Тангейзер» был восстановлен на парижской сцене, более того, стал одним из излюбленных материалов для хореографических и сценографических экспериментов и своеобразной легендой культуры французского декаданса.

Мнения и верования распространяются в толпе именно путем заразы, а не путем рассуждений, и верования толпы всех эпох возникали посредством такого же точно механизма: утверждения, повторения и заразы. Ренан совершенно справедливо сравнивает первых основателей христианства «с рабочими социалистами, распространяющими свои идеи по кабакам». Вольтер, также говоря о христианской религии, сказал, «что в течение более чем ста лет ее последователями была только самая презренная чернь».

На примерах, аналогичных тем, на которые я уже указывал здесь, можно ясно проследить, как зараза, действующая вначале только в народных слоях, постепенно переходит в высшие слои общества; мы можем убедиться в этом на наших современных социалистских доктринах, которыми в настоящее время начинают увлекаться уже те, кто осужден сделаться первыми жертвами их торжества.

Действие заразы настолько сильно и могущественно, что перед ним отступает всякий личный интерес.

Вот почему всякое мнение, сделавшись популярным, в конце концов получает такую силу, что проникает и в самые высшие социальные слои и становится там господствующим, хотя бы нелепость его была вполне очевидна. В этом явлении заключается очень любопытная реакция низших социальных слоев на высшие, тем более любопытная, что все верования толпы всегда проистекают из какой-нибудь высшей идеи, не пользовавшейся никаким влиянием в той среде, в которой она народилась. Обыкновенно вожаки, подпавшие под влияние этой идеи, завладевают ею, извращают се, создают секту, которая в свою очередь извращает и затем распространяет ее в недрах масс, продолжающих извращать ее все более и более. Сделавшись наконец народной истиной, эта идея некоторым образом возвращается к своему первоначальному источнику и тогда уже действует на высшие слои нации. В конце концов мы видим, что все-таки ум управляет миром. Философы, создавшие какие-нибудь идеи, давно уже умерли и превратились в прах, но благодаря описанному мною механизму мысль их все-таки торжествует в конце концов.

3. Обаяние

Идеи, распространяемые путем утверждения, повторения и заразы, обязаны своим могуществом главным образом таинственной силе, которую они приобретают, – обаянию.

Идеи или люди, подчинявшие себе мир, господствовали над ним преимущественно благодаря этой непреодолимой силе, именуемой обаянием. Мы все понимаем значение этого слова, но оно употребляется часто в таких различных смыслах, что объяснить его нелегко. Обаяние может слагаться из противоположных чувств, например, восхищения и страха. В основе обаяния действительно часто заложены именно эти чувства, но иногда оно существует и без них. Наибольшим обаянием, например, пользуются умершие, следовательно, – существа, которых мы не боимся: Александр, Цезарь, Магомет, Будда. С другой стороны, есть такие предметы и фикции, которые нисколько не возбуждают в нас восхищения, например, чудовищные божества подземных храмов Индии, но которые, тем не менее, имеют огромное обаяние.

В действительности обаяние – это род господства какой-нибудь идеи или какого-нибудь дела над умом индивида. Это господство парализует все критические способности индивида и наполняет его душу удивлением и почтением. Вызванное чувство необъяснимо, как и все чувства, но, вероятно, оно принадлежит к тому же порядку, к какому принадлежит очарование, овладевающее замагнитизированным субъектом. Обаяние составляет самую могущественную причину всякого господства; боги, короли и женщины не могли бы никогда властвовать без него.

Под «замагнитизированностью» понимается магнетизм, как называли тогда манипуляции с помощью сильного внушения.

Различные виды обаяния можно, однако, подразделить на две главные категории: обаяние приобретенное и обаяние личное. Приобретенное обаяние – то, которое доставляется именем, богатством, репутацией; оно может совершенно не зависеть от личного обаяния. Личное же обаяние носит более индивидуальный характер и может существовать одновременно с репутацией, славой и богатством, но может обходиться и без них.

Приобретенное или искусственное обаяние гораздо больше распространено. Уже одного того факта, что какой-нибудь индивид занимает известное социальное положение, обладает известным богатством и титулами, бывает зачастую достаточно, чтобы придать ему обаяние, как бы ни было ничтожно его личное значение. Военный в своем мундире, судья в своей мантии всегда пользуются обаянием. Паскаль совершенно справедливо указывал на необходимость облачить судей в мантии и парики. Без этого они бы лишились на три четверти своего авторитета. Самый свирепый социалист всегда бывает несколько смущен при виде принца или маркиза; стоит присвоить себе такой титул, и самый прозорливый коммерсант легко даст себя обморочить.

Это влияние титулов, орденов и мундиров на толпу встречается во всех странах, даже там, где больше всего развито чувство личной свободы. Я приведу по этому поводу отрывок из новой книги одного путешественника, рассказывающего следующее о том обаянии, которым пользуются некоторые личности в Англии: «Много раз мне приходилось наблюдать особенное состояние опьянения, которое овладевает даже самыми благоразумными англичанами при виде и общении с каким-нибудь пэром Англии. Они заранее уже любят его, лишь бы богатство его соответствовало его положению, и в его присутствии они всё переносят от него с восторгом. Они краснеют от удовольствия, когда он приближается к ним или заговаривает с ними; сдерживаемая радость сообщает непривычный блеск их глазам. У них “лорд находится в крови”, если позволено будет так выразиться, как мы выражаемся, например, про испанца, что у него танцы в крови, про немца – что у него музыка в крови, и про француза – что у него в крови революция. Их страсть к лошадям и Шекспиру менее сильна, и они менее извлекают из нее наслаждений. Книга пэров имеет огромный сбыт, и ее можно найти в самых отдаленных местах и у всех, так же, как Библию».

Я касаюсь здесь лишь обаяния, которое имеют люди; но рядом с этим можно поставить и обаяние мнений, литературных и художественных произведений и т. д. В последнем случае чаще всего обаяние является результатом усиленного повторения. История, и в особенности история литературы и искусства, представляет собой не что иное, как повторение все одних и тех же суждений, которые никто не смеет оспаривать и в конце концов все повторяют их так, как выучили в школе. Есть имена и вещи, которых никто не смеет коснуться. Для современного читателя, например, чтение Гомера доставляет, конечно, огромную и непреодолимую скуку, но кто же посмеет сознаться в этом? Парфенон в его настоящем виде является несчастной развалиной, лишенной всякого интереса, но эта развалина обладает обаянием именно потому, что она представляется нам не в том виде, в каком она есть, а в сопровождении всей свиты исторических воспоминаний. Главное свойство обаяния именно и заключается в том, что оно не допускает видеть предметы в их настоящем виде и парализует всякие суждения.

В случае художественных вкусов современная социология говорит не об обаянии, но скорее о принятии правил своего круга или о некоторой строго индивидуальной, интуиции формы, которая позволяет ценить Гомера как великого поэта, даже если его поэмы никто давно не перечитывал.

Толпа всегда, а индивиды – весьма часто, нуждаются в готовых мнениях относительно всех предметов. Успех этих мнений совершенно не зависит от той частицы истины или заблуждения, которая в них заключается, а исключительно лишь от степени их обаяния.

Теперь я буду говорить о личном обаянии. Этот род обаяния совершенно отличается от искусственного или приобретенного обаяния и не зависит ни от титула, ни от власти; оно составляет достояние лишь немногих лиц и сообщает им какое-то магнетическое очарование, действующее на окружающих, несмотря даже на существование между ними равенства в социальном отношении и на то, что они не обладают никакими обыкновенными средствами для утверждения своего господства. Они внушают свои идеи, чувства тем, кто их окружает, и те им повинуются, как повинуются, например, хищные звери своему укротителю, хотя они легко могли бы его разорвать.

Великие вожаки толпы: Будда, Магомет, Жанна д’Арк, Наполеон обладали в высшей степени именно такой формой обаяния и благодаря ей подчиняли себе толпу. Боги, герои и догматы внушаются, но не оспариваются; они исчезают, как только их подвергают обсуждению.

Великие люди, об обаянии которых я только что говорил, без этого обаяния не могли бы сделаться знаменитыми. Конечно, Наполеон, находясь в зените своей славы, пользовался огромным обаянием, благодаря своему могуществу, но все же это обаяние существовало у него и тогда еще, когда он не имел никакой власти и был совершенно неизвестен. Благодаря протекции, он был назначен командовать армией в Италии и попал в кружок очень строгих, старых воинов-генералов, готовых оказать довольно-таки сухой прием молодому собрату, посаженному им на шею.

Но с первой же минуты, с первого свидания, без всяких фраз, угроз или жестов, будущий великий человек покорил их себе. Тэн заимствует из мемуаров современников следующий интересный рассказ об этом свидании: «Дивизионные генералы, в том числе Ожеро, старый вояка, грубый, но героичный, очень гордившийся своим высоким ростом и своей храбростью, прибыли в главную квартиру весьма предубежденными против выскочки, присланного из Парижа. Ожеро заранее возмущался, уже составив себе мнение о нем по описанию и готовясь не повиноваться этому “фавориту Барраса”, “генералу Вандемьера”, “уличному генералу”, на которого все смотрели как на медведя, потому что он всегда держался в стороне и был задумчив, притом этот малорослый генерал имел репутацию математика и мечтателя. Их ввели. Бонапарт заставил себя ждать. Наконец он вышел, опоясанный шпагой, и, надев шляпу, объяснил генералам свои намерения, отдал приказания и отпустил их. Ожеро безмолвствовал, и только когда они уже вышли на улицу, он спохватился и разразился своими обычными проклятиями, соглашаясь вместе с Массеной, что этот маленький генерал внушил ему страх, и он решительно не может понять, почему с первого взгляда он почувствовал себя уничтоженным перед его превосходством».

Такой эффект обаяния русский читатель скорее вспомнит по образу Лжедимитрия, как он изображен в «Борисе Годунове» А.С. Пушкина. Пока самозванец верит в себя и убежден в том, что ему всё удастся, все верят в него и безусловно вручают ему свои судьбы.

Обаяние Наполеона еще более увеличилось под влиянием его славы, когда он сделался великим человеком. Тогда уже его обаяние сделалось почти равносильно обаянию какого-нибудь божества. Генерал Вандамм, революционный вояка, еще более грубый и энергичный, чем Ожеро, говорил о нем маршалу д’Oрнано в 1815 году, когда они вместе поднимались по лестнице в Тюильрийском дворце: «Мой милый, этот человек производит на меня такое обаяние, в котором я не могу отдать себе отчета, и притом до такой степени, что я, не боящийся ни Бога, ни черта, приближаясь к нему, дрожу, как ребенок; и он бы мог заставить меня пройти через игольное ушко, чтобы затем бросить меня в огонь».

Наполеон оказывал такое же точно обаяние на всех тех, кто приближался к нему.

Сознавая вполне свое обаяние, Наполеон понимал, что он только увеличивает его, обращаясь даже хуже, чем с конюхами, с теми важными лицами, которые его окружали и в числе которых находились знаменитые члены Конвента, внушавшие некогда страх Европе. Рассказы, относящиеся к тому времени, заключают в себе много знаменательных фактов в этом отношении. Однажды в Государственном совете Наполеон очень грубо поступил с Беньо, с которым обошелся, как с неучем и лакеем. Достигнув желаемого действия, Наполеон подошел к нему и сказал: «Ну, что, большой дурак, нашли вы наконец свою голову?» Беньо, высокий, как тамбур-мажор, нагнулся очень низко, и маленький человечек, подняв руку, взял его за ухо, «что было знаком упоительной милости, – пишет Беньо, – обычным жестом смилостивившегося господина». Подобные примеры дают ясное понятие о степени низости и пошлости, вызываемой обаянием в душе некоторых людей, объясняют, почему великий деспот питал такое громадное презрение к людям, его окружавшим, на которых он действительно смотрел лишь как на пушечное мясо.

Даву, говоря о своей преданности и преданности Маре Бонапарту, прибавлял: «Если бы император сказал нам обоим: “Интересы моей политики требуют, чтобы я разрушил Париж, и притом так, чтобы никто не мог из него выйти и бежать”, – то Маре, без сомнения, сохранил бы эту тайну, я в том уверен, но тем не менее не мог бы удержаться и вывел бы из Парижа свою семью и тем подверг бы тайну опасности. Ну, а я из боязни, чтобы никто не догадался об этой тайне, оставил бы в Париже свою жену и детей».

Оба эти рассказа анекдотичны, и достоверность их весьма сомнительна.

Надо иметь в виду именно эту удивительную способность Наполеона производить обаяние, чтобы объяснить себе его удивительное возвращение с острова Эльбы и эту победу над Францией одинокого человека, против которого выступили все организованные силы великой страны, казалось, уставшей уже от его тирании. Но стоило ему только взглянуть на генералов, присланных для того, чтобы завладеть им, и поклявшихся им завладеть, и все они немедленно подчинились его обаянию.

«Наполеон, – пишет английский генерал Уолслей, – высаживается во Франции почти один, как беглец с маленького острова Эльбы, и в несколько недель ему удается без всякого кровопролития ниспровергнуть всю организацию власти во Франции, во главе которой находился ее законный король. Существуют ли случаи, где личное превосходство человека проявлялось бы более поразительным образом? В продолжение всей этой последней его кампании можно ясно видеть, какую власть он имел над союзниками, заставляя их следовать его инициативе, и как мало было нужно, чтобы он их раздавил окончательно».

Его обаяние пережило его и продолжало увеличиваться.

Благодаря именно этому обаянию попал в императоры его безвестный племянник. Наблюдая за тем, как возрождается его легенда, мы можем убедиться, насколько еще могущественна его великая тень. Обращайтесь дурно с людьми сколько вам угодно, убивайте их миллионами, вызывайте нашествия за нашествиями, и все вам будет прощено, если вы обладаете достаточной степенью обаяния и талантом для поддержания этого обаяния.

Я привел тут совершенно исключительный пример обаяния, но необходимо было указать именно на такой случай, чтобы происхождение великих религий, великих доктрин и великих империй сделалось нам понятным. Генезис всего этого неясен, если не принять во внимание могущественную силу обаяния.

Но обаяние основывается не исключительно на личном превосходстве, на военной славе или религиозном страхе.

Оно может иметь гораздо более скромное происхождение и все-таки быть весьма значительным. Наш век указывает нам много таких примеров. Одним из самых разительных является история знаменитого человека (Лессепса), изменившего вид земного шара и коммерческие сношения народов, отделив два континента. Он успел в своем предприятии не только вследствие громадной воли, но и вследствие обаяния, которое он имел на всех окружающих. Чтобы победить почти всеобщее недоверие, ему надо было только показаться. Он говорил несколько минут, и благодаря его очарованию противники быстро превращались в его сторонников. Англичане в особенности восставали против его проекта, но стоило ему лишь показаться в Англии, и все уже были на его стороне. Когда позднее он проезжал через Саутхемптон, колокола звонили в его честь, а теперь Англия собирается воздвигнуть ему статую. «Победив все вещи, людей, болота, скалы и пески», он уже не верил более в препятствия и вздумал было возобновить Суэз в Панаме. Он начал с теми же средствами, но пришла старость; кроме того, вера, сдвигающая горы, двигает ими лишь тогда, когда они не слишком высоки. Но горы, однако, устояли и возникшая из этого катастрофа уничтожила блестящий ореол славы, окружавший этого героя. Его жизнь лучше всего показывает, как возникает обаяние и как оно может исчезнуть. Сравнившись в величии с самыми знаменитыми героями истории, он был низвергнут простыми судьями своей страны в ряды самых презренных преступников. Когда он умер, толпа отнеслась к этому совершенно равнодушно, и только иностранные государи сочли нужным почтить память одного из величайших людей в истории.

Как мы видим, почитание Лессепса было основано на поклонении науке, способной изменить даже географический ландшафт Земли, – всё это поражало воображение современников не меньше, чем в ХХ веке полеты человека в космос.

Одна иностранная газета, а именно «Neue Freie Presse», высказала по поводу судьбы Лессепса психологически верные замечания, которые я и воспроизвожу здесь: «После осуждения Фердинанда Лессепса нам нечего изумляться печальному концу Христофора Колумба. Если Фердинанда Лессепса считать мошенником, то всякую благородную иллюзию надо признавать преступлением. Древний мир увенчал бы память Лессепса ореолом славы и возвел бы его на Олимп, потому что он изменил поверхность земли и выполнил дело, совершенствующее ее. Своим приговором Фердинанду Лессепсу председатель суда создал себе бессмертие, так как народы всегда будут спрашивать имя человека, не побоявшегося унизить свой век, нарядив в халат каторжника старика, жизнь которого была славой его современников… Пусть нам не говорят более о неумолимости правосудия там, где царит бюрократическая ненависть ко всяким великим, смелым делам. Нации нуждаются в таких смелых людях, верующих в себя и преодолевающих все препятствия без внимания к своей собственной особе. Гений не может быть осторожен; руководствуясь осторожностью, он никогда не мог бы расширить круг человеческой деятельности.

…Фердинанд Лессепс пережил и опьянение успеха, и горечь разочарований – это Суэз и Панама. Душа возмущается против этой морали успеха. Когда ему удалось соединить два моря, государи и нации воздали ему почести, но после того, как он потерпел поражение, не совладав со скалами Кордильеров, он превратился в обыкновенного мошенника… Тут проявляется борьба классов общества, неудовольствие бюрократов и чиновников, мстящих посредством уголовного кодекса тем, кто хотел бы возвыситься над другими… Современные законодатели приходят в замешательство перед такими великими идеями человеческого гения; публика же в них понимает еще меньше, и какому-нибудь генеральному адвокату, конечно, не трудно доказать, что Стэнли – убийца, а Лессепс – обманщик».

Все эти различные примеры, приведенные нами, касаются лишь крайних форм обаяния. Чтобы установить во всех подробностях его психологию, нам бы нужно было поставить эти формы в конце ряда, спускающегося от основателей религий и государств до какого-нибудь субъекта, старающегося ослепить своего соседа блеском нового костюма или орденами.

Между обоими концами такого ряда можно вместить все формы обаяния в различных элементах цивилизации: науках, искусствах, литературе и т. д., тогда будет видно, что обаяние составляет основной элемент всякого убеждения. Сознательно или нет, но существо, идея или вещь, пользующиеся обаянием, тотчас же, путем заразы, вызывают подражание и внушают целому поколению известный способ чувствований и выражения своих мыслей. Подражание чаще всего бывает бессознательным, и именно это и обусловливает его совершенство. Современные художники, воспроизводящие в своих произведениях бледные цвета и застывшие позы некоторых примитивных живописцев, и не подозревают, конечно, откуда у них явилось такое вдохновение. Они сами верят в свою искренность, а между тем, если бы один знаменитый художник не воскресил бы эту форму искусства, то мы бы продолжали в ней видеть лишь наивные стороны и более низкую степень искусства.

Те же художники, которые по примеру другого знаменитого мастера переполняют свои картины фиолетовыми тенями, вовсе не замечают в природе преобладания фиолетовой краски более, чем это замечалось лет пятьдесят тому назад, но на них до такой степени подействовали личные и специальные впечатления одного художника, что они подчинились этому внушению, тем более, что несмотря на такую странность, художник сумел приобрести большое обаяние. Во всех элементах цивилизации можно легко найти много таких примеров.

Лебон нападает на изображение тени в картинах импрессионистов с помощью оттенков фиолетового цвета, считая это слишком нарочитым приемом и модой, противоречащей действительным впечатлениям от природы.

Из всего предыдущего мы видим, что в генезисе обаяния участвуют многие факторы, и одним из самых главных был всегда успех. Всякий человек, имеющий успех, всякая идея, завладевающая умами, уже на этом самом основании становятся недоступными никаким оспариваниям. Доказательством того, что успех составляет одну из главных основ обаяния, является одновременное исчезновение обаяния с исчезновением успеха. Герой, которого толпа превозносила только накануне, может быть на другой день осмеян ею, если его постигла неудача. Реакция будет тем сильнее, чем больше было обаяние. Толпа смотрит тогда на павшего героя как на равного себе и мстит за то, что поклонялась прежде его превосходству, которого не признает теперь. Когда Робеспьер посылал на казнь своих коллег и множество современников, он пользовался огромным обаянием. Но стоило лишь перемещению нескольких голосов лишить его власти, и он немедленно потерял свое обаяние, и толпа провожала его на гильотину градом таких же проклятий, какими она осыпала его прежние жертвы. Верующие всегда с особенной яростью разбивают богов, которым поклонялись некогда.

Под влиянием неудачи обаяние исчезает внезапно. Оно может прийти в упадок и вследствие оспаривания, но это совершается медленнее. Однако именно такой способ разрушения обаяния гораздо более действен. Обаяние, которое подвергается оспариванию, уже перестает быть обаянием. Боги и люди, сумевшие долго сохранить свое обаяние, не допускали оспариваний. Чтобы вызывать восхищение толпы, надо всегда держать ее на известном расстоянии.

Оспаривание – мы бы скорее назвали это «разоблачением» или «подрывом». Скажем, если бы к Наполеону подошел кто-то и сказал бы, что справится с управлением армией или страной не хуже, и за таким противником Бонапарта возникла бы своя толпа, это было бы оспариванием, ибо это не просто притязание на равные привилегии, но разоблачение самих механизмов обаяния.

Глава IV

Границы изменчивости мнений и верований толпы

1. Постоянные верования

Между анатомическими и психологическими признаками живых существ наблюдается тесный параллелизм. В анатомических признаках мы наталкиваемся на некоторые элементы, остающиеся неизменными или изменяющиеся так медленно, что нужны целые геологические эпохи, чтобы вызвать эти изменения. Но рядом с постоянными, не изменяющимися признаками существуют другие, очень подвижные, подвергающиеся изменению под влиянием среды или при помощи искусства; скотоводы и садоводы, например, могут по произволу изменять эти признаки, притом иногда до такой степени, что они совершенно скрывают основные черты от взоров не очень внимательного наблюдателя. В нравственных чертах наблюдается такое же явление. Рядом с неизменными психологическими элементами какой-нибудь расы встречаются элементы подвижные и изменяющиеся.

Вот почему, изучая верования и мнения какого-нибудь народа, мы наталкиваемся в глубине на очень стойкое основание, на которое наслаиваются мнения, столь же подвижные, как и песок, покрывающий какую-нибудь скалу.

Мнения и верования толпы образуют, следовательно, два разряда, резко отличающиеся друг от друга. К первому мы отнесем все великие постоянные верования, удерживающиеся в течение многих столетий, и на которых покоится вся цивилизация; таковы, например, идеи христианства, феодализма, Реформации, а в наше время – принцип национализма, демократические и социальные идеи; ко второму относятся временные и переменчивые мнения, проистекающие большей частью из общих понятий, которые нарождаются и исчезают с каждой эпохой – это, например, теории, руководящие искусствами и литературой в известные времена, те, которые вызвали появление романтизма, натурализма, мистицизма и т. д. Эти теории большей частью столь же поверхностны, как и мода, и подвергаются таким же изменениям, как она, напоминая маленькие волны, которые беспрестанно то появляются, то исчезают на поверхности какого-нибудь глубокого озера.

Число великих общих верований очень невелико. Нарождение этих верований и их исчезновение составляют для каждой исторической расы кульминационные пункты ее истории и образуют истинный остов всякой цивилизации.

Нетрудно внушить толпе какое-нибудь преходящее мнение, но очень трудно утвердить в ее душе прочное верование, и так же трудно уничтожить это последнее, когда оно уже установилось. Изменение таких установившихся верований достигается чаще всего лишь при помощи очень бурных революций, да и те в состоянии произвести это только тогда, когда верование почти совсем уже потеряло свою власть над душами. Революция же окончательно сметает то, что и так уже совсем расшатано, но держится лишь благодаря привычке; поэтому-то начинающаяся революция всегда знаменует конец какого-нибудь верования.

Нетрудно распознать тот день, когда какое-нибудь великое верование отмечается печатью смерти. Это бывает тогда, когда оно подвергается обсуждению, так как всякое общее верование представляет собой только фикцию, которая может существовать лишь при том условии, чтобы ее не подвергали исследованию.

Но если даже какое-нибудь верование и поколебалось, все-таки учреждения, основанные на нем, могут долго сохранять свою силу и лишь постепенно теряют ее. Когда же оно падет окончательно, то все, что оно поддерживало, рушится вслед за ним. Народ может изменить свои верования не иначе, как при условии полного изменения всех элементов своей цивилизации, и эти изменения будут происходить до тех пор, пока не установится какое-нибудь новое общее верование; пока же этого не произойдет, народ поневоле будет находиться в состоянии анархии. Общие верования необходимы для поддержки цивилизаций, так как они дают известное направление идеям и только они одни могут внушить веру и создать долг.

Народы всегда сознавали пользу приобретения общих верований, инстинктивно понимая, что исчезновение этих верований знаменует для них час упадка. Фанатический культ Рима был для римлян именно таким верованием, которое сделало их властелинами мира, и когда верование это исчезло, Рим пришел в упадок. Варвары же, уничтожившие римскую цивилизацию, только тогда достигли некоторой сплоченности и могли выйти из анархии, в которой находились до тех пор, когда усвоили себе некоторые общие верования.

Вообще, для варваров принятие христианства было одновременно признанием исторической роли Рима, так что вряд ли можно говорить просто об усвоении верований, не рассматривая интеллектуальные и социальные практики того времени.

Итак, народы не без основания защищали свои верования с такой ярой нетерпимостью. Подобная нетерпимость, заслуживающая осуждения с философской точки зрения, в жизни народов составляет одну из необходимейших добродетелей. Для основания или же поддержания общих верований воздвигалось в Средние века такое множество костров и так много погибло изобретателей или новаторов. Для защиты этих верований мир столько раз подвергался потрясениям, столько миллионов людей легли костьми на полях битв и, вероятно, столько же их погибнет в будущем!

Очень трудно установить общее верование, но когда оно установлено наконец-то, сила его долгое время бывает непреодолима, и как бы ни были ложны его философские основы, все-таки даже самые просвещенные умы подчиняются ему. Разве европейские народы не считали в течение чуть ли не пятнадцати веков неопровержимой истиной такие религиозные легенды, которые при ближайшем исследовании оказываются столь же варварскими, как и легенды Молоха. Ужасающая нелепость такой легенды не была замечена в течение многих веков, и даже такие могущественные гении как Галилей, Ньютон и Лейбниц ни на одну минуту не допускали возможности ее оспаривания.

Вероятно, речь о «кровавом навете», клевете на евреев, что они якобы тайно пытают и распинают христиан, дабы отомстить за свои унижения. Названные философы ничего не говорили по этому вопросу, вероятно, считая ниже своего достоинства полемизировать с откровенной клеветой.

Ничто не может лучше этого факта доказать гипнотизирующее влияние общих верований, но в то же время и ничто так ясно не указывает на унизительные границы, поставленные человеческому уму!

Лишь только какой-нибудь новый догмат утвердился в душе толпы, он немедленно становится вдохновителем всех ее учреждений, ее искусства и ее поведения. Власть его над душами абсолютна. Люди долго только и мечтают об его реализации, законодатели хлопочут об его применении в жизни, философы же, артисты и литераторы занимаются его разъяснением, воспроизводя его в различных формах. Из основного верования могут, конечно, возникнуть временные побочные идеи, но они всегда будут носить на себе отпечаток того верования, из которого произошли; египетская цивилизация, средневековая европейская цивилизация, мусульманская цивилизация арабов – все они происходят из того небольшого числа религиозных верований, которые наложили свой отпечаток на самомалейшие элементы этих цивилизаций, вследствие чего можно с первого же взгляда распознать эти основные верования. Итак, благодаря общим верованиям, люди каждой эпохи бывают окружены сетью традиций, мнений и привычек, от ига которых они не в состоянии избавиться и которые обусловливают их взаимное сходство. Эти верования управляют людьми так же, как и вытекающие из них обычаи, руководящие всеми малейшими актами нашего существования настолько, что даже самый независимый ум не может совершенно освободиться от их власти. Истинной тиранией может быть только такая, которая бессознательно действует на души, так как с нею нельзя бороться. Тиберий, Чингисхан, Наполеон, без сомнения, были опасными тиранами, но Моисей, Будда, Магомет и Лютер из глубины своих могил еще сильнее властвовали над душами. Заговор может свергнуть тирана, но что он может сделать против какого-нибудь прочно установившегося верования? В яростной борьбе с католицизмом, несмотря даже на кажущееся сочувствие народных масс и на все способы истребления, столь же немилосердные, как и во времена инквизиций, побежденной оказалась все-таки великая революция. Единственные настоящие тираны, которых знало человечество, всегда были тени умерших или же иллюзии, созданные самим же человечеством.

Нелепость многих общих верований с философской точки зрения никогда не препятствовала их торжеству. Даже более: торжество это только и возможно при условии, если в верованиях заключается какой-нибудь таинственный вздор; так что очевидная нелепость некоторых современных верований никак не может препятствовать им овладеть душою толпы.

2. Непостоянные мнения толпы

Над прочно установившимися верованиями, о которых только что шла речь, лежит поверхностный слой мнений, идей и мыслей, постоянно нарождающихся и исчезающих.

Некоторые из них держатся всего лишь один день, но даже более или менее важные из них не продолжаются дольше жизни одного поколения. Мы говорили уже, что изменения, которым подвергаются мнения, иногда имеют более поверхностный, нежели существенный характер, и всегда носят на себе отпечаток характера расы. Рассматривая, например, политические учреждения страны, в которой мы живем, мы указывали, что самые противоположные с виду партии: монархисты, радикалы, империалисты, социалисты и т. п. в сущности имеют совершенно одинаковый идеал, что зависит исключительно от умственного строения нашей расы, так как в другой расе под этим же названием подразумевается совершенно противоположный идеал. Никакие названия, присваиваемые мнениям, ни ложное применение их в жизни не могут изменить сущности вещей. Буржуа революции, пропитанные латинской литературой и вперившие свои взоры в римскую республику, заимствовали у нее ее законы, ее пуки прутьев, скрывавшие секиры, и тоги, стараясь перенять ее учреждения и следуя во всем ее примеру. Но они не сделались римлянами от этого, хотя и находились под влиянием могущественного исторического внушения. Роль философа, следовательно, заключается в том, чтобы разыскать то, что уцелело от старых верований под изменившейся внешностью, и различить, что в этом движущемся потоке мнений надо отнести на счет общих верований и души расы.

Пуки прутьев – ликторский жезл; секира в связке прутьев; один из главных символов Французской республики. В Древнем Риме – знак достоинства высших чиновников.

Не обладая таким философским критерием, можно было бы думать, что толпа меняет свои религиозные и политические убеждения очень часто и когда ей вздумается. В самом деле, вся история, политическая, религиозная, художественная и литературная, указывает на это. Возьмем, например, очень краткий период нашей истории, от 1790 до 1820 г. – тридцатилетний промежуток времени, захватывающий лишь одно поколение. Мы видим, что толпа сначала была монархической, затем чрезвычайно революционной, потом она стала империалистской и наконец опять вернулась к монархизму. В религии в это же время толпа переходит от католицизма к атеизму, затем к деизму и наконец возвращается к самым преувеличенным формам католицизма. Но так поступает не одна только толпа, а и те, кто руководит ею; мы с удивлением видим, как эти же самые члены Конвента, заклятые враги королей, не признающие ни богов, ни монархов, становятся самыми смиренными слугами Наполеона и с благочестием несут восковые свечи в процессиях при Людовике XVIII.

Деизм – вариант объективного идеализма или метафизики причин: убеждение в существовании Бога, но невмешательстве его в земные дела, или признание Бога лишь отвлеченной идеей, реально существующей и необходимой, но никак не влияющей на состав других идей.

А в последующие семьдесят лет сколько перемен произошло в мнениях толпы! «Коварный Альбион» становится в начале этого века союзником Франции при наследнике Наполеона, и Россия, подвергавшаяся дважды нашему нашествию и так радовавшаяся нашей последней неудаче, внезапно стала признаваться нами лучшим нашим другом.

В литературе, искусствах и философии такие перемены совершаются еще быстрее. Романтизм, натурализм, мистицизм и т. п. нарождаются и погибают один за другим, и артист и писатель, которые вчера еще превозносились нами, сегодня уже возбуждают только одно глубокое презрение.

Натурализм – в широком смысле синоним реализма как художественного направления, в узком – течение внутри реализма, ставящее своей целью документирование социальных проблем и пороков, представленное, например, Эмилем Золя. Под мистицизмом понимается символизм и сходные движения в искусстве, поставившие в центр художественного опыта интуицию и смутные ассоциативные озарения.

Если мы будем анализировать все эти перемены, кажущиеся нам столь глубокими, то увидим, что все, что противоречит общим верованиям и чувствам расы, имеет лишь эфемерное существование и на время уклонившееся течение реки возвращается всегда снова к своему прежнему направлению. Мнения, не связанные ни с каким общим верованием или чувством расы и, следовательно, не имеющие прочности, находятся во власти всяких случайностей, другими словами, зависят от малейших изменений среды.

Возникнув под влиянием внушения и заразы, мнения эти всегда имеют временный характер: они нарождаются и исчезают, иногда с такой же быстротой, как песчаные дюны, наносимые ветром на берегу моря.

В наши дни количество подвижных мнений толпы стало больше, нежели когда-либо, и это обусловливается следующими тремя причинами: Первая причина – это постепенное ослабление прежних верований, которые все более и более теряют свою власть и не могут уже действовать на преходящие мнения толпы, давая им известное направление. Исчезновение общих верований предоставляет место массе частных мнений, не имеющих ни прошлого, ни будущего.

Вторая – это все возрастающее могущество толпы, которая встречает все менее и менее противовеса, и вследствие этого необыкновенная подвижность идей, наблюдающаяся в толпе, может проявляться совершенно свободно, не встречая нигде помехи.

Третья – печать, распространяющая самые противоречивые мнения и внушениями одного рода быстро сменяющая внушения другого рода. Таким образом, ни одно мнение не может утвердиться и осуждается на гибель прежде, чем оно успеет распространиться настолько, чтобы сделаться общим.

Все эти причины вызвали совершенно новое явление в истории мира и притом в высшей степени характерное для современной эпохи – это бессилие правительств руководить мнением толпы.

Некогда, еще не так давно, действие правительств, влияние нескольких писателей и весьма небольшого количества органов печати были истинными регуляторами мнений толпы.

В настоящее время писатели потеряли всякое влияние, журналы же служат лишь отражением мнений толпы. Что касается государственных людей, то вместо того чтобы направлять мнение толпы, они стараются за ним следовать. Они боятся этого мнения, и эта боязнь, иногда доходящая даже до степени ужаса, лишает их устойчивости в поступках.

Таким образом, мнение толпы стремится все более и более к тому, чтобы сделаться высшим регулятором политики. В настоящее время оно уже настолько пользуется властью, что может навязывать государству известные союзы, как это можно было наблюдать недавно в деле союза с Россией, вызванного исключительно народным движением. Характерным симптомом для наших дней является также согласие пап, королей и императоров давать интервью и, излагая свои мысли относительно данного предмета, отдавать их на суд толпы. Некогда говорили, что политика не должна быть делом чувства, но можно ли это сказать теперь, когда политика все более и более руководствуется импульсами непостоянной толпы, не признающей разума и подчиняющейся только чувству?

Франко-русский союз – экономическое и политическое сближение Франции и России, с целью противостоять усилению Германии в Европе, начавшееся в 1891 году и фактически приведшее к созданию военного блока двух государств и частичной интеграции их банковских систем. Лебон преувеличивает влияние толпы: все дипломатические усилия Франции были подчинены заключению такого союза, с целью выхода из изоляции, на которую ее обрекала политика Германии и Великобритании.

Что же касается печати, некогда руководившей мнениями толпы, то и она, подобно правительствам, должна была стушеваться перед могуществом толпы. Конечно, печать и теперь еще представляет значительную силу, но только потому, что она служит отражением мнений толпы и их беспрестанных изменений. Сделавшись простым справочным агентством, печать отказалась от проведения в толпу каких бы то ни было идей или доктрин. Она следит за всеми изменениями общественного мнения, причем условия конкуренции заставляют ее следить за этим очень тщательно из опасения лишиться своих читателей. Старые органы печати, серьезные и влиятельные, например, «Constitutionnel», «Debats», «Siecle», к которым предшествующее поколение прислушивалось с таким же благоговением, как к ораторам, исчезли или превратились в справочные листки, помещающие смехотворную летопись, светские сплетни и финансовые рекламы. Где же можно найти у нас теперь настолько богатую газету, чтобы редакторы ее могли позволить себе высказывать свои личные мнения? Да и какой вес могут иметь эти мнения в глазах читателей, желающих только, чтобы им доставляли сведения и забавляли их, и постоянно опасающихся, что за всякой рекомендацией газеты скрывается спекуляция? Критика не решается даже рекомендовать какую-нибудь книгу или театральную пьесу, потому что этим она может только повредить им, а никак не помочь. Журналы до такой степени сознают бесполезность критики или какого-нибудь личного мнения, что они мало-помалу уничтожили все отделы литературной критики и ограничиваются лишь тем, что печатают только одно название книги, прибавляя две-три строчки рекламы и более ничего. Через двадцать лет, вероятно, такая же участь постигнет и театральную критику.

Нарисованная Лебоном картина заставляет вспомнить развитие интернет-журналистики, происходившее на наших глазах, где тоже большие рассуждения сменились краткими и воспроизводимыми сообщениями. Таким образом, можно говорить действительно об общем движении, требующем сохранения интеллектуальной жизни на другом уровне высказываний о происходящем, чем простая журналистика.

Прислушивание к мнению толпы составляет в настоящее время главную заботу печати и правительств. Какое действие произвело то или иное событие, законодательный проект, речь – вот что им постоянно надо знать! Но это далеко не легко, так как ничто не может быть изменчивее мыслей толпы, и нередко можно наблюдать, как толпа подвергает проклятьям то, что она превозносила накануне.

Лебон скрыто нападает на мониторинг общественного мнения, на котором настаивали такие французские социологи как Эмиль Дюркгейм и Габриэль Тард. Такой мониторинг, по мнению философа, показывает не столько текущее мнение толпы, сколько почему публика усвоила именно эти взгляды, а не другие.

Такое полное отсутствие руководства мнениями толпы так же, как и разрушение общих верований, имели своим конечным результатом полное распадение всяких убеждений и все увеличивающееся равнодушие толпы ко всему тому, что не касается ее непосредственных интересов. Вопросы, относящиеся к таким доктринам как социализм, находят убежденных защитников лишь в совершенно неграмотных слоях, каковы рабочие на фабриках и копях. Мелкие буржуа и рабочие, получившие некоторое образование, или заразились скептицизмом, или же сделались необыкновенно изменчивы в своем образе мыслей.

Совершившаяся в течение двадцати пяти лет эволюция в этом направлении действительно поразительна. В предшествующую и даже не очень отдаленную эпоху мнения все-таки указывали на некоторое ориентирование в известном направлении, они вытекали из какого-нибудь основного общего верования. Монархист роковым образом должен был иметь известные, очень определенные убеждения как в истории, так и в науке, а республиканец должен был иметь совершенно противоположные идеи. Монархист, например, был совершенно убежден в том, что он не происходит от обезьяны, тогда как республиканец был убежден в противном. Монархист должен был с ужасом отзываться о революции, а республиканец – с уважением. Одни имена произносились с благоговением, другие же нельзя было произносить иначе, как с проклятием. Даже в Сорбонне господствовало подобное же наивное отношение к истории.

В настоящее время вследствие обсуждений и анализа мнения теряют свое обаяние, их резкости быстро сглаживаются. Лишь весьма немногие из этих мнений сохранили еще настолько силы, чтобы увлекать нас, и современный человек все более и более охватывается равнодушием.

Не будем, однако, слишком сожалеть о таком общем исчезновении устойчивости мнений. Нельзя, конечно, отрицать, что в жизни народа это служит симптомом упадка.

Без всякого сомнения, ясновидящие, апостолы, вожаки, одним словом, убежденные люди, обладают совершенно иной силой, нежели отрицатели, критики и равнодушные. Но не следует забывать: при существующем могуществе толпы всякое мнение, обладающее достаточной степенью обаяния, чтобы овладеть ею, должно тотчас же получить такую тираническую власть, что эра свободных суждений прекратилась бы надолго. Толпа представляет собой властелина, иногда миролюбивого, как были миролюбивы Гелиогабал и Тиберий, но все же ужасного в моменты своих капризов.

Гелиогабал и Тиберий приведены как примеры римских императоров, которые соединяли в целом миролюбивую политику с невероятными капризами, выливавшимися в оргии, эксцентричные ритуалы и сумасбродные политические решения.

Сорбонна упомянута как главный центр создания фундаментальных исторических монографий, насыщенных фактами или примерами. Лебон сетует, что даже такая усидчивость и добросовестность не спасала историков от партийных пристрастий.

Если какая-нибудь цивилизация подпадет под власть толпы, она становится в зависимость от массы случайностей и не может уже долго продержаться. Если что-нибудь и в состоянии отсрочить час окончательного разрушения, то это именно такое всевозрастающее равнодушие толпы ко всякому общему верованию.

Content

Гюстав Лебон
Психология народов: с комментариями и объяснениями

Деятельный пессимист

Психология народов

Второй отдел Как психологические черты рас обнаруживаются в различных элементах их цивилизаций

Глава I История народов как следствие их характера

Глава II Различные элементы цивилизации как внешнее проявление души народа

Глава III Как преобразовываются учреждения, религии и языки

Глава IV Как преобразовываются искусства

Четвертый отдел Разложение характера рас и их падение

Глава I Как цивилизации бледнеют и гаснут

Психология масс

Предисловие

Введение Эра толпы

Первый отдел Душа толпы

Глава I Общая характеристика толпы. Психологический закон ее духовного единства

Глава II Чувства и нравственность толпы

Глава III Идеи, рассуждения и воображение толпы

Глава IV Религиозные формы, в которые облекаются все убеждения толпы

Второй отдел Мнения и верования толпы

Глава I Отдаленные факторы мнений и верований толпы

Глава II Непосредственные факторы мнений толпы

Глава III Вожаки толпы и их способы убеждения

Глава IV Границы изменчивости мнений и верований толпы